---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 8 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 8. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 8. Second Conversation · 1 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8/#p-N

[¶0] Audiatur et altera pars

> Russian: Audiatur et altera pars

[¶1] The next day, at the appointed hour before dinner, we were having tea under the palm trees. Only the Prince was late, so we had to wait for him. Since I did not play cards that evening, I was able to write down the whole second discussion from the beginning. This time the Politician spoke at such length, drawing out his interminable, intricate sentences, that I found it impossible to record his exact words. I do quote a fair amount of what he said verbatim, and try to preserve his characteristic manner of speaking, but in many cases I could only give the substance of his speech in my own words.

> Russian: На другой день, в назначенный предобеденный час, я был вместе с прочими за чайным столом под пальмами. Недоставало только князя, которого пришлось подождать. Не играя в карты, я вечером же записал весь этот второй разговор с самого начала. «Политик» говорил на этот раз так много и так «протяженно-сложенно ткал» свои фразы, что записать все с буквальною точностью было невозможно. Я привел достаточное количество его подлинных изречений и старался сохранить общий тон, но, разумеется, во многих случаях мог лишь передать своими словами сущность его речи.

[¶2] POLITICIAN. For some time I have noticed something extraordinary: people who profess a great interest in some higher morality never seem able to practise the simplest, most necessary, and, in my opinion, the only essential virtue: politeness. All the more reason to thank God that comparatively few people are obsessed with this notion of higher morality. I say “notion” because I have never actually encountered it, and therefore have no reason to believe that any such thing exists.

> Russian: Политик. Давно уж я замечал одну странность: люди, сделавшие себе особого конька из высшей какой-то морали, никак не могут овладеть самою простою и необходимою, а по-моему, даже единственно необходимою добродетелью — вежливостью. Поэтому остаётся только благодарить Создателя, что у нас сравнительно так мало лиц, одержимых этою идеей высшей морали — говорю идеей, потому что действительности-то я никогда не встречал и не имею никакой причины верить в существование подобной вещи.

[¶3] LADY. There is nothing new in that. But there is some truth in what you say about politeness. While we are waiting for the gentleman in question to arrive, perhaps you could try proving that politeness is the only essential virtue. A trial proof, let us say, to test your powers, as musicians test their instruments in the orchestra before the overture.

> Russian: Дама. Ну, это старо, а вот о вежливости есть правда в том, что вы сказали. Попробуйте-ка, покуда не пришел le sujet en question, доказать, что вежливость — единственно необходимая добродетель,— так, слегка доказать, как пробуют инструменты в оркестре перед началом увертюры.

[¶4] POLITICIAN. When the orchestra tunes up, we hear only isolated, disconnected notes. I fear my proof would inflict a similar monotony on us, since hardly anyone would argue the opposite, at least before the Prince arrives. Once he is here, of course, it would be quite impolite to talk about politeness.

> Russian: Политик. Да, в таких случаях раздаются только отдельные звуки. Такая монотонность будет и теперь, потому что едва ли кто станет защищать другое мнение, т. е. до прихода князя, ну а при нем говорить о вежливости было бы сегодня не совсем вежливо.

[¶5] LADY. Obviously. But what are your arguments?

> Russian: Дама. Конечно. Ну а ваши доказательства?

[¶6] POLITICIAN. I think you will agree that one could live quite happily in a society without a single chaste, disinterested, or selfless person. I, at any rate, could always live in such a society without feeling at all uncomfortable.

> Russian: Политик. Вы согласитесь, я думаю, что можно отлично существовать в таком обществе, где нет ни одного целомудренного, ни одного бескорыстного, ни одного самоотверженного человека. Я, по крайней мере, всегда недурно устраивался в таких компаниях…

[¶7] LADY. In Monte Carlo, for instance?

> Russian: Дама. Например, в Монте-Карло.

[¶8] POLITICIAN. In Monte Carlo or anywhere else. Nowhere is there any need for even one representative of higher morality. But try living in company where you cannot find a single polite person.

> Russian: Политик. Ив Монте-Карло, и во всех других местах. Нигде не ощущается потребности хотя бы в едином представителе высшей добродетели. Ну а попробуйте-ка прожить в таком обществе, где не было бы ни одного вежливого человека.

[¶9] GENERAL. I don’t know what sort of company you mean, but in the Khiva campaign , or the Turkish campaign, we would have fared badly if our only virtue had been politeness.

> Russian: Генерал. Не знаю, про какие компании вы изволите говорить, но вот в хивинской кампании или в турецкой едва ли можно было обойтись без некоторых других добродетелей, помимо вежливости.

[¶10] POLITICIAN. You might just as well say that a traveller in Central Africa needs something besides politeness. I am talking about ordinary, everyday life in a civilised human society. For that life, no higher virtues and no so-called Christianity are necessary. (To Mr. Z.) You shake your head?

> Russian: Политик. Еще бы вы сказали, что для путешествующих через Среднюю Африку нужна не одна вежливость. Я ведь говорю о правильной повседневной жизни в культурном человеческом обществе. Вот для нее никаких высших добродетелей и никакого так называемого христианства не нужно. (К г[-ну] Z.) Вы качаете головой?

[¶11] MR. Z. I have just remembered a sad incident I heard about the other day.

> Russian: Г[-н] Z. Я вспомнил об одном печальном происшествии, о котором меня на днях известили.

[¶12] LADY. What happened?

> Russian: Дама. Что такое?

[¶13] MR. Z. My friend N. died suddenly.

> Russian: Г[-н] Z. Мой друг N внезапно умер.

[¶14] GENERAL. The well-known novelist?

> Russian: Генерал. Это известный романист?

[¶15] MR. Z. That’s the man.

> Russian: Г[-н] Z. Он самый.

[¶16] POLITICIAN. The reports of his death in the press were rather vague.

> Russian: Политик. Да, об его смерти в газетах писали как-то глухо.

[¶17] MR. Z. Vague indeed.

> Russian: Г[-н] Z. То-то и есть, что глухо.

[¶18] LADY. But why did you think of him just now? Did someone’s impoliteness kill him?

> Russian: Дама. Но почему же вы именно в эту минуту вспомнили? Разве он умер от чьей-нибудь невежливости?

[¶19] MR. Z. Quite the opposite! He died from his own excessive politeness, and nothing else.

> Russian: Г[-н] Z. Наоборот, от своей собственной чрезмерной вежливости и больше ни от чего.

[¶20] GENERAL. Once again, it seems, we cannot agree.

> Russian: Генерал. Вот и по этому пункту единомыслия у нас, как видно, не оказывается.

[¶21] LADY. Please tell us the story, if you can.

> Russian: Дама. Расскажите, если можно.

[¶22] MR. Z. There is nothing to hide. My friend believed that politeness, if not the only virtue, was at least the first indispensable stage of social morality. He considered it his duty to follow all its rules as strictly as possible. Among other things, he thought this meant reading every letter he received, even from strangers, and every book and pamphlet sent to him with a request for a review. He answered every letter scrupulously, and was just as scrupulous about writing every review his correspondents requested. He granted every request and answered every appeal. As a result, he spent the whole day attending to other people’s affairs and had to leave his own work for the night. What is more, he accepted every invitation and saw every visitor who found him at home. While he was young and could easily withstand frequent drinking with friends, the galley-slave existence his politeness had created merely annoyed him; it did not end in tragedy. Wine gladdened his heart and saved him from despair. When he felt he would rather hang himself than bear it any longer, he would fetch a bottle, from which he drew  what helped him drag  his chains more cheerfully. But he was by no means robust, and at forty-five he had to give up spirits. Sober, he found his hard labour worse than hell itself. Now I am told that he has killed himself.

> Russian: Г[-н] Z. Да, тут скрывать нечего. Мой друг, думавший также, что вежливость есть хотя и не единственная добродетель, но во всяком случае первая необходимая ступень общественной нравственности, считал своею обязанностью строжайшим образом исполнять все ее требования. А сюда он относил, между прочим, следующее: читать все получаемые им письма, хотя бы от незнакомых, а также все книги и брошюры, присылаемые ему с требованием рецензий; на каждое письмо отвечать и все требуемые рецензии писать; старательно вообще исполнять все обращенные к нему просьбы и ходатайства, вследствие чего он был весь день в хлопотах по чужим делам, а на свои собственные оставлял только ночи; далее — принимать все приглашения, а также всех посетителей, заставших его дома. Пока мой друг был молод и мог легко переносить крепкие напитки, каторжная жизнь, которую он себе создал вследствие своей вежливости, хотя и удручала его, но не переходила в трагедию: вино веселило его сердце и спасало от отчаяния. Уже готовый взяться за веревку, он брался за бутылку и, потянувши из нее, бодрее тянул и свою цепь. Но здоровья он был слабого и в 45 лет должен был отказаться от крепких напитков. В трезвом состоянии его каторга показалась ему адом, и вот теперь меня извещают, что он покончил с собою.

[¶23] LADY. You mean this was all the result of politeness? He was simply out of his mind.

> Russian: Дама. Как! Из-за одной только вежливости?! Да он был просто сумасшедший.

[¶24] MR. Z. I have no doubt that the poor fellow had lost his spiritual and mental balance. But “simply” hardly seems the right word for his case.

> Russian: Г[-н] Z. Несомненно, что он потерял душевное равновесие, но думаю, что слово «просто» тут менее всего подходит.

[¶25] GENERAL. I too have seen cases of madness like that. Examining them closely could drive us mad ourselves: there is precious little that is simple about them.

> Russian: Генерал. Да, и я такие случаи сумасшествия видал, что ежели их хорошенько разобрать, то сам, пожалуй, с ума сойдешь,— так оно не просто.

[¶26] POLITICIAN. One thing is clear, though: politeness has nothing to do with it. The Spanish crown is not responsible for Councillor Poprishchin’s madness , and the duty of politeness is no more responsible for your friend’s.

> Russian: Политик. Но во всяком случае ясно, что вежливость-то тут ни при чем. Как испанский престол не виноват в сумасшествии титулярного советника Поприщина, так обязанность вежливости не причастна сумасшествию вашего друга.

[¶27] MR. Z. I quite agree. I am not against politeness; I only object to turning it into an absolute rule.

> Russian: Г[-н] Z. Конечно, да я ведь не против вежливости, а только против ее возведения в какое-то абсолютное правило.

[¶28] POLITICIAN. Absolute rules, like everything else absolute, are inventions of people who lack common sense and a feeling for reality. I recognise no absolute rules, only necessary ones. For instance, I know perfectly well that neglecting cleanliness would have unpleasant results for me and everyone else. Since I do not want to experience unpleasant sensations myself, or inflict them on others, I invariably follow the rule of washing every day, changing my linen, and so on. I do this neither because other people or I myself acknowledge the rule, nor because it is something sacred that it would be sinful to disregard, but simply because disregarding it would in itself cause practical discomfort. The same applies to politeness in general, which, strictly speaking, includes cleanliness. For me, as for everyone else, following the rules of politeness is much more convenient than breaking them. So I follow them. Your friend took it into his head that politeness required him to answer every letter and request without considering his own comfort or advantage. Surely that is not politeness at all, but merely an absurd kind of self-denial.

> Russian: Политик. Абсолютное правило, как и всякий абсолют, есть только выдумка людей, лишенных здравого смысла и чувства живой действительности. Никаких абсолютных правил я не принимаю, а принимаю только правила необходимые. Я, например, отлично знаю, что если я не буду соблюдать правил опрятности, то это будет гадко и мне самому, и другим. Не желая испытывать и возбуждать неприятных ощущений, я ненарушимо держусь правила каждый день умываться, менять белье и т. п. не потому, что это принято другими или мною самим или составляет что-нибудь священное, что нарушать грех, а просто потому, что нарушение этого правила было бы ipso facto матерьяльно неудобно. Точно то же и о вежливости вообще, куда, собственно, входит и опрятность как часть. Мне, как и всякому, гораздо удобнее исполнять, чем нарушать, правила вежливости — я их и исполняю. Но вольно же было вашему другу воображать, что вежливость требует от него отвечать на все письма и просьбы без разбора удобств и выгод,— это уж не вежливость, а какое-то нелепое самопожертвование.

[¶29] MR. Z. His abnormally heightened conscientiousness gradually became a mania, and eventually destroyed him.

> Russian: Г[-н] Z. Непременно развитая совестливость перешла у него в манию, которая и погубила его.

[¶30] LADY. But it is dreadful that a man should have died over such a foolish idea. Couldn’t you bring him to his senses?

> Russian: Дама. Но это ужасно, что человек погиб из-за такой глупости. Неужели вы не могли его образумить?

[¶31] MR. Z. I tried everything, and had a powerful ally in a pilgrim from Mount Athos. He was something of a holy fool, but a remarkable man. My friend thought very highly of him and often asked his advice about spiritual matters. The pilgrim immediately saw the root of the trouble. I knew the man very well and I was sometimes present at their conversations. When my friend began describing his moral doubts and asking whether he had been right about this or wrong about that, Barsanophius would immediately interrupt: "What, are you worrying about your sins? Forget it, my dear fellow, it’s nothing. Let me tell you this: sin five hundred and thirty-nine times a day if you like, but, for Heaven’s sake, don’t repent. To sin first and then to repent? Why, anyone can do that. Go ahead and sin, and often! But repent? Never! If sin is evil, remembering evil means bearing a grudge, and nobody approves of that. And the worst grudge of all is remembering your own sins. Far better to remember the evil others have done to you: that would at least be useful, since you would be wary of them in future. But as for your own sins -- forget them completely. It is by far the better course. There is only one mortal sin: despondency. It gives birth to despair, and despair is not even a sin; it is spiritual death itself. Now, what other sins are there? Drunkenness? But a sensible man drinks only as much as he can hold. If he has no more room left, he stops drinking. Now, a fool will get drunk even with spring water. So you see the real cause lies not in the wine, but in foolishness. Some people burn up completely with vodka, and not only inside but outside too. They go black all over and little flashes of blue flame flicker all over them; I have seen this with my own eyes. How can you talk about sin when hell itself is visibly bursting out of you? As for breaking the seventh commandment, I’ll tell you frankly: it is hard to condemn and impossible to praise. But I can hardly recommend it! The pleasure is ecstatic, there’s no denying it; but it ends in despondency and shortens your life. If you don't believe me, see what a learned German doctor writes." At this point Barsanophius would take an old-fashioned book from the shelf and start turning its pages. "The title alone is worth a look, my dear fellow," he would say. "The Macrobiotica, by Hufeland! Look here, page 176." And he would slowly read passages in which the German author earnestly warns readers against recklessly wasting their vital energies. "You see now? Why, then, should a sensible man run at a loss? While one is young and thoughtless your imagination conjures up all sorts of things. But later on, no: it is too expensive an amusement. As for recalling the past, grieving over it, and sighing, ‘Alas, why have I damned myself? I have lost my innocence and stained the purity of my soul and body!’ I assure you, that is sheer foolishness. It means handing yourself straight over to the Devil to amuse him for ever. It flatters him, naturally, that your soul cannot go forward and upward, but keeps treading the same old filthy spot. But here is my advice to you: as soon as he starts disturbing you by this sort of repentance, just spit and rub it out with your foot, saying, ‘There are all my grievous sins. Oh, how tremendously important they are to me! What rot!’ I can assure you he will leave you alone -- I speak from experience.... Well, what other sins have you got? Surely you won’t take to stealing? And if you did steal -- it’s no great disaster: nowadays everybody steals. So don’t give such a trifle another thought. The one thing to beware of is despondency. If memories of past sins torment you, and you start wondering whether you have harmed anyone or anything, go to the theatre, join some cheerful company, or read something funny. But if you insist on a rule from me, here is one: Be firm in your faith, not from fear of sin, but because living with God is a joy for a sensible man; without God a man is utterly wretched. Try to understand the word of God. If you read it carefully there is comfort and happiness in every verse. Pray once or twice a day with a genuine lifting of the heart. You don’t forget to wash, do you? No? Well, a sincere prayer is better for a man's soul than any amount of soap is for his body. Fast for the health of the stomach and your other organs. Just now every doctor is prescribing this for people over forty. Don't worry about other people's business, and don't go in for organised charity, if you have your own occupation. But give alms to the poor you meet, without stopping to count the cost. Give generously to churches and monasteries. Don’t add up the amount: Heaven’s clearing-house will do the accounts itself. Then you will be healthy in body and soul. As for those hypocrites who poke their noses into everyone else’s soul because their own is so empty, don’t even speak to them." Talk like this did my poor friend a great deal of good, but even it could not finally lift him out of the mire of despondency. Besides, lately he had seldom seen Barsanophius.

> Russian: Г[-н] Z. Старался всячески и имел очень сильного союзника в одном афонском страннике, полуюродивом, но очень замечательном. Мой друг его очень уважал и часто советовался с ним по духовным делам. Тот сразу заметил, в чем тут корень зла. Я хорошо знаю этого странника, и мне иногда случалось присутствовать при их беседах. Когда мой друг начинал сообщать ему свои нравственные сомнения — прав ли он был в этом, не погрешил ли в том, Варсонофий сейчас прерывал его: «Э-е, насчет грехов своих сокрушаешься — брось, пустое! Вот как я тебе скажу: в день 539 раз греши, да, главное, не кайся, потому согрешить и покаяться — это всякий может, а ты греши постоянно и не кайся никогда; потому ежели грех — зло, то ведь зло помнить — значит быть злопамятным, и этого никто не похвалит. И самое; что ни на есть, худшее злопамятство — свои грехи помнить. Уж лучше ты помни то зло, что тебе другие сделают,— в этом есть польза: вперед таких людей остерегаться будешь, а свое зло — забудь о нем и думать, чтоб вовсе его не было. Грех один только и есть смертный — уныние, потому что из него рождается отчаяние, а отчаяние — это уже, собственно, и не грех, а сама смерть духовная. Ну а какие еще там грехи? Пьянство, что ли? Так ведь умный человек пьет, поколику вмещает, он безместно пить не будет, а дурак — тот и ключевою водой обопьется, значит, тут сила не в вине, а в безумии. Иные по безумию и сгорают от водки, не то что одним нутром, а так, что и снаружи весь почернеет, и огоньки по нем пойдут,— сам своими глазами видел,— так тут уж о каком грехе говорить, когда из тебя сама геенна огненная воочию проступает.— Насчет этих разных нарушений седьмой заповеди по совести скажу: судить мудрено, а похвалить никак невозможно. Нет, не рекомендую! Конечно, оно удовольствие пронзительное — это что и толковать,— ну а наконец того — унылое и жизнь сокращает. Ежели мне не веришь, посмотри вот, что ученый немецкий доктор пишет».— И Варсонофий брал с полки книгу старинного вида и начинал ее перелистывать. «Одно, брат, заглавие чего стоит! Ма-кро-би-отика Гу-фе-ланда! Вот смотри-ка тут на странице 176…» — И он с расстановками прочитывал страницу, где немецкий автор усердно предостерегает от нерасчетливой траты жизненных сил. «Вот видишь! Так из-за чего же умному человеку в убыток-то входить? В молодую-то, несмысленую пору оно, конечно, и невесть что мерещится; ну а потом — нет! себе дороже. А чтобы, значит, прежнее все вспоминать да сокрушаться: зачем, мол, я окаянный невинности своей лишился, чистоту душевную и телесную потерял?— так это, я тебе скажу, одна чистая глупость, это значит себя прямо-таки дьяволу в шуты отдавать. Ему-то, конечно, лестно, чтобы твоя душа вперед и вверх не шла, а все бы на одном грязном месте топталась. А вот тебе мой совет: как начнет он тебя этим самым раскаянием смущать, ты плюнь да разотри — вот, мол, и все мои грехи тяжкие — так они для меня необнакновенно важны! Небось, отстанет! — по опыту говорю… Ну а еще там какие за тобой беззакония? Воровать, чай, не станешь? А ежели и украл — невелика беда: ныне все воруют. Так, значит, ты об таких пустяках и не думай, а берегись только одного — уныния. Придут мысли о грехах, что, мол, не обидел ли кого чем, так ты в театр, что ли, сходи, или в компанию какую-нибудь веселую, или листы какие-нибудь скоморошеские почитай. А хочешь от меня непременно правила, так вот тебе и правило: в вере будь тверд не по страху грехов, а потому, что уж очень приятно умному человеку с Богом жить, а без Бога-то довольно пакостно; в слово Божие вникай, ведь его если с толком читать, что ни стих — как рублем подарит; молись ежедневно хоть раз или два с чувством. Умываться-то, небось, не забываешь, а молитва искренняя для души лучше всякого мыла. Постись для здоровья желудка и прочих внутренностей — теперь все доктора советуют после сорока лет; о чужих делах не думай и благотворительностью не занимайся, если свое дело есть; а встречным бедным давай, не считая; на церкви и монастыри тоже жертвуй без счета — там уж в небесном контроле все сами подсчитают,— ну, и будешь ты здрав и душою, и телом, а с ханжами какими-нибудь, что в чужую душу залезают, потому что в своей пусто, с такими ты и не разговаривай». Подобные речи производили хорошее действие на моего друга, но не могли до конца одолеть наплыва гнетущих впечатлений, да в последнее время он редко и видался с Варсонофием.

[¶32] POLITICIAN. You know, this pilgrim of yours is saying, in his own way, practically what I have been saying.

> Russian: Политик. А ведь этот ваш странник по-своему говорит в сущности почти то же, что и я.

[¶33] LADY. So much the better. But what a wonderful moralist! “Sin if you must, but above all never repent.” That appeals to me enormously!

> Russian: Дама. Тем лучше. Но какой удивительный в самом деле моралист! Греши и, главное, не кайся,— мне это очень нравится.

[¶34] GENERAL. I assume he didn’t speak like this to everyone? Surely he took a quite different tone with a murderer or a scoundrel.

> Russian: Генерал. Ведь, я думаю, не всем же он это говорит. Какого-нибудь душегубца или пакостника, наверно, в другом тоне поучает.

[¶35] MR. Z. Naturally. But as soon as he sees someone overwhelmed by moral doubts, he immediately becomes a philosopher, and even a fatalist. He once delighted a very clever, well-educated old lady. She was Russian in her faith but had been educated abroad, and having heard so much about Barsanophius, she looked to him as “un directeur de conscience.” He scarcely let her discuss the troubles of her soul. “Why worry about all this rubbish? Who wants to hear it? I am only a common peasant, and even I am bored to death by it. How, then, can you imagine that God takes any interest in it? And what is the good of talking? You are old, you are feeble, and you will never be any better.” She told me about the conversation herself afterwards, laughing and crying at the same time. She did try to argue with him, but he finally convinced her with a story about two ancient hermits. Barsanophius often told it to N. and me. It is a very fine story, but perhaps too long to tell now.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, конечно. Но как только заметит нравственную мнительность, сейчас философом становится и даже фаталистом. Одну очень умную и образованную старушку он привел в восхищение. Она была хоть и русской веры, но заграничного воспитания и, много наслышавшись о нашем Варсонофии, отнеслась было к нему как бы к directeur de conscience, но он ей не дал много говорить о своих душевных затруднениях. «Да из-за чего ты этакою дрянью себя беспокоишь! Кому это нужно? Вот и мне, простому мужику, скучно тебя слушать, а неужто ты думаешь, что Богу-то интересно! И о чем тут толковать: ты стара, ты слаба и никогда лучше не будешь». Она мне это со смехом и со слезами на глазах рассказывала; впрочем, она пробовала ему возражать, но он ее окончательно убедил одним рассказом из жизни древних отшельников — Варсонофии и нам с N часто его рассказывал. Хороший рассказ, только, пожалуй, долго будет теперь его передавать.

[¶36] LADY. Tell us briefly.

> Russian: Дама. А вы расскажите коротко.

[¶37] MR. Z. I’ll try. Two hermits had gone into the Nitrian desert to save their souls. Their caves were close to each other, but they never spoke, except that they sometimes sang psalms loudly enough for each to hear the other. They spent many years like this, and their fame spread through Egypt and the neighbouring countries. Then one day the Devil contrived to put the same desire into both their minds at once. Without a word to each other, they gathered their handiwork, baskets and mats made from palm leaves and branches, and went to Alexandria. They sold it there and spent three days and three nights seeking pleasure among drunkards and prostitutes. Then they returned to the desert. One of them cried out in bitterness and anguish:

> Russian: Г[-н] Z. Постараюсь. В Нитрийской пустыне спасались два отшельника. Пещеры их были в недалеком расстоянии, но они никогда не разговаривали между собою, разве только псалмами иногда перекликаются. Так провели они много лет, и слава их стала распространяться по Египту и по окрестным странам. И вот однажды удалось диаволу вложить им в душу, обоим зараз, одно намерение, и они, не говоря друг другу ни слова, забрали свою работу — корзинки и подстилки из пальмовых листьев и ветвей — и отправились вместе в Александрию. Там они продали свою работу и затем три дня и три ночи кутили с пьяницами и блудницами, после чего пошли назад в свою пустыню. Один из них горько рыдал и сокрушался:

[¶38] “I am lost for ever! Accursed! No prayers or penance can atone for such madness, such abominations! All my years of fasting and prayer wasted! I am ruined, body and soul!”

> Russian: — Погиб я теперь совсем, окаянный! Такого неистовства, такой скверны ничем не замолишь. Пропали теперь даром все мои посты, и бдения, и молитвы — зараз все безвозвратно погубил!

[¶39] But the other walked beside him, singing psalms cheerfully.

> Russian: А другой с ним рядом идет и радостным голосом псалмы распевает.

[¶40] “Brother,” said the repentant one, “have you gone mad?”

> Russian: — Да что ты, обезумел, что ли?

[¶41] “Why do you ask?”

> Russian: — А что?

[¶42] “Why aren’t you grieving?”

> Russian: — Да что ж ты не сокрушаешься?

[¶43] “What have I to grieve about?”

> Russian: — А о чем мне сокрушаться?

[¶44] “Listen to him! Have you forgotten Alexandria?”

> Russian: — Как! А Александрия?