---
title: "A Confession · Исповедь"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Aylmer Maude"
title_ru: "Исповедь"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude, A Confession · Исповедь. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/"
---

# A Confession · Исповедь

*Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude*

Russian: Исповедь, Лев Толстой

At fifty, famous and prosperous, Tolstoy found he could not go on living without knowing why: the crisis and the faith that followed, in Russian, English and French.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/10.md)
11. [Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/11.md)
12. [Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/12.md)
13. [Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/13.md)
14. [Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/14.md)
15. [Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/15.md)
16. [Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/16.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/1/#p-N

[¶0] I was baptized and brought up in the Orthodox Christian faith. I was taught it in childhood and throughout my boyhood and youth. But when I abandoned the second course of the university at the age of eighteen I no longer believed any of the things I had been taught.

> Russian: Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства и во всё время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили.

[¶1] Judging by certain memories, I never seriously believed them, but had merely relied on what I was taught and on what was professed by the grown-up people around me, and that reliance was very unstable.

> Russian: Судя по некоторым воспоминаниям, я никогда и не верил серьезно, а имел только доверие к тому, чему меня учили, и к тому, что исповедовали передо мной большие; но доверие это было очень шатко.

[¶2] I remember that before I was eleven a grammar school pupil, Vladimir Milyutin (long since dead), visited us one Sunday and announced as the latest novelty a discovery made at his school. This discovery was that there is no God and that all we are taught about Him is a mere invention (this was in 1838). I remember how interested my elder brothers were in this information. They called me to their council and we all, I remember, became very animated, and accepted it as something very interesting and quite possible.

> Russian: Помню, что, когда мне было лет одиннадцать, один мальчик, давно умерший, Володинька М., учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что всё, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году). Помню, как старшие братья заинтересовались этою новостью, позвали и меня на совет. Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное.

[¶3] I remember also that when my elder brother, Dmitriy, who was then at the university, suddenly, in the passionate way natural to him, devoted himself to religion and began to attend all the Church services, to fast and to lead a pure and moral life, we all - even our elders - unceasingly held him up to ridicule and for some unknown reason called him "Noah". I remember that Musin-Pushkin, the then Curator of Kazan University, when inviting us to dance at his home, ironically persuaded my brother (who was declining the invitation) by the argument that even David danced before the Ark. I sympathized with these jokes made by my elders, and drew from them the conclusion that though it is necessary to learn the catechism and go to church, one must not take such things too seriously. I remember also that I read Voltaire when I was very young, and that his raillery, far from shocking me, amused me very much.

> Russian: Помню еще, что, когда старший мой брат Дмитрий, будучи в университете, вдруг, с свойственною его натуре страстностью, предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то мы все, и даже старшие, не переставая поднимали его на смех и прозвали почему-то Ноем. Помню, Мусин-Пушкин, бывший тогда попечителем Казанского университета, звавший нас к себе танцовать, насмешливо уговаривал отказывавшегося брата тем, что и Давид плясал пред ковчегом. Я сочувствовал тогда этим шуткам старших и выводил из них заключение о том, что учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует. Помню еще, что я очень молодым читал Вольтера, и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня.

[¶4] My lapse from faith occurred as is usual among people on our level of education. In most cases, I think, it happens thus: a man lives like everybody else, on the basis of principles not merely having nothing in common with religious doctrine, but generally opposed to it; religious doctrine does not play a part in life, in intercourse with others it is never encountered, and in a man's own life he never has to reckon with it. Religious doctrine is professed far away from life and independently of it. If it is encountered, it is only as an external phenomenon disconnected from life.

> Russian: Отпадение мое от веры произошло во мне так же, как оно происходило и происходит теперь в людях нашего склада образования. Оно, как мне кажется, происходит в большинстве случаев так: люди живут так, как все живут, а живут все на основании начал, не только не имеющих ничего общего с вероучением, но большею частью противоположных ему; вероучение не участвует в жизни, и в сношениях с другими людьми никогда не приходится сталкиваться и в собственной жизни самому никогда не приходится справляться с ним; вероучение это исповедуется где-то там, вдали от жизни и независимо от нее. Если сталкиваешься с ним, то только как с внешним, не связанным с жизнью, явлением.

[¶5] Then as now, it was and is quite impossible to judge by a man's life and conduct whether he is a believer or not. If there be a difference between a man who publicly professes orthodoxy and one who denies it, the difference is not in favor of the former. Then as now, the public profession and confession of orthodoxy was chiefly met with among people who were dull and cruel and who considered themselves very important. Ability, honesty, reliability, good-nature and moral conduct, were often met with among unbelievers.

> Russian: По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя узнать, верующий он или нет. Если и есть различие между явно исповедующими православие и отрицающими его, то не в пользу первых. Как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частию встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частью встречались в людях, признающих себя неверующими.

[¶6] The schools teach the catechism and send the pupils to church, and government officials must produce certificates of having received communion. But a man of our circle who has finished his education and is not in the government service may even now (and formerly it was still easier for him to do so) live for ten or twenty years without once remembering that he is living among Christians and is himself reckoned a member of the orthodox Christian Church.

> Russian: В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия. Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину еще больше, мог прожить десятки лет, не вспомнив ни разу о том, что он живет среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру.

[¶7] So that, now as formerly, religious doctrine, accepted on trust and supported by external pressure, thaws away gradually under the influence of knowledge and experience of life which conflict with it, and a man very often lives on, imagining that he still holds intact the religious doctrine imparted to him in childhood whereas in fact not a trace of it remains.

> Russian: Так что как теперь, так и прежде вероучение, принятое по доверию и поддерживаемое внешним давлением, понемногу тает под влиянием знаний и опытов жизни, противоположных вероучению, и человек очень часто долго живет, воображая, что в нем цело то вероучение, которое сообщено было ему с детства, тогда как его давно уже нет и следа.

[¶8] S., a clever and truthful man, once told me the story of how he ceased to believe. On a hunting expedition, when he was already twenty-six, he once, at the place where they put up for the night, knelt down in the evening to pray - a habit retained from childhood. His elder brother, who was at the hunt with him, was lying on some hay and watching him. When S. had finished and was settling down for the night, his brother said to him: "So you still do that?" They said nothing more to one another. But from that day S. ceased to say his prayers or go to church. And now he has not prayed, received communion, or gone to church, for thirty years. And this not because he knows his brother's convictions and has joined him in them, nor because he has decided anything in his own soul, but simply because the word spoken by his brother was like the push of a finger on a wall that was ready to fall by its own weight. The word only showed that where he thought there was faith, in reality there had long been an empty space, and that therefore the utterance of words and the making of signs of the cross and genuflections while praying were quite senseless actions. Becoming conscious of their senselessness he could not continue them.

> Russian: Мне рассказывал С., умный и правдивый человек, как он перестал верить. Лет двадцати шести уже, он раз на ночлеге во время охоты, по старой, с детства принятой привычке, стал вечером на молитву. Старший брат, бывший с ним на охоте, лежал на сене и смотрел на него. Когда С. кончил и стал ложиться, брат его сказал ему: «А ты еще всё делаешь это?» И больше ничего они не сказали друг другу. И С. перестал с этого дня становиться на молитву и ходить в церковь. И вот тридцать лет не молится, не причащается и не ходит в церковь. И не потому, чтобы он знал убеждения своего брата и присоединился бы к ним, не потому, чтоб он решил что-нибудь в своей душе, а только потому, что слово это, сказанное братом, было как толчок пальцем в стену, которая готова была упасть от собственной тяжести; слово это было указанием на то, что там, где он думал, что есть вера, давно уже пустое место, и что потому слова, которые он говорит, и кресты, и поклоны, которые он кладет во время стояния на молитве, суть вполне бессмысленные действия. Сознав их бессмысленность, он не мог продолжать их.

[¶9] So it has been and is, I think, with the great majority of people. I am speaking of people of our educational level who are sincere with themselves, and not of those who make the profession of faith a means of attaining worldly aims. (Such people are the most fundamental infidels, for if faith is for them a means of attaining any worldly aims, then certainly it is not faith.) These people of our education are so placed that the light of knowledge and life has caused an artificial erection to melt away, and they have either already noticed this and swept its place clear, or they have not yet noticed it.

> Russian: Так было и бывает, я думаю, с огромным большинством людей. Я говорю о людях нашего образования, говорю о людях, правдивых с самими собою, а не о тех, которые самый предмет веры делают средством для достижения каких бы то ни было временных целей. (Эти люди — самые коренные неверующие, потому что если вера для них — средство для достижения каких-нибудь житейских целей, то это уж наверно не вера.) Эти люди нашего образования находятся в том положении, что свет знания и жизни растопил искусственное здание, и они или уже заметили это и освободили место, или еще не заметили этого.

[¶10] The religious doctrine taught me from childhood disappeared in me as in others, but with this difference, that as from the age of fifteen I began to read philosophical works, my rejection of the doctrine became a conscious one at a very early age. From the time I was sixteen I ceased to say my prayers and ceased to go to church or to fast of my own volition. I did not believe what had been taught me in childhood but I believed in something. What it was I believed in I could not at all have said. I believed in a God, or rather I did not deny God - but I could not have said what sort of God. Neither did I deny Christ and his teaching, but what his teaching consisted in I again could not have said.

> Russian: Сообщенное мне с детства вероучение исчезло во мне так же, как и в других, с той только разницей, что так как я очень рано стал много читать и думать, то мое отречение от вероучения очень рано стало сознательным. Я с шестнадцати лет перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть. Я перестал верить в то, что мне было сообщено с детства, но я верил во что-то. Во что я верил, я никак бы не мог сказать. Верил я и в Бога или, скорее, я не отрицал Бога, но какого Бога, я бы не мог сказать; не отрицал я и Христа и его учение, но в чем было его учение, я тоже не мог бы сказать.

[¶11] Looking back on that time, I now see clearly that my faith - my only real faith - that which apart from my animal instincts gave impulse to my life - was a belief in perfecting myself. But in what this perfecting consisted and what its object was, I could not have said. I tried to perfect myself mentally - I studied everything I could, anything life threw in my way; I tried to perfect my will, I drew up rules I tried to follow; I perfected myself physically, cultivating my strength and agility by all sorts of exercises, and accustoming myself to endurance and patience by all kinds of privations. And all this I considered to be the pursuit of perfection. The beginning of it all was of course moral perfection, but that was soon replaced by perfection in general: by the desire to be better not in my own eyes or those of God but in the eyes of other people. And very soon this effort again changed into a desire to be stronger than others: to be more famous, more important and richer than others.

> Russian: Теперь, вспоминая то время, я вижу ясно, что вера моя — то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, — единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование. Но в чем было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать. Я старался совершенствовать себя умственно, — я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю — составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и терпению. И всё это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми. И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/2/#p-N

[¶0] Some day I will narrate the touching and instructive history of my life during those ten years of my youth. I think very many people have had a like experience. With all my soul I wished to be good, but I was young, passionate and alone, completely alone when I sought goodness. Every time I tried to express my most sincere desire, which was to be morally good, I met with contempt and ridicule, but as soon as I yielded to low passions I was praised and encouraged. Ambition, love of power, covetousness, lasciviousness, pride, anger, and revenge—were all respected. Yielding to those passions I became like the grown-up folk and felt that they approved of me. The kind aunt with whom I lived, herself the purest of beings, always told me that there was nothing she so desired for me as that I should have relations with a married woman: '.mw-parser-output .wst-italic-body{font-style:italic}.mw-parser-output .wst-italic-body i,.mw-parser-output .wst-italic-body em,.mw-parser-output .wst-italic-body cite,.mw-parser-output .wst-italic-body dfn,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist{font-style:normal}.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote i,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist i,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote em,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist em,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote cite,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist cite,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote dfn .wst-italic-body .reflist dfn{font-style:italic}Rien ne forme un jeune homme, comme une liaison avec une femme comme il faut.' Another happiness she desired for me was that I should become an aide-de-camp, and if possible aide-de-camp to the Emperor. But the greatest happiness of all would be that I should marry a very rich girl and so become possessed of as many serfs as possible.

> Russian: Когда-нибудь я расскажу историю моей жизни — и трогательную и поучительную в эти десять лет моей молодости. Думаю, что многие и многие испытали то же. Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего. Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть — всё это уважалось. Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и я чувствовал, что мною довольны. Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: «rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut»;[1] еще другого счастия она желала мне, — того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья — того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов.

[¶1] I cannot think of those years without horror, loathing and heartache. I killed men in war and challenged men to duels in order to kill them. I lost at cards, consumed the labour of the peasants, sentenced them to punishments, lived loosely, and deceived people. Lying, robbery, adultery of all kinds, drunkenness, violence, murder—there was no crime I did not commit, and in spite of that people praised my conduct and my contemporaries considered and consider me to be a comparatively moral man.

> Russian: Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком.

[¶2] So I lived for ten years.

> Russian: Так я жил десять лет.

[¶3] During that time I began to write from vanity, covetousness, and pride. In my writings I did the same as in my life. To get fame and money, for the sake of which I wrote, it was necessary to hide the good and to display the evil. And I did so. How often in my writings I contrived to hide under the guise of indifference, or even of banter, those strivings of mine towards goodness which gave meaning to my life! And I succeeded in this and was praised.

> Russian: В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я так и делал. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих, под видом равнодушия и даже легкой насмешливости, те мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили.

[¶4] At twenty-six years of age I returned to Petersburg after the war, and met the writers. They received me as one of themselves and flattered me. And before I had time to look round I had adopted the views on life of the set of authors I had come among, and these views completely obliterated all my former strivings to improve—they furnished a theory which justified the dissoluteness of my life.

> Russian: Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошелся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне. И не успел я оглянуться, как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошелся, усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию, которая ее оправдывала.

[¶5] The view of life of these people, my comrades in authorship, consisted in this: that life in general goes on developing, and in this development we—men of thought—have the chief part; and among men of thought it is we—artists and poets—who have the greatest influence. Our vocation is to teach mankind. And lest the simple question should suggest itself: What do I know, and what can I teach? it was explained in this theory that this need not be known, and that the artist and poet teach unconsciously. I was considered an admirable artist and poet, and therefore it was very natural for me to adopt this theory. I, artist and poet, wrote and taught without myself knowing what. For this I was paid money; I had excellent food, lodging, women, and society; and I had fame, which showed that what I taught was very good.

> Russian: Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идет развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы — художники, поэты. Наше призвание — учить людей. Для того же, чтобы не представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне учить, — в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художник и поэт бессознательно учит. Я считался чудесным художником и поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я — художник, поэт — писал, учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество, у меня была слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо.

[¶6] This faith in the meaning of poetry and in the development of life was a religion, and I was one of its priests. To be its priest was very pleasant and profitable. And I lived a considerable time in this faith without doubting its validity. But in the second and still more in the third year of this life I began to doubt the infallibility of this religion and to examine it. My first cause of doubt was that I began to notice that the priests of this religion were not all in accord among themselves. Some said: We are the best and most useful teachers; we teach what is needed, but the others teach wrongly. Others said: No! we are the real teachers, and you teach wrongly. And they disputed, quarrelled, abused, cheated, and tricked one another. There were also many among us who did not care who was right and who was wrong, but were simply bent on attaining their covetous aims by means of this activity of ours. All this obliged me to doubt the validity of our creed.

> Russian: Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов ее. Быть жрецом ее было очень выгодно и приятно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в ее истинности. Но на второй и в особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости этой веры и стал ее исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. Одни говорили: мы — самые хорошие и полезные учители, мы учим тому, что нужно, а другие учат неправильно. А другие говорили: нет, мы — настоящие, а вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга. Кроме того, было много между нами людей и не заботящихся о том, кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности нашей веры.

[¶7] Moreover, having begun to doubt the truth of the authors' creed itself, I also began to observe its priests more attentively, and I became convinced that almost all the priests of that religion, the writers, were immoral, and for the most part men of bad, worthless character, much inferior to those whom I had met in my former dissipated and military life; but they were self-confident and self-satisfied as only those can be who are quite holy or who do not know what holiness is. These people revolted me, I became revolting to myself, and I realized that that faith was a fraud.

> Russian: Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов ее и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам — много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни — но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость. Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта — обман.

[¶8] But strange to say, though I understood this fraud and renounced it, yet I did not renounce the rank these people gave me: the rank of artist, poet, and teacher. I naïvely imagined that I was a poet and artist and could teach everybody without myself knowing what I was teaching, and I acted accordingly.

> Russian: Но странно то, что хотя всю эту ложь веры я понял скоро и отрекся от нее, но от чина, данного мне этими людьми, — от чина художника, поэта, учителя, — я не отрекся. Я наивно воображал, что я — поэт, художник, и могу учить всех, сам не зная, чему я учу. Я так и делал.

[¶9] From my intimacy with these men I acquired a new vice: abnormally developed pride and an insane assurance that it was my vocation to teach men, without knowing what.

> Russian: Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему.

[¶10] To remember that time, and my own state of mind and that of those men (though there are thousands like them to-day), is sad and terrible and ludicrous, and arouses exactly the feeling one experiences in a lunatic asylum.

> Russian: Теперь, вспоминая об этом времени, о своем настроении тогда и настроении тех людей (таких, впрочем, и теперь тысячи), мне и жалко, и страшно, и смешно, — возникает именно то самое чувство, которое испытываешь в доме сумасшедших.

[¶11] We were all then convinced that it was necessary for us to speak, write, and print as quickly as possible and as much as possible, and that it was all wanted for the good of humanity. And thousands of us, contradicting and abusing one another, all printed and wrote—teaching others. And without noticing that we knew nothing, and that to the simplest of life's questions: What is good and what is evil? we did not know how to reply, we all talked at the same time, not listening to one another, sometimes seconding and praising one another in order to be seconded and praised in turn, sometimes getting angry with one another—just as in a lunatic asylum.

> Russian: Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать, печатать — как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, все печатали, писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно, — мы не знаем, что ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в сумасшедшем доме.

[¶12] Thousands of workmen laboured to the extreme limit of their strength day and night, setting the type and printing millions of words which the post carried all over Russia, and we still went on teaching and could in no way find time to teach enough, and were always angry that sufficient attention was not paid us.

> Russian: Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали, печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы всё еще больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и всё сердились, что нас мало слушают.

[¶13] It was terribly strange, but is now quite comprehensible. Our real innermost concern was to get as much money and praise as possible. To gain that end we could do nothing except write books and papers. So we did that. But in order to do such useless work and to feel assured that we were very important people we required a theory justifying our activity. And so among us this theory was devised: 'All that exists is reasonable. All that exists develops. And it all develops by means of Culture. And Culture is measured by the circulation of books and newspapers. And we are paid money and are respected because we write books and newspapers, and therefore we are the most useful and the best of men.' This theory would have been all very well if we had been unanimous, but as every thought expressed by one of us was always met by a diametrically opposite thought expressed by another, we ought to have been driven to reflection. But we ignored this; people paid us money and those on our side praised us, so each of us considered himself justified.

> Russian: Ужасно странно, но теперь мне понятно. Настоящим, задушевным рассуждением нашим было то, что мы хотим как можно больше получать денег и похвал. Для достижения этой цели мы ничего другого не умели делать, как только писать книжки и газеты. Мы это и делали. Но для того, чтобы нам делать столь бесполезное дело и иметь уверенность, что мы — очень важные люди, нам надо было еще рассуждение, которое бы оправдывало нашу деятельность. И вот у нас было придумано следующее: всё, что существует, то разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг, газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты, и потому мы — самые полезные и хорошие люди. Рассуждение это было бы очень хорошо, если бы мы все были согласны; но так как на каждую мысль, высказываемую одним, являлась всегда мысль, диаметрально противоположная, высказываемая другим, то это должно бы было заставить нас одуматься. Но мы этого не замечали. Нам платили деньги, и люди нашей партии нас хвалили, — стало быть, мы, каждый из нас, считали себя правыми.

[¶14] It is now clear to me that this was just as in a lunatic asylum; but then I only dimly suspected this, and like all lunatics, simply called all men lunatics except myself.

> Russian: Теперь мне ясно, что разницы с сумасшедшим домом никакой не было; тогда же я только смутно подозревал это, и то только, как и все сумасшедшие, — называл всех сумасшедшими, кроме себя.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/3/#p-N

[¶0] So I lived, abandoning myself to this insanity for another six years, till my marriage. During that time I went abroad. Life in Europe and my acquaintance with leading and learned Europeans confirmed me yet more in the faith of striving after perfection in which I believed, for I found the same faith among them. That faith took with me the common form it assumes with the majority of educated people of our day. It was expressed by the word 'progress'. It then appeared to me that this word meant something. I did not as yet understand that, being tormented (like every vital man) by the question how it is best for me to live, in my answer, 'Live in conformity with progress', I was like a man in a boat who when carried along by wind and waves should reply to what for him is the chief and only question, 'whither to steer', by saying, 'We are being carried somewhere'.

> Russian: Так я жил, предаваясь этому безумию еще шесть лет, до моей женитьбы. В это время я поехал за границу. Жизнь в Европе и сближение мое с передовыми и учеными европейскими людьми утвердило меня еще больше в той вере совершенствования вообще, которой я жил, потому что ту же самую веру я нашел и у них. Вера эта приняла во мне ту обычную форму, которую она имеет у большинства образованных людей нашего времени. Вера эта выражалась словом «прогресс». Тогда мне казалось, что этим словом выражается что-то. Я не понимал еще того, что, мучимый, как всякий живой человек, вопросами, как мне лучше жить, я, отвечая: жить сообразно с прогрессом, — говорю совершенно то же, что скажет человек, несомый в лодке по волнам и по ветру, на главный и единственный для него вопрос: «куда держаться», — если он, не отвечая на вопрос, скажет: «нас несет куда-то».

[¶1] I did not then notice this. Only occasionally—not by reason but by instinct—I revolted against this superstition so common in our day, by which people hide from themselves their lack of understanding of life. ... So, for instance, during my stay in Paris, the sight of an execution revealed to me the instability of my superstitious belief in progress. When I saw the head part from the body and how they thumped separately into the box, I understood, not with my mind but with my whole being, that no theory of the reasonableness of our present progress could justify this deed; and that though everybody from the creation of the world had held it to be necessary, on whatever theory, I knew it to be unnecessary and bad; and therefore the arbiter of what is good and evil is not what people say and do, nor is it progress, but it is my heart and I. Another instance of a realization that the superstitious belief in progress is insufficient as a guide to life, was my brother's death. Wise, good, serious, he fell ill while still a young man, suffered for more than a year, and died painfully, not understanding why he had lived and still less why he had to die. No theories could give me, or him, any reply to these questions during his slow and painful dying. But these were only rare instances of doubt, and I actually continued to live professing a faith only in progress. 'Everything evolves and I evolve with it: and why it is that I evolve with all things will be known some day.' So I ought to have formulated my faith at that time.

> Russian: Тогда я не замечал этого. Только изредка — не разум, а чувство возмущалось против этого общего в наше время суеверия, которым люди заслоняют от себя свое непонимание жизни. Так, в бытность мою в Париже, вид смертной казни обличил мне шаткость моего суеверия прогресса. Когда я увидал, как голова отделилась от тела, и то, и другое врозь застучало в ящике, я понял — не умом, а всем существом, — что никакие теории разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка и что если бы все люди в мире, по каким бы то ни было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно, — я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я с своим сердцем. Другой случай сознания недостаточности для жизни суеверия прогресса была смерть моего брата. Умный, добрый, серьезный человек, он заболел молодым, страдал более года и мучительно умер, не понимая, зачем он жил, и еще менее понимая, зачем он умирает. Никакие теории ничего не могли ответить на эти вопросы ни мне, ни ему во время его медленного и мучительного умирания. Но это были только редкие случаи сомнения, в сущности же я продолжал жить, исповедуя только веру в прогресс. «Всё развивается, и я развиваюсь; а зачем это я развиваюсь вместе со всеми, это видно будет». Так бы я тогда должен был формулировать свою веру.

[¶2] On returning from abroad I settled in the country and chanced to occupy myself with peasant schools. This work was particularly to my taste because in it I had not to face the falsity which had become obvious to me and stared me in the face when I tried to teach people by literary means. Here also I acted in the name of progress, but I already regarded progress itself critically. I said to myself: 'In some of its developments progress has proceeded wrongly, and with primitive peasant children one must deal in a spirit of perfect freedom, letting them choose what path of progress they please.' In reality I was ever revolving round one and the same insoluble problem, which was: How to teach without knowing what to teach. In the higher spheres of literary activity I had realized that one could not teach without knowing what, for I saw that people all taught differently, and by quarrelling among themselves only succeeded in hiding their ignorance from one another. But here, with peasant children, I thought to evade this difficulty by letting them learn what they liked. It amuses me now when I remember how I shuffled in trying to satisfy my desire to teach, while in the depth of my soul I knew very well that I could not teach anything needful for I did not know what was needful. After spending a year at school work I went abroad a second time to discover how to teach others while myself knowing nothing.

> Russian: Вернувшись из-за границы, я поселился в деревне и попал на занятие крестьянскими школами. Занятие это было мне особенно по сердцу, потому что в нем не было той, ставшей для меня очевидною, лжи, которая мне уже резала глаза в деятельности литературного учительства. Здесь я тоже действовал во имя прогресса, но я уже относился критически к самому прогрессу. Я говорил себе, что прогресс в некоторых явлениях своих совершался неправильно и что вот надо отнестись к первобытным людям, крестьянским детям, совершенно свободно, предлагая им избрать тот путь прогресса, который они захотят. В сущности же я вертелся всё около одной и той же неразрешимой задачи, состоящей в том, чтоб учить, не зная чему. В высших сферах литературной деятельности мне ясно было, что нельзя учить, не зная, чему учить, потому что я видел, что все учат различному и спорами между собой скрывают только сами от себя свое незнание; здесь же, с крестьянскими детьми, я думал, что можно обойти эту трудность тем, чтобы предоставить детям учиться, чему они хотят. Теперь мне смешно вспомнить, как я вилял, чтоб исполнить свою похоть — учить, хотя очень хорошо знал в глубине души, что я не могу ничему учить такому, что́ нужно, потому что сам не знаю, что́ нужно. После года, проведенного в занятиях школой, я другой раз поехал за границу, чтобы там узнать, как бы это так сделать, чтобы, самому ничего не зная, уметь учить других.

[¶3] And it seemed to me that I had learnt this abroad, and in the year of the peasants' emancipation (1861) I returned to Russia armed with all this wisdom, and having become an Arbiter I began to teach, both the uneducated peasants in schools and the educated classes through a magazine I published. Things appeared to be going well, but I felt I was not quite sound mentally and that matters could not long continue in that way. And I should perhaps then have come to the state of despair I reached fifteen years later had there not been one side of life still unexplored by me which promised me happiness: that was my marriage.

> Russian: И мне казалось, что я этому выучился за границей, и, вооруженный всей этой премудростью, я в год освобождения крестьян вернулся в Россию и, заняв место посредника, стал учить и необразованный народ в школах, и образованных людей в журнале, который я начал издавать. Дело, казалось, шло хорошо, но я чувствовал, что я не совсем умственно здоров и долго это не может продолжаться. И я бы тогда же, может быть, пришел к тому отчаянию, к которому я пришел в пятьдесят лет, если б у меня не было еще одной стороны жизни, не изведанной еще мною и обещавшей мне спасение: это была семейная жизнь.

[¶4] For a year I busied myself with arbitration work, the schools, and the magazine; and I became so worn out—as a result especially of my mental confusion—and so hard was my struggle as Arbiter, so obscure the results of my activity in the schools, so repulsive my shuffling in the magazine (which always amounted to one and the same thing: a desire to teach everybody and to hide the fact that I did not know what to teach), that I fell ill, mentally rather than physically, threw up everything, and went away to the Bashkírs in the steppes, to breathe fresh air, drink kumys, and live a merely animal life.

> Russian: В продолжение года я занимался посредничеством, школами и журналом и так измучился, от того особенно, что запутался, так мне тяжела стала борьба по посредничеству, так смутно проявлялась деятельность моя в школах, так противно мне стало мое виляние в журнале, состоявшее всё в одном и том же — в желании учить всех и скрыть то, что я не знаю, чему учить, что я заболел более духовно, чем физически, — бросил всё и поехал в степь к башкирам — дышать воздухом, пить кумыс и жить животною жизнью.

[¶5] Returning from there I married. The new conditions of happy family life completely diverted me from all search for the general meaning of life. My whole life was centred at that time in my family, wife and children, and therefore in care to increase our means of livelihood. My striving after self-perfection, for which I had already substituted a striving for perfection in general, i.e. progress, was now again replaced by the effort simply to secure the best possible conditions for myself and my family.

> Russian: Вернувшись оттуда, я женился. Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от всякого искания общего смысла жизни. Вся жизнь моя сосредоточилась за это время в семье, в жене, в детях и потому в заботах об увеличении средств жизни. Стремление к усовершенствованию, подмененное уже прежде стремлением к усовершенствованию вообще, к прогрессу, теперь подменилось уже прямо стремлением к тому, чтобы мне с семьей было как можно лучше.

[¶6] So another fifteen years passed.

> Russian: Так прошло еще пятнадцать лет.

[¶7] In spite of the fact that I now regarded authorship as of no importance, I still continued to write during those fifteen years. I had already tasted the temptation of authorship—the temptation of immense monetary rewards and applause for my insignificant work—and I devoted myself to it as a means of improving my material position and of stifling in my soul all questions as to the meaning of my own life or life in general.

> Russian: Несмотря на то, что я считал писательство пустяками в продолжение этих пятнадцати лет, я все-таки продолжал писать. Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд и предавался ему как средству к улучшению своего материального положения и заглушению в душе всяких вопросов о смысле жизни моей и общей.

[¶8] I wrote: teaching what was for me the only truth, namely, that one should live so as to have the best for oneself and one's family.

> Russian: Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной, что надо жить так, чтобы самому с семьей было как можно лучше.

[¶9] So I lived; but five years ago something very strange began to happen to me. At first I experienced moments of perplexity and arrest of life, as though I did not know what to do or how to live; and I felt lost and became dejected. But this passed, and I went on living as before. Then these moments of perplexity began to recur oftener and oftener, and always in the same form. They were always expressed by the questions: What is it for? What does it lead to?

> Russian: Так я жил, но пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить попрежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и всё в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?

[¶10] At first it seemed to me that these were aimless and irrelevant questions. I thought that it was all well known, and that if I should ever wish to deal with the solution it would not cost me much effort; just at present I had no time for it, but when I wanted to I should be able to find the answer. The questions however began to repeat themselves frequently, and to demand replies more and more insistently; and like drops of ink always falling on one place they ran together into one black blot.

> Russian: Сначала мне казалось, что это так — бесцельные, неуместные вопросы. Мне казалось, что это всё известно и что если я когда и захочу заняться их разрешением, это не будет стоить мне труда, — что теперь только мне некогда этим заниматься, а когда вздумаю, тогда и найду ответы. Но чаще и чаще стали повторяться вопросы, настоятельнее и настоятельнее требовались ответы, и как точки, падая всё на одно место, сплотились эти вопросы без ответов в одно черное пятно.

[¶11] Then occurred what happens to everyone sickening with a mortal internal disease. At first trivial signs of indisposition appear to which the sick man pays no attention; then these signs reappear more and more often and merge into one uninterrupted period of suffering. The suffering increases and, before the sick man can look round, what he took for a mere indisposition has already become more important to him than anything else in the world—it is death!

> Russian: «Случилось то, что случается с каждым заболевающим смертельною внутреннею болезнью. Сначала появляются ничтожные признаки недомогания, на которые больной не обращает внимания, потом признаки эти повторяются чаще и чаще и сливаются в одно нераздельное по времени страдание. Страдание растет, и больной не успеет оглянуться, как уже сознает, что то, что он принимал за недомогание, есть то, что для него значительнее всего в мире, что это — смерть.

[¶12] That was what happened to me. I understood that it was no casual indisposition but something very important, and that if these questions constantly repeated themselves they would have to be answered. And I tried to answer them. The questions seemed such stupid, simple, childish ones; but as soon as I touched them and tried to solve them I at once became convinced, first, that they are not childish and stupid but the most important and profound of life's questions; and secondly that, try as I would, I could not solve them. Before occupying myself with my Samára estate, the education of my son, or the writing of a book, I had to know why I was doing it. As long as I did not know why, I could do nothing and could not live. Amid the thoughts of estate management which greatly occupied me at that time, the question would suddenly occur: 'Well, you will have 6,000 .mw-parser-output .wst-italic-body{font-style:italic}.mw-parser-output .wst-italic-body i,.mw-parser-output .wst-italic-body em,.mw-parser-output .wst-italic-body cite,.mw-parser-output .wst-italic-body dfn,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist{font-style:normal}.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote i,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist i,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote em,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist em,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote cite,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist cite,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote dfn .wst-italic-body .reflist dfn{font-style:italic}desyatínas of land in Samára Government and 300 horses, and what then?' ... And I was quite disconcerted and did not know what to think. Or when considering plans for the education of my children, I would say to myself: 'What for?' Or when considering how the peasants might become prosperous, I would suddenly say to myself: 'But what does it matter to me?' Or when thinking of the fame my works would bring me, I would say to myself, 'Very well; you will be more famous than Gógol or Púshkin or Shakespeare or Molière, or than all the writers in the world—and what of it?' And I could find no reply at all. The questions would not wait, they had to be answered at once, and if I did not answer them it was impossible to live. But there was no answer. I felt that what I had been standing on had collapsed and that I had nothing left under my feet. What I had lived on no longer existed, and there was nothing left.

> Russian: Тоже случилось и со мной. Я понял, что это — не случайное недомогание, а что-то очень важное, и что если повторяются всё те же вопросы, то надо ответить на них. И я попытался ответить. Вопросы казались такими глупыми, простыми, детскими вопросами. Но только что я тронул их и попытался разрешить, я тотчас же убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, сколько бы я ни думал, разрешить их. Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать. Пока я не знаю — зачем, я не могу ничего делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..» И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что за дело?» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!..» И я ничего и ничего не мог ответить.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/4/#p-N

[¶0] My life came to a standstill. I could breathe, eat, drink, and sleep, and I could not help doing these things; but there was no life, for there were no wishes the fulfilment of which I could consider reasonable. If I desired anything, I knew in advance that whether I satisfied my desire or not, nothing would come of it. Had a fairy come and offered to fulfil my desires I should not have known what to ask. If in moments of intoxication I felt something which, though not a wish, was a habit left by former wishes, in sober moments I knew this to be a delusion and that there was really nothing to wish for. I could not even wish to know the truth, for I guessed of what it consisted. The truth was that life is meaningless. I had as it were lived, lived, and walked, walked, till I had come to a precipice and saw clearly that there was nothing ahead of me but destruction. It was impossible to stop, impossible to go back, and impossible to close my eyes or avoid seeing that there was nothing ahead but suffering and real death—complete annihilation.

> Russian: Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, то я вперед знал, что, удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет. Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать. Если есть у меня не желания, но привычки желаний прежних, в пьяные минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это — обман, что нечего желать. Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица. Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели. И остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видать, что ничего нет впереди, кроме обмана жизни и счастья и настоящих страданий и настоящей смерти — полного уничтожения.

[¶1] It had come to this, that I, a healthy, fortunate man, felt I could no longer live: some irresistible power impelled me to rid myself one way or other of life. I cannot say I wished to kill myself. The power which drew me away from life was stronger, fuller, and more widespread than any mere wish. It was a force similar to the former striving to live, only in a contrary direction. All my strength drew me away from life. The thought of self-destruction now came to me as naturally as thoughts of how to improve my life had come formerly. And it was so seductive that I had to be cunning with myself lest I should carry it out too hastily. I did not wish to hurry, because I wanted to use all efforts to disentangle the matter. 'If I cannot unravel matters, there will always be time.' And it was then that I, a man favoured by fortune, hid a cord from myself lest I should hang myself from the crosspiece of the partition in my room where I undressed alone every evening, and I ceased to go out shooting with a gun lest I should be tempted by so easy a way of ending my life. I did not myself know what I wanted: I feared life, desired to escape from it, yet still hoped something of it.

> Russian: Жизнь мне опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от нее. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя. Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее, общее хотенья. Это была сила, подобная прежнему стремлению жизни, только в обратном отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести ее слишком поспешно в исполнение. Я не хотел торопиться только потому, что хотелось употребить все усилия, чтобы распутаться! Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил я себе. И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее.

[¶2] And all this befell me at a time when all around me I had what is considered complete good fortune. I was not yet fifty; I had a good wife who loved me and whom I loved, good children, and a large estate which without much effort on my part improved and increased. I was respected by my relations and acquaintances more than at any previous time. I was praised by others and without much self-deception could consider that my name was famous. And far from being insane or mentally diseased, I enjoyed on the contrary a strength of mind and body such as I have seldom met with among men of my kind; physically I could keep up with the peasants at mowing, and mentally I could work for eight and ten hours at a stretch without experiencing any ill results from such exertion. And in this situation I came to this—that I could not live, and, fearing death, had to employ cunning with myself to avoid taking my own life.

> Russian: И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем: это было тогда, когда мне не было пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми — десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я пришел к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни.

[¶3] My mental condition presented itself to me in this way: my life is a stupid and spiteful joke someone has played on me. Though I did not acknowledge a 'someone' who created me, yet such a presentation—that someone had played an evil and stupid joke on me by placing me in the world—was the form of expression that suggested itself most naturally to me.

> Russian: Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого «кого-то», который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления.

[¶4] Involuntarily it appeared to me that there, somewhere, was someone who amused himself by watching how I lived for thirty or forty years: learning, developing, maturing in body and mind, and how, having with matured mental powers reached the summit of life from which it all lay before me, I stood on that summit—like an arch-fool—seeing clearly that there is nothing in life, and that there has been and will be nothing. And he was amused. ...

> Russian: Невольно мне представлялось, что там где-то есть кто-то, который теперь потешается, глядя на меня, как я целые 30—40 лет жил, жил учась, развиваясь, возрастая телом и духом, и как я теперь, совсем окрепнув умом, дойдя до той вершины жизни, с которой открывается вся она, — как я дурак-дураком стою на этой вершине, ясно понимая, что ничего в жизни и нет, и не было, и не будет. «А ему смешно...»

[¶5] But whether that 'someone' laughing at me existed or not, I was none the better off. I could give no reasonable meaning to any single action or to my whole life. I was only surprised that I could have avoided understanding this from the very beginning—it has been so long known to all. To-day or to-morrow sickness and death will come (they had come already) to those I love or to me; nothing will remain but stench and worms. Sooner or later my affairs, whatever they may be, will be forgotten, and I shall not exist. Then why go on making any effort? ... How can man fail to see this? And how go on living? That is what is surprising! One can only live while one is intoxicated with life; as soon as one is sober it is impossible not to see that it is all a mere fraud and a stupid fraud! That is precisely what it is: there is nothing either amusing or witty about it, it is simply cruel and stupid.

> Russian: Но есть ли, или нет этот кто-нибудь, который смеется надо мной, мне от этого не легче. Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Всё это так давно всем известно. Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся — раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить — вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо.

[¶6] There is an Eastern fable, told long ago, of a traveller overtaken on a plain by an enraged beast. Escaping from the beast he gets into a dry well, but sees at the bottom of the well a dragon that has opened its jaws to swallow him. And the unfortunate man, not daring to climb out lest he should be destroyed by the enraged beast, and not daring to leap to the bottom of the well lest he should be eaten by the dragon, seizes a twig growing in a crack in the well and clings to it. His hands are growing weaker and he feels he will soon have to resign himself to the destruction that awaits him above or below, but still he clings on. Then he sees that two mice, a black one and a white one, go regularly round and round the stem of the twig to which he is clinging and gnaw at it. And soon the twig itself will snap and he will fall into the dragon's jaws. The traveller sees this and knows that he will inevitably perish; but while still hanging he looks around, sees some drops of honey on the leaves of the twig, reaches them with his tongue and licks them. So I too clung to the twig of life, knowing that the dragon of death was inevitably awaiting me, ready to tear me to pieces; and I could not understand why I had fallen into such torment. I tried to lick the honey which formerly consoled me, but the honey no longer gave me pleasure, and the white and black mice of day and night gnawed at the branch by which I hung. I saw the dragon clearly and the honey no longer tasted sweet. I only saw the unescapable dragon and the mice, and I could not tear my gaze from them. and this is not a fable but the real unanswerable truth intelligible to all.

> Russian: Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

[¶7] The deception of the joys of life which formerly allayed my terror of the dragon now no longer deceived me. No matter how often I may be told, 'You cannot understand the meaning of life so do not think about it, but live', I can no longer do it: I have already done it too long. I cannot now help seeing day and night going round and bringing me to death. That is all I see, for that alone is true. All else is false.

> Russian: Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, — я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно — истина. Остальное всё — ложь.

[¶8] The two drops of honey which diverted my eyes from the cruel truth longer than the rest: my love of family, and of writing—art as I called it—were no longer sweet to me.

> Russian: Те две капли меда, которые дольше других отводили мне глаза от жестокой истины — любовь к семье и к писательству, которое я называл искусством, — уже не сладки мне.

[¶9] 'Family' ... said I to myself. But my family—wife and children—are also human. They are placed just as I am: they must either live in a lie or see the terrible truth. Why should they live? Why should I love them, guard them, bring them up, or watch them? That they may come to the despair that I feel, or else be stupid? Loving them, I cannot hide the truth from them: each step in knowledge leads them to the truth. And the truth is death.

> Russian: «Семья»... — говорил я себе; — но семья — жена, дети; они тоже люди. Они находятся в тех же самых условиях, в каких и я: они или должны жить во лжи, или видеть ужасную истину. Зачем же им жить? Зачем мне любить их, беречь, растить и блюсти их? Для того же отчаяния, которое во мне, или для тупоумия! Любя их, я не могу скрывать от них истины, — всякий шаг в познании ведет их к этой истине. А истина — смерть.

[¶10] 'Art, poetry?' ... Under the influence of success and the praise of men, I had long assured myself that this was a thing one could do though death was drawing near—death which destroys all things, including my work and its remembrance; but soon I saw that that too was a fraud. It was plain to me that art is an adornment of life, an allurement to life. But life had lost its attraction for me, so how could I attract others? As long as I was not living my own life but was borne on the waves of some other life—as long as I believed that life had a meaning, though one I could not express—the reflection of life in poetry and art of all kinds afforded me pleasure: it was pleasant to look at life in the mirror of art. But when I began to seek the meaning of life and felt the necessity of living my own life, that mirror became for me unnecessary, superfluous, ridiculous, or painful. I could no longer soothe myself with what I now saw in the mirror, namely, that my position was stupid and desperate. It was all very well to enjoy the sight when in the depth of my soul I believed that my life had a meaning. Then the play of lights—comic, tragic, touching, beautiful, and terrible—in life amused me. No sweetness of honey could be sweet to me when I saw the dragon and saw the mice gnawing away my support.

> Russian: «Искусство, поэзия?..» Долго под влиянием успеха похвалы людской я уверял себя, что это — дело, которое можно делать, несмотря на то, что придет смерть, которая уничтожит всё — и меня, и мои дела, и память о них; но скоро я увидал, что и это — обман. Мне было ясно, что искусство есть украшение жизни, заманка к жизни. Но жизнь потеряла для меня свою заманчивость, как же я могу заманивать других? Пока я не жил своею жизнью, а чужая жизнь несла меня на своих волнах, пока я верил, что жизнь имеет смысл, хоть я и не умею выразить его, — отражения жизни всякого рода в поэзии и искусствах доставляли мне радость, мне весело было смотреть на жизнь в это зеркальце искусства; но когда я стал отыскивать смысл жизни, когда я почувствовал необходимость самому жить, — зеркальце это стало мне или ненужно, излишне и смешно, или мучительно. Мне нельзя уже было утешаться тем, что я в зеркальце вижу, что положение мое глупо и отчаянно. Хорошо мне было радоваться этому, когда в глубине души я верил, что жизнь моя имеет смысл. Тогда эта игра светов и теней — комического, трагического, трогательного, прекрасного, ужасного в жизни — потешала меня. Но когда я знал, что жизнь бессмысленна и ужасна, — игра в зеркальце не могла уже забавлять меня. Никакая сладость меда не могла быть сладка мне, когда я видел дракона и мышей, подтачивающих мою опору.

[¶11] Nor was that all. Had I simply understood that life had no meaning I could have borne it quietly, knowing that that was my lot. But I could not satisfy myself with that. Had I been like a man living in a wood from which he knows there is no exit, I could have lived; but I was like one lost in a wood who, horrified at having lost his way, rushes about wishing to find the road. He knows that each step he takes confuses him more and more, but still he cannot help rushing about.

> Russian: Но и этого мало. Если б я просто понял, что жизнь не имеет смысла, я спокойно бы мог знать это, мог бы знать, что это — мой удел. Но я не мог успокоиться на этом. Если б я был как человек, живущий в лесу, из которого он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся в лесу, на которого нашел ужас оттого, что он заблудился, и он мечется, желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг еще больше путает его, и не может не метаться.

[¶12] It was indeed terrible. And to rid myself of the terror I wished to kill myself. I experienced terror at what awaited me—knew that that terror was even worse than the position I was in, but still I could not patiently await the end. However convincing the argument might be that in any case some vessel in my heart would give way, or something would burst and all would be over, I could not patiently await that end. The horror of darkness was too great, and I wished to free myself from it as quickly as possible by noose or bullet. that was the feeling which drew me most strongly towards suicide.

> Russian: Вот это было ужасно. И чтоб избавиться от этого ужаса, я хотел убить себя. Я испытывал ужас перед тем, что ожидает меня — знал, что этот ужас ужаснее самого положения, но не мог отогнать его и не мог терпеливо ожидать конца. Как ни убедительно было рассуждение о том, что всё равно разорвется сосуд в сердце или лопнет что-нибудь, и всё кончится, я не мог терпеливо ожидать конца. Ужас тьмы был слишком велик, и я хотел поскорее, поскорее избавиться от него петлей или пулей. И вот это-то чувство сильнее всего влекло меня к самоубийству.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/5/#p-N

[¶0] 'But perhaps I have overlooked something, or misunderstood something?' said I to myself several times. 'It cannot be that this condition of despair is natural to man!' And I sought for an explanation of these problems in all the branches of knowledge acquired by men. I sought painfully and long, not from idle curiosity or listlessly, but painfully and persistently day and night—sought as a perishing man seeks for safety—and I found nothing.

> Russian: «Но, может быть, я просмотрел что-нибудь, не понял чего-нибудь? — несколько раз говорил я себе. — Не может же быть, чтобы это состояние отчаяния было свойственно людям». И я искал объяснения на мои вопросы во всех тех знаниях, которые приобрели люди. И я мучительно и долго искал, и не из праздного любопытства, не вяло искал, но искал мучительно, упорно, дни и ночи, — искал, как ищет погибающий человек спасенья, — и ничего не нашел.

[¶1] I sought in all the sciences, but far from finding what I wanted, became convinced that all who like myself had sought in knowledge for the meaning of life had found nothing. And not only had they found nothing, but they had plainly acknowledged that the very thing which made me despair—namely the senselessness of life—is the one indubitable thing man can know.

> Russian: Я искал во всех знаниях и не только не нашел, но убедился, что все те, которые так же, как и я, искали в знании, точно так же ничего не нашли. И не только не нашли, но ясно признали, что то самое, что приводило меня в отчаяние — бессмыслица жизни, — есть единственное несомненное знание, доступное человеку.

[¶2] I sought everywhere; and thanks to a life spent in learning, and thanks also to my relations with the scholarly world, I had access to scientists and scholars in all branches of knowledge, and they readily showed me all their knowledge, not only in books but also in conversation, so that I had at my disposal all that science has to say on this question of life.

> Russian: Я искал везде и, благодаря жизни, проведенной в учении, а также тому, что, по связям своим с миром ученым, мне были доступны сами ученые всех разнообразных отраслей знания, не отказывавшиеся открывать мне все свои знания не только в книгах, но и в беседах, — я узнал всё то, что на вопрос жизни отвечает знание.

[¶3] I was long unable to believe that it gives no other reply to life's questions than that which it actually does give. It long seemed to me, when I saw the important and serious air with which science announces its conclusions which have nothing in common with the real questions of human life, that there was something I had not understood. I long was timid before science, and it seemed to me that the lack of conformity between the answers and my questions arose not by the fault of science but from my ignorance, but the matter was for me not a game or an amusement but one of life and death, and I was involuntarily brought to the conviction that my questions were the only legitimate ones, forming the basis of all knowledge, and that I with my questions was not to blame, but science if it pretends to reply to those questions.

> Russian: Долго я никак не мог поверить тому, что знание ничего другого не отвечает на вопросы жизни, как то, что оно отвечает. Долго мне казалось, вглядываясь в важность и серьезность тона науки, утверждавшей свои положения, не имеющие ничего общего с вопросами человеческой жизни, что я чего-нибудь не понимаю. Долго я робел перед знанием, и мне казалось, что несоответственность ответов моим вопросам происходит не по вине знания, а от моего невежества; но дело было для меня не шуточное, не забава, а дело всей моей жизни, и я волей-неволей был приведен к убеждению, что вопросы мои — одни законные вопросы, служащие основой всякого знания, и что виноват не я с моими вопросами, а наука, если она имеет притязательность отвечать на эти вопросы.

[¶4] My question—that which at the age of fifty brought me to the verge of suicide—was the simplest of questions, lying in the soul of every man from the foolish child to the wisest elder: it was a question without an answer to which one cannot live, as I had found by experience. It was: 'What will come of what I am doing to-day or shall do to-morrow? What will come of my whole life?' Differently expressed, the question is: 'Why should I live, why wish for anything, or do anything?' It can also be expressed thus: 'Is there any meaning in my life that the inevitable death awaiting me does not destroy?'

> Russian: Вопрос мой — тот, который в пятьдесят лет привел меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, — тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, — что выйдет из всей моей жизни?» Иначе выраженный, вопрос будет такой: «Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?»

[¶5] To this one question, variously expressed, I sought an answer in science. And I found that in relation to that question all human knowledge is divided as it were into two opposite hemispheres at the ends of which are two poles: the one a negative and the other a positive; but that neither at the one nor the other pole is there an answer to life's questions.

> Russian: На этот-то, один и тот же, различно выраженный вопрос я искал ответа в человеческом знании. И я нашел, что по отношению к этому вопросу все человеческие знания разделяются как бы на две противоположные полусферы, на двух противоположных концах которых находятся два полюса: один — отрицательный, другой — положительный; но что ни на том, ни на другом полюсе нет ответов на вопросы жизни.

[¶6] The one series of sciences seems not to recognize the question, but replies clearly and exactly to its own independent questions: that is the series of experimental sciences, and at the extreme end of it stands mathematics. The other series of sciences recognizes the question, but does not answer it; that is the series of abstract sciences, and at the extreme end of it stands metaphysics.

> Russian: Один ряд знаний как бы и не признает вопроса, но зато ясно и точно отвечает на свои независимо поставленные вопросы: это — ряд знаний опытных, и на крайней точке их стоит математика; другой ряд знаний признает вопрос, но не отвечает на него: это — ряд знаний умозрительных, и на крайней их точке — метафизика.

[¶7] From early youth I had been interested in the abstract sciences, but later the mathematical and natural sciences attracted me, and until I put my question definitely to myself, until that question had itself grown up within me urgently demanding a decision, I contented myself with those counterfeit answers which science gives.

> Russian: С ранней молодости меня занимали умозрительные знания, но потом и математические и естественные науки привлекли меня, и пока я не поставил себе ясно своего вопроса, пока вопрос этот не вырос сам во мне, требуя настоятельно разрешения, до тех пор я удовлетворялся теми подделками ответов на вопрос, которые дает знание.

[¶8] Now in the experimental sphere I said to myself: 'Everything develops and differentiates itself, moving towards complexity and perfection, and there are laws directing this movement. You are a part of the whole. Having learnt as far as possible the whole, and having learnt the law of evolution, you will understand also your place in the whole and will know yourself.' Ashamed as I am to confess it, there was a time when I seemed satisfied with that. It was just the time when I was myself becoming more complex and was developing. My muscles were growing and strengthening, my memory was being enriched, my capacity to think and understand was increasing, I was growing and developing; and feeling this growth in myself it was natural for me to think that such was the universal law in which I should find the solution of the question of my life. But a time came when the growth within me ceased. I felt that I was not developing, but fading, my muscles were weakening, my teeth falling out, and I saw that the law not only did not explain anything to me, but that there never had been or could be such a law, and that I had taken for a law what I had found in myself at a certain period of my life. I regarded the definition of that law more strictly, and it became clear to me that there could be no law of endless development; it became clear that to say, 'in infinite space and time everything develops, becomes more perfect and more complex, is differentiated', is to say nothing at all. These are all words with no meaning, for in the infinite there is neither complex nor simple, neither forward nor backward, nor better or worse.

> Russian: То, в области опытной, я говорил себе: «Всё развивается, дифференцируется, идет к усложнению и усовершенствованию, и есть законы, руководящие этим ходом. Ты — часть целого. Познав, насколько возможно, целое и познав закон развития, ты познаешь и свое место в этом целом, и самого себя». Как ни совестно мне признаться, но было время, когда я как будто удовлетворялся этим. Это было то самое время, когда я сам усложнялся и развивался. Мускулы мои росли и укреплялись, память обогащалась, способность мышления и понимания увеличивалась, я рос и развивался, и, чувствуя в себе этот рост, мне естественно было думать, что это-то и есть закон всего мира, в котором я найду разрешение и вопросов моей жизни. Но пришло время, когда рост во мне прекратился — я почувствовал, что не развиваюсь, а ссыхаюсь, мускулы мои слабеют, зубы падают, — и я увидал, что этот закон не только ничего мне не объясняет, но что и закона такого никогда не было и не могло быть, а что я принял за закон то, что нашел в себе в известную пору жизни. Я строже отнесся к определению этого закона; и мне ясно стало, что законов бесконечного развития не может быть; ясно стало, что сказать: в бесконечном пространстве и времени всё развивается, совершенствуется, усложняется, дифференцируется, — это значит ничего не сказать. Всё это — слова без значения, ибо в бесконечном нет ни сложного, ни простого, ни переда, ни зада, ни лучше, ни хуже.

[¶9] Above all, my personal question, 'What am I with my desires?' remained quite unanswered. And I understood that those sciences are very interesting and attractive, but that they are exact and clear in inverse proportion to their applicability to the question of life: the less their applicability to the question of life, the more exact and clear they are, while the more they try to reply to the question of life, the more obscure and unattractive they become. If one turns to the division of sciences which attempt to reply to the questions of life—to physiology, psychology, biology, sociology—one encounters an appalling poverty of thought, the greatest obscurity, a quite unjustifiable pretension to solve irrelevant questions, and a continual contradiction of each authority by others and even by himself. If one turns to the branches of science which are not concerned with the solution of the questions of life, but which reply to their own special scientific questions, one is enraptured by the power of man's mind, but one knows in advance that they give no reply to life's questions. Those sciences simply ignore life's questions. They say: 'To the question of what you are and why you live we have no reply, and are not occupied with that; but if you want to know the laws of light, of chemical combinations, the laws of development of organisms, if you want to know the laws of bodies and their form, and the relation of numbers and quantities, if you want to know the laws of your mind, to all that we have clear, exact and unquestionable replies.'

> Russian: Главное же то, что вопрос мой личный: что я такое с моими желаниями? — оставался уже совсем без ответа. И я понял, что знания эти очень интересны, очень привлекательны, но что точны и ясны эти знания обратно пропорционально их приложимости к вопросам жизни: чем менее они приложимы к вопросам жизни, тем они точнее и яснее, чем более они пытаются давать решения на вопросы жизни, тем более они становятся неясными и непривлекательными. Если обратишься к той отрасли этих знаний, которые пытаются давать решения на вопросы жизни, — к физиологии, психологии, биологии, социологии, — то тут встречаешь поражающую бедность мысли, величайшую неясность, ничем не оправданную притязательность на решение неподлежащих вопросов и беспрестанные противоречия одного мыслителя с другими и даже с самим собою. Если обратишься к отрасли знаний, не занимающихся разрешением вопросов жизни, но отвечающих на свои научные, специальные вопросы, то восхищаешься силой человеческого ума, но знаешь вперед, что ответов на вопросы жизни нет. Эти знания прямо игнорируют вопрос жизни. Они говорят: «На то, что ты такое и зачем ты живешь, мы не имеем ответов и этим не занимаемся; а вот если тебе нужно знать законы света, химических соединений, законы развития организмов, если тебе нужно знать законы тел, их форм и отношение чисел и величин, если тебе нужно знать законы своего ума, то на всё это у нас есть ясные, точные и несомненные ответы».

[¶10] In general the relation of the experimental sciences to life's question may be expressed thus: Question: 'Why do I live?' Answer: 'In infinite space, in infinite time, infinitely small particles change their forms in infinite complexity, and when you have understood the laws of those mutations of form you will understand why you live on the earth.'

> Russian: Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так: Вопрос: Зачем я живу? — Ответ: В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймешь законы этих видоизменений, тогда поймешь, зачем ты живешь.

[¶11] Then in the sphere of abstract science I said to myself: 'All humanity lives and develops on the basis of spiritual principles and ideals which guide it. Those ideals are expressed in religions, in sciences, in arts, in forms of government. Those ideals become more and more elevated, and humanity advances to its highest welfare. I am part of humanity, and therefore my vocation is to forward the recognition and the realization of the ideals of humanity.' And at the time of my weak-mindedness I was satisfied with that; but as soon as the question of life presented itself clearly to me, those theories immediately crumbled away. Not to speak of the unscrupulous obscurity with which those sciences announce conclusions formed on the study of a small part of mankind as general conclusions; not to speak of the mutual contradictions of different adherents of this view as to what are the ideals of humanity; the strangeness, not to say stupidity, of the theory consists in the fact that in order to reply to the question facing each man: 'What am I?' or 'Why do I live?' or 'What must I do?' one has first to decide the question: 'What is the life of the whole?' (which is to him unknown and of which he is acquainted with one tiny part in one minute period of time). To understand what he is, man must first understand all this mysterious humanity, consisting of people such as himself who do not understand one another.

> Russian: То, в области умозрительной, я говорил себе: «Всё человечество живет и развивается на основании духовных начал, идеалов, руководящих его. Эти идеалы выражаются в религиях, в науках, искусствах, формах государственности. Идеалы эти все становятся выше и выше, и человечество идет к высшему благу. Я — часть человечества, и потому призвание мое состоит в том, чтобы содействовать сознанию и осуществлению идеалов человечества». И я во время слабоумия своего удовлетворялся этим; но как скоро ясно восстал во мне вопрос жизни, вся эта теория мгновенно рушилась. Не говоря о той недобросовестной неточности, при которой знания этого рода выдают выводы, сделанные из изучения малой части человечества, за общие выводы, не говоря о взаимной противоречивости разных сторонников этого воззрения о том, в чем состоят идеалы человечества, — странность, чтобы не сказать — глупость, этого воззрения состоит в том, что для того, чтоб ответить на вопрос, предстоящий каждому человеку: «что я такое» или: «зачем я живу», или: «что мне делать», — человек должен прежде разрешить вопрос: «что такое жизнь всего неизвестного ему человечества, из которой ему известна одна крошечная часть в один крошечный период времени». Для того чтобы понять, что он такое, человек должен прежде понять, что такое всё это таинственное человечество, состоящее из таких же людей, как и он сам, не понимающих самих себя.

[¶12] I have to confess that there was a time when I believed this. It was the time when I had my own favourite ideals justifying my own caprices, and I was trying to devise a theory which would allow one to consider my caprices as the law of humanity. But as soon as the question of life arose in my soul in full clearness that reply at once flew to dust. And I understood that as in the experimental sciences there are real sciences, and semi-sciences which try to give answers to questions beyond their competence, so in this sphere there is a whole series of most diffused sciences which try to reply to irrelevant questions. Semi-sciences of that kind, the juridical and the social-historical, endeavour to solve the questions of a man's life by pretending to decide, each in its own way, the question of the life of all humanity.

> Russian: Должен сознаться, что было время, когда я верил этому. Это было то время, когда у меня были свои излюбленные идеалы, оправдывавшие мои прихоти, и я старался придумать такую теорию, по которой я мог бы смотреть на свои прихоти, как на закон человечества. Но как скоро восстал в моей душе вопрос жизни во всей ясности, ответ этот тотчас же разлетелся прахом. И я понял, что как в науках опытных есть настоящие науки и полунауки, пытающиеся давать ответы на не подлежащие им вопросы, так и в этой области я понял, что есть целый ряд самых распространенных знаний, старающихся отвечать на не подлежащие вопросы. Полунауки этой области — науки юридические, социальные, исторические — пытаются разрешать вопросы человека тем, что они мнимо, каждая по-своему разрешают вопрос жизни всего человечества.

[¶13] But as in the sphere of man's experimental knowledge one who sincerely inquires how he is to live cannot be satisfied with the reply—'Study in endless space the mutations, infinite in time and in complexity, of innumerable atoms, and then you will understand your life'—so also a sincere man cannot be satisfied with the reply: 'Study the whole life of humanity of which we cannot know either the beginning or the end, of which we do not even know a small part, and then you will understand your own life.' And like the experimental semi-sciences, so these other semi-sciences are the more filled with obscurities, inexactitudes, stupidities, and contradictions, the further they diverge from the real problems. The problem of experimental science is the sequence of cause and effect in material phenomena. It is only necessary for experimental science to introduce the question of a final cause for it to become nonsensical. The problem of abstract science is the recognition of the primordial essence of life. It is only necessary to introduce the investigation of consequential phenomena (such as social and historical phenomena) and it also becomes nonsensical.

> Russian: Но как в области опытных знаний человек, искренно спрашивающий, как мне жить, не может удовлетвориться ответом: изучи в бесконечном пространстве бесконечные по времени и сложности изменения бесконечных частиц, и тогда ты поймешь свою жизнь, точно так же не может искренний человек удовлетвориться ответом: изучи жизнь всего человечества, которого ни начала, ни конца мы не можем знать и малой части которого мы не знаем, и тогда ты поймешь свою жизнь. И точно так же, как в полунауках опытных, и эти полунауки тем более исполнены неясностей, неточностей, глупостей и противоречий, чем далее они уклоняются от своих задач. Задача опытной науки есть причинная последовательность материальных явлений. Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха. Задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни. Стоит ввести исследование причинных явлений, как явления социальные, исторические, и получается чепуха.

[¶14] Experimental science only then gives positive knowledge and displays the greatness of the human mind when it does not introduce into its investigations the question of an ultimate cause. And, on the contrary, abstract science is only then science and displays the greatness of the human mind when it puts quite aside questions relating to the consequential causes of phenomena and regards man solely in relation to an ultimate cause. Such in this realm of science—forming the pole of the sphere—is metaphysics or philosophy. That science states the question clearly: 'What am I, and what is the universe? And why do I exist, and why does the universe exist?' And since it has existed it has always replied in the same way. Whether the philosopher calls the essence of life existing within me, and in all that exists, by the name of 'idea', or 'substance', or 'spirit', or 'will', he says one and the same thing: that this essence exists and that I am of that same essence; but why it is he does not know, and does not say, if he is an exact thinker. I ask: 'Why should this essence exist? What results from the fact that it is and will be?' ... And philosophy not merely does not reply, but is itself only asking that question. And if it is real philosophy all its labour lies merely in trying to put that question clearly. And if it keeps firmly to its task it cannot reply to the question otherwise than thus: 'What am I, and what is the universe?' 'All and nothing'; and to the question 'Why?' by 'I do not know'.

> Russian: Опытная наука тогда только дает положительное знание и являет величие человеческого ума, когда она не вводит в свои исследования конечной причины. И наоборот, умозрительная наука — тогда только наука и являет величие человеческого ума, когда она устраняет совершенно вопросы о последовательности причинных явлений и рассматривает человека только по отношению к конечной причине. Такова в этой области наука, составляющая полюс этой полусферы, — метафизика, или умозрительная философия. Наука эта ясно ставит вопрос: что такое я и весь мир? и зачем я и зачем весь мир? И с тех пор как она есть, она отвечает всегда одинаково. Идеями ли, субстанцией ли, духом ли, волею ли называет философ сущность жизни, находящуюся во мне и во всем существующем, философ говорит одно, что эта сущность есть и что я есть та же сущность; но зачем она, он не знает, и не отвечает, если он точный мыслитель. Я спрашиваю: Зачем быть этой сущности? Что выйдет из того, что она есть и будет?.. И философия не только не отвечает, а сама только это и спрашивает. И если она — истинная философия, то вся ее работа только в том и состоит, чтоб ясно поставить этот вопрос. И если она твердо держится своей задачи, то она и не может отвечать иначе на вопрос: «что такое я и весь мир?» — «всё и ничто»; а на вопрос: «зачем существует мир и зачем существую я?» — «не знаю».

[¶15] So that however I may turn these replies of philosophy, I can never obtain anything like an answer—and not because, as in the clear experimental sphere, the reply does not relate to my question, but because here, though all the mental work is directed just to my question, there is no answer, but instead of an answer one gets the same question, only in a complex form.

> Russian: Так что, как я ни верти теми умозрительными ответами философии, я никак не получу ничего похожего на ответ, — и не потому, что, как в области ясной, опытной, ответ относится не до моего вопроса, а потому, что тут, хотя вся работа умственная направлена именно на мой вопрос, ответа нет, и вместо ответа получается тот же вопрос, только в усложненной форме.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/6/#p-N

[¶0] In my search for answers to life's questions I experienced just what is felt by a man lost in a forest.

> Russian: В поисках за ответами на вопрос жизни я испытал совершенно то же чувство, которое испытывает заблудившийся в лесу человек.

[¶1] He reaches a glade, climbs a tree, and clearly sees the limitless distance, but sees that his home is not and cannot be there; then he goes into the dark wood and sees the darkness, but there also his home is not.

> Russian: Вышел на поляну, влез на дерево и увидал ясно беспредельные пространства, но увидал, что дома там нет и не может быть; пошел в чащу, во мрак, и увидал мрак, и тоже нет и нет дома.

[¶2] So I wandered in that wood of human knowledge, amid the gleams of mathematical and experimental science which showed me clear horizons but in a direction where there could be no home, and also amid the darkness of the abstract sciences where I was immersed in deeper gloom the further I went, and where I finally convinced myself that there was, and could be, no exit.

> Russian: Так я блуждал в этом лесу знаний человеческих между просветами знаний математических и опытных, открывавших мне ясные горизонты, но такие, по направлению которых не могло быть дома, и между мраком умозрительных знаний, в которых я погружался тем в больший мрак, чем дальше я подвигался, и убедился, наконец, в том, что выхода нет и не может быть.

[¶3] Yielding myself to the bright side of knowledge, I understood that I was only diverting my gaze from the question. However alluringly clear those horizons which opened out before me might be, however alluring it might be to immerse oneself in the limitless expanse of those sciences, I already understood that the clearer they were the less they met my need and the less they applied to my question.

> Russian: Отдаваясь светлой стороне знаний, я понимал, что я только отвожу себе глаза от вопроса. Как ни заманчивы, ясны были горизонты, открывавшиеся мне, как ни заманчиво было погружаться в бесконечность этих знаний, я понимал уже, что они, эти знания, тем более ясны, чем менее они мне нужны, чем менее отвечают на вопрос.

[¶4] 'I know', said I to myself, 'what science so persistently tries to discover, and along that road there is no reply to the question as to the meaning of my life.' In the abstract sphere I understood that notwithstanding the fact, or just because of the fact, that the direct aim of science is to reply to my question, there is no reply but that which I have myself already given: 'What is the meaning of my life?' 'There is none.' Or: 'What will come of my life?' 'Nothing.' Or: 'Why does everything exist that exists, and why do I exist?' 'Because it exists.' Inquiring for one region of human knowledge, I received an innumerable quantity of exact replies concerning matters about which I had not asked: about the chemical constituents of the stars, about the movement of the sun towards the constellation Hercules, about the origin of species and of man, about the forms of infinitely minute imponderable particles of ether; but in this sphere of knowledge the only answer to my question, 'What is the meaning of my life?' was: 'You are what you call your "life"; you are a transitory, casual cohesion of particles. The mutual interactions and changes of these particles produce in you what you call your "life". That cohesion will last some time; afterwards the interaction of these particles will cease and what you call "life" will cease, and so will all your questions. You are an accidentally united little lump of something. That little lump ferments. The little lump calls that fermenting its "life". The lump will disintegrate and there will be an end of the fermenting and of all the questions.' So answers the clear side of science and cannot answer otherwise if it strictly follows its principles.

> Russian: Ну, я знаю, — говорил я себе, — всё то, что так упорно желает знать наука, а ответа на вопрос о смысле моей жизни на этом пути нет. В умозрительной же области я понимал, что, несмотря на то, или именно потому, что цель знания была прямо направлена на ответ моему вопросу, ответа нет иного, как тот который я сам дал себе: Какой смысл моей жизни? — Никакого. — Или: Что выйдет из моей жизни? — Ничего. — Или: Зачем существует всё то, что существует, и зачем я существую? — Затем, что существует. Спрашивая у одной стороны человеческих знаний, я получал бесчисленное количество точных ответов о том, о чем я не спрашивал: о химическом составе звезд, о движении солнца к созвездию Геркулеса, о происхождении видов и человека, о формах бесконечно малых атомов, о колебании бесконечно малых невесомых частиц эфира; но ответ в этой области знаний на мой вопрос: в чем смысл моей жизни? — был один: ты — то, что ты называешь твоей жизнью, ты — временное, случайное сцепление частиц. Взаимное воздействие, изменение этих частиц производит в тебе то, что ты называешь твоею жизнью. Сцепление это продержится некоторое время; потом взаимодействие этих частиц прекратится — и прекратится то, что ты называешь жизнью, прекратятся и все твои вопросы. Ты — случайно слепившийся комочек чего-то. Комочек преет. Прение это комочек называет своею жизнью. Комочек расскочится — и кончится прение и все вопросы. Так отвечает ясная сторона знаний и ничего другого не может сказать, если она только строго следует своим основам.

[¶5] From such a reply one sees that the reply does not answer the question. I want to know the meaning of my life, but that it is a fragment of the infinite, far from giving it a meaning destroys its every possible meaning. The obscure compromises which that side of experimental exact science makes with abstract science when it says that the meaning of life consists in development and in co-operation with development, owing to their inexactness and obscurity cannot be considered as replies.

> Russian: При таком ответе оказывается, что ответ отвечает не на вопрос. Мне нужно знать смысл моей жизни, а то, что она есть частица бесконечного, не только не придает ей смысла, но уничтожает всякий возможный смысл. Те же неясные сделки, которые делает эта сторона опытного, точного знания с умозрением, при которых говорится, что смысл жизни состоит в развитии и содействии этому развитию, по неточности и неясности своей не могут считаться ответами.

[¶6] The other side of science—the abstract side—when it holds strictly to its principles, replying directly to the question, always replies, and in all ages has replied, in one and the same way: 'The world is something infinite and incomprehensible. Human life is an incomprehensible part of that incomprehensible "all".' Again I exclude all those compromises between abstract and experimental sciences which supply the whole ballast of the semi-sciences called juridical, political, and historical. In those semi-sciences the conception of development and progress is again wrongly introduced, only with this difference, that there it was the development of everything while here it is the development of the life of mankind. The error is there as before: development and progress in infinity can have no aim or direction, and, as far as my question is concerned, no answer is given.

> Russian: Другая сторона знания, умозрительная, когда она строго держится своих основ, прямо отвечая на вопрос, везде и во все века отвечает и отвечала одно и то же: мир есть что-то бесконечное и непонятное. Жизнь человеческая есть непостижимая часть этого непостижимого «всего». Опять я исключаю все те сделки между умозрительными и опытными знаниями, которые составляют весь балласт полунаук, так называемых юридических, политических, исторических. В эти науки опять так же неправильно вводятся понятия развития, совершенствования с тою только разницей, что там — развитие всего, а здесь — жизни людей. Неправильность одна и та же: развитие, совершенствование в бесконечном не может иметь ни цели, ни направления и по отношению к моему вопросу ничего не отвечает.

[¶7] In truly abstract science, namely in genuine philosophy—not in that which Schopenhauer calls 'professorial philosophy' which serves only to classify all existing phenomena in new philosophic categories and to call them by new names—where the philosopher does not lose sight of the essential question, the reply is always one and the same—the reply given by Socrates, Schopenhauer, Solomon, and Buddha.

> Russian: Там же, где умозрительное знание точно, именно в истинной философии, не в той, которую Шопенгауэр называл профессорской философией, служащей только к тому, чтобы распределить все существующие явления по новым философским графам и назвать их новыми именами, — там, где философ не упускает из вида существенный вопрос, ответ, всегда один и тот же, — ответ, данный Сократом, Шопенгауэром, Соломоном, Буддой.

[¶8] 'We approach truth only inasmuch as we depart from life', said Socrates when preparing for death. 'For what do we, who love truth, strive after in life? To free ourselves from the body, and from all the evil that is caused by the life of the body! If so, then how can we fail to be glad when death comes to us?

> Russian: «Мы приблизимся к истине только настолько, насколько мы удалимся от жизни, — говорит Сократ, готовясь к смерти. — К чему мы, любящие истину, стремимся в жизни? — К тому, чтоб освободиться от тела и от всего зла, вытекающего из жизни тела. Если так, то как же нам не радоваться, когда смерть приходит к нам?»

[¶9] 'The wise man seeks death all his life and therefore death is not terrible to him.'

> Russian: «Мудрец всю жизнь ищет смерть, и потому смерть не страшна ему».

[¶10] And Schopenhauer says: 'Having recognized the inmost essence of the world as will, and all its phenomena—from the unconscious working of the obscure forces of Nature up to the completely conscious action of man—as only the objectivity of that will, we shall in no way avoid the conclusion that together with the voluntary renunciation and self-destruction of the will all those phenomena also disappear, that constant striving and effort without aim or rest on all the stages of objectivity in which and through which the world exists; the diversity of successive forms will disappear, and together with the form all the manifestations of will, with its most universal forms, space and time, and finally its most fundamental form—subject and object. Without will there is no concept and no world. Before us, certainly, nothing remains. But what resists this transition into annihilation, our nature, is only that same wish to live—.mw-parser-output .wst-italic-body{font-style:italic}.mw-parser-output .wst-italic-body i,.mw-parser-output .wst-italic-body em,.mw-parser-output .wst-italic-body cite,.mw-parser-output .wst-italic-body dfn,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist{font-style:normal}.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote i,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist i,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote em,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist em,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote cite,.mw-parser-output .wst-italic-body .reflist cite,.mw-parser-output .wst-italic-body .wst-marginnote dfn .wst-italic-body .reflist dfn{font-style:italic}Wille zum Leben—which forms ourselves as well as our world. That we are so afraid of annihilation or, what is the same thing, that we so wish to live, merely means that we are ourselves nothing else but this desire to live, and know nothing but it. And so what remains after the complete annihilation of the will, for us who are so full of the will, is, of course, nothing; but on the other hand, for those in whom the will has turned and renounced itself, this so real world of ours with all its suns and milky way is nothing.'

> Russian: «Познавши внутреннюю сущность мира как волю, — говорит Шопенгауэр, — и во всех явлениях, от бессознательного стремления темных сил природы до полной сознанием деятельности человека, признавши только предметность этой воли, мы никак не избежим того следствия, что вместе с свободным отрицанием, самоуничтожением воли исчезнут и все те явления, то постоянное стремление и влечение без цели и отдыха на всех ступенях предметности, в котором и через которое состоит мир, исчезнет разнообразие последовательных форм, исчезнут вместе с формой все ее явления с своими общими формами, пространством и временем, а наконец и последняя основная его форма — субъект и объект. Нет воли, нет представленя, нет и мира. Перед нами, конечно, остается только ничто. Но то, что противится этому переходу в ничтожество, наша природа есть ведь только эта самая воля к существованию (Wille zum Leben), составляющая нас самих, как и наш мир. Что мы так страшимся ничтожества, или, что то же, так хотим жить — означает только, что мы сами не что иное, как это хотение жизни, и ничего не знаем, кроме него. Поэтому то, что останется по совершенном уничтожении воли для нас, которые еще полны волей, есть, конечно, ничто; но и, наоборот, для тех, в которых воля обратилась и отреклась от себя, для них этот наш столь реальный мир, со всеми его солнцами и млечными путями, есть ничто».

[¶11] 'Vanity of vanities', says Solomon—'vanity of vanities—all is vanity. What profit hath a man of all his labour which he taketh under the sun? One generation passeth away, and another generation cometh: but the earth abideth for ever. ... The thing that hath been, is that which shall be; and that which is done is that which shall be done: and there is no new thing under the sun. Is there anything whereof it may be said, See, this is new? it hath been already of old time, which was before us. There is no remembrance of former things; neither shall there be any remembrance of things that are to come with those that shall come after. I the Preacher was King over Israel in Jerusalem. And I gave my heart to seek and search out by wisdom concerning all that is done under heaven: this sore travail hath God given to the sons of man to be exercised therewith. I have seen all the works that are done under the sun; and behold, all is vanity and vexation of spirit. ... I communed with my own heart, saying, Lo, I am come to great estate, and have gotten more wisdom than all they that have been before me over Jerusalem: yea, my heart hath great experience of wisdom and knowledge. And I gave my heart to know wisdom, and to know madness and folly: I perceived that this also is vexation of spirit. For in much wisdom is much grief: and he that increaseth knowledge increaseth sorrow.

> Russian: «Суета сует, — говорит Соломон, — суета сует — всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род преходит и род приходит, а земля пребывает вовеки. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Я, Екклезиаст, был царем над израилем в Иерусалиме. И предал я сердце мое тому, чтоб исследовать и испытать мудростию всё, что делается под небом: это тяжелое занятие дал бог сынам человеческим, чтоб они упражнялись в нем. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё суета и томление духа... Говорил я в сердце моем так: вот я возвеличился, приобрел мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания. И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания — умножает скорбь.

[¶12] 'I said in my heart, Go to now, I will prove thee with mirth, therefore enjoy pleasure: and behold this also is vanity. I said of laughter, It is mad: and of mirth, What doeth it? I sought in my heart how to cheer my flesh with wine, and while my heart was guided by wisdom, to lay hold on folly, till I might see what it was good for the sons of men that they should do under heaven the number of the days of their life. I made me great works; I builded me houses; I planted me vineyards: I made me gardens and orchards, and I planted trees in them of all kinds of fruits: I made me pools of water, to water therefrom the forest where trees were reared: I got me servants and maidens, and had servants born in my house; also I had great possessions of herds and flocks above all that were before me in Jerusalem: I gathered me also silver and gold and the peculiar treasure from kings and from the provinces: I got me men singers and women singers; and the delights of the sons of men, as musical instruments and that of all sorts. So I was great, and increased more than all that were before me in Jerusalem: also my wisdom remained with me. And whatever mine eyes desired I kept not from them. I withheld not my heart from any joy. ... Then I looked on all the works that my hands had wrought, and on the labour that I had laboured to do: and, behold, all was vanity and vexation of spirit, and there was no profit from them under the sun. And I turned myself to behold wisdom, and madness, and folly. ... But I perceived that one event happeneth to them all. Then said I in my heart, As it happeneth to the fool, so it happeneth even to me, and why was I then more wise? Then I said in my heart, that this also is vanity. For there is no remembrance of the wise more than of the fool for ever; seeing that which now is in the days to come shall all be forgotten. And how dieth the wise man? as the fool. Therefore I hated life; because the work that is wrought under the sun is grievous unto me: for all is vanity and vexation of spirit. Yea, I hated all my labour which I had taken under the sun: seeing that I must leave it unto the man that shall be after me. ... For what hath man of all his labour, and of the vexation of his heart, wherein he hath laboured under the sun? For all his days are sorrows, and his travail grief; yea, even in the night his heart taketh no rest. This is also vanity. Man is not blessed with security that he should eat and drink and cheer his soul from his own labour. ... All things come alike to all: there is one event to the righteous and to the wicked; to the good and to the evil: to the clean and to the unclean; to him that sacrificeth and to him that sacrificeth not; as is the good, so is the sinner; and he that sweareth, as he that feareth an oath. This is an evil in all that is done under the sun, that there is one event unto all; yea, also the heart of the sons of men is full of evil, and madness is in their heart while they live, and after that they go to the dead. For him that is among the living there is hope: for a living dog is better than a dead lion. For the living know that they shall die: but the dead know not any thing, neither have they any more a reward; for the memory of them is forgotten. Also their love, and their hatred, and their envy, is now perished; neither have they any more a portion for ever in any thing that is done under the sun.'

> Russian: «Сказал я в сердце моем: дай испытаю я тебя веселием и наслаждусь добром; но и это — суета. О смехе сказал я: глупость, а о веселии: что оно делает? Вздумал я в сердце своем услаждать вином тело мое и, между тем как сердце мое руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо для сынов человеческих, что должны были бы они делать под небом в немногие дни своей жизни. Я предпринял большие дела: построил себе домы, насадил себе виноградники. Устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоемы для орошения из них рощей, произращающих деревья; приобрел себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; собрал себе серебра, и золота, и драгоценностей от царей и областей; завел у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих — разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребывала со мною. Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселия. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их, и вот всё — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем. И оглянулся я, чтобы взглянуть на мудрость, и безумие, и глупость. Но узнал я, что одна участь постигает их всех. И сказал я в сердце своем: и меня постигнет та же участь, как и глупого, — к чему же я сделался очень мудрым? И сказал я в сердце моем, что и это — суета. Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни всё будет забыто, и, увы, мудрый умирает наравне с глупым! И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем, ибо всё — суета и томление духа. И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня. Ибо что будет иметь человек от всего труда своего и заботы сердца своего, что трудится он под солнцем? Потому что все дни его — скорби, и его труды — беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это — суета. Не во власти человека и то благо, чтоб есть и пить и услаждать душу свою от труда своего... «Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву. Живые знают, что умрут, а мертвые не знают ничего, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению; и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более чести вовеки ни в чем, что делается под солнцем».

[¶13] So said Solomon, or whoever wrote those words.

> Russian: Так говорит Соломон или тот, кто писал эти слова.

[¶14] And this is what the Indian wisdom tells:

> Russian: А вот что говорит индийская мудрость:

[¶15] Sakya Muni, a young, happy prince, from whom the existence of sickness, old age, and death had been hidden, went out to drive and saw a terrible old man, toothless and slobbering. The prince, from whom till then old age had been concealed, was amazed, and asked his driver what it was, and how that man had come to such a wretched and disgusting condition, and when he learnt that this was the common fate of all men, that the same thing inevitably awaited him—the young prince—he could not continue his drive, but gave orders to go home, that he might consider this fact. So he shut himself up alone and considered it. And he probably devised some consolation for himself, for he subsequently again went out to drive, feeling merry and happy. But this time he saw a sick man. He saw an emaciated, livid, trembling man with dim eyes. The prince, from whom sickness had been concealed, stopped and asked what this was. And when he learnt that this was sickness, to which all men are liable, and that he himself—a healthy and happy prince—might himself fall ill to-morrow, he again was in no mood to enjoy himself but gave orders to drive home, and again sought some solace, and probably found it, for he drove out a third time for pleasure. But this third time he saw another new sight: he saw men carrying something. 'What is that?' 'A dead man.' 'What does dead mean?' asked the prince. He was told that to become dead means to become like that man. The prince approached the corpse, uncovered it, and looked at it. 'What will happen to him now?' asked the prince. He was told that the corpse would be buried in the ground. 'Why?' 'Because he will certainly not return to life, and will only produce a stench and worms.' 'And is that the fate of all men? Will the same thing happen to me? Will they bury me, and shall I cause a stench and be eaten by worms?' 'Yes.' 'Home! I shall not drive out for pleasure, and never will so drive out again!'

> Russian: Сакиа-Муни, молодой счастливый царевич, от которого скрыты были болезни, старость, смерть, едет на гулянье и видит страшного старика, беззубого и слюнявого. Царевич, от которого до сих пор скрыта была старость, удивляется и выспрашивает возницу, что это такое и отчего этот человек пришел в такое жалкое, отвратительное, безобразное состояние? И когда он узнает, что это общая участь всех людей, что ему, молодому царевичу, неизбежно предстоит то же самое, он не может уже ехать гулять и приказывает вернуться, чтоб обдумать это. И он запирается один и обдумывает. И, вероятно, придумывает себе какое-нибудь утешение, потому что опять веселый и счастливый выезжает на гулянье. Но в этот раз ему встречается больной. Он видит изможденного, посиневшего, трясущегося человека, с помутившимися глазами. Царевич, от которого скрыты были болезни, останавливается и спрашивает, что это такое. И когда он узнает, что это — болезнь, которой подвержены все люди, и что он сам, здоровый и счастливый царевич, завтра может заболеть так же, он опять не имеет духа веселиться, приказывает вернуться и опять ищет успокоения и, вероятно, находит его, потому что в третий раз едет гулять; но в третий раз он видит еще новое зрелище; он видит, что несут что-то. — «Что это?» Мертвый человек. — «Что значит мертвый?» — спрашивает царевич. Ему говорят, что сделаться мертвым значит сделаться тем, чем сделался этот человек. — Царевич подходит к мертвому, открывает и смотрит на него. — «Что же будет с ним дальше?» спрашивает царевич. Ему говорят, что его закопают в землю. — «Зачем?» — Затем, что он уже наверно не будет больше никогда живой, а только будет от него смрад и черви. — «И это удел всех людей? И со мною то же будет? Меня закопают, и от меня будет смрад, и меня съедят черви?» — Да. — «Назад! Я не еду гулять, и никогда не поеду больше».

[¶16] And Sakya Muni could find no consolation in life, and decided that life is the greatest of evils; and he devoted all the strength of his soul to free himself from it, and to free others; and to do this so that, even after death, life shall not be renewed any more but be completely destroyed at its very roots. So speaks all the wisdom of India.

> Russian: И Сакиа-Муни не мог найти утешения в жизни, и он решил, что жизнь — величайшее зло, и все силы души употребил на то, чтоб освободиться от нее и освободить других. И освободить так, чтоб и после смерти жизнь не возобновлялась как-нибудь, чтоб уничтожить жизнь совсем, в корне. Это говорит вся индийская мудрость.

[¶17] These are the direct replies that human wisdom gives when it replies to life's question.

> Russian: Так вот те прямые ответы, которые дает мудрость человеческая, когда она отвечает на вопрос жизни.

[¶18] 'The life of the body is an evil and a lie. Therefore the destruction of the life of the body is a blessing, and we should desire it', says Socrates.

> Russian: «Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть благо, и мы должны желать его», говорит Сократ.

[¶19] 'Life is that which should not be—an evil; and the passage into Nothingness is the only good in life', says Schopenhauer.

> Russian: «Жизнь есть то, чего не должно бы быть, — зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни», говорит Шопенгауэр.

[¶20] 'All that is in the world—folly and wisdom and riches and poverty and mirth and grief—is vanity and emptiness. Man dies and nothing is left of him. And that is stupid', says Solomon.

> Russian: «Всё в мире — и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и горе — всё суета и пустяки. Человек умрет, и ничего не останется. И это глупо», говорит Соломон.

[¶21] 'To live in the consciousness of the inevitability of suffering, of becoming enfeebled, of old age and of death, is impossible—we must free ourselves from life, from all possible life', says Buddha.

> Russian: «Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя — надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни», говорит Будда.

[¶22] And what these strong minds said has been said and thought and felt by millions upon millions of people like them. And I have thought it and felt it.

> Russian: И то, что сказали эти сильные умы, говорили, думали и чувствовали миллионы миллионов людей, подобных им. И думаю и чувствую и я.

[¶23] So my wandering among the sciences, far from freeing me from my despair, only strengthened it. One kind of knowledge did not reply to life's question, the other kind replied directly confirming my despair, indicating not that the result at which I had arrived was the fruit of error or of a diseased state of my mind, but on the contrary that I had thought correctly, and that my thoughts coincided with the conclusions of the most powerful of human minds.

> Russian: Так что блуждание мое в знаниях не только не вывело меня из моего отчаяния, но только усилило его. Одно знание не отвечало на вопросы жизни, другое же знание ответило, прямо подтверждая мое отчаяние и указывая, что то, к чему я пришел, не есть плод моего заблуждения, болезненного состояния ума, — напротив, оно подтвердило мне то, что я думал верно и сошелся с выводами сильнейших умов человечества.

[¶24] It is no good deceiving oneself. It is all—vanity! Happy is he who has not been born: death is better than life, and one must free oneself from life.

> Russian: Обманывать себя нечего. Всё — суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от нее.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/7/#p-N

[¶0] Not finding an explanation in science I began to seek for it in life, hoping to find it among the people around me. And I began to observe how the people around me—people like myself—lived, and what their attitude was to this question which had brought me to despair.

> Russian: Не найдя разъяснения в знании, я стал искать этого разъяснения в жизни, надеясь в людях, окружающих меня, найти его, и я стал наблюдать людей — таких же, как я, как они живут вокруг меня и как они относятся к этому вопросу, приведшему меня к отчаянию.

[¶1] And this is what I found among people who were in the same position as myself as regards education and manner of life.

> Russian: И вот что я нашел у людей, находящихся в одном со мною положении по образованию и образу жизни.

[¶2] I found that for people of my circle there were four ways out of the terrible position in which we are all placed.

> Russian: Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.

[¶3] The first was that of ignorance. It consists in not knowing, not understanding, that life is an evil and an absurdity. People of this sort—chiefly women, or very young or very dull people—have not yet understood that question of life which presented itself to Schopenhauer, Solomon, and Buddha. They see neither the dragon that awaits them nor the mice gnawing the shrub by which they are hanging, and they lick the drops of honey. But they lick those drops of honey only for a while: something will turn their attention to the dragon and the mice, and there will be an end to their licking. From them I had nothing to learn—one cannot cease to know what one does know.

> Russian: Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда — большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди — еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли меду. Но они лижут эти капли меда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и — конец их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.

[¶4] The second way out is epicureanism. It consists, while knowing the hopelessness of life, in making use meanwhile of the advantages one has, disregarding the dragon and the mice, and licking the honey in the best way, especially if there is much of it within reach. Solomon expresses this way out thus: 'Then I commended mirth, because a man hath no better thing under the sun, than to eat, and to drink, and to be merry: and that this should accompany him in his labour the days of his life, which God giveth him under the sun.

> Russian: Второй выход — это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много. Соломон выражает этот выход так: «И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему бог под солнцем.

[¶5] 'Therefore eat thy bread with joy and drink thy wine with a merry heart. ... Live joyfully with the wife whom thou lovest all the days of the life of thy vanity ... for this is thy portion in life and in thy labours which thou takest under the sun. ... Whatsoever thy hand findeth to do, do it with thy might, for there is not work, nor device, nor knowledge, nor wisdom, in the grave, whither thou goest.'

> Russian: «Итак, иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твое... Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, во все суетные дни твои, потому что это — доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем... Всё, что может рука твоя по силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты поидешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».

[¶6] That is the way in which the majority of people of our circle make life possible for themselves. Their circumstances furnish them with more of welfare than of hardship, and their moral dullness makes it possible for them to forget that the advantage of their position is accidental, and that not everyone can have a thousand wives and palaces like Solomon, that for everyone who has a thousand wives there are a thousand without a wife, and that for each palace there are a thousand people who have to build it in the sweat of their brows; and that the accident that has to-day made me a Solomon may to-morrow make me a Solomon's slave. The dullness of these people's imagination enables them to forget the things that gave Buddha no peace—the inevitability of sickness, old age, and death, which to-day or to-morrow will destroy all these pleasures. So think and feel the majority of people of our day and our manner of life. The fact that some of these people declare the dullness of their thoughts and imaginations to be a philosophy, which they call Positive, does not remove them, in my opinion, from the ranks of those who, to avoid seeing the question, lick the honey. I could not imitate these people; not having their dullness of imagination I could not artificially produce it in myself. I could not tear my eyes from the mice and the dragon, as no vital man can after he has once seen them.

> Russian: Этого второго вывода придерживается большинство людей нашего круга. Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол, а нравственная тупость дает им возможность забывать, что выгода их положения случайна, что всем нельзя иметь 1000 женщин и дворцов, как Соломон, что на каждого человека с 1000 жен есть 1000 людей без жен, и на каждый дворец есть 1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде — неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче-завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед. И этим людям я не мог подражать: не имея их тупости воображения, я не мог ее искусственно произвести в себе. Я не мог, как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, когда он раз увидал их.

[¶7] The third escape is that of strength and energy. It consists in destroying life, when one has understood that it is an evil and an absurdity. A few exceptionally strong and consistent people act so. Having understood the stupidity of the joke that has been played on them, and having understood that it is better to be dead than to be alive, and that it is best of all not to exist, they act accordingly and promptly end this stupid joke, since there are means: a rope round one's neck, water, a knife to stick into one's heart, or the trains on the railways; and the number of those of our circle who act in this way becomes greater and greater, and for the most part they act so at the best time of their life, when the strength of their mind is in full bloom and few habits degrading to the mind have as yet been acquired. I saw that this was the worthiest way of escape and I wished to adopt it.

> Russian: Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах. И людей из нашего круга, поступающих так, становится всё больше и больше. И поступают люди так большею частью в самый лучший период жизни, когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум привычек еще усвоено мало. Я видел, что это самый достойный выход, и хотел поступить так.

[¶8] The fourth way out is that of weakness. It consists in seeing the truth of the situation and yet clinging to life, knowing in advance that nothing can come of it. People of this kind know that death is better than life, but not having the strength to act rationally—to end the deception quickly and kill themselves—they seem to wait for something. This is the escape of weakness, for if I know what is best and it is within my power, why not yield to what is best? ... I found myself in that category.

> Russian: Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная вперед, что ничего из нее выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно — поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо если я знаю лучшее и оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?.. Я находился в этом разряде.

[¶9] So people of my class evade the terrible contradiction in four ways. Strain my attention as I would, I saw no way except those four. One way was not to understand that life is senseless, vanity, and an evil, and that it is better not to live. I could not help knowing this, and when I once knew it could not shut my eyes to it. The second way was to use life such as it is without thinking of the future. And I could not do that. I, like Sakya Muni, could not ride out hunting when I knew that old age, suffering, and death exist. My imagination was too vivid. Nor could I rejoice in the momentary accidents that for an instant threw pleasure to my lot. The third way, having understood that life is evil and stupid, was to end it by killing oneself. I understood that, but somehow still did not kill myself. The fourth way was to live like Solomon and Schopenhauer—knowing that life is a stupid joke played upon us, and still to go on living, washing oneself, dressing, dining, talking, and even writing books. This was to me repulsive and tormenting, but I remained in that position.

> Russian: Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих четырех выходов я не видал еще иного. Один выход: не понимать того, что жизнь есть бессмыслица, суета и зло и что лучше не жить. Я не мог не знать этого и, когда раз узнал, не мог закрыть на это глаза. Другой выход — пользоваться жизнью такою, какая есть, не думая о будущем. И этого не мог сделать. Я, как Сакиа-Муни, не мог ехать на охоту, когда знал, что есть старость, страдания, смерть. Воображение у меня было слишком живо. Кроме того, я не мог радоваться минутной случайности, кинувшей на мгновение наслаждение на мою долю. Третий выход: поняв, что жизнь есть зло и глупость, прекратить, убить себя. Я понял это, но почему-то всё еще не убивал себя. Четвертый выход — жить в положении Соломона, Шопенгауэра — знать, что жизнь есть глупая, сыгранная надо мною шутка, и все-таки жить, умываться, одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня отвратительно, мучительно, но я оставался в этом положении.

[¶10] I see now that if I did not kill myself it was due to some dim consciousness of the invalidity of my thoughts. However convincing and indubitable appeared to me the sequence of my thoughts and of those of the wise that have brought us to the admission of the senselessness of life, there remained in me a vague doubt of the justice of my conclusion.

> Russian: Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения.

[¶11] It was like this: I, my reason, have acknowledged that life is senseless. If there is nothing higher than reason (and there is not: nothing can prove that there is), then reason is the creator of life for me. If reason did not exist there would be for me no life. How can reason deny life when it is the creator of life? Or to put it the other way: were there no life, my reason would not exist; therefore reason is life's son. Life is all. Reason is its fruit yet reason rejects life itself! I felt that there was something wrong here.

> Russian: Оно было такое: Я, мой разум — признали, что жизнь неразумна. Если нет высшего разума (а его нет, и ничто доказать его не может), то разум есть творец жизни для меня. Не было бы разума, не было бы для меня и жизни. Как же этот разум отрицает жизнь, а он сам творец жизни? Или, с другой стороны: если бы не было жизни, не было бы и моего разума, — стало быть, разум есть сын жизни. Жизнь есть всё. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно.

[¶12] Life is a senseless evil, that is certain, said I to myself. Yet I have lived and am still living, and all mankind lived and lives. How is that? Why does it live, when it is possible not to live? Is it that only I and Schopenhauer are wise enough to understand the senselessness and evil of life?

> Russian: Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно, — говорил я себе. — Но я жил, живу еще, и жило и живет всё человечество. Как же так? Зачем же оно живет, когда может не жить? Что ж, я один с Шопенгауэром так умен, что понял бессмысленность и зло жизни?

[¶13] The reasoning showing the vanity of life is not so difficult, and has long been familiar to the very simplest folk; yet they have lived and still live. How is it they all live and never think of doubting the reasonableness of life?

> Russian: Рассуждение о суете жизни не так хитро, и его делают давно и все самые простые люди, а жили и живут. Что ж, они-то все живут и никогда и не думают сомневаться в разумности жизни?

[¶14] My knowledge, confirmed by the wisdom of the sages, has shown me that everything on earth—organic and inorganic—is all most cleverly arranged—only my own position is stupid. And those fools—the enormous masses of people—know nothing about how everything organic and inorganic in the world is arranged; but they live, and it seems to them that their life is very wisely arranged! ...

> Russian: Мое знание, подтвержденное мудростью мудрецов, открыло мне, что всё на свете — органическое и неорганическое — всё необыкновенно умно устроено, только мое одно положение глупо. А эти дураки — огромные массы простых людей — ничего не знают насчет того, как всё органическое и неорганическое устроено на свете, а живут, и им кажется, что жизнь их очень разумно устроена!

[¶15] And it struck me: 'But what if there is something I do not yet know? Ignorance behaves just in that way. Ignorance always says just what I am saying. When it does not know something, it says that what it does not know is stupid. Indeed, it appears that there is a whole humanity that lived and lives as if it understood the meaning of its life, for without understanding it it could not live; but I say that all this life is senseless and that I cannot live.

> Russian: И мне приходило в голову: а что как я чего-нибудь еще не знаю? Ведь точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. В самом деле выходит так, что есть человечество целое, которое жило и живет, как будто понимая смысл своей жизни, ибо, не понимая его, оно не могло бы жить, а я говорю, что вся эта жизнь бессмыслица, и не могу жить.

[¶16] 'Nothing prevents our denying life by suicide. Well then, kill yourself, and you won't discuss. If life displeases you, kill yourself! You live, and cannot understand the meaning of life—then finish it, and do not fool about in life, saying and writing that you do not understand it. You have come into good company where people are contented and know what they are doing; if you find it dull and repulsive—go away!'

> Russian: Никто не мешает нам с Шопенгауэром отрицать жизнь. Но тогда убей себя — и не будешь рассуждать. Не нравится тебе жизнь, убей себя. А живешь, не можешь понять смысла жизни, так прекрати ее, а не вертись в этой жизни, рассказывая и расписывая, что ты не понимаешь жизни. Пришел в веселую компанию, всем очень хорошо, все знают, что они делают, а тебе скучно и противно, так уйди.

[¶17] Indeed, what are we who are convinced of the necessity of suicide yet do not decide to commit it, but the weakest, most inconsistent, and to put it plainly, the stupidest of men, fussing about with our own stupidity as a fool fusses about with a painted hussy? For our wisdom, however indubitable it may be, has not given us the knowledge of the meaning of our life. But all mankind who sustain life—millions of them—do not doubt the meaning of life.

> Russian: Ведь в самом деле, что же такое, мы, убежденные в необходимости самоубийства и не решающиеся совершить его, как не самые слабые, непоследовательные и, говоря попросту, глупые люди, носящиеся с своею глупостью, как дурак с писаной торбой? Ведь наша мудрость, как ни несомненно верна она, не дала нам знания смысла нашей жизни. Всё же человечество, делающее жизнь, миллионы — не сомневаются в смысле жизни.

[¶18] Indeed, from the most distant time of which I know anything, when life began, people have lived knowing the argument about the vanity of life which has shown me its senselessness, and yet they lived attributing some meaning to it. From the time when any life began among men they had that meaning of life, and they led that life which has descended to me. All that is in me and around me, all, corporeal and incorporeal, is the fruit of their knowledge of life. Those very instruments of thought with which I consider this life and condemn it were all devised not by me but by them. I myself was born, taught, and brought up thanks to them. They dug out the iron, taught us to cut down the forests, tamed the cows and horses, taught us to sow corn and to live together, organized our life, and taught me to think and speak. And I, their product, fed, supplied with drink, taught by them, thinking with their thoughts and words, have argued that they are an absurdity! 'There is something wrong', said I to myself. 'I have blundered somewhere.' But it was a long time before I could find out where the mistake was.

> Russian: В самом деле, с тех давних, давних пор, как есть жизнь, о которой я что-нибудь да знаю, жили люди, зная то рассуждение о тщете жизни, которое мне показало ее бессмыслицу, и все-таки жили, придавая ей какой-то смысл. С тех пор как началась какая-нибудь жизнь людей, у них уже был этот смысл жизни, и они вели эту жизнь, дошедшую до меня. Всё, что есть во мне и около меня, всё это — плод их знания жизни. Те самые орудия мысли, которыми я обсуждаю эту жизнь и осуждаю ее, всё это не мной, а ими сделано. Сам я родился, воспитался, вырос благодаря им. Они выкопали железо, научили рубить лес, приручили коров, лошадей, научили сеять, научили жить вместе, урядили нашу жизнь; они научили меня думать, говорить. И я-то, их произведение, ими вскормленный, вспоенный, ими наученный, их мыслями и словами думающий, доказал им, что они — бессмыслица! «Тут что-то не так, — говорил я себе. — Где-нибудь я ошибся». Но в чем была ошибка, я никак не мог найти.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/8/#p-N

[¶0] All these doubts, which I am now able to express more or less systematically, I could not then have expressed. I then only felt that however logically inevitable were my conclusions concerning the vanity of life, confirmed as they were by the greatest thinkers, there was something not right about them. Whether it was in the reasoning itself or in the statement of the question I did not know—I only felt that the conclusion was rationally convincing, but that that was insufficient. All these conclusions could not so convince me as to make me do what followed from my reasoning, that is to say, kill myself. And I should have told an untruth had I, without killing myself, said that reason had brought me to the point I had reached. Reason worked, but something else was also working which I can only call a consciousness of life. A force was working which compelled me to turn my attention to this and not to that; and it was this force which extricated me from my desperate situation and turned my mind in quite another direction. This force compelled me to turn my attention to the fact that I and a few hundred similar people are not the whole of mankind, and that I did not yet know the life of mankind.

> Russian: Все эти сомнения, которые теперь я в состоянии высказать более или менее связно, тогда я не мог бы высказать. Тогда я только чувствовал, что, как ни логически неизбежны были мои, подтверждаемые величайшими мыслителями, выводы о тщете жизни, в них было что-то неладно. В самом ли рассуждении, в постановке ли вопроса, я не знал; я чувствовал только, что убедительность разумная была совершенная, но что ее было мало. Все эти доводы не могли убедить меня так, чтоб я сделал то, что вытекало из моих рассуждений, т. е. чтоб я убил себя. И я бы сказал неправду, если бы сказал, что я разумом пришел к тому, к чему я пришел, и не убил себя. Разум работал, но работало и еще что-то другое, что я не могу назвать иначе, как сознанием жизни. Работала еще та сила, которая заставляла меня обращать внимание на то, а не на это, и эта-то сила и вывела меня из моего отчаянного положения и совершенно иначе направила разум. Эта сила заставила меня обратить внимание на то, что я с сотнями подобных мне людей не есть всё человечество, что жизни человечества я еще не знаю.

[¶1] Looking at the narrow circle of my equals, I saw only people who had not understood the question, or who had understood it and drowned it in life's intoxication, or had understood it and ended their lives, or had understood it and yet from weakness were living out their desperate life. And I saw no others. It seemed to me that that narrow circle of rich, learned, and leisured people to which I belonged formed the whole of humanity, and that those milliards of others who have lived and are living were cattle of some sort—not real people.

> Russian: Оглядывая тесный кружок сверстных мне людей, я видел только людей, не понимавших вопроса, понимавших и заглушавших вопрос пьянством жизни, понявших и прекращавших жизнь и понявших и по слабости доживавших отчаянную жизнь. И я не видал иных. Мне казалось, что тот тесный кружок ученых, богатых и досужих людей, к которому я принадлежал, составляет всё человечество, а что те миллиарды живших и живых, это — так, какие-то скоты — не люди.

[¶2] Strange, incredibly incomprehensible as it now seems to me that I could, while reasoning about life, overlook the whole life of mankind that surrounded me on all sides; that I could to such a degree blunder so absurdly as to think that my life, and Solomon's and Schopenhauer's, is the real, normal life, and that the life of the milliards is a circumstance undeserving of attention—strange as this now is to me, I see that so it was. In the delusion of my pride of intellect it seemed to me so indubitable that I and Solomon and Schopenhauer had stated the question so truly and exactly that nothing else was possible—so indubitable did it seem that all those milliards consisted of men who had not yet arrived at an apprehension of all the profundity of the question—that I sought for the meaning of my life without it once occurring to me to ask: 'But what meaning is and has been given to their lives by all the milliards of common folk who live and have lived in the world?'

> Russian: Как ни странно, ни неимоверно-непонятно кажется мне теперь то, как мог я, рассуждая про жизнь, просмотреть окружавшую меня со всех сторон жизнь человечества, как я мог до такой степени смешно заблуждаться, чтобы думать, что жизнь моя, Соломонов и Шопенгауэров есть настоящая, нормальная жизнь, а жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство, как ни странно это мне теперь, я вижу, что это было так. В заблуждении гордости своего ума мне так казалось несомненным, что мы с Соломоном и Шопенгауэром поставили вопрос так верно и истинно, что другого ничего быть не может, так несомненно казалось, что все эти миллиарды принадлежат к тем, которые еще не дошли до постижения всей глубины вопроса, что я искал смысла своей жизни и ни разу не подумал: «да какой же смысл придают и придавали своей жизни все миллиарды, жившие и живущие на свете?»

[¶3] I long lived in this state of lunacy, which, in fact if not in words, is particularly characteristic of us very liberal and learned people. But thanks either to the strange physical affection I have for the real labouring people, which compelled me to understand them and to see that they are not so stupid as we suppose, or thanks to the sincerity of my conviction that I could know nothing beyond the fact that the best I could do was to hang myself, at any rate I instinctively felt that if I wished to live and understand the meaning of life, I must seek this meaning not among those who have lost it and wish to kill themselves, but among those milliards of the past and the present who make life and who support the burden of their own lives and of ours also. And I considered the enormous masses of those simple, unlearned, and poor people who have lived and are living and I saw something quite different. I saw that, with rare exceptions, all those milliards who have lived and are living do not fit into my divisions, and that I could not class them as not understanding the question, for they themselves state it and reply to it with extraordinary clearness. Nor could I consider them epicureans, for their life consists more of privations and sufferings than of enjoyments. Still less could I consider them as irrationally dragging on a meaningless existence, for every act of their life, as well as death itself, is explained by them. To kill themselves they consider the greatest evil. It appeared that all mankind had a knowledge, unacknowledged and despised by me, of the meaning of life. It appeared that reasonable knowledge does not give the meaning of life, but excludes life: while the meaning attributed to life by milliards of people, by all humanity, rests on some despised pseudo-knowledge.

> Russian: Я долго жил в этом сумасшествии, особенно свойственном, не на словах, но на деле, нам — самым либеральным и ученым людям. Но благодаря ли моей какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу, заставившей меня понять его и увидать, что он не так глуп, как мы думаем, или благодаря искренности моего убеждения в том, что я ничего не могу знать, как то, что самое лучшее, что я могу сделать — это повеситься, я чуял, что если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь. И я оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не ученых и не богатых людей и увидал совершенно другое. Я увидал, что все эти миллиарды живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему делению, что признать их непонимающими вопроса я не могу, потому что они сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их эпикурейцами тоже не могу, потому что жизнь их слагается больше из лишений и страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими бессмысленную жизнь могу еще меньше, так как всякий акт их жизни и самая смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом. Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни. Выходило то, что знание разумное не дает смысла жизни, исключает жизнь; смысл же, придаваемый жизни миллиардами людей, всем человечеством, зиждется на каком-то презренном, ложном знании.

[¶4] Rational knowledge, presented by the learned and wise, denies the meaning of life, but the enormous masses of men, the whole of mankind, receive that meaning in irrational knowledge. And that irrational knowledge is faith, that very thing which I could not but reject. It is God, One in Three; the creation in six days; the devils and angels, and all the rest that I cannot accept as long as I retain my reason.

> Russian: Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, всё человечество — признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог не откинуть. Это бог 1 и 3, это творение в 6 дней, дьяволы и ангелы и всё то, чего я не могу принять, пока я не сошел с ума.

[¶5] My position was terrible. I knew I could find nothing along the path of reasonable knowledge except a denial of life; and there—in faith—was nothing but a denial of reason, which was yet more impossible for me than a denial of life. From rational knowledge it appeared that life is an evil, people know this and it is in their power to end life; yet they lived and still live, and I myself live, though I have long known that life is senseless and an evil. By faith it appears that in order to understand the meaning of life I must renounce my reason, the very thing for which alone a meaning is required.

> Russian: Положение мое было ужасно. Я знал, что я ничего не найду на пути разумного знания, кроме отрицания жизни, а там в вере — ничего, кроме отрицания разума, которое еще невозможнее, чем отрицание жизни. По разумному знанию выходило так, что жизнь есть зло, и люди знают это, от людей зависит не жить, а они жили и живут, и сам я жил, хотя и знал уже давно то, что жизнь бессмысленна и есть зло. По вере выходило, что для того, чтобы понять смысл жизни, я должен отречься от разума, того самого, для которого нужен смысл.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/9/#p-N

[¶0] A contradiction arose from which there were two exits. Either that which I called reason was not so rational as I supposed, or that which seemed to me irrational was not so irrational as I supposed. And I began to verify the line of argument of my rational knowledge.

> Russian: Выходило противоречие, из которого было только два выхода: или то, что я называл разумным, не было так разумно, как я думал; или то, что мне казалось неразумно, не было так неразумно, как я думал. И я стал проверять ход рассуждений моего разумного знания.

[¶1] Verifying the line of argument of rational knowledge I found it quite correct. The conclusion that life is nothing was inevitable; but I noticed a mistake. The mistake lay in this, that my reasoning was not in accord with the question I had put. The question was: 'Why should I live, that is to say, what real, permanent result will come out of my illusory transitory life—what meaning has my finite existence in this infinite world?' And to reply to that question I had studied life.

> Russian: Проверяя ход рассуждений разумного знания, я нашел его совершенно правильным. Вывод о том, что жизнь есть ничто, был неизбежен; но я увидал ошибку. Ошибка была в том, что я мыслил несоответственно поставленному мною вопросу. Вопрос был тот: зачем мне жить, т. е. что выйдет настоящего, не уничтожающегося из моей призрачной, уничтожающейся жизни, какой смысл имеет мое конечное существование в этом бесконечном мире? И чтоб ответить на этот вопрос, я изучал жизнь.

[¶2] The solution of all the possible questions of life could evidently not satisfy me, for my question, simple as it at first appeared, included a demand for an explanation of the finite in terms of the infinite, and vice versa.

> Russian: Решения всех возможных вопросов жизни, очевидно, не могли удовлетворять меня, потому что мой вопрос, как он ни прост кажется сначала, включает в себя требование объяснения конечного бесконечным и наоборот.

[¶3] I asked: 'What is the meaning of my life, beyond time, cause, and space?' And I replied to quite another question: 'What is the meaning of my life within time, cause, and space?' With the result that, after long efforts of thought, the answer I reached was: 'None.'

> Russian: Я спрашивал: какое вневременное, внепричинное, внепространственное значение моей жизни? — А отвечал я на вопрос: какое временное, причинное и пространственное значение моей жизни? Вышло то, что после долгого труда мысли я ответил: никакого.

[¶4] In my reasonings I constantly compared (nor could I do otherwise) the finite with the finite, and the infinite with the infinite; but for that reason I reached the inevitable result: force is force, matter is matter, will is will, the infinite is the infinite, nothing is nothing—and that was all that could result.

> Russian: В рассуждениях моих я постоянно приравнивал, да и не мог поступить иначе, конечное к конечному и бесконечное к бесконечному, а потому у меня и выходило, что и должно было выходить: сила есть сила, вещество есть вещество, воля есть воля, бесконечность есть бесконечность, ничто есть ничто, и дальше ничего не могло выйти.

[¶5] It was something like what happens in mathematics, when thinking to solve an equation, we find we are working on an identity. The line of reasoning is correct, but results in the answer that a equals a, or x equals x, or 0 equals 0. The same thing happened with my reasoning in relation to the question of the meaning of my life. The replies given by all science to that question only result in—identity.

> Russian: Было что-то подобное тому, что бывает в математике, когда, думая решать уравнение, решаешь тожество. Ход размышления правилен, но в результате получается ответ: а = а, или х = х, или 0 = 0. То же самое случилось и с моим рассуждением по отношению к вопросу о значении моей жизни. Ответы, даваемые всей наукой на этот вопрос, — только тожества.

[¶6] And really, strictly scientific knowledge—that knowledge which begins, as Descartes's did, with complete doubt about everything—rejects all knowledge admitted on faith and builds everything afresh on the laws of reason and experience, and cannot give any other reply to the question of life than that which I obtained: an indefinite reply. Only at first had it seemed to me that knowledge had given a positive reply—the reply of Schopenhauer: that life has no meaning and is an evil. But on examining the matter I understood that the reply is not positive, it was only my feeling that so expressed it. Strictly expressed, as it is by the Brahmins and by Solomon and Schopenhauer, the reply is merely indefinite, or an identity: 0 equals 0, life is nothing. So that philosophic knowledge denies nothing, but only replies that the question cannot be solved by it—that for it the solution remains indefinite.

> Russian: И действительно, строго разумное знание, то знание, которое, как это сделал Декарт, начинает с полного сомнения во всем, откидывает всякое допущенное на веру знание и строит всё вновь на законах разума и опыта, — и не может дать иного ответа на вопрос жизни, как тот самый, который я и получил, — ответ неопределенный. Мне только показалось сначала, что знание дало положительный ответ — ответ Шопенгауэра: жизнь не имеет смысла, она есть зло. Но, разобрав дело, я понял, что ответ не положительный, что мое чувство только выразило его так. Ответ же строго выраженный, как он выражен и у браминов, и у Соломона, и у Шопенгауэра, есть только ответ неопределенный, или тожество: 0 = 0, жизнь, представляющаяся мне ничем, есть ничто. Так что знание философское ничего не отрицает, а только отвечает, что вопрос этот не может быть решен им, что для него решение остается неопределенным.

[¶7] Having understood this, I understood that it was not possible to seek in rational knowledge for a reply to my question, and that the reply given by rational knowledge is a mere indication that a reply can only be obtained by a different statement of the question and only when the relation of the finite to the infinite is included in the question. And I understood that, however irrational and distorted might be the replies given by faith, they have this advantage, that they introduce into every answer a relation between the finite and the infinite, without which there can be no solution. In whatever way I stated the question, that relation appeared in the answer. How am I to live?—According to the law of God. What real result will come of my life?—Eternal torment or eternal bliss. What meaning has life that death does not destroy?—Union with the eternal God: heaven.

> Russian: Поняв это, я понял, что и нельзя было искать в разумном знании ответа на мой вопрос и что ответ, даваемый разумным знанием, есть только указание на то, что ответ может быть получен только при иной постановке вопроса, только тогда, когда в рассуждение будет введен вопрос отношения конечного к бесконечному. Я понял и то, что, как ни неразумны и уродливы ответы, даваемые верою, они имеют то преимущество, что вводят в каждый ответ отношение конечного к бесконечному, без которого не может быть ответа. Как я ни поставлю вопрос: как мне жить? ответ: по закону божию. Что выйдет настоящего из моей жизни? — Вечные мучения или вечное блаженство. — Какой смысл, не уничтожаемый смертью? — Соединение с бесконечным богом, рай.

[¶8] So that besides rational knowledge, which had seemed to me the only knowledge, I was inevitably brought to acknowledge that all live humanity has another irrational knowledge—faith which makes it possible to live. Faith still remained to me as irrational as it was before, but I could not but admit that it alone gives mankind a reply to the questions of life, and that consequently it makes life possible. Reasonable knowledge had brought me to acknowledge that life is senseless—my life had come to a halt and I wished to destroy myself. Looking around on the whole of mankind I saw that people live and declare that they know the meaning of life. I looked at myself—I had lived as long as I knew a meaning of life. As to others so also to me faith had given a meaning to life and had made life possible.

> Russian: Так что, кроме разумного знания, которое мне прежде представлялось единственным, я был неизбежно приведен к признанию того, что у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное — вера, дающая возможность жить. Вся неразумность веры оставалась для меня та же, как и прежде, но я не мог не признать того, что она одна дает человечеству ответы на вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить. Разумное знание привело меня к признанию того, что жизнь бессмысленна, жизнь моя остановилась, и я хотел уничтожить себя. Оглянувшись на людей, на всё человечество, я увидал, что люди живут и утверждают, что знают смысл жизни. На себя оглянулся: я жил, пока знал смысл жизни. Как другим людям, так и мне смысл жизни и возможность жизни давала вера.

[¶9] Looking again at people of other lands, at my contemporaries and at their predecessors, I saw the same thing. Where there is life, there since man began faith has made life possible for him, and the chief outline of that faith is everywhere and always identical.

> Russian: Оглянувшись дальше на людей других стран, на современных мне и на отживших, я увидал одно и то же. Где жизнь, там вера, с тех пор, как есть человечество, дает возможность жить, и главные черты веры везде и всегда одни и те же.

[¶10] Whatever the faith may be, and whatever answers it may give, and to whomsoever it gives them, every such answer gives to the finite existence of man an infinite meaning, a meaning not destroyed by sufferings, deprivations, or death. This means that only in faith can we find for life a meaning and a possibility. What, then, is this faith? And I understood that faith is not merely 'the evidence of things not seen', &c., and is not a revelation (that defines only one of the indications of faith), is not the relation of man to God (one has first to define faith and then God, and not define faith through God); it is not only agreement with what has been told one (as faith is most usually supposed to be), but faith is a knowledge of the meaning of human life in consequence of which man does not destroy himself but lives. Faith is the strength of life. If a man lives he believes in something. If he did not believe that one must live for something, he would not live. If he does not see and recognize the illusory nature of the finite, he believes in the finite; if he understands the illusory nature of the finite, he must believe in the infinite. Without faith he cannot live.

> Russian: Какие бы и кому бы ни давала ответы какая бы то ни была вера, всякий ответ веры конечному существованию человека придает смысл бесконечного, — смысл, не уничтожаемый страданиями, лишениями и смертью. Значит — в одной вере можно найти смысл и возможность жизни. И я понял, что вера в самом существенном своем значении не есть только «обличение вещей невидимых» и т. д., не есть откровение (это есть только описание одного из признаков веры), не есть только отношение человека к богу (надо определить веру, а потом бога, а не через бога определять веру), не есть только согласие с тем, что сказали человеку, как чаще всего понимается вера, — вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил. Если он не видит и не понимает призрачности конечного, он верит в это конечное; если он понимает призрачность конечного, он должен верить в бесконечное. Без веры нельзя жить.

[¶11] And I recalled the whole course of my mental labour and was horrified. It was now clear to me that for man to be able to live he must either not see the infinite, or have such an explanation of the meaning of life as will connect the finite with the infinite. Such an explanation I had had; but as long as I believed in the finite I did not need the explanation, and I began to verify it by reason. And in the light of reason the whole of my former explanation flew to atoms. But a time came when I ceased to believe in the finite. And then I began to build up on rational foundations, out of what I knew, an explanation which would give a meaning to life; but nothing could I build. Together with the best human intellects I reached the result that 0 equals 0, and was much astonished at that conclusion, though nothing else could have resulted.

> Russian: И я вспомнил весь ход своей внутренней работы и ужаснулся. Теперь мне было ясно, что для того, чтобы человек мог жить, ему нужно или не видеть бесконечного, или иметь такое объяснение смысла жизни, при котором конечное приравнивалось бы бесконечному. Такое объяснение у меня было, но оно мне было не нужно, пока я верил в конечное, и я стал разумом проверять его. И перед светом разума всё прежнее объяснение разлетелось прахом. Но пришло время, когда я перестал верить в конечное. И тогда я стал на разумных основаниях строить из того, что я знал, такое объяснение, которое дало бы смысл жизни; но ничего не построилось. Вместе с лучшими умами человечества я пришел к тому, что 0 = 0, и очень удивился, что получил такое решение, тогда как ничего иного и не могло выйти.

[¶12] What was I doing when I sought an answer in the experimental sciences? I wished to know why I live, and for this purpose studied all that is outside me. Evidently I might learn much, but nothing of what I needed.

> Russian: Что я делал, когда я искал ответа в знаниях опытных?-— Я хотел узнать, зачем я живу, и для этого изучал всё то, что вне меня. Ясно, что я мог узнать многое, но ничего из того, что мне нужно.

[¶13] What was I doing when I sought an answer in philosophical knowledge? I was studying the thoughts of those who had found themselves in the same position as I, lacking a reply to the question, 'Why do I live?' Evidently I could learn nothing but what I knew myself, namely that nothing can be known.

> Russian: Что я делал, когда я искал ответа в знаниях философских? Я изучал мысли тех существ, которые находились в том же самом положении, как и я, которые не имели ответа на вопрос: зачем я живу. Ясно, что я ничего и не мог узнать иного, как то, что я сам знал, что ничего знать нельзя.

[¶14] What am I?—A part of the infinite. In those few words lies the whole problem. Is it possible that humanity has only put that question to itself since yesterday? And can no one before me have set himself that question—a question so simple, and one that springs to the tongue of every wise child?

> Russian: Что такое я? — часть бесконечного. Ведь уже в этих двух словах лежит вся задача. Неужели этот вопрос только со вчерашнего дня сделало себе человечество? И неужели никто до меня не сделал себе этого вопроса — вопроса такого простого, просящегося на язык каждому умному дитяти?

[¶15] Surely that question has been asked since man began; and naturally for the solution of that question since man began it has been equally insufficient to compare the finite with the finite and the infinite with the infinite, and since man began the relation of the finite to the infinite has been sought out and expressed.

> Russian: Ведь этот вопрос был поставлен с тех пор, как люди есть; и с тех пор, как люди есть, понято, что для решения этого вопроса одинаково недостаточно приравнивать конечное к конечному и бесконечное к бесконечному, и с тех пор как люди есть, отысканы отношения конечного к бесконечному и выражены.

[¶16] All these conceptions in which the finite has been adjusted to the infinite and a meaning found for life—the conception of God, of will, of goodness—we submit to logical examination. And all those conceptions fail to stand reason's criticism.

> Russian: Все эти понятия, при которых приравнивается конечное к бесконечному и получается смысл жизни, понятия бога, свободы, добра, мы подвергаем логическому исследованию. И эти понятия не выдерживают критики разума.

[¶17] Were it not so terrible it would be ludicrous with what pride and self-satisfaction we, like children, pull the watch to pieces, take out the spring, make a toy of it, and are then surprised that the watch does not go.

> Russian: Если бы не было так ужасно, было бы смешно, с какой гордостью и самодовольством мы, как дети, разбираем часы, вынимаем пружину, делаем из нее игрушку и потом удивляемся, что часы перестают идти.

[¶18] A solution of the contradiction between the finite and the infinite, and such a reply to the question of life as will make it possible to live, is necessary and precious. And that is the only solution which we find everywhere, always, and among all peoples: a solution descending from times in which we lose sight of the life of man, a solution so difficult that we can compose nothing like it—and this solution we light-heartedly destroy in order again to set the same question, which is natural to everyone and to which we have no answer.

> Russian: Нужно и дорого разрешение противоречия конечного с бесконечным и ответ на вопрос жизни такой, при котором возможна жизнь. И это единственное разрешение, которое мы находим везде, всегда и у всех народов, — разрешение, вынесенное из времени, в котором теряется для нас жизнь людей, разрешение столь трудное, что мы ничего подобного сделать не можем,— это-то разрешение мы легкомысленно разрушаем с тем, чтобы поставить опять тот вопрос, который присущ всякому и на который у нас нет ответа.

[¶19] The conception of an infinite god, the divinity of the soul, the connexion of human affairs with God, the unity and existence of the soul, man's conception of moral goodness and evil—are conceptions formulated in the hidden infinity of human thought, they are those conceptions without which neither life nor I should exist; yet rejecting all that labour of the whole of humanity, I wished to remake it afresh myself and in my own manner.

> Russian: Понятия бесконечного бога, божественности души, связи дел людских с богом, понятия нравственного добра и зла — суть понятия, выработанные в скрывающейся от наших глаз исторической дали жизни человечества, суть те понятия, без которых не было бы жизни и меня самого, а я, откинув всю эту работу всего человечества, хочу всё сам один сделать по-новому и по-своему.

[¶20] I did not then think like that, but the germs of these thoughts were already in me. I understood, in the first place, that my position with Schopenhauer and Solomon, notwithstanding our wisdom, was stupid: we see that life is an evil and yet continue to live. That is evidently stupid, for if life is senseless and I am so fond of what is reasonable, it should be destroyed, and then there would be no one to challenge it. Secondly, I understood that all one's reasonings turned in a vicious circle like a wheel out of gear with its pinion. However much and however well we may reason we cannot obtain a reply to the question; and 0 will always equal 0, and therefore our path is probably erroneous. Thirdly, I began to understand that in the replies given by faith is stored up the deepest human wisdom and that I had no right to deny them on the ground of reason, and that those answers are the only ones which reply to life's question.

> Russian: Я не так думал тогда, но зародыши этих мыслей уже были во мне. Я понимал, 1) что мое положение с Шопенгауэром и Соломоном, несмотря на нашу мудрость, глупо: мы понимаем, что жизнь есть зло, и все-таки живем. Это явно глупо, потому что, если жизнь глупа, — а я так люблю всё разумное, — то надо уничтожить жизнь, и некому будет отрицать ее. 2) Я понимал, что все наши рассуждения вертятся в заколдованном круге, как колесо, не цепляющееся за шестерню. Сколько бы и как бы хорошо мы ни рассуждали, мы не можем получить ответа на вопрос, и всегда будет 0 = 0, и что потому путь наш, вероятно, ошибочен. 3) Я начинал понимать, что в ответах, даваемых верою, хранится глубочайшая мудрость человечества, и что я не имел права отрицать их на основании разума, и что, главное, ответы эти одни отвечают на вопрос жизни.

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/10/#p-N

[¶0] I understood this, but it made matters no better for me. I was now ready to accept any faith if only it did not demand of me a direct denial of reason—which would be a falsehood. And I studied Buddhism and Mohammedanism from books, and most of all I studied Christianity both from books and from the people around me.

> Russian: Я понимал это, но от этого мне было не легче. Я готов был принять теперь всякую веру, только бы она не требовала от меня прямого отрицания разума, которое было бы ложью. И я изучал и буддизм, и магометанство по книгам, и более всего христианство и по книгам, и по живым людям, окружавшим меня.

[¶1] Naturally I first of all turned to the Orthodox of my circle, to people who were learned: to Church theologians, monks, to theologians of the newest shade, and even to Evangelicals who profess salvation by belief in the Redemption. And I seized on these believers and questioned them as to their beliefs and their understanding of the meaning of life.

> Russian: Я, естественно, обратился прежде всего к верующим людям моего круга, к людям ученым, к православным богословам, к монахам-старцам, к православным богословам нового оттенка и даже к так называемым новым христианам, исповедующим спасение верою в искупление. И я ухватывался за этих верующих и допрашивал их о том, как они верят и в чем видят смысл жизни.

[¶2] But though I made all possible concessions, and avoided all disputes, I could not accept the faith of these people. I saw that what they gave out as their faith did not explain the meaning of life but obscured it, and that they themselves affirm their belief not to answer that question of life which brought me to faith, but for some other aims alien to me.

> Russian: Несмотря на то, что я делал всевозможные уступки, избегал всяких споров, я не мог принять веры этих людей, — я видел, что то, что выдавали они за веру, было не объяснение, а затемнение смысла жизни, и что сами они утверждали свою веру не для того, чтоб ответить на тот вопрос жизни, который привел меня к вере, а для каких-то других, чуждых мне целей.

[¶3] I remember the painful feeling of fear of being thrown back into my former state of despair, after the hope I often and often experienced in my intercourse with these people. The more fully they explained to me their doctrines, the more clearly did I perceive their error and realized that my hope of finding in their belief an explanation of the meaning of life was vain.

> Russian: Помню мучительное чувство ужаса возвращения к прежнему отчаянию после надежды, которое я испытывал много и много раз в сношениях с этими людьми. Чем больше, подробнее они излагали мне свои вероучения, тем яснее я видел их заблуждение и потерю моей надежды найти в их вере объяснение, смысла жизни.

[¶4] It was not that in their doctrines they mixed many unnecessary and unreasonable things with the Christian truths that had always been near to me: that was not what repelled me. I was repelled by the fact that these people's lives were like my own, with only this difference—that such a life did not correspond to the principles they expounded in their teachings. I clearly felt that they deceived themselves and that they, like myself, found no other meaning in life than to live while life lasts, taking all one's hands can seize. I saw this because if they had had a meaning which destroyed the fear of loss, suffering, and death, they would not have feared these things. But they, these believers of our circle, just like myself, living in sufficiency and superfluity, tried to increase or preserve them, feared privations, suffering, and death, and just like myself and all of us unbelievers, lived to satisfy their desires, and lived just as badly, if not worse, than the unbelievers.

> Russian: Не то, что в изложении своего вероучения они примешивали к всегда бывшим мне близкими христианским истинам еще много ненужных и неразумных вещей, — не это оттолкнуло меня; но меня оттолкнуло то, что жизнь этих людей была та же, как и моя, с тою только разницей, что она не соответствовала тем самым началам, которые они излагали в своем вероучении. Я ясно чувствовал, что они обманывают себя и что у них, так же как у меня, нет другого смысла жизни, как того, чтобы жить, пока живется, и брать все, что может взять рука. Я видел это по тому, что если б у них был тот смысл, при котором уничтожается страх лишений, страданий и смерти, то они бы не боялись их. А они, эти верующие нашего круга, точно так же, как и я, жили в избытке, старались увеличить или сохранить его, боялись лишений, страданий, смерти, и так же, как я и все мы, неверующие, жили, удовлетворяя похотям, жили так же дурно, если не хуже, чем неверующие.

[¶5] No arguments could convince me of the truth of their faith. Only deeds which showed that they saw a meaning in life making what was so dreadful to me—poverty, sickness, and death—not dreadful to them, could convince me. And such deeds I did not see among the various believers in our circle. On the contrary, I saw such deeds done by people of our circle who were the most unbelieving, but never by our so-called believers.

> Russian: Никакие рассуждения не могли убедить меня в истинности их веры. Только действия такие, которые бы показывали, что у них есть смысл жизни такой, при котором страшные мне нищета, болезнь, смерть не страшны им, могли бы убедить меня. А таких действий я не видел между этими разнообразными верующими нашего круга. Я видал такие действия, напротив, между людьми нашего круга самыми неверующими, но никогда между так называемыми верующими нашего круга.

[¶6] And I understood that the belief of these people was not the faith I sought, and that their faith is not a real faith but an epicurean consolation in life. I understood that that faith may perhaps serve, if not for a consolation at least for some distraction for a repentant Solomon on his death-bed, but it cannot serve for the great majority of mankind, who are called on not to amuse themselves while consuming the labour of others but to create life. For all humanity to be able to live, and continue to live attributing a meaning to life, they, those milliards, must have a different, a real, knowledge of faith. Indeed, it was not the fact that we, with Solomon and Schopenhauer, did not kill ourselves that convinced me of the existence of faith, but the fact that those milliards of people have lived and are living, and have borne Solomon and us on the current of their lives.

> Russian: И я понял, что вера этих людей — не та вера, которой я искал, что их вера не есть вера, а только одно из эпикурейских утешений в жизни. Я понял, что эта вера годится, может быть, хоть не для утешения, а для некоторого рассеяния раскаивающемуся Соломону на смертном одре, но она не может годиться для огромного большинства человечества, которое призвано не потешаться, пользуясь трудами других, а творить жизнь. Для того чтобы всё человечество могло жить, для того чтоб оно продолжало жизнь, придавая ей смысл, у них, у этих миллиардов, должно быть другое, настоящее знание веры. Ведь не то, что мы с Соломоном и Шопенгауэром не убили себя, не это убедило меня в существовании веры, а то, что жили эти миллиарды и живут и нас с Соломонами вынесли на своих волнах жизни.

[¶7] And I began to draw near to the believers among the poor, simple, unlettered folk: pilgrims, monks, sectarians, and peasants. The faith of these common people was the same Christian faith as was professed by the pseudo-believers of our circle. Among them, too, I found a great deal of superstition mixed with the Christian truths; but the difference was that the superstitions of the believers of our circle were quite unnecessary to them and were not in conformity with their lives, being merely a kind of epicurean diversion; but the superstitions of the believers among the labouring masses conformed so with their lives that it was impossible to imagine them to oneself without those superstitions, which were a necessary condition of their life. The whole life of believers in our circle was a contradiction of their faith, but the whole life of the working-folk believers was a confirmation of the meaning of life which their faith gave them. And I began to look well into the life and faith of these people, and the more I considered it the more I became convinced that they have a real faith which is a necessity to them and alone gives their life a meaning and makes it possible for them to live. In contrast with what I had seen in our circle—where life without faith is possible and where hardly one in a thousand acknowledges himself to be a believer—among them there is hardly one unbeliever in a thousand. In contrast with what I had seen in our circle, where the whole of life is passed in idleness, amusement, and dissatisfaction, I saw that the whole life of these people was passed in heavy labour, and that they were content with life. In contradistinction to the way in which people of our circle oppose fate and complain of it on account of deprivations and sufferings, these people accepted illness and sorrow without any perplexity or opposition, and with a quiet and firm conviction that all is good. In contradistinction to us, who the wiser we are the less we understand the meaning of life, and see some evil irony in the fact that we suffer and die, these folk live and suffer, and they approach death and suffering with tranquillity and in most cases gladly. In contrast to the fact that a tranquil death, a death without horror and despair, is a very rare exception in our circle, a troubled, rebellious, and unhappy death is the rarest exception among the people. And such people, lacking all that for us and for Solomon is the only good of life and yet experiencing the greatest happiness, are a great multitude. I looked more widely around me. I considered the life of the enormous mass of the people in the past and the present. And of such people, understanding the meaning of life and able to live and to die, I saw not two or three, or tens, but hundreds, thousands, and millions. And they all—endlessly different in their manners, minds, education, and position, as they were—all alike, in complete contrast to my ignorance, knew the meaning of life and death, laboured quietly, endured deprivations and sufferings, and lived and died seeing therein not vanity but good.

> Russian: И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неученых людей, с странниками, монахами, раскольниками, мужиками. Вероучение этих людей из народа было тоже христианское, как вероучение мнимоверующих из нашего круга. К истинам христианским примешано было тоже очень много суеверий, но разница была в том, что суеверия верующих нашего круга были совсем ненужны им, не вязались с их жизнью, были только своего рода эпикурейскою потехой; суеверия же верующих из трудового народа были до такой степени связаны с их жизнью, что нельзя было себе представить их жизни без этих суеверий, — они были необходимым условием этой жизни. Вся жизнь верующих нашего круга была противоречием их вере, а вся жизнь людей верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давало знание веры. И я стал вглядываться в жизнь и верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необходима для них и одна дает им смысл и возможность жизни. В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где возможна жизнь без веры и где из тысячи едва ли один признает себя верующим, в их среде едва ли один неверующий на тысячи. В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где вся жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью, я видел, что вся жизнь этих людей, проходила в тяжелом труде, и они были менее недовольны жизнью, чем богатые. В противуположность тому, что люди нашего круга противились и негодовали на судьбу за лишения и страдания, эти люди принимали болезни и горести без всякого недоумения, противления, а с спокойною и твердою уверенностью в том, что всё это должно быть и не может быть иначе, что всё это — добро. В противуположность тому, что чем мы умнее, тем менее понимаем смысл жизни и видим какую-то злую насмешку в том, что мы страдаем и умираем, эти люди живут, страдают и приближаются к смерти с спокойствием, чаще же всего с радостью. В противуположность тому, что спокойная смерть, смерть без ужаса и отчаяния, есть самое редкое исключение в нашем круге, смерть неспокойная, непокорная и нерадостная есть самое редкое исключение среди народа. И таких людей, лишенных всего того, что для нас с Соломоном есть единственное благо жизни, и испытывающих при этом величайшее счастье, — многое множество. Я оглянулся шире вокруг себя. Я вгляделся в жизнь прошедших и современных огромных масс людей. И я видел таких, понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать, не двух, трех, десять, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму, образованию, положению, все одинаково и совершенно противуположно моему неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения и страдания, жили и умирали, видя в этом не суету, а добро.

[¶8] And I learnt to love these people. The more I came to know their life, the life of those who are living and of others who are dead of whom I read and heard, the more I loved them and the easier it became for me to live. So I went on for about two years, and a change took place in me which had long been preparing and the promise of which had always been in me. It came about that the life of our circle, the rich and learned, not merely became distasteful to me, but lost all meaning in my eyes. All our actions, discussions, science and art, presented itself to me in a new light. I understood that it is all merely self-indulgence, and that to find a meaning in it is impossible; while the life of the whole labouring people, the whole of mankind who produce life, appeared to me in its true significance. I understood that that is life itself, and that the meaning given to that life is true: and I accepted it.

> Russian: И я полюбил этих людей. Чем больше я вникал в их жизнь живых людей и жизнь таких же умерших людей, про которых читал и слышал, тем больше я любил их, и тем легче мне самому становилось жить. Я жил так года два, и со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, наука, искусства — всё это предстало мне как баловство. Я понял, что искать смысла в этом нельзя. Действия же трудящегося народа, творящего жизнь, представились мне единым настоящим делом. И я понял, что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его.

## 11. Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/11/#p-N

[¶0] And remembering how those very beliefs had repelled me and had seemed meaningless when professed by people whose lives conflicted with them, and how these same beliefs attracted me and seemed reasonable when I saw that people lived in accord with them, I understood why I had then rejected those beliefs and found them meaningless, yet now accepted them and found them full of meaning. I understood that I had erred, and why I erred. I had erred not so much because I thought incorrectly as because I lived badly. I understood that it was not an error in my thought that had hid truth from me so much as my life itself in the exceptional conditions of epicurean gratification of desires in which I passed it. I understood that my question as to what my life is, and the answer—an evil—was quite correct. The only mistake was that the answer referred only to my life, while I had referred it to life in general. I asked myself what my life is, and got the reply: An evil and an absurdity. And really my life—a life of indulgence of desires—was senseless and evil, and therefore the reply, 'Life is evil and an absurdity', referred only to my life, but not to human life in general. I understood the truth which I afterwards found in the Gospels, 'that men loved darkness rather than the light, for their works were evil. For everyone that doeth ill hateth the light, and cometh not to the light, lest his works should be reproved.' I perceived that to understand the meaning of life it is necessary first that life should not be meaningless and evil, then we can apply reason to explain it. I understood why I had so long wandered round so evident a truth, and that if one is to think and speak of the life of mankind, one must think and speak of that life and not of the life of some of life's parasites. That truth was always as true as that two and two are four, but I had not acknowledged it, because on admitting two and two to be four I had also to admit that I was bad; and to feel myself to be good was for me more important and necessary than for two and two to be four. I came to love good people, hated myself, and confessed the truth. Now all became clear to me.

> Russian: И вспомнив то, как те же самые верования отталкивали меня и казались бессмысленными, когда их исповедывали люди, жившие противно этим верованиям, и как эти же самые верования привлекли меня и показались мне разумными, когда я видел, что люди живут ими, — я понял, почему я тогда откинул эти верования и почему нашел их бессмысленными, а теперь принял их и нашел полными смысла. Я понял, что я заблудился и как я заблудился. Я заблудился не столько оттого, что неправильно мыслил, сколько оттого, что я жил дурно. Я понял, что истину закрыло от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь моя в тех исключительных условиях эпикурейства, удовлетворения похотям, в которых я провел ее. Я понял, что мой вопрос о том, что есть моя жизнь, и ответ: зло, — был совершенно правилен. Неправильно было только то, что ответ, относящийся только ко мне, я отнес к жизни вообще: я спросил себя, что такое моя жизнь, и получил ответ: зло и бессмыслица. И точно, моя жизнь — жизнь потворства похоти — была бессмысленна и зла, и потому ответ: «жизнь зла и бессмысленна» — относился только к моей жизни, а не к жизни людской вообще. Я понял ту истину, впоследствии найденную мною в Евангелии, что люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий худые дела, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его. Я понял, что для того, чтобы понять смысл жизни, надо прежде всего, чтобы жизнь была не бессмысленна и зла, а потом уже — разум для того, чтобы понять ее. Я понял, почему я так долго ходил около такой очевидной истины, и что если думать и говорить о жизни человечества, то надо говорить и думать о жизни человечества, а не о жизни нескольких паразитов жизни. Истина эта была всегда истина, как 2 × 2 = 4, но я не признавал ее, потому что, признав 2 × 2 = 4, я бы должен был признать то, что я нехорош. А чувствовать себя хорошим для меня было важнее и обязательнее, чем 2 × 2 = 4. Я полюбил хороших людей, возненавидел себя, и я признал истину. Теперь мне всё ясно стало.

[¶1] What if an executioner passing his whole life in torturing people and cutting off their heads, or a hopeless drunkard, or a madman settled for life in a dark room which he has fouled and imagines that he would perish if he left—what if he asked himself: 'What is life?' Evidently he could get no other reply to that question than that life is the greatest evil, and the madman's answer would be perfectly correct, but only as applied to himself. What if I am such a madman? What if all we rich and leisured people are such madmen? and I understood that we really are such madmen. I at any rate was certainly such. And indeed a bird is so made that it must fly, collect food, and build a nest, and when I see that a bird does this I have pleasure in its joy. A goat, a hare, and a wolf are so made that they must feed themselves, and must breed and feed their family, and when they do so I feel firmly assured that they are happy and that their life is a reasonable one. Then what should a man do? He too should produce his living as the animals do, but with this difference, that he will perish if he does it alone; he must obtain it not for himself but for all. And when he does that, I have a firm assurance that he is happy and that his life is reasonable. But what had I done during the whole thirty years of my responsible life? Far from producing sustenance for all, I did not even produce it for myself. I lived as a parasite, and on asking myself, what is the use of my life? I got the reply: 'No use.' If the meaning of human life lies in supporting it, how could I—who for thirty years had been engaged not on supporting life but on destroying it in myself and in others—how could I obtain any other answer than that my life was senseless and an evil? ... It was both senseless and evil.

> Russian: Что, если бы палач, проводящий жизнь в пытках и отсечении голов, или мертвый пьяница, или сумасшедший, засевший на всю жизнь в темную комнату, огадивший эту свою комнату и воображающий, что он погибнет, если выйдет из нее, — что, если б они спросили себя: что такое жизнь? Очевидно, они не могли, бы получить на вопрос: что такое жизнь,— другого ответа, как тот, что жизнь есть величайшее зло; и ответ сумасшедшего был бы совершенно правилен, но для него только. Что, как я такой же сумасшедший? Что, как мы все, богатые, ученые люди, такие же сумасшедшие? И я понял, что мы действительно такие сумасшедшие. Я-то уж наверное был такой сумасшедший. И в самом деле, птица существует так, что она должна летать, собирать пищу, строить гнезда, и когда я вижу, что птица делает это, я радуюсь ее радостью. Коза, заяц, волк существуют так, что они должны кормиться, множиться, кормить свои семьи, и когда они делают это, у меня есть твердое сознание, что они счастливы и жизнь их разумна. Что же должен делать человек? Он должен точно так же добывать жизнь, как и животные, но с тою только разницей, что он погибнет, добывая ее один, — ему надо добывать ее не для себя, а для всех. И когда он делает это, у меня есть твердое сознание, что он счастлив и жизнь его разумна. Что же я делал во всю мою тридцатилетнюю сознательную жизнь? — Я не только не добывал жизни для всех, я и для себя не добывал ее. Я жил паразитом и, спросив себя, зачем я живу, получил ответ: ни зачем. Если смысл человеческой жизни в том, чтобы добывать ее, то как же я, тридцать лет занимавшийся тем, чтобы не добывать жизнь, а губить ее в себе и других, мог получить другой ответ, как не тот, что жизнь моя есть бессмыслица и зло? Она и была бессмыслица и зло.

[¶2] The life of the world endures by someone's will—by the life of the whole world and by our lives someone fulfils his purpose. To hope to understand the meaning of that will one must first perform it by doing what is wanted of us. But if I will not do what is wanted of me, I shall never understand what is wanted of me, and still less what is wanted of us all and of the whole world.

> Russian: Жизнь мира совершается по чьей-то воле, — кто-то этою жизнью всего мира и нашими жизнями делает свое какое-то дело. Чтоб иметь надежду понять смысл этой воли, надо прежде всего исполнять ее — делать то, чего от нас хотят. А если я не буду делать того, чего хотят от меня, то и не пойму никогда и того, чего хотят от меня, а уж тем менее — чего хотят от всех нас и от всего мира.

[¶3] If a naked, hungry beggar has been taken from the cross-roads, brought into a building belonging to a beautiful establishment, fed, supplied with drink, and obliged to move a handle up and down, evidently, before discussing why he was taken, why he should move the handle, and whether the whole establishment is reasonably arranged—the begger should first of all move the handle. If he moves the handle he will understand that it works a pump, that the pump draws water and that the water irrigates the garden beds; then he will be taken from the pumping station to another place where he will gather fruits and will enter into the joy of his master, and, passing from lower to higher work, will understand more and more of the arrangements of the establishment, and taking part in it will never think of asking why he is there, and will certainly not reproach the master.

> Russian: Если голого, голодного нищего взяли с перекрестка, привели в крытое место прекрасного заведения, накормили, напоили и заставили двигать вверх и вниз какую-то палку, то очевидно, что прежде, чем разбирать, зачем его взяли, зачем двигать палкой, разумно ли устройство всего заведения, нищему прежде всего нужно двигать палкой. Если он будет двигать палкой, тогда он поймет, что палка эта движет насос, что насос накачивает воду, что вода идет по грядкам; тогда его выведут из крытого колодца и поставят на другое дело, и он будет собирать плоды и войдет в радость господина своего и, переходя от низшего дела к высшему, всё дальше и дальше понимая устройство всего заведения и участвуя в нем, никогда и не подумает спрашивать, зачем он здесь, и уж никак не станет упрекать хозяина.

[¶4] So those who do his will, the simple, unlearned working folk, whom we regard as cattle, do not reproach the master; but we, the wise, eat the master's food but do not do what the master wishes, and instead of doing it sit in a circle and discuss: 'Why should that handle be moved? Isn't it stupid?' So we have decided. We have decided that the master is stupid, or does not exist, and that we are wise, only we feel that we are quite useless and that we must somehow do away with ourselves.

> Russian: Так и не упрекают хозяина те, которые делают его волю, люди простые, рабочие, неученые, те, которых мы считаем скотами; а мы вот, мудрецы, есть едим всё хозяйское, а делать не делаем того, чего от нас хочет хозяин, и вместо того, чтобы делать, сели в кружок и рассуждаем: «Зачем это двигать палкой? Ведь это глупо». Вот и додумались. Додумались до того, что хозяин глуп или его нет, а мы умны, только чувствуем, что никуда не годимся, и надо нам как-нибудь самим от себя избавиться.

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/12/#p-N

[¶0] The consciousness of the error in reasonable knowledge helped me to free myself from the temptation of idle ratiocination. The conviction that knowledge of truth can only be found by living led me to doubt the rightness of my life; but I was saved only by the fact that I was able to tear myself from my exclusiveness and to see the real life of the plain working people, and to understand that it alone is real life. I understood that if I wish to understand life and its meaning, I must not live the life of a parasite, but must live a real life, and—taking the meaning given to live by real humanity and merging myself in that life—verify it.

> Russian: Сознание ошибки разумного знания помогло мне освободиться от соблазна праздного умствования. Убеждение в том, что знание истины можно найти только жизнью, побудило меня усомниться в правильности моей жизни; но спасло меня только то, что я успел вырваться из своей исключительности и увидать жизнь настоящую простого рабочего народа и понять, что это только есть настоящая жизнь. Я понял, что если я хочу понять жизнь и смысл ее, мне надо жить не жизнью паразита, а настоящей жизнью и, приняв тот смысл, который придает ей настоящее человечество, слившись с этой жизнью, проверить его.

[¶1] During that time this is what happened to me. During that whole year, when I was asking myself almost every moment whether I should not end matters with a noose or a bullet—all that time, together with the course of thought and observation about which I have spoken, my heart was oppressed with a painful feeling, which I can only describe as a search for God.

> Russian: В это же время со мною случилось следующее. Во всё продолжение этого года, когда я почти всякую минуту спрашивал себя: не кончить ли петлей или пулей, — во всё это время, рядом с теми ходами мыслей и наблюдений, о которых я говорил, сердце мое томилось мучительным чувством. Чувство это я не могу назвать иначе, как исканием бога.

[¶2] I say that that search for God was not reasoning, but a feeling, because that search proceeded not from the course of my thoughts—it was even directly contrary to them—but proceeded from the heart. It was a feeling of fear, orphanage, isolation in a strange land, and a hope of help from someone.

> Russian: Я говорю, что это искание бога было не рассуждение, но чувство, потому что это искание вытекало не из моего хода мыслей, — оно было даже прямо противоположно им, — но оно вытекало из сердца. Это было чувство страха, сиротливости, одиночества среди всего чужого и надежды на чью-то помощь.

[¶3] Though I was quite convinced of the impossibility of proving the existence of a Deity (Kant had shown, and I quite understood him, that it could not be proved), I yet sought for God, hoped that I should find Him, and from old habit addressed prayers to that which I sought but had not found. I went over in my mind the arguments of Kant and Schopenhauer showing the impossibility of proving the existence of a God, and I began to verify those arguments and to refute them. Cause, said I to myself, is not a category of thought such as are Time and Space. If I exist, there must be some cause for it, and a cause of causes. And that first cause of all is what men have called 'God'. And I paused on that thought, and tried with all my being to recognize the presence of that cause. And as soon as I acknowledged that there is a force in whose power I am, I at once felt that I could live. But I asked myself: What is that cause, that force? How am I to think of it? What are my relations to that which I call 'God'? And only the familiar replies occurred to me: 'He is the Creator and Preserver.' This reply did not satisfy me, and I felt I was losing within me what I needed for my life. I became terrified and began to pray to Him whom I sought, that He should help me. But the more I prayed the more apparent it became to me that He did not hear me, and that there was no one to whom to address myself. And with despair in my heart that there is no God at all, I said: 'Lord, have mercy, save me! Lord, teach me!' But no one had mercy on me, and I felt that my life was coming to a standstill.

> Russian: Несмотря на то, что я вполне был убежден в невозможности доказательства бытия божия (Кант доказал мне, и я вполне понял его, что доказать этого нельзя), я все-таки искал бога, надеялся на то, что я найду его, и обращался по старой привычке с мольбой к тому, чего я искал и не находил. То я проверял в уме доводы Канта и Шопенгауэра о невозможности доказательства бытия божия, то я начинал опровергать их. Причина, говорил я себе, не есть такая же категория мышления, как пространство и время. Если я есмь, то есть на то причина, и причина причин. И эта причина всего есть то, что называют богом; и я останавливался на этой мысли и старался всем существом сознать присутствие этой причины. И как только я сознавал, что есть сила, во власти которой я нахожусь, так тотчас же я чувствовал возможность жизни. Но я спрашивал себя: «Что же такое эта причина, эта сила? Как мне думать о ней, как мне относиться к тому, что я называю богом?» И только знакомые мне ответы приходили мне в голову: «Он — творец, промыслитель». Ответы эти не удовлетворяли меня, и я чувствовал, что пропадает во мне то, что мне нужно для жизни. Я приходил в ужас и начинал молиться тому, которого я искал, о том, чтоб он помог мне. И чем больше я молился, тем очевиднее мне было, что он не слышит меня и что нет никого такого, к которому бы можно было обращаться. И с отчаянием в сердце о том, что нет и нет бога, я говорил: «Господи, помилуй, спаси меня! Господи, научи меня, бог мой!» Но никто не миловал меня, и я чувствовал, что жизнь моя останавливается.

[¶4] But again and again, from various sides, I returned to the same conclusion that I could not have come into the world without any cause or reason or meaning; I could not be such a fledgling fallen from its nest as I felt myself to be. Or, granting that I be such, lying on my back crying in the high grass, even then I cry because I know that a mother has borne me within her, has hatched me, warmed me, fed me, and loved me. Where is she—that mother? If I have been deserted, who has deserted me? I cannot hide from myself that someone bored me, loving me. Who was that someone? Again 'God'? He knows and sees my searching, my despair, and my struggle. 'He exists', said I to myself. And I had only for an instant to admit that, and at once life rose within me, and I felt the possibility and joy of being. But again, from the admission of the existence of a God I went on to seek my relation with Him; and again I imagined that God—our Creator in Three Persons who sent His Son, the Saviour—and again that God, detached from the world and from me, melted like a block of ice, melted before my eyes, and again nothing remained, and again the spring of life dried up within me, and I despaired and felt that I had nothing to do but to kill myself. And the worst of all was, that I felt I could not do it.

> Russian: Но опять и опять с разных других сторон я приходил к тому же признанию того, что не мог же я без всякого повода, причины и смысла явиться на свет, что не могу я быть таким выпавшим из гнезда птенцом, каким я себя чувствовал. Пускай я, выпавший птенец, лежу на спине, пищу в высокой траве, но я пищу оттого, что знаю, что меня в себе выносила мать, высиживала, грела, кормила, любила. Где она, эта мать? Если забросили меня, то кто же забросил? Не могу я скрыть от себя, что любя родил меня кто-то. Кто же этот кто-то? — Опять бог. «Он знает и видит мои искания, отчаяние, борьбу. Он есть», говорил я себе. И стоило мне на мгновение признать это, как тотчас же жизнь поднималась во мне, и я чувствовал и возможность и радость бытия. Но опять от признания существования бога я переходил к отыскиванию отношения к нему, и опять мне представлялся тот бог, наш творец, в трех лицах, приславший сына — искупителя. И опять этот отдельный от мира, от меня бог, как льдина, таял, таял на моих глазах, и опять ничего не оставалось, и опять иссыхал источник жизни, я приходил в отчаяние и чувствовал, что мне нечего сделать другого, как убить себя. И, что было хуже всего, я чувствовал, что и этого я не могу сделать.

[¶5] Not twice or three times, but tens and hundreds of times, I reached those conditions, first of joy and animation, and then of despair and consciousness of the impossibility of living.

> Russian: Не два, не три раза, а десятки, сотни раз приходил я в эти положения — то радости и оживления, то опять отчаяния и сознания невозможности жизни.

[¶6] I remember that it was in early spring: I was alone in the wood listening to its sounds. I listened and thought ever of the same thing, as I had constantly done during those last three years. I was again seeking God.

> Russian: Помню, это было раннею весной, я один был в лесу, прислушиваясь к звукам леса. Я прислушивался и думал всё об одном, как я постоянно думал всё об одном и том же эти последние три года. Я опять искал бога.

[¶7] 'Very well, there is no God', said I to myself; 'there is no one who is not my imagination but a reality like my whole life. He does not exist, and no miracles can prove His existence, because the miracles would be my imagination, besides being irrational.

> Russian: «Хорошо, нет никакого бога, — говорил я себе, — нет такого, который бы был не мое представление, но действительность такая же, как вся моя жизнь; нет такого. И ничто, никакие чудеса не могут доказать такого, потому что чудеса будут мое представление, да еще неразумное».

[¶8] 'But my perception of God, of Him whom I seek,' I asked myself, 'where has that perception come from?' And again at this thought the glad waves of life rose within me. All that was around me came to life and received a meaning. But my joy did not last long. My mind continued its work. 'The conception of God is not God', said I to myself. 'The conception is what takes place within me. The conception of God is something I can evoke or can refrain from evoking in myself. That is not what I seek. I seek that without which there can be no life.' And again all around me and within me began to die, and again I wished to kill myself.

> Russian: «Но понятие мое о боге, о том, которого я ищу? — спросил я себя. — Понятие-то это откуда взялось?» И опять при этой мысли во мне поднялись радостные волны жизни. Всё вокруг меня ожило, получило смысл. Но радость моя продолжалась недолго. Ум продолжал свою работу. «Понятие бога — не бог, — сказал я себе. — Понятие есть то, что происходит во мне, понятие о боге есть то, что я могу возбудить и могу не возбудить в себе. Это не то, чего я ищу. Я ищу того, без чего бы не могла быть жизнь». И опять всё стало умирать вокруг меня и во мне, и мне опять захотелось убить себя.

[¶9] But then I turned my gaze upon myself, on what went on within me, and I remembered all those cessations of life and reanimations that recurred within me hundreds of times. I remembered that I only lived at those times when I believed in God. As it was before, so it was now; I need only be aware of God to live; I need only forget Him, or disbelieve Him, and I died. What is this animation and dying? I do not live when I lose belief in the existence of God. I should long ago have killed myself had I not had a dim hope of finding Him. I live, really live, only when I feel Him and seek Him. 'What more do you seek?' exclaimed a voice within me. 'This is He. He is that without which one cannot live. To know God and to live is one and the same thing. God is life.'

> Russian: Но тут я оглянулся на самого себя, на то, что происходило во мне; и я вспомнил все эти сотни раз происходившие во мне умирания и оживления. Я вспомнил, что я жил только тогда, когда верил в бога. Как было прежде, так и теперь, сказал я себе: стоит мне знать о боге, и я живу; стоит забыть, не верить в него, и я умираю. Что же такое эти оживления и умирания? Ведь я не живу, когда теряю веру в существование бога, ведь я бы уж давно убил себя, если б у меня не было смутной надежды найти его. Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую его и ищу его. Так чего же я ищу еще? — вскрикнул во мне голос.— Так вот он. Он — то, без чего нельзя жить. Знать бога и жить — одно и то же. Бог есть жизнь.

[¶10] 'Live seeking God, and then you will not live without God.' And more than ever before, all within me and around me lit up, and the light did not again abandon me.

> Russian: «Живи, отыскивая бога, и тогда не будет жизни без бога». И сильнее чем когда-нибудь всё осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал меня.

[¶11] And I was saved from suicide. When and how this change occurred I could not say. As imperceptibly and gradually the force of life in me had been destroyed and I had reached the impossibility of living, a cessation of life and the necessity of suicide, so imperceptibly and gradually did that force of life return to me. And strange to say the strength of life which returned to me was not new, but quite old—the same that had borne me along in my earliest days. I quite returned to what belonged to my earliest childhood and youth. I returned to the belief in that Will which produced me and desires something of me. I returned to the belief that the chief and only aim of my life is to be better, i.e. to live in accord with that Will. And I returned to the belief that I can find the expression of that Will in what humanity, in the distant past hidden from, has produced for its guidance: that is to say, I returned to a belief in God, in moral perfection, and in a tradition transmitting the meaning of life. There was only this difference, that then all this was accepted unconsciously, while now I knew that without it I could not live.

> Russian: И я спасся от самоубийства. Когда и как совершился во мне этот переворот, я не мог бы сказать. Как незаметно, постепенно уничтожалась во мне сила жизни, и я пришел к невозможности жить, к остановке жизни, к потребности самоубийства, так же постепенно, незаметно возвратилась ко мне эта сила жизни. И странно, что та сила жизни, которая возвратилась ко мне, была не новая, а самая старая, — та самая, которая влекла меня на первых порах моей жизни. Я вернулся во всем к самому прежнему, детскому и юношескому. Я вернулся к вере в ту волю, которая произвела меня и чего-то хочет от меня; я вернулся к тому, что главная и единственная цель моей жизни есть то, чтобы быть лучше, т. е. жить согласнее с этой волей; я вернулся к тому, что выражение этой воли я могу найти в том, что в скрывающейся от меня дали выработало для руководства своего всё человечество, т. е. я вернулся к вере в бога, в нравственное совершенствование и в предание, передававшее смысл жизни. Только та и была разница, что тогда всё это было принято бессознательно, теперь же я знал, что без этого я не могу жить.

[¶12] What happened to me was something like this: I was put into a boat (I do not remember when) and pushed off from an unknown shore, shown the direction of the opposite shore, had oars put into my unpractised hands, and was left alone. I rowed as best I could and moved forward; but the further I advanced towards the middle of the stream the more rapid grew the current bearing me away from my goal and the more frequently did I encounter others, like myself, borne away by the stream. There were a few rowers who continued to row, there were others who had abandoned their oars; there were large boats and immense vessels full of people. Some struggled against the current, others yielded to it. And the further I went the more, seeing the progress down the current of all those who were adrift, I forgot the direction given me. In the very centre of the stream, amid the crowd of boats and vessels which were being borne down stream, I quite lost my direction and abandoned my oars. Around me on all sides, with mirth and rejoicing, people with sails and oars were borne down the stream, assuring me and each other that no other direction was possible. And I believed them and floated with them. And I was carried far; so far that I heard the roar of the rapids in which I must be shattered, and I saw boats shattered in them. And I recollected myself. I was long unable to understand what had happened to me. I saw before me nothing but destruction, towards which I was rushing and which I feared. I saw no safety anywhere and did not know what to do; but, looking back, I perceived innumerable boats which unceasingly and strenuously pushed across the stream, and I remembered about the shore, the oars, and the direction, and began to pull back upwards against the stream and towards the shore.

> Russian: Со мной случилось как будто вот что: Я не помню, когда меня посадили в лодку, оттолкнули от какого-то неизвестного мне берега, указали направление к другому берегу, дали в неопытные руки весла и оставили одного. Я работал, как умел, веслами и плыл; но чем дальше я выплывал на середину, тем быстрее становилось течение, относившее меня прочь от цели, и тем чаще и чаще мне встречались пловцы, такие же, как я, уносимые течением. Были одинокие пловцы, продолжавшие грести; были пловцы, побросавшие весла; были большие лодки огромные корабли, полные народом; одни бились с течением, другие отдавались ему. И чем дальше я плыл, тем больше, глядя на направление вниз, по потоку всех плывущих, я забывал данное мне направление. На самой середине потока, в тесноте лодок и кораблей, несущихся вниз, я уже совсем потерял направление и бросил весла. Со всех сторон с весельем и ликованием вокруг меня неслись на парусах и на веслах пловцы вниз по течению, уверяя меня и друг друга, что и не может быть другого направления. И я поверил им и поплыл с ними. И меня далеко отнесло, так далеко, что я услыхал шум порогов, в которых я должен был разбиться, и увидал лодки, разбившиеся в них. И я опомнился. Долго я не мог понять, что со мной случилось. Я видел перед собой одну погибель, к которой я бежал и которой боялся, нигде не видел спасения и не знал, что мне делать. Но, оглянувшись назад, я увидел бесчисленные лодки, которые, не переставая, упорно перебивали течение, вспомнил о береге, о веслах и направлении и стал выгребаться назад вверх по течению и к берегу.

[¶13] That shore was God; that direction was tradition; the oars were the freedom given me to pull for the shore and unite with God. And so the force of life was renewed in me and I again began to live.

> Russian: Берег — это был бог, направление — это было предание, весла — это была данная мне свобода выгрестись к берегу — соединиться с богом. Итак, сила жизни возобновилась во мне, и я опять начал жить.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/13/#p-N

[¶0] I turned from the life of our circle, acknowledging that ours is not life but a simulation of life—that the conditions of superfluity in which we live deprive us of the possibility of understanding life, and that in order to understand life I must understand not an exceptional life such as ours who are parasites on life, but the life of the simple labouring folk—those who make life—and the meaning which they attribute to it. The simplest labouring people around me were the Russian people, and I turned to them and to the meaning of life which they give. That meaning, if one can put it into words, was as follows: Every man has come into this world by the will of God. And God has so made man that every man can destroy his soul or save it. The aim of man in life is to save his soul, and to save his soul he must live 'godly' and to live 'godly' he must renounce all the pleasures of life, must labour, humble himself, suffer, and be merciful. That meaning the people obtain from the whole teaching of faith transmitted to them by their pastors and by the traditions that live among the people. This meaning was clear to me and near to my heart. But together with this meaning of the popular faith of our non-sectarian folk, among whom I live, much was inseparably bound up that revolted me and seemed to me inexplicable: sacraments, Church services, fasts, and the adoration of relics and icons. The people cannot separate the one from the other, nor could I. And strange as much of what entered into the faith of these people was to me, I accepted everything, and attended the services, knelt morning and evening in prayer, fasted, and prepared to receive the Eucharist: and at first my reason did not resist anything. The very things that had formerly seemed to me impossible did not now evoke in me any opposition.

> Russian: Я отрекся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живем, лишают нас возможности понимать жизнь, и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придает ей. Простой трудовой народ вокруг меня был русский народ, и я обратился к нему и к тому смыслу, который он придает жизни. Смысл этот, если можно его выразить, был следующий. Всякий человек произошел на этот свет по воле бога. И бог так сотворил человека, что всякий человек может погубить свою душу или спасти ее. Задача человека в жизни — спасти свою душу; чтобы спасти свою душу, нужно жить по-божьи, а чтобы жить по-божьи, нужно отрекаться от всех утех жизни, трудиться, смиряться, терпеть и быть милостивым. Смысл этот народ черпает из всего вероучения, переданного и передаваемого ему пастырями и преданием, живущим в народе, и выражающимся в легендах, пословицах, рассказах. Смысл этот был мне ясен и близок моему сердцу. Но с этим смыслом народной веры неразрывно связано у нашего не раскольничьего народа, среди которого я жил, много такого, что отталкивала меня и представлялось необъяснимым: таинства, церковные службы, посты, поклонение мощам и иконам. Отделить одно от другого народ не может, не мог и я. Как ни странно мне было многое из того, что входило в веру народа, я принял всё, ходил к службам, становился утром и вечером на молитву, постился, говел, и первое время разум мой не противился ничему. То самое, что прежде казалось мне невозможным, теперь не возбуждало во мне противления.

[¶1] My relations to faith before and after were quite different. Formerly life itself seemed to me full of meaning and faith presented itself as the arbitrary assertion of propositions to me quite unnecessary, unreasonable, and disconnected from life. I then asked myself what meaning those propositions had and, convinced that they had none, I rejected them. Now on the contrary I knew firmly that my life otherwise has, and can have, no meaning, and the articles of faith were far from presenting themselves to me as unnecessary—on the contrary I had been led by indubitable experience to the conviction that only these propositions presented by faith give life a meaning. Formerly I looked on them as on some quite unnecessary gibberish, but now, if I did not understand them, I yet knew that they had a meaning, and I said to myself that I must learn to understand them.

> Russian: Отношение мое к вере теперь и тогда было совершенно различное. Прежде сама жизнь казалась мне исполненной смысла, и вера представлялась произвольным утверждением каких-то совершенно ненужных мне неразумных и не связанных с жизнью положений. Я спросил себя тогда, какой смысл имеют эти положения, и, убедившись, что они не имеют его, откинул их. Теперь же, напротив, я твердо знал, что жизнь моя не имеет и не может иметь никакого смысла, и положения веры не только не представлялись мне ненужными, но я несомненным опытом был приведен к убеждению, что только эти положения веры дают смысл жизни. Прежде я смотрел на них как на совершенно ненужную тарабарскую грамоту, теперь же, если я не понимал их, то знал, что в них смысл, и говорил себе, что надо учиться понимать их.

[¶2] I argued as follows, telling myself that the knowledge of faith flows, like all humanity with its reason, from a mysterious source. That source is God, the origin both of the human body and the human reason. As my body has descended to me from God, so also has my reason and my understanding of life, and consequently the various stages of the development of that understanding of life cannot be false. All that people sincerely believe in must be true; it may be differently expressed but it cannot be a lie, and therefore if it presents itself to me as a lie, that only means that I have not understood it. Furthermore I said to myself, the essence of every faith consists in its giving life a meaning which death does not destroy. Naturally for a faith to be able to reply to the questions of a king dying in luxury, of an old slave tormented by overwork, of an unreasoning child, of a wise old man, of a half-witted old woman, of a young and happy wife, of a youth tormented by passions, of all people in the most varied conditions of life and education—if there is one reply to the one eternal question of life: 'Why do I live and what will result from my life?'—the reply, though one in its essence, must be endlessly varied in its presentation; and the more it is one, the more true and profound it is, the more strange and deformed must it naturally appear in its attempted expression, conformably to the education and position of each person. But this argument, justifying in my eyes the queerness of much on the ritual side of religion, did not suffice to allow me in the one great affair of life—religion—to do things which seemed to me questionable. With all my soul I wished to be in a position to mingle with the people, fulfilling the ritual side of their religion; but I could not do it. I felt that I should lie to myself and mock at what was sacred to me, were I to do so. At this point, however, our new Russian theological writers came to my rescue.

> Russian: Я делал следующее рассуждение. Я говорил себе: знание веры вытекает, как и всё человечество с его разумом, из таинственного начала. Это начало есть бог, начало и тела человеческого, и его разума. Как преемственно от бога дошло до меня мое тело, так дошли до меня мой разум и мое постигновение жизни, и потому все те ступени развития этого постигновения жизни не могут быть ложны. Всё то, во что истинно верят люди, должно быть истина; она может быть различно выражаема, но ложью она не может быть, и потому если она мне представляется ложью, то это значит только то, что я не понимаю ее. Кроме того, я говорил себе: сущность всякой веры состоит в том, что она придает жизни такой смысл, который не уничтожается смертью. Естественно, что для того, чтобы вера могла отвечать на вопрос умирающего в роскоши царя, замученного работой старика-раба, несмышленого ребенка, мудрого старца, полоумной старухи, молодой счастливой женщины, мятущегося страстями юноши, всех людей при самых разнообразных условиях жизни и образования, — естественно, если есть один ответ, отвечающий на вечный один вопрос жизни: «зачем я живу, что выйдет из моей жизни?» — то ответ этот, хотя единый по существу своему, должен быть бесконечно разнообразен в своих проявлениях; и чем единее, чем истиннее, глубже этот ответ, тем, естественно, страннее и уродливее он должен являться в своих попытках выражения, сообразно образованию и положению каждого. Но рассуждения эти, оправдывающие для меня странность обрядовой стороны веры, были все-таки недостаточны для того, чтобы я сам, в том единственном для меня деле жизни, в вере, позволил бы себе делать поступки, в которых бы я сомневался. Я желал всеми силами души быть в состоянии слиться с народом, исполняя обрядовую сторону его веры; но я не мог этого сделать. Я чувствовал, что я лгал бы перед собой, насмеялся бы над тем, что для меня свято, если бы я делал это. Но тут мне на помощь явились новые, наши русские богословские сочинения.

[¶3] According to the explanation these theologians gave, the fundamental dogma of our faith is the infallibility of the Church. From the admission of that dogma follows inevitably the truth of all that is professed by the Church. The Church as an assembly of true believers united by love and therefore possessed of true knowledge became the basis of my belief. I told myself that divine truth cannot be accessible to a separate individual; it is revealed only to the whole assembly of people united by love. To attain truth one must not separate, and in order not to separate one must love and must endure things one may not agree with. Truth reveals itself to love, and if you do not submit to the rites of the Church you transgress against love; and by transgressing against love you deprive yourself of the possibility of recognizing the truth. I did not then see the sophistry contained in this argument. I did not see that union in love may give the greatest love, but certainly cannot give us divine truth expressed in the definite words of the Nicene Creed. I also did not perceive that love cannot make a certain expression of truth an obligatory condition of union. I did not then see these mistakes in the argument and thanks to it was able to accept and perform all the rites of the Orthodox Church without understanding most of them. I then tried with all the strength of my soul to avoid all arguments and contradictions, and tried to explain as reasonably as possible the Church statements I encountered.

> Russian: По объяснению этих богословов основной догмат веры есть непогрешимая церковь. Из признания этого догмата вытекает, как необходимое последствие, истинность всего исповедуемого церковью. Церковь, как собрание верующих, соединенных любовью и потому имеющих истинное знание, сделалась основой моей веры. Я говорил себе, что божеская истина не может быть доступна одному человеку, она открывается только всей совокупности людей, соединенных любовью. Для того чтобы постигнуть истину, надо не разделяться; а для того чтобы не разделяться, надо любить и примиряться с тем, с чем несогласен. Истина откроется любви, и потому, если ты не подчиняешься обрядам церкви, ты нарушаешь любовь; а нарушая любовь, ты лишаешься возможности познать истину. Я не видал тогда софизма, находящегося в этом рассуждении. Я не видал тогда того, что единение в любви может дать величайшую любовь, но никак не богословскую истину, выраженную определенными словами в Никейском символе, не видал и того, что любовь никак не может сделать известное выражение истины обязательным для единения. Я не видал тогда ошибки этого рассуждения и благодаря ему получил возможность принять и исполнять все обряды православной церкви, не понимая большую часть их. Я старался тогда всеми силами души избегать всяких рассуждений, противоречий и пытался объяснить, сколько возможно разумно, те положения церковные, с которыми я сталкивался.

[¶4] When fulfilling the rites of the Church I humbled my reason and submitted to the tradition possessed by all humanity. I united myself with my forefathers: the father, mother, and grandparents I loved. They and all my predecessors believed and lived, and they produced me. I united myself also with the millions of the common people whom I respected. Moreover, those actions had nothing bad in themselves ('bad' I considered the indulgence of one's desires). When rising early for Church services I knew I was doing well, if only because I was sacrificing my bodily ease to humble my mental pride, for the sake of union with my ancestors and contemporaries, and for the sake of finding the meaning of life. It was the same with my preparations to receive Communion, and with the daily reading of prayers with genuflections, and also with the observance of all the fasts. However insignificant these sacrifices might be I made them for the sake of something good. I fasted, prepared for Communion, and observed the fixed hours of prayer at home and in church. During Church service I attended to every word, and gave them a meaning whenever I could. In the Mass the most important words for me were: 'Let us love one another in conformity!' The further words, 'In unity we believe in the Father, the Son, and Holy Ghost', I passed by, because I could not understand them.

> Russian: Исполняя обряды церкви, я смирял свой разум и подчинял себя тому преданию, которое имело всё человечество. Я соединялся с предками моими, с любимыми мною — отцом, матерью, дедами, бабками. Они и все прежние верили и жили, и меня произвели. Я соединялся и со всеми миллионами уважаемых мною людей из народа. Кроме того, самые действия эти не имели в себе ничего, дурного (дурным я считал потворство похотям). Вставая рано к церковной службе, я знал, что делал хорошо уже только потому, что для смирения своей гордости ума, для сближения с моими предками и современниками, для того, чтобы, во имя искания смысла жизни, я жертвовал своим телесным спокойствием. То же было при говении, при ежедневном чтении молитв с поклонами, то же при соблюдении всех постов. Как ни ничтожны были эти жертвы, это были жертвы во имя хорошего. Я говел, постился, соблюдал временные молитвы дома и в церкви. В слушании служб церковных я вникал в каждое слово и придавал им смысл, когда мог. В обедне самые важные слова для меня были: «возлюбим друг друга да единомыслием...» Дальнейшие слова: «исповедуем отца и сына и святого духа» — я пропускал, потому что не мог понять их.

## 14. Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/14/#p-N

[¶0] It was then so necessary for me to believe in order to live that I unconsciously concealed from myself the contradictions and obscurities of theology. But this reading of meanings into the rites had its limits. If the chief words in the prayer for the Emperor became more and more clear to me, if I found some explanation for the words 'and remembering our Sovereign Most-Holy Mother of God and all the Saints, ourselves and one another, we give our whole life to Christ our God', if I explained to myself the frequent repetition of prayers for the Tsar and his relations by the fact that they are more exposed to temptations than other people and therefore are more in need of being prayed for—the prayers about subduing our enemies and evil under our feet (even if one tried to say that sin was the enemy prayed against), these and other prayers, such as the 'cherubic song' and the whole sacrament of oblation, or 'the chosen warriors', &c.—quite two-thirds of all the services—either remained completely incomprehensible or, when I forced an explanation into them, made me feel that I was lying, thereby quite destroying my relation to God and depriving me of all possibility of belief.

> Russian: Мне так необходимо было тогда верить, чтобы жить, что я бессознательно скрывал от себя противоречия и неясности вероучения. Но это осмысливание обрядов имело предел. Если ектения всё яснее и яснее становилась для меня в главных своих словах, если я объяснял себе кое-как слова: «пресвятую владычицу нашу богородицу и всех святых помянувше, сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу богу предадим», — если я объяснял частое повторение молитв о царе и его родных тем, что они более подлежат искушению, чем другие, и потому более требуют молитв, то молитвы о покорении под нози врага и супостата, если я их объяснял тем, что враг есть зло, — молитвы эти и другие, как херувимская и всё таинство проскомидии или «взбранной воеводе» и т. п., почти две трети всех служб или вовсе не имели объяснений, или я чувствовал, что я, подводя им объяснения, лгу и тем совсем разрушаю свое отношение к богу, теряя совершенно всякую возможность веры.

[¶1] I felt the same about the celebration of the chief holidays. To remember the Sabbath, that is to devote one day to God, was something I could understand. But the chief holiday was in commemoration of the Resurrection, the reality of which I could not picture to myself or understand. And that name of 'Resurrection' was also given the weekly holiday. And on those days the Sacrament of the Eucharist was administered, which was quite unintelligible to me. The rest of the twelve great holidays, except Christmas, commemorated miracles—the things I tried not to think about in order not to deny: the Ascension, Pentecost, Epiphany, the Feast of the Intercession of the Holy Virgin, &c. At the celebration of these holidays, feeling that importance was being attributed to the very things that to me presented a negative importance, I either devised tranquillizing explanations or shut my eyes in order not to see what tempted me.

> Russian: То же я испытывал при праздновании главных праздников. Помнить день субботний, т. е. посвятить один день на обращение к богу, мне было понятно. Но главный праздник был воспоминание о событии воскресения, действительность которого я не мог себе представить и понять. И этим именем воскресенья назывался еженедельно празднуемый день. И в эти дни совершалось таинство евхаристии, которое было мне совершенно непонятно. Остальные все двенадцать праздников, кроме Рождества, были воспоминания о чудесах, о том, о чем я старался не думать, чтобы не отрицать: Вознесенье, Пятидесятница, Богоявленье, Покров и т. д. При праздновании этих праздников, чувствуя, что приписывается важность тому самому, что для меня составляет самую обратную важность, я или придумывал успокоивавшие меня объяснения, или закрывал глаза, чтобы не видать того, что соблазняет меня.

[¶2] Most of all this happened to me when taking part in the most usual Sacraments, which are considered the most important: baptism and communion. There I encountered not incomprehensible but fully comprehensible doings: doings which seemed to me to lead into temptation, and I was in a dilemma—whether to lie or to reject them.

> Russian: Сильнее всего это происходило со мною при участии в самых обычных таинствах, считаемых самыми важными: крещении и причастии. Тут не только я сталкивался с не то что непонятными, но вполне понятными действиями: действия эти казались мне соблазнительными, и я был поставляем в дилемму—или лгать, или отбросить.

[¶3] Never shall I forget the painful feeling I experienced the day I received the Eucharist for the first time after many years. The service, confession, and prayers were quite intelligible and produced in me a glad consciousness that the meaning of life was being revealed to me. The Communion itself I explained as an act performed in remembrance of Christ, and indicating a purification from sin and the full acceptance of Christ's teaching. If that explanation was artificial I did not notice its artificiality: so happy was I at humbling and abasing myself before the priest—a simple, timid country clergyman—turning all the dirt out of my soul and confessing my vices, so glad was I to merge in thought with the humility of the fathers who wrote the prayers of the office, so glad was I of union with all who have believed and now believe, that I did not notice the artificiality of my explanation. But when I approached the altar gates, and the priest made me say that I believed that what I was about to swallow was truly flesh and blood, I felt a pain in my heart: it was not merely a false note, it was a cruel demand made by someone or other who evidently had never known what faith is.

> Russian: Никогда не забуду мучительного чувства, испытанного мною в тот день, когда я причащался в первый раз после многих лет. Службы, исповедь, правила — всё это было мне понятно и производило во мне радостное сознание того, что смысл жизни открывается мне. Самое причастие я объяснял себе как действие, совершаемое в воспоминание Христа и означающее очищение от греха и полное восприятие учения Христа. Если это объяснение и было искусственно, то я не замечал его искусственности. Мне так радостно было, унижаясь и смиряясь перед духовником, простым робким священником, выворачивать всю грязь своей души, каясь в своих пороках, так радостно было сливаться мыслями с стремлениями отцов, писавших молитвы правил, так радостно было единение со всеми веровавшими и верующими, что я и не чувствовал искусственности моего объяснения. Но когда я подошел к царским дверям и священник заставил меня повторить то, что я верю, что то, что я буду глотать, есть истинное тело и кровь, меня резнуло по сердцу; это мало что фальшивая нота, это жестокое требование кого-то такого, который, очевидно, никогда и не знал, что такое вера.

[¶4] I now permit myself to say that it was a cruel demand, but I did not then think so: only it was indescribably painful to me. I was no longer in the position in which I had been in youth when I thought all in life was clear; I had indeed come to faith because, apart from faith, I had found nothing, certainly nothing, except destruction; therefore to throw away that faith was impossible and I submitted. And I found in my soul a feeling which helped me to endure it. This was the feeling of self-abasement and humility. I humbled myself, swallowed that flesh and blood without any blasphemous feelings and with a wish to believe. But the blow had been struck and, knowing what awaited me, I could not go a second time.

> Russian: Но я теперь позволяю себе говорить, что это было жестокое требование, тогда же я и не подумал этого, мне только было невыразимо больно. Я уже не был в том положении, в каком я был в молодости, думая, что всё в жизни ясно; я пришел ведь к вере потому, что помимо веры я ничего, наверное ничего, не нашел, кроме погибели, поэтому откидывать эту веру нельзя было, и я покорился. И я нашел в своей душе чувство, которое помогло мне перенести это. Это было чувство самоунижения и смирения. Я смирился, проглотил эту кровь и тело без кощунственного чувства, с желанием поверить, но удар уже был нанесен. И зная вперед, что ожидает меня, я уже не мог идти в другой раз.

[¶5] I continued to fulfil the rites of the Church and still believed that the doctrine I was following contained the truth, when something happened to me which I now understand but which then seemed strange.

> Russian: Я продолжал точно так же исполнять обряды церкви и всё еще верил, что в том вероучении, которому я следовал, была истина, и со мною происходило то, что теперь мне ясно, но тогда казалось странным.

[¶6] I was listening to the conversation of an illiterate peasant, a pilgrim, about God, faith, life, and salvation, when a knowledge of faith revealed itself to me. I drew near to the people, listening to their opinions of life and faith, and I understood the truth more and more. So also was it when I read the Lives of Holy Men, which became my favourite books. Putting aside the miracles and regarding them as fables illustrating thoughts, this reading revealed to me life's meaning. There were the lives of Makarius the Great, the story of Buddha, there were the words of St. John Chrysostom, and there were the stories of the traveller in the well, the monk who found some gold, and of Peter the publican. There were stories of the martyrs, all announcing that death does not exclude life, and there were the stories of ignorant, stupid men, who knew nothing of the teaching of the Church but who yet were saved.

> Russian: Слушал я разговор безграмотного мужика странника о боге, о вере, о жизни, о спасении, и знание веры открылось мне. Сближался я с народом, слушая его суждения о жизни, о вере, и я всё больше и больше понимал истину. То же было со мной при чтении Четьи-Минеи и Прологов; это стало любимым моим чтением. Исключая чудеса, смотря на них как на фабулу, выражающую мысль, чтение это открывало мне смысл жизни. Там были жития Макария Великого, Иоасафа царевича (история Будды), там были слова Иоанна Златоуста, слова о путнике в колодце, о монахе, нашедшем золото, о Петре мытаре; там история мучеников, всех заявлявших одно, что смерть не исключает жизни; там истории о спасшихся безграмотных, глупых и не знающих ничего об учениях церкви.

[¶7] But as soon as I met learned believers or took up their books, doubt of myself, dissatisfaction, and exasperated disputation were roused within me, and I felt that the more I entered into the meaning of these men's speech, the more I went astray from truth and approached an abyss.

> Russian: Но стоило мне сойтись с учеными верующими или взять их книги, как какое-то сомнение в себе, недовольство, озлобление спора возникали во мне, и я чувствовал, что я, чем больше вникаю в их речи, тем больше отдаляюсь от истины и иду к пропасти.

## 15. Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/15/#p-N

[¶0] How often I envied the peasants their illiteracy and lack of learning! Those statements in the creeds which to me were evident absurdities, for them contained nothing false; they could accept them and could believe in the truth—the truth I believed in. Only to me, unhappy man, was it clear that with truth falsehood was interwoven by finest threads, and that I could not accept it in that form.

> Russian: Сколько раз я завидовал мужикам за их безграмотность и неученость. Из тех положений веры, из которых для меня выходили явные бессмыслицы, для них не выходило ничего ложного; они могли принимать их и могли верить в истину, в ту истину, в которую и я верил. Только для меня, несчастного, ясно было, что истина тончайшими нитями переплетена с ложью и что я не могу принять ее в таком виде.

[¶1] So I lived for about three years. At first, when I was only slightly associated with truth as a catechumen and was only scenting out what seemed to me clearest, these encounters struck me less. When I did not understand anything, I said, 'It is my fault, I am sinful'; but the more I became imbued with the truths I was learning, the more they became the basis of my life, the more oppressive and the more painful became these encounters and the sharper became the line between what I do not understand because I am not able to understand it, and what cannot be understood except by lying to oneself.

> Russian: Так я жил года три, и первое время, когда я, как оглашенный, только понемногу приобщался к истине, только руководимый чутьем шел туда, где мне казалось светлее, эти столкновения менее поражали меня. Когда я не понимал чего-нибудь, я говорил себе: «я виноват, я дурен». Но чем больше я стал проникаться теми истинами, которым я учился, чем более они становились основой жизни, тем тяжелее, разительнее стали эти столкновения и, тем резче становилась та черта, которая есть между тем, чего я не понимаю, потому что не умею понимать, и тем, чего нельзя понять иначе, как солгав перед самим собою.

[¶2] In spite of my doubts and sufferings I still clung to the Orthodox Church. But questions of life arose which had to be decided; and the decision of these questions by the Church—contrary to the very bases of the belief by which I lived—obliged me at last to renounce communion with Orthodoxy as impossible. These questions were: first the relation of the Orthodox Eastern Church to other Churches—to the Catholics, and to the so-called sectarians. At that time, in consequence of my interest in religion, I came into touch with believers of various faiths: Catholics, Protestants, Old-Believers, Molokáns, and others. And I met among them many men of lofty morals who were truly religious. I wished to be a brother to them. And what happened? That teaching which promised to unite all in one faith and love—that very teaching, in the person of its best representatives, told me that these men were all living a lie; that what gave them their power of life was a temptation of the devil; and that we alone possess the only possible truth. And I saw that all who do not profess an identical faith with themselves are considered by the Orthodox to be heretics, just as the Catholics and others consider the Orthodox to be heretics. And I saw that the Orthodox (though they try to hide this) regard with hostility all who do not express their faith by the same external symbols and words as themselves; and this is naturally so: first, because the assertion that you are in falsehood and I am in truth, is the most cruel thing one man can say to another; and secondly, because a man loving his children and brothers cannot help being hostile to those who wish to pervert his children and brothers to a false belief. And that hostility is increased in proportion to one's greater knowledge of theology. And to me who considered that truth lay in union by love, it became self-evident that theology was itself destroying what it ought to produce.

> Russian: Несмотря на эти сомнения и страдания, я еще держался православия. Но явились вопросы жизни, которые надо было разрешить, и тут разрешение этих вопросов церковью — противное самым основам той веры, которою я жил, — окончательно заставило меня отречься от возможности общения с православием. Вопросы эти были, во-первых, отношение церкви православной к другим церквам — к католичеству и к так называемым раскольникам. В это время, вследствие моего интереса к вере, я сближался с верующими разных исповеданий: католиками, протестантами, старообрядцами, молоканами и др. И много я встречал из них людей нравственно высоких и истинно верующих. Я желал быть братом этих людей. И что же? — То учение, которое обещало мне соединить всех единою верою и любовью, это самое учение в лице своих лучших представителей сказало мне, что это всё люди, находящиеся во лжи, что то, что дает им силу жизни, есть искушение дьявола, и что мы одни в обладании единой возможной истины. И я увидал, что всех, не исповедующих одинаково с ними веру, православные считают еретиками, точь-в-точь так же, как католики и другие считают православие еретичеством; я увидал, что ко всем, не исповедующим внешними символами и словами свою веру так же, как православие, — православие, хотя и пытается скрыть это, относится враждебно, как оно и должно быть, во-первых, потому, что утверждение о том, что ты во лжи, а я в истине, есть самое жестокое слово, которое может сказать один человек другому, и, во-вторых, потому, что человек, любящий детей и братьев своих, не может не относиться враждебно к людям, желающим обратить его детей и братьев в веру ложную. И враждебность эта усиливается по мере большего знания вероучения. И мне, полагавшему истину в единении любви, невольно бросилось в глаза то, что самое вероучение разрушает то, что оно должно произвести.

[¶3] This offence is so obvious to us educated people who have lived in countries where various religions are professed and have seen the contempt, self-assurance, and invincible contradiction with which Catholics behave to the Orthodox Greeks and to the Protestants, and the Orthodox to Catholics and Protestants, and the Protestants to the two others, and the similar attitude of Old-Believers, Páshkovites (Russian Evangelicals), Shakers, and all religions—that the very obviousness of the temptation at first perplexes us. One says to oneself: it is impossible that it is so simple and that people do not see that if two assertions are mutually contradictory, then neither of them has the sole truth which faith should possess. There is something else here, there must be some explanation. I thought there was, and sought that explanation and read all I could on the subject, and consulted all whom I could. And no one gave me any explanation, except the one which causes the Súmsky Hussars to consider the Súmsky Hussars the best regiment in the world, and the Yellow Uhlans to consider that the best regiment in the world is the Yellow Uhlans. The ecclesiastics of all the different creeds, through their best representatives, told me nothing but that they believed themselves to have the truth and the others to be in error, and that all they could do was to pray for them. I went to archimandrites, bishops, elders, monks of the strictest orders, and asked them; but none of them made any attempt to explain the matter to me except one man, who explained it all and explained it so that I never asked any one any more about it. I said that for every unbeliever turning to a belief (and all our young generation are in a position to do so) the question that presents itself first is, why is truth not in Lutheranism nor in Catholicism, but in Orthodoxy? Educated in the high school he cannot help knowing—what the peasants do not know—that the Protestants and Catholics equally affirm that their faith is the only true one. Historical evidence, twisted by each religion in its own favour, is insufficient. Is it not possible, said I, to understand the teaching in a loftier way, so that from its height the differences should disappear, as they do for one who believes truly? Can we not go further along a path like the one we are following with the Old-Believers? They emphasize the fact that they have a differently shaped cross and different alleluias and a different procession round the altar. We reply: You believe in the Nicene Creed, in the seven sacraments, and so do we. Let us hold to that, and in other matters do as you please. We have united with them by placing the essentials of faith above the unessentials. Now with the Catholics can we not say: You believe in so and so and in so and so, which are the chief things, and as for the Filioque clause and the Pope—do as you please. Can we not say the same to the Protestants, uniting with them in what is most important? My interlocutor agreed with my thoughts, but told me that such concessions would bring reproach on the spiritual authorities for deserting the faith of our forefathers, and this would produce a schism; and the vocation of the spiritual authorities is to safeguard in all its purity the Greco-Russian Orthodox faith inherited from our forefathers.

> Russian: Соблазн этот до такой степени очевиден, до такой степени нам, образованным людям, живавшим в странах, где исповедуются разные веры, и видавшим то презрительное, самоуверенное, непоколебимое отрицание, с которым относится католик к православному и протестанту, православный к католику и протестанту, и протестант к обоим, и такое же отношение старообрядца, пашковца, шекера и всех вер, что самая очевидность соблазна в первое время озадачивает. Говоришь себе: да не может же быть, чтобы это было так просто, и все-таки люди не видали бы того, что если два утверждения друг друга отрицают, то ни в том, ни в другом нет той единой истины, какою должна быть вера. Что-нибудь тут есть. Есть какое-нибудь объяснение, — я и думал, что есть, и отыскивал это объяснение, и читал всё, что мог, по этому предмету, и советовался со всеми, с кем мог. И не получал никакого объяснения, кроме того же самого, по которому сумские гусары считают, что первый полк в мире Сумский гусарский, а желтые уланы считают, что первый полк в мире — это желтые уланы. Духовные лица всех разных исповеданий, лучшие представители из них, ничего не сказали мне, как только то, что они верят, что они в истине, а те в заблуждении, и что всё, что они могут, это молиться о них. Я ездил к архимандритам, архиереям, старцам, схимникам и спрашивал, и никто никакой попытки не сделал объяснить мне этот соблазн. Один только из них разъяснил мне всё, но разъяснил так, что я уж больше ни у кого не спрашивал. Я говорил о том, что для всякого неверующего, обращающегося к вере (а подлежит этому обращению всё наше молодое поколение), этот вопрос представляется первым: почему истина не в лютеранстве, не в католицизме, а в православии? Его учат в гимназии, и ему нельзя не знать, как этого не знает мужик, что протестант, католик так же точно утверждают единую истинность своей веры. Исторические доказательства, подгибаемые каждым исповеданием в свою сторону, недостаточны. Нельзя ли, — говорил я, — выше понимать учение, так, чтобы с высоты учения исчезали бы различия, как они исчезают для истинно верующего? Нельзя ли идти дальше по тому пути, по которому мы идем с старообрядцами? Они утверждали, что крест, аллилуия и хождение вокруг алтаря у нас другие. Мы сказали: вы верите в Никейский символ, в семь таинств, и мы верим. Давайте же держаться этого, а в остальном делайте, как хотите. Мы соединились с ними тем, что поставили существенное в вере выше несущественного. Теперь с католиками нельзя ли сказать: вы верите в то-то и то-то, в главное, а по отношению к filioque[2] и папе делайте, как хотите. Нельзя ли того же сказать и протестантам, соединившись с ними на главном? Собеседник мой согласился с моей мыслью, но сказал мне, что такие уступки произведут нарекания на духовную власть в том, что она отступает от веры предков, и произведут раскол, а призвание духовной власти — блюсти во всей чистоте грекороссийскую православную веру, переданную ей от предков.

[¶4] And I understood it all. I am seeking a faith, the power of life; and they are seeking the best way to fulfil in the eyes of men certain human obligations. And fulfilling these human affairs they fulfil them in a human way. However much they may talk of their pity for their erring brethren, and of addressing prayers for them to the throne of the Almighty—to carry out human purposes violence is necessary, and it has always been applied and is and will be applied. If of two religions each considers itself true and the other false, then men desiring to attract others to the truth will preach their own doctrine. And if a false teaching is preached to the inexperienced sons of their Church—which has the truth—then that Church cannot but burn the books and remove the man who is misleading its sons. What is to be done with a sectarian—burning, in the opinion of the Orthodox, with the fire of false doctrine—who in the most important affair of life, in faith, misleads the sons of the Church? What can be done with him except to cut off his head or to incarcerate him? Under the Tsar Aléxis Mikháylovich people were burned at the stake, that is to say, the severest method of punishment of the time was applied, and in our day also the severest method of punishment is applied—detention in solitary confinement. And I turned my attention to what is done in the name of religion and was horrified, and I almost entirely abjured Orthodoxy. The second relation of the Church to a question of life was with regard to war and executions.

> Russian: И я всё понял. Я ищу веры, силы жизни, а они ищут наилучшего средства исполнения перед людьми известных человеческих обязанностей. И, исполняя эти человеческие дела, они и исполняют их по-человечески. Сколько бы ни говорили они о своем сожалении о заблудших братьях, о молитвах о них, возносимых у престола всевышнего, — для исполнения человеческих дел нужно насилие, и оно всегда прилагалось, прилагается и будет прилагаться. Если два исповедания считают себя в истине, а друг друга во лжи, то, желая привлечь братьев к истине, они будут проповедывать свое учение. А если ложное учение проповедуется неопытным сынам церкви, находящейся в истине, то церковь эта не может не сжечь книги, не удалить человека, соблазняющего сынов ее. Что же делать с тем, горящим огнем ложной, по мнению православия, веры сектантом, который в самом важном деле жизни, в вере, соблазняет сынов церкви? Что же с ним делать, как не отрубить ему голову или не запереть его? При Алексее Михайловиче сжигали на костре, т. е. по времени прилагали высшую меру наказания; в наше время прилагают тоже высшую меру — запирают в одиночное заключение. И я обратил внимание на то, что делается во имя вероисповедания, и ужаснулся, и уже почти совсем отрекся от православия. Второе отношение церкви к жизненным вопросам было отношение ее к войне и казням.

[¶5] At that time Russia was at war. And Russians, in the name of Christian love, began to kill their fellow men. It was impossible not to think about this, and not to see that killing is an evil repugnant to the first principles of any faith. Yet prayers were said in the churches for the success of our arms, and the teachers of the Faith acknowledged killing to be an act resulting from the Faith. And besides the murders during the war, I saw, during the disturbances which followed the war, Church dignitaries and teachers and monks of the lesser and stricter orders who approved the killing of helpless, erring youths. And I took note of all that is done by men who profess Christianity, and I was horrified.

> Russian: В это время случилась война в России. И русские стали во имя христианской любви убивать своих братьев. Не думать об этом нельзя было. Не видеть, что убийство есть зло, противное самым первым основам всякой веры, нельзя было. А вместе с тем в церквах молились об успехе нашего оружия, и учители веры признавали это убийство делом, вытекающим из веры. И не только эти убийства на войне, но во время тех смут, которые последовали за войной, я видел членов церкви, учителей ее, монахов, схимников, которые одобряли убийство заблудших беспомощных юношей. И я обратил внимание на всё то, что делается людьми, исповедующими христианство, и ужаснулся.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-a-confession/16/#p-N

[¶0] And I ceased to doubt, and became fully convinced that not all was true in the religion I had joined. Formerly I should have said that it was all false, but I could not say so now. The whole of the people possessed a knowledge of the truth, for otherwise they could not have lived. Moreover, that knowledge was accessible to me, for I had felt it and had lived by it. But I no longer doubted that there was also falsehood in it. And all that had previously repelled me now presented itself vividly before me. And though I saw that among the peasants there was a smaller admixture of the lies that repelled me than among the representatives of the Church, I still saw that in the people's belief also falsehood was mingled with the truth.

> Russian: И я перестал сомневаться, а убедился вполне, что в том знании веры, к которому я присоединился, не всё истина. Прежде я бы сказал, что всё вероучение ложно; но теперь нельзя было этого сказать. Весь народ имел знание истины, это было несомненно, потому что иначе он бы не жил. Кроме того, это знание истины уже мне было доступно, я уже жил им и чувствовал всю его правду; но в этом же знании была и ложь. И в этом я не мог сомневаться. И всё то, что прежде отталкивало меня, теперь живо предстало передо мною. Хотя я и видел то, что во всем народе меньше было той примеси оттолкнувшей меня лжи, чем в представителях церкви, — я всё-таки видел, что и в верованиях народа ложь примешана была к истине.

[¶1] But where did the truth and where did the falsehood come from? Both the falsehood and the truth were contained in the so-called holy tradition and in the Scriptures. Both the falsehood and the truth had been handed down by what is called the Church.

> Russian: Но откуда взялась ложь и откуда взялась истина? И ложь, и истина переданы тем, что называют церковью. И ложь, и истина заключаются в предании, в так называемом священном предании и писании.

[¶2] And whether I liked or not, I was brought to the study and investigation of these writings and traditions—which till now I had been so afraid to investigate.

> Russian: И волей-неволей я приведен к изучению, исследованию этого писания и предания, — исследованию, которого я так боялся до сих пор.

[¶3] And I turned to the examination of that same theology which I had once rejected with such contempt as unnecessary. Formerly it seemed to me a series of unnecessary absurdities, when on all sides I was surrounded by manifestations of life which seemed to me clear and full of sense; now I should have been glad to throw away what would not enter a healthy head, but I had nowhere to turn to. On this teaching religious doctrine rests, or at least with it the only knowledge of the meaning of life that I have found is inseparably connected. However wild it may seem to my firm old mind, it was the only hope of salvation. It had to be carefully, attentively examined in order to understand it, and not even to understand it as I understand the propositions of science: I do not seek that, nor can I seek it, knowing the special character of religious knowledge. I shall not seek the explanation of everything. I know that the explanation of everything, like the commencement of everything, must be concealed in infinity. But I wish to understand in a way which will bring me to what is inevitably inexplicable. I wish to recognize anything that is inexplicable as being so not because the demands of my reason are wrong (they are right, and apart from them I can understand nothing), but because I recognize the limits of my intellect. I wish to understand in such a way that everything that is inexplicable shall present itself to me as being necessarily inexplicable, and not as being something I am under an arbitrary obligation to believe.

> Russian: И я обратился к изучению того самого богословия, которое я когда-то с таким презрением откинул как ненужное. Тогда оно казалось мне рядом ненужных бессмыслиц, тогда со всех сторон окружали меня явления жизни, казавшиеся мне ясными и исполненными смысла; теперь же я бы и рад откинуть то, что не лезет в здоровую голову, но деваться некуда. На этом вероучении зиждется, или по крайней мере неразрывно связано с ним, то единое знание смысла жизни, которое открылось мне. Как ни кажется оно мне дико на мой старый твердый ум, это — одна надежда спасения. Надо осторожно, внимательно рассмотреть его, для того, чтобы понять его, даже и не то, что понять, как я понимаю положение науки. Я этого не ищу и не могу искать, зная особенность знания веры. Я не буду искать объяснения всего. Я знаю, что объяснение всего должно скрываться, как начало всего, в бесконечности. Но я хочу понять так, чтобы быть приведенным к неизбежно-необъяснимому; я хочу, чтобы всё то, что необъяснимо, было таково не потому, что требования моего ума неправильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу), но потому, что я вижу пределы своего ума. Я хочу понять так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить.

[¶4] That there is truth in the teaching is to me indubitable, but it is also certain that there is falsehood in it, and I must find what is true and what is false, and must disentangle the one from the other. I am setting to work upon this task. What of falsehood I have found in the teaching and what I have found of truth, and to what conclusions I came, will form the following parts of this work, which if it be worth it and if anyone wants it, will probably some day be printed somewhere.

> Russian: Что в учении есть истина, это мне несомненно; но несомненно и то, что в нем есть ложь, и я должен найти истину и ложь и отделить одно от другого. И вот я приступил к этому. Что я нашел в этом учении ложного, что я нашел истинного и к каким выводам я пришел, составляет следующие части сочинения, которое, если оно того стоит и нужно кому-нибудь, вероятно будет когда-нибудь и где-нибудь напечатано.

[¶5] The foregoing was written by me some three years ago, and will be printed.

> Russian: ————— Это было написано мною три года тому назад.

[¶6] Now, a few days ago, when revising it and returning to the line of thought and to the feelings I had when I was living through it all, I had a dream. This dream expressed in condensed form all that I had experienced and described, and I think therefore that, for those who have understood me, a description of this dream will refresh and elucidate and unify what has been set forth at such length in the foregoing pages. The dream was this: I saw that I was lying on a bed. I was neither comfortable nor uncomfortable: I was lying on my back. But I began to consider how, and on what, I was lying—a question which had not till then occurred to me. And observing my bed, I saw I was lying on plaited string supports attached to its sides: my feet were resting on one such support, my calves on another, and my legs felt uncomfortable. I seemed to know that those supports were movable, and with a movement of my foot I pushed away the furthest of them at my feet—it seemed to me that it would be more comfortable so. But I pushed it away too far and wished to reach it again with my foot, and that movement caused the next support under my calves to slip away also, so that my legs hung in the air. I made a movement with my whole body to adjust myself, fully convinced that I could do so at once; but the movement caused the other supports under me to slip and to become entangled, and I saw that matters were going quite wrong: the whole of the lower part of my body slipped and hung down, though my feet did not reach the ground. I was holding on only by the upper part of my back, and not only did it become uncomfortable but I was even frightened. And then only did I ask myself about something that had not before occurred to me. I asked myself: Where am I and what am I lying on? and I began to look around, and first of all to look down in the direction which my body was hanging and whither I felt I must soon fall. I looked down and did not believe my eyes. I was not only at a height comparable to the height of the highest towers or mountains, but at a height such as I could never have imagined.

> Russian: Теперь, пересматривая эту печатаемую часть и возвращаясь к тому ходу мысли и к тем чувствам, которые были во мне, когда я переживал ее, я на днях увидал сон. Сон этот выразил для меня в сжатом образе всё то, что я пережил и описал, и потому думаю, что и для тех, которые поняли меня, описание этого сна освежит, уяснит и соберет в одно всё то, что так длинно рассказано на этих страницах. Вот этот сон: Вижу я, что лежу на постели. И мне ни хорошо, ни дурно, я лежу на спине. Но я начинаю думать о том, хорошо ли мне лежать; и что-то, мне кажется, неловко ногам: коротко ли, неровно ли, но неловко что-то; я пошевеливаю ногами и вместе с тем начинаю обдумывать, как и на чем я лежу, чего мне до тех пор не приходило в голову. И наблюдая свою постель, я вижу, что лежу на плетеных веревочных помочах, прикрепленных к бочинам кровати. Ступни мои лежат на одной такой помочи, голени — на другой, ногам неловко. Я почему-то знаю, что помочи эти можно передвигать. И движением ног отталкиваю крайнюю помочу под ногами. Мне кажется, что так будет покойнее. Но я оттолкнул ее слишком далеко, хочу захватить ее ногами, но с этим движеньем выскальзывает из-под голеней и другая помоча, и ноги мои свешиваются. Я делаю движение всем телом, чтобы справиться, вполне уверенный, что я сейчас устроюсь; но с этим движением выскальзывают и перемещаются подо мной еще и другие помочи, и я вижу, что дело совсем портится: весь низ моего тела спускается и висит, ноги не достают до земли. Я держусь только верхом спины, и мне становится не только неловко, но отчего-то жутко. — Тут только я спрашиваю себя то, чего прежде мне и не приходило в голову. Я спрашиваю себя: где я и на чем я лежу? И начинаю оглядываться и прежде всего гляжу вниз, туда, куда свисло мое тело, и куда, я чувствую, что должен упасть сейчас. Я гляжу вниз и не верю своим глазам. Не то что я на высоте, подобной высоте высочайшей башни или горы, а я на такой высоте, какую я не мог никогда вообразить себе.

[¶7] I could not even make out whether I saw anything there below, in that bottomless abyss over which I was hanging and whither I was being drawn. My heart contracted, and I experienced horror. To look thither was terrible. If I looked thither I felt that I should at once slip from the last support and perish. And I did not look. But not to look was still worse, for I thought of what would happen to me directly I fell from the last support. And I felt that from fear I was losing my last supports, and that my back was slowly slipping lower and lower. Another moment and I should drop off. And then it occurred to me that this cannot be real. It is a dream. Wake up! I try to arouse myself but cannot do so. What am I to do? What am I to do? I ask myself, and look upwards. Above, there is also an infinite space. I look into the immensity of sky and try to forget about the immensity below, and I really do forget it. The immensity below repels and frightens me; the immensity above attracts and strengthens me. I am still supported above the abyss by the last supports that have not yet slipped from under me; I know that I am hanging, but I look only upwards and my fear passes. As happens in dreams, a voice says: 'Notice this, this is it!' And I look more and more into the infinite above me and feel that I am becoming calm. I remember all that has happened, and remember how it all happened; how I moved my legs, how I hung down, how frightened I was, and how I was saved from fear by looking upwards. And I ask myself: Well, and now am I not hanging just the same? And I do not so much look round as experience with my whole body the point of support on which I am held. I see that I no longer hang as if about to fall, but am firmly held. I ask myself how I am held: I feel about, look round, and see that under me, under the middle of my body, there is one support, and that when I look upwards I lie on it in the position of securest balance, and that it alone gave me support before. And then, as happens in dreams, I imagined the mechanism by means of which I was held; a very natural, intelligible, and sure means, though to one awake that mechanism has no sense. I was even surprised in my dream that I had not understood it sooner. It appeared that at my head there was a pillar, and the security of that slender pillar was undoubted though there was nothing to support it. From the pillar a loop hung very ingeniously and yet simply, and if one lay with the middle of one's body in that loop and looked up, there could be no question of falling. This was all clear to me, and I was glad and tranquil. And it seemed as if someone said to me: 'See that you remember.' And I awoke.

> Russian: Я не могу даже разобрать — вижу ли я что-нибудь там, внизу, в той бездонной пропасти, над которой я вишу и куда меня тянет. Сердце сжимается, и я испытываю ужас. Смотреть туда ужасно. Если я буду смотреть туда, я чувствую, что я сейчас соскользну с последних помочей и погибну. Я не смотрю, но не смотреть еще хуже, потому что я думаю о том, что будет со мной сейчас, когда я сорвусь с последних помочей. И я чувствую, что от ужаса я теряю последнюю державу и медленно скольжу по спине ниже и ниже. Еще мгновенье, и я оторвусь. И тогда приходит мне мысль: не может это быть правда. Это сон. Проснись. Я пытаюсь проснуться и не могу. Что же делать, что же делать? — спрашиваю я себя и взглядываю вверх. Вверху тоже бездна. Я смотрю в эту бездну неба и стараюсь забыть о бездне внизу, и, действительно, я забываю. Бесконечность внизу отталкивает и ужасает меня; бесконечность вверху притягивает и утверждает меня. Я так же вишу на последних, не выскочивших еще из-под меня помочах над пропастью; я знаю, что я вишу, но я смотрю только вверх, и страх мой проходит. Как это бывает во сне, какой-то голос говорит: «Заметь это, это оно!» и я гляжу всё дальше и дальше в бесконечность вверху и чувствую, что я успокаиваюсь, помню всё, что было, и вспоминаю, как это всё случилось: как я шевелил ногами, как я повис, как я ужаснулся и как спасся от ужаса тем, что стал глядеть вверх. И я спрашиваю себя: ну, а теперь что же, я вишу всё так же? И я не столько оглядываюсь, сколько всем телом своим испытываю ту точку опоры, на которой я держусь. И вижу, что я уж не вишу и не падаю, а держусь крепко. Я спрашиваю себя, как я держусь, ощупываюсь, оглядываюсь и вижу, что подо мной, под серединой моего тела, одна помоча, и что, глядя вверх, я лежу на ней в самом устойчивом равновесии, что она одна и держала прежде. И тут, как это бывает во сне, мне представляется тот механизм, посредством которого я держусь, очень естественным, понятным и несомненным, несмотря на то, что наяву этот механизм не имеет никакого смысла. Я во сне даже удивляюсь, как я не понимал этого раньше. Оказывается, что в головах у меня стоит столб, и твердость этого столба не подлежит никакому сомнению, несмотря на то, что стоять этому тонкому столбу не на чем. Потом от столба проведена петля как-то очень хитро и вместе просто, и если лежишь на этой петле серединой тела и смотришь вверх, то даже и вопроса не может быть о падении. Всё это мне было ясно, и я был рад и спокоен. И как будто кто-то мне говорит: смотри же, запомни. И я проснулся.