---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## Contents

1. [Part One · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/1.md)
2. [Part One · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/2.md)
3. [Part One · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3.md)
4. [Part One · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/4.md)
5. [Part One · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/5.md)
6. [Part One · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/6.md)
7. [Part One · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/7.md)
8. [Part One · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/8.md)
9. [Part One · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/9.md)
10. [Part One · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/10.md)
11. [Part One · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/11.md)
12. [Part One · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/12.md)
13. [Part One · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/13.md)
14. [Part One · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/14.md)
15. [Part One · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/15.md)
16. [Part One · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/16.md)
17. [Part One · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/17.md)
18. [Part One · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/18.md)
19. [Part One · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/19.md)
20. [Part One · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/20.md)
21. [Part One · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/21.md)
22. [Part One · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/22.md)
23. [Part One · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/23.md)
24. [Part One · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/24.md)
25. [Part One · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/25.md)
26. [Part One · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/26.md)
27. [Part One · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/27.md)
28. [Part One · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/28.md)
29. [Part One · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/29.md)
30. [Part One · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/30.md)
31. [Part One · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/31.md)
32. [Part One · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/32.md)
33. [Part One · Chapter XXXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/33.md)
34. [Part One · Chapter XXXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/34.md)
35. [Part Two · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/35.md)
36. [Part Two · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/36.md)
37. [Part Two · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/37.md)
38. [Part Two · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/38.md)
39. [Part Two · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/39.md)
40. [Part Two · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/40.md)
41. [Part Two · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/41.md)
42. [Part Two · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/42.md)
43. [Part Two · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/43.md)
44. [Part Two · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/44.md)
45. [Part Two · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/45.md)
46. [Part Two · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/46.md)
47. [Part Two · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/47.md)
48. [Part Two · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/48.md)
49. [Part Two · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/49.md)
50. [Part Two · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/50.md)
51. [Part Two · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51.md)
52. [Part Two · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/52.md)
53. [Part Two · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/53.md)
54. [Part Two · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/54.md)
55. [Part Two · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/55.md)
56. [Part Two · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/56.md)
57. [Part Two · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/57.md)
58. [Part Two · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/58.md)
59. [Part Two · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59.md)
60. [Part Two · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/60.md)
61. [Part Two · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/61.md)
62. [Part Two · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/62.md)
63. [Part Two · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/63.md)
64. [Part Two · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/64.md)
65. [Part Two · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/65.md)
66. [Part Two · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/66.md)
67. [Part Two · Chapter XXXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/67.md)
68. [Part Two · Chapter XXXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/68.md)
69. [Part Two · Chapter XXXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69.md)
70. [Part Three · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/70.md)
71. [Part Three · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/71.md)
72. [Part Three · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72.md)
73. [Part Three · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/73.md)
74. [Part Three · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74.md)
75. [Part Three · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/75.md)
76. [Part Three · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76.md)
77. [Part Three · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77.md)
78. [Part Three · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/78.md)
79. [Part Three · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79.md)
80. [Part Three · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80.md)
81. [Part Three · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/81.md)
82. [Part Three · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/82.md)
83. [Part Three · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/83.md)
84. [Part Three · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/84.md)
85. [Part Three · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/85.md)
86. [Part Three · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/86.md)
87. [Part Three · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/87.md)
88. [Part Three · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/88.md)
89. [Part Three · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89.md)
90. [Part Three · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/90.md)
91. [Part Three · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/91.md)
92. [Part Three · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/92.md)
93. [Part Three · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93.md)
94. [Part Three · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94.md)
95. [Part Three · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95.md)
96. [Part Three · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96.md)
97. [Part Three · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/97.md)
98. [Part Three · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98.md)
99. [Part Three · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/99.md)
100. [Part Three · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/100.md)
101. [Part Three · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101.md)
102. [Part Four · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/102.md)
103. [Part Four · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103.md)
104. [Part Four · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/104.md)
105. [Part Four · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105.md)
106. [Part Four · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/106.md)
107. [Part Four · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/107.md)
108. [Part Four · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/108.md)
109. [Part Four · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/109.md)
110. [Part Four · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/110.md)
111. [Part Four · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/111.md)
112. [Part Four · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/112.md)
113. [Part Four · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/113.md)
114. [Part Four · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/114.md)
115. [Part Four · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/115.md)
116. [Part Four · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/116.md)
117. [Part Four · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117.md)
118. [Part Four · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/118.md)
119. [Part Four · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/119.md)
120. [Part Four · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/120.md)
121. [Part Four · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/121.md)
122. [Part Four · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/122.md)
123. [Part Four · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123.md)
124. [Part Four · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/124.md)
125. [Part Five · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/125.md)
126. [Part Five · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126.md)
127. [Part Five · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/127.md)
128. [Part Five · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/128.md)
129. [Part Five · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/129.md)
130. [Part Five · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/130.md)
131. [Part Five · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/131.md)
132. [Part Five · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/132.md)
133. [Part Five · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/133.md)
134. [Part Five · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134.md)
135. [Part Five · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/135.md)
136. [Part Five · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136.md)
137. [Part Five · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137.md)
138. [Part Five · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/138.md)
139. [Part Five · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/139.md)
140. [Part Five · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/140.md)
141. [Part Five · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/141.md)
142. [Part Five · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/142.md)
143. [Part Five · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/143.md)
144. [Part Five · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/144.md)
145. [Part Five · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/145.md)
146. [Part Five · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146.md)
147. [Part Five · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/147.md)
148. [Part Five · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/148.md)
149. [Part Five · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/149.md)
150. [Part Five · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/150.md)
151. [Part Five · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/151.md)
152. [Part Five · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/152.md)
153. [Part Five · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/153.md)
154. [Part Five · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154.md)
155. [Part Five · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/155.md)
156. [Part Five · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/156.md)
157. [Part Five · Chapter XXXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157.md)
158. [Part Six · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/158.md)
159. [Part Six · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/159.md)
160. [Part Six · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/160.md)
161. [Part Six · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/161.md)
162. [Part Six · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/162.md)
163. [Part Six · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/163.md)
164. [Part Six · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164.md)
165. [Part Six · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/165.md)
166. [Part Six · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/166.md)
167. [Part Six · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/167.md)
168. [Part Six · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168.md)
169. [Part Six · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/169.md)
170. [Part Six · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/170.md)
171. [Part Six · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/171.md)
172. [Part Six · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/172.md)
173. [Part Six · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/173.md)
174. [Part Six · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/174.md)
175. [Part Six · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/175.md)
176. [Part Six · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176.md)
177. [Part Six · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/177.md)
178. [Part Six · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/178.md)
179. [Part Six · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/179.md)
180. [Part Six · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/180.md)
181. [Part Six · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181.md)
182. [Part Six · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/182.md)
183. [Part Six · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183.md)
184. [Part Six · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/184.md)
185. [Part Six · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/185.md)
186. [Part Six · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/186.md)
187. [Part Six · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/187.md)
188. [Part Six · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/188.md)
189. [Part Six · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/189.md)
190. [Part Seven · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/190.md)
191. [Part Seven · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/191.md)
192. [Part Seven · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/192.md)
193. [Part Seven · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/193.md)
194. [Part Seven · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/194.md)
195. [Part Seven · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/195.md)
196. [Part Seven · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/196.md)
197. [Part Seven · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/197.md)
198. [Part Seven · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/198.md)
199. [Part Seven · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/199.md)
200. [Part Seven · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/200.md)
201. [Part Seven · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/201.md)
202. [Part Seven · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/202.md)
203. [Part Seven · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/203.md)
204. [Part Seven · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/204.md)
205. [Part Seven · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205.md)
206. [Part Seven · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/206.md)
207. [Part Seven · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207.md)
208. [Part Seven · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/208.md)
209. [Part Seven · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/209.md)
210. [Part Seven · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/210.md)
211. [Part Seven · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/211.md)
212. [Part Seven · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/212.md)
213. [Part Seven · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213.md)
214. [Part Seven · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/214.md)
215. [Part Seven · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/215.md)
216. [Part Seven · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/216.md)
217. [Part Seven · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/217.md)
218. [Part Seven · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/218.md)
219. [Part Seven · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219.md)
220. [Part Seven · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/220.md)
221. [Part Eight · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/221.md)
222. [Part Eight · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/222.md)
223. [Part Eight · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/223.md)
224. [Part Eight · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/224.md)
225. [Part Eight · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225.md)
226. [Part Eight · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/226.md)
227. [Part Eight · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227.md)
228. [Part Eight · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/228.md)
229. [Part Eight · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229.md)
230. [Part Eight · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/230.md)
231. [Part Eight · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231.md)
232. [Part Eight · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/232.md)
233. [Part Eight · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/233.md)
234. [Part Eight · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/234.md)
235. [Part Eight · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/235.md)
236. [Part Eight · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/236.md)
237. [Part Eight · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/237.md)
238. [Part Eight · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/238.md)
239. [Part Eight · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/239.md)

## 1. Part One · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/1/#p-N

### Part One · Часть первая

[¶1] Happy families are all alike; every unhappy family is unhappy in its own way.

> Russian: Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

[¶2] Everything was in confusion in the Oblonskys’ house. The wife had discovered that the husband was carrying on an intrigue with a French girl, who had been a governess in their family, and she had announced to her husband that she could not go on living in the same house with him. This position of affairs had now lasted three days, and not only the husband and wife themselves, but all the members of their family and household, were painfully conscious of it. Every person in the house felt that there was no sense in their living together, and that the stray people brought together by chance in any inn had more in common with one another than they, the members of the family and household of the Oblonskys. The wife did not leave her own room, the husband had not been at home for three days. The children ran wild all over the house; the English governess quarreled with the housekeeper, and wrote to a friend asking her to look out for a new situation for her; the man-cook had walked off the day before just at dinner time; the kitchen-maid, and the coachman had given warning.

> Russian: Всё смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме Француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более свяэаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; Англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел еще вчера со двора, во время обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

[¶3] Three days after the quarrel, Prince Stepan Arkadyevitch Oblonsky—Stiva, as he was called in the fashionable world—woke up at his usual hour, that is, at eight o’clock in the morning, not in his wife’s bedroom, but on the leather-covered sofa in his study. He turned over his stout, well-cared-for person on the springy sofa, as though he would sink into a long sleep again; he vigorously embraced the pillow on the other side and buried his face in it; but all at once he jumped up, sat up on the sofa, and opened his eyes.

> Russian: На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычайный час, то есть в 8 часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

[¶4] “Yes, yes, how was it now?” he thought, going over his dream. “Now, how was it? To be sure! Alabin was giving a dinner at Darmstadt; no, not Darmstadt, but something American. Yes, but then, Darmstadt was in America. Yes, Alabin was giving a dinner on glass tables, and the tables sang, _Il mio tesoro_—not _Il mio tesoro_ though, but something better, and there were some sort of little decanters on the table, and they were women, too,” he remembered.

> Russian: «Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro,  и не Il mio tesoro, a что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины», вспоминал он.

[¶5] Stepan Arkadyevitch’s eyes twinkled gaily, and he pondered with a smile. “Yes, it was nice, very nice. There was a great deal more that was delightful, only there’s no putting it into words, or even expressing it in one’s thoughts awake.” And noticing a gleam of light peeping in beside one of the serge curtains, he cheerfully dropped his feet over the edge of the sofa, and felt about with them for his slippers, a present on his last birthday, worked for him by his wife on gold-colored morocco. And, as he had done every day for the last nine years, he stretched out his hand, without getting up, towards the place where his dressing-gown always hung in his bedroom. And thereupon he suddenly remembered that he was not sleeping in his wife’s room, but in his study, and why: the smile vanished from his face, he knitted his brows.

> Russian: Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался улыбаясь. «Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь». И, заметив полосу света, пробившуюся с боку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат. И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.

[¶6] “Ah, ah, ah! Oo!...” he muttered, recalling everything that had happened. And again every detail of his quarrel with his wife was present to his imagination, all the hopelessness of his position, and worst of all, his own fault.

> Russian: «Ах, ах, ах! Аа!...» замычал он, вспоминая всё, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.

[¶7] “Yes, she won’t forgive me, and she can’t forgive me. And the most awful thing about it is that it’s all my fault—all my fault, though I’m not to blame. That’s the point of the whole situation,” he reflected. “Oh, oh, oh!” he kept repeating in despair, as he remembered the acutely painful sensations caused him by this quarrel.

> Russian: «Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, — виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.

[¶8] Most unpleasant of all was the first minute when, on coming, happy and good-humored, from the theater, with a huge pear in his hand for his wife, he had not found his wife in the drawing-room, to his surprise had not found her in the study either, and saw her at last in her bedroom with the unlucky letter that revealed everything in her hand.

> Russian: Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и наконец увидал ее в спальне с несчастною, открывшею всё, запиской в руке.

[¶9] She, his Dolly, forever fussing and worrying over household details, and limited in her ideas, as he considered, was sitting perfectly still with the letter in her hand, looking at him with an expression of horror, despair, and indignation.

> Russian: Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.

[¶10] “What’s this? this?” she asked, pointing to the letter.

> Russian: — Что это? это? — спрашивала она, указывая на записку.

[¶11] And at this recollection, Stepan Arkadyevitch, as is so often the case, was not so much annoyed at the fact itself as at the way in which he had met his wife’s words.

> Russian: И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.

[¶12] There happened to him at that instant what does happen to people when they are unexpectedly caught in something very disgraceful. He did not succeed in adapting his face to the position in which he was placed towards his wife by the discovery of his fault. Instead of being hurt, denying, defending himself, begging forgiveness, instead of remaining indifferent even—anything would have been better than what he did do—his face utterly involuntarily (reflex spinal action, reflected Stepan Arkadyevitch, who was fond of physiology)—utterly involuntarily assumed its habitual, good-humored, and therefore idiotic smile.

> Russian: С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины. Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным — все было бы лучше того, что он сделал! — его лицо совершенно невольно («рефлексы головного мозга», подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.

[¶13] This idiotic smile he could not forgive himself. Catching sight of that smile, Dolly shuddered as though at physical pain, broke out with her characteristic heat into a flood of cruel words, and rushed out of the room. Since then she had refused to see her husband.

> Russian: Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.

[¶14] “It’s that idiotic smile that’s to blame for it all,” thought Stepan Arkadyevitch.

> Russian: «Всему виной эта глупая улыбка», думал Степан Аркадьич.

[¶15] “But what’s to be done? What’s to be done?” he said to himself in despair, and found no answer.

> Russian: «Но что же делать? что делать?» с отчаянием говорил он себе и не находил ответа.

## 2. Part One · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/2/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch was a truthful man in his relations with himself. He was incapable of deceiving himself and persuading himself that he repented of his conduct. He could not at this date repent of the fact that he, a handsome, susceptible man of thirty-four, was not in love with his wife, the mother of five living and two dead children, and only a year younger than himself. All he repented of was that he had not succeeded better in hiding it from his wife. But he felt all the difficulty of his position and was sorry for his wife, his children, and himself. Possibly he might have managed to conceal his sins better from his wife if he had anticipated that the knowledge of them would have had such an effect on her. He had never clearly thought out the subject, but he had vaguely conceived that his wife must long ago have suspected him of being unfaithful to her, and shut her eyes to the fact. He had even supposed that she, a worn-out woman no longer young or good-looking, and in no way remarkable or interesting, merely a good mother, ought from a sense of fairness to take an indulgent view. It had turned out quite the other way.

> Russian: Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцати-четырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя. Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует. Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы. Ему даже казалось, что она, истощенная, состаревшаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное.

[¶1] “Oh, it’s awful! oh dear, oh dear! awful!” Stepan Arkadyevitch kept repeating to himself, and he could think of nothing to be done. “And how well things were going up till now! how well we got on! She was contented and happy in her children; I never interfered with her in anything; I let her manage the children and the house just as she liked. It’s true it’s bad _her_ having been a governess in our house. That’s bad! There’s something common, vulgar, in flirting with one’s governess. But what a governess!” (He vividly recalled the roguish black eyes of Mlle. Roland and her smile.) “But after all, while she was in the house, I kept myself in hand. And the worst of it all is that she’s already ... it seems as if ill-luck would have it so! Oh, oh! But what, what is to be done?”

> Russian: «Ах, ужасно! ай, ай, ай! ужасно! — твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. — И как хорошо всё это было до этого, как мы хорошо жили! Она была довольна, счастлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела. Правда, нехорошо, что она была гувернанткой у нас в доме. Нехорошо! Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживаньи за своею гувернанткой. Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил черные плутовские глаза М-llе Roland и ее улыбку.) Но ведь пока она была у нас в доме, я не позволял себе ничего. И хуже всего то, что она уже... Надо же это всё как нарочно! Ай, ай, ай! Но что же, что же делать?»

[¶2] There was no solution, but that universal solution which life gives to all questions, even the most complex and insoluble. That answer is: one must live in the needs of the day—that is, forget oneself. To forget himself in sleep was impossible now, at least till nighttime; he could not go back now to the music sung by the decanter-women; so he must forget himself in the dream of daily life.

> Russian: Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы. Ответ этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере, до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни.

[¶3] “Then we shall see,” Stepan Arkadyevitch said to himself, and getting up he put on a gray dressing-gown lined with blue silk, tied the tassels in a knot, and, drawing a deep breath of air into his broad, bare chest, he walked to the window with his usual confident step, turning out his feet that carried his full frame so easily. He pulled up the blind and rang the bell loudly. It was at once answered by the appearance of an old friend, his valet, Matvey, carrying his clothes, his boots, and a telegram. Matvey was followed by the barber with all the necessaries for shaving.

> Russian: «Там видно будет», сказал себе Степан Аркадьич и, встав, надел серый халат на голубой шелковой подкладке, закинул кисти узлом и, вдоволь забрав воздуха в свой широкий грудной ящик, привычным бодрым шагом вывернутых ног, так легко носивших его полное тело, подошел к окну, поднял стору и громко позвонил. На звонок тотчас же вошел старый друг, камердинер Матвей, неся платье, сапоги и телеграмму. Вслед за Матвеем вошел и цирюльник с припасами для бритья.

[¶4] “Are there any papers from the office?” asked Stepan Arkadyevitch, taking the telegram and seating himself at the looking-glass.

> Russian: — Из присутствия есть бумаги? — спросил Степан Аркадьич, взяв телеграмму и садясь к зеркалу.

[¶5] “On the table,” replied Matvey, glancing with inquiring sympathy at his master; and, after a short pause, he added with a sly smile, “They’ve sent from the carriage-jobbers.”

> Russian: — На столе, — отвечал Матвей, взглянул вопросительно, с участием, на барина и, подождав немного, прибавил с хитрою улыбкой: — От хозяина извозчика приходили.

[¶6] Stepan Arkadyevitch made no reply, he merely glanced at Matvey in the looking-glass. In the glance, in which their eyes met in the looking-glass, it was clear that they understood one another. Stepan Arkadyevitch’s eyes asked: “Why do you tell me that? don’t you know?”

> Russian: Степан Аркадьич ничего не ответил и только в зеркало взглянул на Матвея; во взгляде, которым они встретились в зеркале, видно было, как они понимают друг друга. Взгляд Степана Аркадьича как будто спрашивал: «это зачем ты говоришь? разве ты не знаешь?»

[¶7] Matvey put his hands in his jacket pockets, thrust out one leg, and gazed silently, good-humoredly, with a faint smile, at his master.

> Russian: Матвей положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть улыбаясь, посмотрел на своего барина.

[¶8] “I told them to come on Sunday, and till then not to trouble you or themselves for nothing,” he said. He had obviously prepared the sentence beforehand.

> Russian: — Я приказал прийти в то воскресенье, а до тех пор чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну, — сказал он видимо приготовленную фразу.

[¶9] Stepan Arkadyevitch saw Matvey wanted to make a joke and attract attention to himself. Tearing open the telegram, he read it through, guessing at the words, misspelt as they always are in telegrams, and his face brightened.

> Russian: Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и обратить на себя внимание. Разорвав телеграмму, он прочел ее, догадкой поправляя перевранные, как всегда, слова, и лицо его просияло.

[¶10] “Matvey, my sister Anna Arkadyevna will be here tomorrow,” he said, checking for a minute the sleek, plump hand of the barber, cutting a pink path through his long, curly whiskers.

> Russian: — Матвей, сестра Анна Аркадьевна будет завтра, — сказал он, остановив на минуту глянцовитую, пухлую ручку цирюльника, расчищавшего розовую дорогу между длинными кудрявыми бакенбардами.

[¶11] “Thank God!” said Matvey, showing by this response that he, like his master, realized the significance of this arrival—that is, that Anna Arkadyevna, the sister he was so fond of, might bring about a reconciliation between husband and wife.

> Russian: — Славу Богу, — сказал Матвей, этим ответом показывая, что он понимает так же, как и барин, значение этого приезда, то есть что Анна Аркадьевна, любимая сестра Степана Аркадьича, может содействовать примирению мужа с женой.

[¶12] “Alone, or with her husband?” inquired Matvey.

> Russian: — Одни или с супругом? — спросил Матвей.

[¶13] Stepan Arkadyevitch could not answer, as the barber was at work on his upper lip, and he raised one finger. Matvey nodded at the looking-glass.

> Russian: Степан Аркадьич не мог говорить, так как цирюльник занят был верхнею губой, и поднял один палец. Матвей в зеркало кивнул головой.

[¶14] “Alone. Is the room to be got ready upstairs?”

> Russian: — Одни. Наверху приготовить?

[¶15] “Inform Darya Alexandrovna: where she orders.”

> Russian: — Дарье Александровне доложи, где прикажут.

[¶16] “Darya Alexandrovna?” Matvey repeated, as though in doubt.

> Russian: — Дарье Александровне? — как бы с сомнением повторил Матвей.

[¶17] “Yes, inform her. Here, take the telegram; give it to her, and then do what she tells you.”

> Russian: — Да, доложи. И вот возьми телеграмму, передай, что они скажут.

[¶18] “You want to try it on,” Matvey understood, but he only said, “Yes, sir.”

> Russian: «Попробовать хотите», понял Матвей, но он сказал только: — Слушаю-с.

[¶19] Stepan Arkadyevitch was already washed and combed and ready to be dressed, when Matvey, stepping deliberately in his creaky boots, came back into the room with the telegram in his hand. The barber had gone.

> Russian: Степан Аркадьич уже был умыт и расчесан и сбирался одеваться, когда Матвей, медленно ступая поскрипывающими сапогами, с телеграммой в руке, вернулся в комнату. Цирюльника уже не было.

[¶20] “Darya Alexandrovna told me to inform you that she is going away. Let him do—that is you—as he likes,” he said, laughing only with his eyes, and putting his hands in his pockets, he watched his master with his head on one side. Stepan Arkadyevitch was silent a minute. Then a good-humored and rather pitiful smile showed itself on his handsome face.

> Russian: — Дарья Александровна приказали доложить, что они уезжают. Пускай делают, как им, вам то есть, угодно, — сказал он, смеясь только глазами, и, положив руки в карманы и склонив голову на бок, уставился на барина. Степан Аркадьич помолчал. Потом добрая и несколько жалкая улыбка показалась на его красивом лице.

[¶21] “Eh, Matvey?” he said, shaking his head.

> Russian: — А? Матвей? — сказал он, покачивая головой.

[¶22] “It’s all right, sir; she will come round,” said Matvey.

> Russian: — Ничего, сударь, образуется, — сказал Матвей.

[¶23] “Come round?”

> Russian: — Образуется?

[¶24] “Yes, sir.”

> Russian: — Так точно-с.

[¶25] “Do you think so? Who’s there?” asked Stepan Arkadyevitch, hearing the rustle of a woman’s dress at the door.

> Russian: — Ты думаешь? Это кто там? — спросил Степан Аркадьич, услыхав за дверью шум женского платья.

[¶26] “It’s I,” said a firm, pleasant, woman’s voice, and the stern, pockmarked face of Matrona Philimonovna, the nurse, was thrust in at the doorway.

> Russian: — Это я-с, — сказал твердый и приятный женский голос, и из-за двери высунулось строгое рябое лицо Матрены Филимоновны, нянюшки.

[¶27] “Well, what is it, Matrona?” queried Stepan Arkadyevitch, going up to her at the door.

> Russian: — Ну что, Матреша? — спросил Степан Аркадьич, выходя к ней в дверь.

[¶28] Although Stepan Arkadyevitch was completely in the wrong as regards his wife, and was conscious of this himself, almost everyone in the house (even the nurse, Darya Alexandrovna’s chief ally) was on his side.

> Russian: Несмотря на то, что Степан Аркадьич был кругом виноват перед женой и сам чувствовал это, почти все в доме, даже нянюшка, главный друг Дарьи Александровны, были на его стороне.

[¶29] “Well, what now?” he asked disconsolately.

> Russian: — Ну что? — сказал он уныло.

[¶30] “Go to her, sir; own your fault again. Maybe God will aid you. She is suffering so, it’s sad to see her; and besides, everything in the house is topsy-turvy. You must have pity, sir, on the children. Beg her forgiveness, sir. There’s no help for it! One must take the consequences....”

> Russian: — Вы сходите, сударь, повинитесь еще. Авось Бог даст. Очень мучаются, и смотреть жалости, да и всё в доме навынтараты пошло. Детей, сударь, пожалеть надо. Повинитесь, сударь. Что делать! Люби кататься...

[¶31] “But she won’t see me.”

> Russian: — Да ведь не примет...

[¶32] “You do your part. God is merciful; pray to God, sir, pray to God.”

> Russian: — А вы свое сделайте. Бог милостив, Богу молитесь, сударь, Богу молитесь.

[¶33] “Come, that’ll do, you can go,” said Stepan Arkadyevitch, blushing suddenly. “Well now, do dress me.” He turned to Matvey and threw off his dressing-gown decisively.

> Russian: — Ну, хорошо, ступай, — сказал Степан Аркадьич, вдруг покраснев. — Ну, так давай одеваться, — обратился он к Матвею и решительно скинул халат.

[¶34] Matvey was already holding up the shirt like a horse’s collar, and, blowing off some invisible speck, he slipped it with obvious pleasure over the well-groomed body of his master.

> Russian: Матвей уже держал, сдувая что-то невидимое, хомутом приготовленную рубашку и с очевидным удовольствием облек в нее холеное тело барина.

## 3. Part One · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3/#p-N

[¶0] When he was dressed, Stepan Arkadyevitch sprinkled some scent on himself, pulled down his shirt-cuffs, distributed into his pockets his cigarettes, pocketbook, matches, and watch with its double chain and seals, and shaking out his handkerchief, feeling himself clean, fragrant, healthy, and physically at ease, in spite of his unhappiness, he walked with a slight swing on each leg into the dining-room, where coffee was already waiting for him, and beside the coffee, letters and papers from the office.

> Russian: Одевшись, Степан Аркадьич прыснул на себя духами, выправил рукава рубашки, привычным движением рассовал по карманам папиросы, бумажник, спички, часы с двойной цепочкой и брелоками и, встряхнув платок, чувствуя себя чистым, душистым, здоровым и физически веселым, несмотря на свое несчастье, вышел, слегка подрагивая на каждой ноге, в столовую, где уже ждал его кофе и, рядом с кофеем, письма и бумаги из присутствия.

[¶1] He read the letters. One was very unpleasant, from a merchant who was buying a forest on his wife’s property. To sell this forest was absolutely essential; but at present, until he was reconciled with his wife, the subject could not be discussed. The most unpleasant thing of all was that his pecuniary interests should in this way enter into the question of his reconciliation with his wife. And the idea that he might be led on by his interests, that he might seek a reconciliation with his wife on account of the sale of the forest—that idea hurt him.

> Russian: Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего лес в имении жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, — эта мысль оскорбляла его.

[¶2] When he had finished his letters, Stepan Arkadyevitch moved the office-papers close to him, rapidly looked through two pieces of business, made a few notes with a big pencil, and pushing away the papers, turned to his coffee. As he sipped his coffee, he opened a still damp morning paper, and began reading it.

> Russian: Окончив письма, Степан Аркадьич придвинул к себе бумаги из присутствия, быстро перелистовал два дела, большим карандашом сделал несколько отметок и, отодвинув дела, взялся за кофе; за кофеем он развернул еще сырую утреннюю газету и стал читать ее.

[¶3] Stepan Arkadyevitch took in and read a liberal paper, not an extreme one, but one advocating the views held by the majority. And in spite of the fact that science, art, and politics had no special interest for him, he firmly held those views on all these subjects which were held by the majority and by his paper, and he only changed them when the majority changed them—or, more strictly speaking, he did not change them, but they imperceptibly changed of themselves within him.

> Russian: Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика собственно не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.

[¶4] Stepan Arkadyevitch had not chosen his political opinions or his views; these political opinions and views had come to him of themselves, just as he did not choose the shapes of his hat and coat, but simply took those that were being worn. And for him, living in a certain society—owing to the need, ordinarily developed at years of discretion, for some degree of mental activity—to have views was just as indispensable as to have a hat. If there was a reason for his preferring liberal to conservative views, which were held also by many of his circle, it arose not from his considering liberalism more rational, but from its being in closer accordance with his manner of life. The liberal party said that in Russia everything is wrong, and certainly Stepan Arkadyevitch had many debts and was decidedly short of money. The liberal party said that marriage is an institution quite out of date, and that it needs reconstruction; and family life certainly afforded Stepan Arkadyevitch little gratification, and forced him into lying and hypocrisy, which was so repulsive to his nature. The liberal party said, or rather allowed it to be understood, that religion is only a curb to keep in check the barbarous classes of the people; and Stepan Arkadyevitch could not get through even a short service without his legs aching from standing up, and could never make out what was the object of all the terrible and high-flown language about another world when life might be so very amusing in this world. And with all this, Stepan Arkadyevitch, who liked a joke, was fond of puzzling a plain man by saying that if he prided himself on his origin, he ought not to stop at Rurik and disown the first founder of his family—the monkey. And so Liberalism had become a habit of Stepan Arkadyevitch’s, and he liked his newspaper, as he did his cigar after dinner, for the slight fog it diffused in his brain. He read the leading article, in which it was maintained that it was quite senseless in our day to raise an outcry that radicalism was threatening to swallow up all conservative elements, and that the government ought to take measures to crush the revolutionary hydra; that, on the contrary, “in our opinion the danger lies not in that fantastic revolutionary hydra, but in the obstinacy of traditionalism clogging progress,” etc., etc. He read another article, too, a financial one, which alluded to Bentham and Mill, and dropped some innuendoes reflecting on the ministry. With his characteristic quickwittedness he caught the drift of each innuendo, divined whence it came, at whom and on what ground it was aimed, and that afforded him, as it always did, a certain satisfaction. But today that satisfaction was embittered by Matrona Philimonovna’s advice and the unsatisfactory state of the household. He read, too, that Count Beist was rumored to have left for Wiesbaden, and that one need have no more gray hair, and of the sale of a light carriage, and of a young person seeking a situation; but these items of information did not give him, as usual, a quiet, ironical gratification. Having finished the paper, a second cup of coffee and a roll and butter, he got up, shaking the crumbs of the roll off his waistcoat; and, squaring his broad chest, he smiled joyously: not because there was anything particularly agreeable in his mind—the joyous smile was evoked by a good digestion.

> Russian: Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не оттого, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России всё дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить мирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника — обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове. Он прочел руководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять меры для подавления революционной гидры, что, напротив, «по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традиционности, тормозящей прогресс», и т. д. Он прочел и другую статью, финансовую, в которой упоминалось о Бентаме и Милле и подпускались шпильки министерству. Со свойственною ему быстротою соображения он понимал значение всякой шпильки: от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удовольствие. Но сегодня удовольствие это отравлялось воспоминанием о советах Матрены Филимоновны и о том, что в доме так неблагополучно. Он прочел и о том, что граф Бейст, как слышно, проехал в Висбаден, и о том, что нет более седых волос, и о продаже легкой кареты, и предложение молодой особы; но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого, иронического удовольствия. Окончив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, стряхнул крошки калача с жилета и, расправив широкую грудь, радостно улыбнулся, не оттого, чтоб у него на душе было что-нибудь особенно приятное, — радостную улыбку вызвало хорошее пищеварение.

[¶5] But this joyous smile at once recalled everything to him, and he grew thoughtful.

> Russian: Но эта радостная улыбка сейчас же напомнила ему всё, и он задумался.

[¶6] Two childish voices (Stepan Arkadyevitch recognized the voices of Grisha, his youngest boy, and Tanya, his eldest girl) were heard outside the door. They were carrying something, and dropped it.

> Russian: Два детские голоса (Степан Аркадьич узнал голоса Гриши, меньшого мальчика, и Тани, старшей девочки) послышались за дверьми. Они что-то везли и уронили.

[¶7] “I told you not to sit passengers on the roof,” said the little girl in English; “there, pick them up!”

> Russian: — Я говорила, что на крышу нельзя сажать пассажиров, — кричала по-английски девочка, — вот подбирай!

[¶8] “Everything’s in confusion,” thought Stepan Arkadyevitch; “there are the children running about by themselves.” And going to the door, he called them. They threw down the box, that represented a train, and came in to their father.

> Russian: «Всё смешалось,—подумал Степан Аркадьич,— вон дети одни бегают». И, подойдя к двери, он кликнул их. Они бросили шкатулку, представлявшую поезд, и вошли к отцу.

[¶9] The little girl, her father’s favorite, ran up boldly, embraced him, and hung laughingly on his neck, enjoying as she always did the smell of scent that came from his whiskers. At last the little girl kissed his face, which was flushed from his stooping posture and beaming with tenderness, loosed her hands, and was about to run away again; but her father held her back.

> Russian: Девочка, любимица отца, вбежала смело, обняла его и смеясь повисла у него на шее, как всегда, радуясь на знакомый запах духов, распространявшийся от его бакенбард. Поцеловав его наконец в покрасневшее от наклоненного положения и сияющее нежностью лицо, девочка разняла руки и хотела бежать назад; но отец удержал ее.

[¶10] “How is mamma?” he asked, passing his hand over his daughter’s smooth, soft little neck. “Good morning,” he said, smiling to the boy, who had come up to greet him. He was conscious that he loved the boy less, and always tried to be fair; but the boy felt it, and did not respond with a smile to his father’s chilly smile.

> Russian: — Что мама? — спросил он, водя рукой по гладкой, нежной шейке дочери. — Здравствуй, — сказал он, улыбаясь здоровавшемуся мальчику. Он сознавал, что меньше любил мальчика, и всегда старался быть ровен; но мальчик чувствовал это и не ответил улыбкой на холодную улыбку отца.

[¶11] “Mamma? She is up,” answered the girl.

> Russian: — Мама? Встала, — отвечала девочка.

[¶12] Stepan Arkadyevitch sighed. “That means that she’s not slept again all night,” he thought.

> Russian: Степан Аркадьич вздохнул. «Значит, опять не спала всю ночь», подумал он.

[¶13] “Well, is she cheerful?”

> Russian: — Что, она весела?

[¶14] The little girl knew that there was a quarrel between her father and mother, and that her mother could not be cheerful, and that her father must be aware of this, and that he was pretending when he asked about it so lightly. And she blushed for her father. He at once perceived it, and blushed too.

> Russian: Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не могла быть весела, и что отец должен знать это, и что он притворяется, спрашивая об этом так легко. И она покраснела за отца. Он тотчас же понял это и также покраснел.

[¶15] “I don’t know,” she said. “She did not say we must do our lessons, but she said we were to go for a walk with Miss Hoole to grandmamma’s.”

> Russian: — Не знаю, — сказала она. — Она не велела учиться, а велела итти гулять с мисс Гуль к бабушке.

[¶16] “Well, go, Tanya, my darling. Oh, wait a minute, though,” he said, still holding her and stroking her soft little hand.

> Russian: — Ну, иди, Танчурочка моя. Ах да, постой, — сказал он, всё-таки удерживая ее и гладя ее нежную ручку.

[¶17] He took off the mantelpiece, where he had put it yesterday, a little box of sweets, and gave her two, picking out her favorites, a chocolate and a fondant.

> Russian: Он достал с камина, где вчера поставил, коробочку конфет и дал ей две, выбрав ее любимые, шоколадную и помадную.

[¶18] “For Grisha?” said the little girl, pointing to the chocolate.

> Russian: — Грише? — сказала девочка, указывая на шоколадную.

[¶19] “Yes, yes.” And still stroking her little shoulder, he kissed her on the roots of her hair and neck, and let her go.

> Russian: — Да, да. — И еще раз погладив ее плечико, он поцеловал ее в корни волос и шею и отпустил ее.

[¶20] “The carriage is ready,” said Matvey; “but there’s someone to see you with a petition.”

> Russian: — Карета готова, — сказал Матвей. — Да просительница,— прибавил он.

[¶21] “Been here long?” asked Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Давно тут? — спросил Степан Аркадьич.

[¶22] “Half an hour.”

> Russian: — С полчасика.

[¶23] “How many times have I told you to tell me at once?”

> Russian: — Сколько раз тебе приказано сейчас же докладывать!

[¶24] “One must let you drink your coffee in peace, at least,” said Matvey, in the affectionately gruff tone with which it was impossible to be angry.

> Russian: — Надо же вам дать хоть кофею откушать, — сказал Матвей тем дружески-грубым тоном, на который нельзя было сердиться.

[¶25] “Well, show the person up at once,” said Oblonsky, frowning with vexation.

> Russian: — Ну, проси же скорее, — сказал Облонский, морщась от досады.

[¶26] The petitioner, the widow of a staff captain Kalinin, came with a request impossible and unreasonable; but Stepan Arkadyevitch, as he generally did, made her sit down, heard her to the end attentively without interrupting her, and gave her detailed advice as to how and to whom to apply, and even wrote her, in his large, sprawling, good and legible hand, a confident and fluent little note to a personage who might be of use to her. Having got rid of the staff captain’s widow, Stepan Arkadyevitch took his hat and stopped to recollect whether he had forgotten anything. It appeared that he had forgotten nothing except what he wanted to forget—his wife.

> Russian: Просительница, штабс-капитанша Калинина, просила о невозможном и бестолковом; но Степан Аркадьич, по своему обыкновению, усадил ее, внимательно, не перебивая, выслушал ее и дал ей подробный совет, к кому и как обратиться, и даже бойко и складно своим крупным, растянутым, красивым и четким почерком написал ей записочку к лицу, которое могло ей пособить. Отпустив штабс-капитаншу, Степан Аркадьич взял шляпу и остановился, припоминая, не забыл ли чего. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме того, что хотел забыть,— жену.

[¶27] “Ah, yes!” He bowed his head, and his handsome face assumed a harassed expression. “To go, or not to go!” he said to himself; and an inner voice told him he must not go, that nothing could come of it but falsity; that to amend, to set right their relations was impossible, because it was impossible to make her attractive again and able to inspire love, or to make him an old man, not susceptible to love. Except deceit and lying nothing could come of it now; and deceit and lying were opposed to his nature.

> Russian: «Ах да!» Он опустил голову, и красивое лицо его приняло тоскливое выражение. «Пойти или не пойти?» говорил он себе. И внутренний голос говорил ему, что ходить не надобно, что кроме фальши тут ничего быть не может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что невозможно сделать ее опять привлекательною и возбуждающею любовь или его сделать стариком, неспособным любить. Кроме фальши и лжи, ничего не могло выйти теперь; а фальшь и ложь были противны его натуре.

[¶28] “It must be some time, though: it can’t go on like this,” he said, trying to give himself courage. He squared his chest, took out a cigarette, took two whiffs at it, flung it into a mother-of-pearl ashtray, and with rapid steps walked through the drawing-room, and opened the other door into his wife’s bedroom.

> Russian: «Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться», сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил грудь, вынул папироску, закурил, пыхнул два раза, бросил ее в перламутровую раковину-пепельницу, быстрыми шагами прошел мрачную гостиную и отворил другую дверь в спальню жены.

## 4. Part One · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/4/#p-N

[¶0] Darya Alexandrovna, in a dressing jacket, and with her now scanty, once luxuriant and beautiful hair fastened up with hairpins on the nape of her neck, with a sunken, thin face and large, startled eyes, which looked prominent from the thinness of her face, was standing among a litter of all sorts of things scattered all over the room, before an open bureau, from which she was taking something. Hearing her husband’s steps, she stopped, looking towards the door, and trying assiduously to give her features a severe and contemptuous expression. She felt she was afraid of him, and afraid of the coming interview. She was just attempting to do what she had attempted to do ten times already in these last three days—to sort out the children’s things and her own, so as to take them to her mother’s—and again she could not bring herself to do this; but now again, as each time before, she kept saying to herself, “that things cannot go on like this, that she must take some step” to punish him, put him to shame, avenge on him some little part at least of the suffering he had caused her. She still continued to tell herself that she should leave him, but she was conscious that this was impossible; it was impossible because she could not get out of the habit of regarding him as her husband and loving him. Besides this, she realized that if even here in her own house she could hardly manage to look after her five children properly, they would be still worse off where she was going with them all. As it was, even in the course of these three days, the youngest was unwell from being given unwholesome soup, and the others had almost gone without their dinner the day before. She was conscious that it was impossible to go away; but, cheating herself, she went on all the same sorting out her things and pretending she was going.

> Russian: Дарья Александровна, в кофточке и с пришпиленными на затылке косами уже редких, когда-то густых и прекрасных волос, с осунувшимся, худым лицом и большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди разбросанных по комнате вещей пред открытою шифоньеркой, из которой она выбирала что-то. Услыхав шаги мужа, она остановилась, глядя на дверь и тщетно пытаясь придать своему лицу строгое и презрительное выражение. Она чувствовала, что боится его и боится предстоящего свидания. Она только что пыталась сделать то, что пыталась сделать уже десятый раз в эти три дня: отобрать детские и свои вещи, которые она увезет к матери, — и опять не могла на это решиться; но и теперь, как в прежние раза, она говорила себе, что это не может так остаться, что она должна предпринять что-нибудь, наказать, осрамить его, отомстить ему хоть малою частью той боли, которую он ей сделал. Она всё еще говорила, что уедет от него, но чувствовала, что это невозможно; это было невозможно потому, что она не могла отвыкнуть считать его своим мужем и любить его. Кроме того, она чувствовала, что если здесь, в своем доме, она едва успевала ухаживать за своими пятью детьми, то им будет еще хуже там, куда она поедет со всеми ими. И то в эти три дня меньшой заболел оттого, что его накормили дурным бульоном, а остальные были вчера почти без обеда. Она чувствовала, что уехать невозможно; но, обманывая себя, она всё-таки отбирала вещи и притворялась, что уедет.

[¶1] Seeing her husband, she dropped her hands into the drawer of the bureau as though looking for something, and only looked round at him when he had come quite up to her. But her face, to which she tried to give a severe and resolute expression, betrayed bewilderment and suffering.

> Russian: Увидав мужа, она опустила руку в ящик шифоньерки, будто отыскивая что-то, и оглянулась на него, только когда он совсем вплоть подошел к ней. Но лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение, выражало потерянность страдание.

[¶2] “Dolly!” he said in a subdued and timid voice. He bent his head towards his shoulder and tried to look pitiful and humble, but for all that he was radiant with freshness and health. In a rapid glance she scanned his figure that beamed with health and freshness. “Yes, he is happy and content!” she thought; “while I.... And that disgusting good nature, which everyone likes him for and praises—I hate that good nature of his,” she thought. Her mouth stiffened, the muscles of the cheek contracted on the right side of her pale, nervous face.

> Russian: — Долли!—сказал он тихим, робким голосом. Он втянул голову в плечи и хотел иметь жалкий и покорный вид, но он всё-таки сиял свежестью и здоровьем. Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а я?... И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица.

[¶3] “What do you want?” she said in a rapid, deep, unnatural voice.

> Russian: — Что вам нужно? — сказала она быстрым, не своим, грудным голосом.

[¶4] “Dolly!” he repeated, with a quiver in his voice. “Anna is coming today.”

> Russian: — Долли!—повторил он с дрожанием в голосе, — Анна приедет сегодня.

[¶5] “Well, what is that to me? I can’t see her!” she cried.

> Russian: — Ну что же мне? Я не могу ее принять! — вскрикнула она.

[¶6] “But you must, really, Dolly....”

> Russian: — Но надо же однако, Долли...

[¶7] “Go away, go away, go away!” she shrieked, not looking at him, as though this shriek were called up by physical pain.

> Russian: — Уйдите, уйдите, уйдите, —не глядя на него, вскрикнула она, как будто крик этот был вызван физическою болью.

[¶8] Stepan Arkadyevitch could be calm when he thought of his wife, he could hope that she would _come round_, as Matvey expressed it, and could quietly go on reading his paper and drinking his coffee; but when he saw her tortured, suffering face, heard the tone of her voice, submissive to fate and full of despair, there was a catch in his breath and a lump in his throat, and his eyes began to shine with tears.

> Russian: Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о жене, мог надеяться, что всё образуется, по выражению Матвея, и мог спокойно читать газету и пить кофе; но когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо, услыхал этот звук голоса, покорный судьбе и отчаянный, ему захватило дыхание, что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами.

[¶9] “My God! what have I done? Dolly! For God’s sake!... You know....” He could not go on; there was a sob in his throat.

> Russian: — Боже мой, что я сделал! Долли! Ради Бога!.. Ведь...— он не мог продолжать, рыдание остановилось у него в горле.

[¶10] She shut the bureau with a slam, and glanced at him.

> Russian: Она захлопнула шифоньерку и взглянула на него.

[¶11] “Dolly, what can I say?... One thing: forgive.... Remember, cannot nine years of my life atone for an instant....”

> Russian: — Долли, что я могу сказать?... Одно: прости, прости... Вспомни, разве девять лет жизни не могут искупить минуты, минуты...

[¶12] She dropped her eyes and listened, expecting what he would say, as it were beseeching him in some way or other to make her believe differently.

> Russian: Она опустила глаза и слушала, ожидая, чтò он скажет, как будто умоляя его о том, чтобы он как-нибудь разуверил ее.

[¶13] “—instant of passion?” he said, and would have gone on, but at that word, as at a pang of physical pain, her lips stiffened again, and again the muscles of her right cheek worked.

> Russian: — Минуты увлеченья... — выговорил он и хотел продолжать, но при этом слове, будто от физической боли, опять поджались ее губы и опять запрыгал мускул щеки на правой стороне лица.

[¶14] “Go away, go out of the room!” she shrieked still more shrilly, “and don’t talk to me of your passion and your loathsomeness.”

> Russian: — Уйдите, уйдите отсюда! — закричала она еще пронзительнее, — и не говорите мне про ваши увлечения и про ваши мерзости!

[¶15] She tried to go out, but tottered, and clung to the back of a chair to support herself. His face relaxed, his lips swelled, his eyes were swimming with tears.

> Russian: Она хотела уйти, но пошатнулась и взялась за спинку стула, чтоб опереться. Лицо его расширилось, губы распухли, глаза налились слезами.

[¶16] “Dolly!” he said, sobbing now; “for mercy’s sake, think of the children; they are not to blame! I am to blame, and punish me, make me expiate my fault. Anything I can do, I am ready to do anything! I am to blame, no words can express how much I am to blame! But, Dolly, forgive me!”

> Russian: — Долли! — проговорил он, уже всхлипывая. — Ради Бога, подумай о детях, они не виноваты. Я виноват, и накажи меня, вели мне искупить свою вину. Чем я могу, я всё готов! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват! Но, Долли, прости!

[¶17] She sat down. He listened to her hard, heavy breathing, and he was unutterably sorry for her. She tried several times to begin to speak, but could not. He waited.

> Russian: Она села. Он слышал ее тяжелое, громкое дыхание, и ему было невыразимо жалко ее. Она несколько раз хотела начать говорить, но не могла. Он ждал.

[¶18] “You remember the children, Stiva, to play with them; but I remember them, and know that this means their ruin,” she said—obviously one of the phrases she had more than once repeated to herself in the course of the last few days.

> Russian: — Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а я помню и знаю, что они погибли теперь, — сказала она видимо одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе.

[¶19] She had called him “Stiva,” and he glanced at her with gratitude, and moved to take her hand, but she drew back from him with aversion.

> Russian: Она сказала ему«ты», и он с благодарностью взглянул на нее и тронулся, чтобы взять ее руку, но она с отвращением отстранилась от него.

[¶20] “I think of the children, and for that reason I would do anything in the world to save them, but I don’t myself know how to save them. By taking them away from their father, or by leaving them with a vicious father—yes, a vicious father.... Tell me, after what ... has happened, can we live together? Is that possible? Tell me, eh, is it possible?” she repeated, raising her voice, “after my husband, the father of my children, enters into a love affair with his own children’s governess?”

> Russian: — Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом... Ну, скажите, после того... что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей...

[¶21] “But what could I do? what could I do?” he kept saying in a pitiful voice, not knowing what he was saying, as his head sank lower and lower.

> Russian: — Но что ж делать? Что делать? — говорил он жалким голосом, сам не зная, что он говорит, и всё ниже и ниже опуская голову.

[¶22] “You are loathsome to me, repulsive!” she shrieked, getting more and more heated. “Your tears mean nothing! You have never loved me; you have neither heart nor honorable feeling! You are hateful to me, disgusting, a stranger—yes, a complete stranger!” With pain and wrath she uttered the word so terrible to herself—_stranger_.

> Russian: — Вы мне гадки, отвратительны! — закричала она, горячась всё более и более. — Ваши слезы — вода! Вы никогда не любили меня; в вас нет ни сердца, ни благородства! Вы мне мерзки, гадки, чужой, да, чужой совсем! — с болью и злобой произнесла она это ужасное для себя слово чужой.

[¶23] He looked at her, and the fury expressed in her face alarmed and amazed him. He did not understand how his pity for her exasperated her. She saw in him sympathy for her, but not love. “No, she hates me. She will not forgive me,” he thought.

> Russian: Он поглядел на нее, и злоба, выразившаяся на ее лице, испугала и удивила его. Он не понимал того, что его жалость к ней раздражала ее. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь. «Нет, она ненавидит меня. Она не простит», подумал он.

[¶24] “It is awful! awful!” he said. At that moment in the next room a child began to cry; probably it had fallen down. Darya Alexandrovna listened, and her face suddenly softened.

> Russian: — Это ужасно! Ужасно! — проговорил он. В это время в другой комнате, вероятно упавши, закричал ребенок; Дарья Александровна прислушалась, и лицо ее вдруг смягчилось.

[¶25] She seemed to be pulling herself together for a few seconds, as though she did not know where she was, and what she was doing, and getting up rapidly, she moved towards the door.

> Russian: Она, видимо, опоминалась несколько секунд, как бы не зная, где она и что ей делать, и, быстро вставши, тронулась к двери.

[¶26] “Well, she loves my child,” he thought, noticing the change of her face at the child’s cry, “my child: how can she hate me?”

> Russian: «Ведь любит же она моего ребенка, — подумал он, заметив изменение ее лица при крике ребенка, моего ребенка; как же она может ненавидеть меня?»

[¶27] “Dolly, one word more,” he said, following her.

> Russian: — Долли, еще одно слово, — проговорил он, идя за нею.

[¶28] “If you come near me, I will call in the servants, the children! They may all know you are a scoundrel! I am going away at once, and you may live here with your mistress!”

> Russian: — Если вы пойдете за мной, я позову людей, детей! Пускай все знают, что вы подлец! Я уезжаю нынче, а вы живите здесь с своею любовницей!

[¶29] And she went out, slamming the door.

> Russian: И она вышла, хлопнув дверью.

[¶30] Stepan Arkadyevitch sighed, wiped his face, and with a subdued tread walked out of the room. “Matvey says she will come round; but how? I don’t see the least chance of it. Ah, oh, how horrible it is! And how vulgarly she shouted,” he said to himself, remembering her shriek and the words—“scoundrel” and “mistress.” “And very likely the maids were listening! Horribly vulgar! horrible!” Stepan Arkadyevitch stood a few seconds alone, wiped his face, squared his chest, and walked out of the room.

> Russian: Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах, какой ужас! И как тривиально она кричала,— говорил он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница.— И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел из комнаты.

[¶31] It was Friday, and in the dining-room the German watchmaker was winding up the clock. Stepan Arkadyevitch remembered his joke about this punctual, bald watchmaker, “that the German was wound up for a whole lifetime himself, to wind up watches,” and he smiled. Stepan Arkadyevitch was fond of a joke: “And maybe she will come round! That’s a good expression, ‘_come round,_’” he thought. “I must repeat that.”

> Russian: Была пятница, и в столовой часовщик Немец заводил часы. Степан Аркадьич вспомнил свою шутку об этом аккуратном плешивом часовщике, что Немец «сам был заведен на всю жизнь, чтобы заводить часы», — и улыбнулся. Степан Аркадьич любил хорошую шутку. «А может быть, и образуется! Хорошо словечко: образуется, подумал он. Это надо рассказать».

[¶32] “Matvey!” he shouted. “Arrange everything with Darya in the sitting room for Anna Arkadyevna,” he said to Matvey when he came in.

> Russian: — Матвей! — крикнул он, — так устрой же всё там с Марьей в диванной для Анны Аркадьевны, — сказал он явившемуся Матвею.

[¶33] “Yes, sir.”

> Russian: — Слушаю-с.

[¶34] Stepan Arkadyevitch put on his fur coat and went out onto the steps.

> Russian: Степан Аркадьич надел шубу и вышел на крыльцо.

[¶35] “You won’t dine at home?” said Matvey, seeing him off.

> Russian: — Кушать дома не будете? — сказал провожавший Матвей.

[¶36] “That’s as it happens. But here’s for the housekeeping,” he said, taking ten roubles from his pocketbook. “That’ll be enough.”

> Russian: — Как придется. Да вот возьми на расходы, — сказал он, подавая десять рублей из бумажника. — Довольно будет?

[¶37] “Enough or not enough, we must make it do,” said Matvey, slamming the carriage door and stepping back onto the steps.

> Russian: — Довольно ли недовольно, видно обойтись надо, — сказал Матвей, захлопывая дверку и отступая на крыльцо.

[¶38] Darya Alexandrovna meanwhile having pacified the child, and knowing from the sound of the carriage that he had gone off, went back again to her bedroom. It was her solitary refuge from the household cares which crowded upon her directly she went out from it. Even now, in the short time she had been in the nursery, the English governess and Matrona Philimonovna had succeeded in putting several questions to her, which did not admit of delay, and which only she could answer: “What were the children to put on for their walk? Should they have any milk? Should not a new cook be sent for?”

> Russian: Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась опять в спальню. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли за другим поваром?

[¶39] “Ah, let me alone, let me alone!” she said, and going back to her bedroom she sat down in the same place as she had sat when talking to her husband, clasping tightly her thin hands with the rings that slipped down on her bony fingers, and fell to going over in her memory all the conversation. “He has gone! But has he broken it off with her?” she thought. “Can it be he sees her? Why didn’t I ask him! No, no, reconciliation is impossible. Even if we remain in the same house, we are strangers—strangers forever!” She repeated again with special significance the word so dreadful to her. “And how I loved him! my God, how I loved him!... How I loved him! And now don’t I love him? Don’t I love him more than before? The most horrible thing is,” she began, but did not finish her thought, because Matrona Philimonovna put her head in at the door.

> Russian: — Ах, оставьте, оставьте меня! — сказала она и, вернувшись в спальню, села опять на то же место, где она говорила с мужем, сжав исхудавшие руки с кольцами, спускавшимися с костлявых пальцев, и принялась перебирать в воспоминании весь бывший разговор. «Уехал! Но чем же кончил он с нею? — думала она.—Неужели он видает ее? Зачем я не спросила его? Нет, нет, сойтись нельзя. Если мы и останемся в одном доме — мы чужие. Навсегда чужие! — повторила она опять с особенным значением это страшное для нее слово. — А как я любила, Боже мой, как я любила его!... Как я любила! И теперь разве я не люблю его? Не больше ли, чем прежде, я люблю его? Ужасно, главное, то»... начала она, но не докончила своей мысли, потому что Матрена Филимоновна высунулась из двери.

[¶40] “Let us send for my brother,” she said; “he can get a dinner anyway, or we shall have the children getting nothing to eat till six again, like yesterday.”

> Russian: — Уж прикажите за братом послать, — сказала она, — всё он изготовит обед; а то, по вчерашнему, до шести часов дети не евши.

[¶41] “Very well, I will come directly and see about it. But did you send for some new milk?”

> Russian: — Ну, хорошо, я сейчас выйду и распоряжусь. Да послали ли за свежим молоком?

[¶42] And Darya Alexandrovna plunged into the duties of the day, and drowned her grief in them for a time.

> Russian: И Дарья Александровна погрузилась в заботы дня и потопила в них на время свое горе.

## 5. Part One · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/5/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch had learned easily at school, thanks to his excellent abilities, but he had been idle and mischievous, and therefore was one of the lowest in his class. But in spite of his habitually dissipated mode of life, his inferior grade in the service, and his comparative youth, he occupied the honorable and lucrative position of president of one of the government boards at Moscow. This post he had received through his sister Anna’s husband, Alexey Alexandrovitch Karenin, who held one of the most important positions in the ministry to whose department the Moscow office belonged. But if Karenin had not got his brother-in-law this berth, then through a hundred other personages—brothers, sisters, cousins, uncles, and aunts—Stiva Oblonsky would have received this post, or some other similar one, together with the salary of six thousand absolutely needful for him, as his affairs, in spite of his wife’s considerable property, were in an embarrassed condition.

> Russian: Степан Аркадьич в школе учился хорошо, благодаря своим хорошим способностям, но был ленив и шалун и потому вышел из последних; но, несмотря на свою всегда разгульную жизнь, небольшие чины и нестарые годы, он занимал почетное и с хорошим жалованьем место начальника в одном из московских присутствий. Место это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего одно из важнейших мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего шурина на это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных, двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил бы это место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела его, несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.

[¶1] Half Moscow and Petersburg were friends and relations of Stepan Arkadyevitch. He was born in the midst of those who had been and are the powerful ones of this world. One-third of the men in the government, the older men, had been friends of his father’s, and had known him in petticoats; another third were his intimate chums, and the remainder were friendly acquaintances. Consequently the distributors of earthly blessings in the shape of places, rents, shares, and such, were all his friends, and could not overlook one of their own set; and Oblonsky had no need to make any special exertion to get a lucrative post. He had only not to refuse things, not to show jealousy, not to be quarrelsome or take offense, all of which from his characteristic good nature he never did. It would have struck him as absurd if he had been told that he would not get a position with the salary he required, especially as he expected nothing out of the way; he only wanted what the men of his own age and standing did get, and he was no worse qualified for performing duties of the kind than any other man.

> Russian: Половина Москвы и Петербурга была родня и приятели Степана Аркадьича. Он родился в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего. Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на «ты», а третья — были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал. Ему бы смешно показалось, если б ему сказали, что он не получит места с тем жалованьем, которое ему нужно, тем более, что он и не требовал чего-нибудь чрезвычайного; он хотел только того, что получали его сверстники, а исполнять такого рода должность мог он не хуже всякого другого.

[¶2] Stepan Arkadyevitch was not merely liked by all who knew him for his good humor, but for his bright disposition, and his unquestionable honesty. In him, in his handsome, radiant figure, his sparkling eyes, black hair and eyebrows, and the white and red of his face, there was something which produced a physical effect of kindliness and good humor on the people who met him. “Aha! Stiva! Oblonsky! Here he is!” was almost always said with a smile of delight on meeting him. Even though it happened at times that after a conversation with him it seemed that nothing particularly delightful had happened, the next day, and the next, everyone was just as delighted at meeting him again.

> Russian: Степана Аркадьича не только любили все знавшие его за его добрый, веселый нрав и несомненную честность, но в нем, в его красивой, светлой наружности, блестящих глазах, черных бровях, волосах, белизне и румянце лица, было что-то физически действовавшее дружелюбно и весело на людей, встречавшихся с ним. «Ага! Стива! Облонский! Вот и он!» почти всегда с радостною улыбкой говорили, встречаясь с ним. Если и случалось иногда, что после разговора с ним оказывалось, что ничего особенно радостного не случилось, —на другой день, на третий, опять точно так же все радовались при встрече с ним.

[¶3] After filling for three years the post of president of one of the government boards at Moscow, Stepan Arkadyevitch had won the respect, as well as the liking, of his fellow-officials, subordinates, and superiors, and all who had had business with him. The principal qualities in Stepan Arkadyevitch which had gained him this universal respect in the service consisted, in the first place, of his extreme indulgence for others, founded on a consciousness of his own shortcomings; secondly, of his perfect liberalism—not the liberalism he read of in the papers, but the liberalism that was in his blood, in virtue of which he treated all men perfectly equally and exactly the same, whatever their fortune or calling might be; and thirdly—the most important point—his complete indifference to the business in which he was engaged, in consequence of which he was never carried away, and never made mistakes.

> Russian: Занимая третий год место начальника одного из присутственных мест в Москве, Степан Аркадьич приобрел, кроме любви, и уважение сослуживцев, подчиненных, начальников и всех, кто имел до него дело. Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.

[¶4] On reaching the offices of the board, Stepan Arkadyevitch, escorted by a deferential porter with a portfolio, went into his little private room, put on his uniform, and went into the boardroom. The clerks and copyists all rose, greeting him with good-humored deference. Stepan Arkadyevitch moved quickly, as ever, to his place, shook hands with his colleagues, and sat down. He made a joke or two, and talked just as much as was consistent with due decorum, and began work. No one knew better than Stepan Arkadyevitch how to hit on the exact line between freedom, simplicity, and official stiffness necessary for the agreeable conduct of business. A secretary, with the good-humored deference common to everyone in Stepan Arkadyevitch’s office, came up with papers, and began to speak in the familiar and easy tone which had been introduced by Stepan Arkadyevitch.

> Russian: Приехав к месту своего служения, Степан Аркадьич, провожаемый почтительным швейцаром с портфелем, прошел в свой маленький кабинет, надел мундир и вошел в присутствие. Писцы и служащие все встали, весело и почтительно кланяясь. Степан Аркадьич поспешно, как всегда, прошел к своему месту, пожал руки членам и сел. Он пошутил и поговорил, ровно сколько это было прилично, и начал занятия. Никто вернее Степана Аркадьича не умел найти ту границу свободы, простоты и официальности, которая нужна для приятного занятия делами. Секретарь весело и почтительно, как и все в присутствии Степана Аркадьича, подошел с бумагами и проговорил тем фамильярно-либеральным тоном, который введен был Степаном Аркадьичем:

[¶5] “We have succeeded in getting the information from the government department of Penza. Here, would you care?...”

> Russian: — Мы таки добились сведения из Пензенского губернского правления. Вот, не угодно ли...

[¶6] “You’ve got them at last?” said Stepan Arkadyevitch, laying his finger on the paper. “Now, gentlemen....” And the sitting of the board began.

> Russian: — Получили наконец? — проговорил Степан Аркадьич, закладывая пальцем бумагу. — Ну-с, господа... — И присутствие началось.

[¶7] “If they knew,” he thought, bending his head with a significant air as he listened to the report, “what a guilty little boy their president was half an hour ago.” And his eyes were laughing during the reading of the report. Till two o’clock the sitting would go on without a break, and at two o’clock there would be an interval and luncheon.

> Russian: «Если б они знали,— думал он, с значительным видом склонив голову при слушании доклада, — каким виноватым мальчиком полчаса тому назад был их председатель!» — И глаза его смеялись при чтении доклада. До двух часов занятия должны были итти не прерываясь, а в два часа — перерыв и завтрак.

[¶8] It was not yet two, when the large glass doors of the boardroom suddenly opened and someone came in. All the officials sitting on the further side under the portrait of the Tsar and the eagle, delighted at any distraction, looked round at the door; but the doorkeeper standing at the door at once drove out the intruder, and closed the glass door after him.

> Russian: Еще не было двух часов, когда большие стеклянные двери залы присутствия вдруг отворились, и кто-то вошел. Все члены из-под портрета и из-за зерцала, обрадовавшись развлечению, оглянулись на дверь; но сторож, стоявший у двери, тотчас же изгнал вошедшего и затворил за ним стеклянную дверь.

[¶9] When the case had been read through, Stepan Arkadyevitch got up and stretched, and by way of tribute to the liberalism of the times took out a cigarette in the boardroom and went into his private room. Two of the members of the board, the old veteran in the service, Nikitin, and the _Kammerjunker_ Grinevitch, went in with him.

> Russian: Когда дело было прочтено, Степан Аркадьич встал потянувшись и, отдавая дань либеральности времени, в присутствии достал папироску и пошел в свой кабинет. Два товарища его, старый служака Никитин и камер-юнкер Гриневич, вышли с ним.

[¶10] “We shall have time to finish after lunch,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — После завтрака успеем кончить, — сказал Степан Аркадьич.

[¶11] “To be sure we shall!” said Nikitin.

> Russian: — Как еще успеем! — сказал Никитин.

[¶12] “A pretty sharp fellow this Fomin must be,” said Grinevitch of one of the persons taking part in the case they were examining.

> Russian: — А плут порядочный должен быть этот Фомин, — сказал Гриневич об одном из лиц, участвовавших в деле, которое они разбирали.

[¶13] Stepan Arkadyevitch frowned at Grinevitch’s words, giving him thereby to understand that it was improper to pass judgment prematurely, and made him no reply.

> Russian: Степан Аркадьич поморщился на слова Гриневича, давая этим чувствовать, что неприлично преждевременно составлять суждение, и ничего ему не ответил.

[¶14] “Who was that came in?” he asked the doorkeeper.

> Russian: — Кто это входил? — спросил он у сторожа.

[¶15] “Someone, your excellency, crept in without permission directly my back was turned. He was asking for you. I told him: when the members come out, then....”

> Russian: — Какой-то, ваше превосходительство, без спросу влез, только я отвернулся. Вас спрашивали. Я говорю: когда выйдут члены, тогда...

[¶16] “Where is he?”

> Russian: — Где он?

[¶17] “Maybe he’s gone into the passage, but here he comes anyway. That is he,” said the doorkeeper, pointing to a strongly built, broad-shouldered man with a curly beard, who, without taking off his sheepskin cap, was running lightly and rapidly up the worn steps of the stone staircase. One of the members going down—a lean official with a portfolio—stood out of his way and looked disapprovingly at the legs of the stranger, then glanced inquiringly at Oblonsky.

> Russian: — Нешто вышел в сени, а то всё тут ходил. Этот самый, — сказал сторож, указывая на сильно сложенного широкоплечего человека с курчавою бородой, который, не снимая бараньей шапки, быстро и легко взбегал наверх по стертым ступенькам каменной лестницы. Один из сходивших вниз с портфелем худощавый чиновник, приостановившись, неодобрительно посмотрел на ноги бегущего и потом вопросительно взглянул на Облонского.

[¶18] Stepan Arkadyevitch was standing at the top of the stairs. His good-naturedly beaming face above the embroidered collar of his uniform beamed more than ever when he recognized the man coming up.

> Russian: Степан Аркадьич стоял над лестницей. Добродушно сияющее лицо его из-за шитого воротника мундира просияло еще более, когда он узнал вбегавшего.

[¶19] “Why, it’s actually you, Levin, at last!” he said with a friendly mocking smile, scanning Levin as he approached. “How is it you have deigned to look me up in this den?” said Stepan Arkadyevitch, and not content with shaking hands, he kissed his friend. “Have you been here long?”

> Russian: — Так и есть! Левин, наконец! —проговорил он с дружескою, насмешливою улыбкой, оглядывая подходившего к нему Левина. — Как это ты не побрезгал найти меня в этом вертепе? — сказал Степан Аркадьич, не довольствуясь пожатием руки и целуя своего приятеля. — Давно ли?

[¶20] “I have just come, and very much wanted to see you,” said Levin, looking shyly and at the same time angrily and uneasily around.

> Russian: — Я сейчас приехал, и очень хотелось тебя видеть, — отвечал Левин, застенчиво и вместе с тем сердито и беспокойно оглядываясь вокруг.

[¶21] “Well, let’s go into my room,” said Stepan Arkadyevitch, who knew his friend’s sensitive and irritable shyness, and, taking his arm, he drew him along, as though guiding him through dangers.

> Russian: — Ну, пойдем в кабинет, — сказал Степан Аркадьич, знавший самолюбивую и озлобленную застенчивость своего приятеля; и, схватив его за руку, он повлек его за собой, как будто проводя между опасностями.

[¶22] Stepan Arkadyevitch was on familiar terms with almost all his acquaintances, and called almost all of them by their Christian names: old men of sixty, boys of twenty, actors, ministers, merchants, and adjutant-generals, so that many of his intimate chums were to be found at the extreme ends of the social ladder, and would have been very much surprised to learn that they had, through the medium of Oblonsky, something in common. He was the familiar friend of everyone with whom he took a glass of champagne, and he took a glass of champagne with everyone, and when in consequence he met any of his disreputable chums, as he used in joke to call many of his friends, in the presence of his subordinates, he well knew how, with his characteristic tact, to diminish the disagreeable impression made on them. Levin was not a disreputable chum, but Oblonsky, with his ready tact, felt that Levin fancied he might not care to show his intimacy with him before his subordinates, and so he made haste to take him off into his room.

> Russian: Степан Аркадьич был на «ты» почти со всеми своими знакомыми: со стариками шестидесяти лет, с мальчиками двадцати лет, с актерами, с министрами, с купцами и с генерал-адъютантами, так что очень многие из бывших с ним на «ты» находились на двух крайних пунктах общественной лестницы и очень бы удивились, узнав, что имеют через Облонского что-нибудь общее. Он был на «ты» со всеми, с кем пил шампанское, а пил он шампанское со всеми, и поэтому, в присутствии своих подчиненных встречаясь с своими постыдными «ты», как он называл шутя многих из своих приятелей, он, со свойственным ему тактом, умел уменьшать неприятность этого впечатления для подчиненных. Левин не был постыдный «ты», но Облонский с своим тактом почувствовал, что Левин думает, что он пред подчиненными может не желать выказать свою близость с ним и потому поторопился увести его в кабинет.

[¶23] Levin was almost of the same age as Oblonsky; their intimacy did not rest merely on champagne. Levin had been the friend and companion of his early youth. They were fond of one another in spite of the difference of their characters and tastes, as friends are fond of one another who have been together in early youth. But in spite of this, each of them—as is often the way with men who have selected careers of different kinds—though in discussion he would even justify the other’s career, in his heart despised it. It seemed to each of them that the life he led himself was the only real life, and the life led by his friend was a mere phantasm. Oblonsky could not restrain a slight mocking smile at the sight of Levin. How often he had seen him come up to Moscow from the country where he was doing something, but what precisely Stepan Arkadyevitch could never quite make out, and indeed he took no interest in the matter. Levin arrived in Moscow always excited and in a hurry, rather ill at ease and irritated by his own want of ease, and for the most part with a perfectly new, unexpected view of things. Stepan Arkadyevitch laughed at this, and liked it. In the same way Levin in his heart despised the town mode of life of his friend, and his official duties, which he laughed at, and regarded as trifling. But the difference was that Oblonsky, as he was doing the same as everyone did, laughed complacently and good-humoredly, while Levin laughed without complacency and sometimes angrily.

> Russian: Левин был почти одних лет с Облонским и с ним на «ты» не по одному шампанскому. Левин был его товарищем и другом первой молодости. Они любили друг друга, несмотря на различие характеров и вкусов, как любят друг друга приятели, сошедшиеся в первой молодости. Но, несмотря на это, как часто бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый из них, хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого, в душе презирал ее. Каждому казалось, что та жизнь, которую он сам ведет, есть одна настоящая жизнь, а которую ведет приятель — есть только призрак. Облонский не мог удержать легкой насмешливой улыбки при виде Левина. Уж который раз он видел его приезжавшим в Москву из деревни, где он что-то делал, но что именно, того Степан Аркадьич никогда не мог понять хорошенько, да и не интересовался. Левин приезжал в Москву всегда взволнованный, торопливый, немножко стесненный и раздраженный этою стесненностью и большею частью с совершенно-новым, неожиданным взглядом на вещи. Степан Аркадьич смеялся над этим и любил это. Точно так же и Левин в душе презирал и городской образ жизни своего приятеля и его службу, которую считал пустяками, и смеялся над этим. Но разница была в том, что Облонский, делая, что все делают, смеялся самоуверенно и добродушно, а Левин не самоуверенно и иногда сердито.

[¶24] “We have long been expecting you,” said Stepan Arkadyevitch, going into his room and letting Levin’s hand go as though to show that here all danger was over. “I am very, very glad to see you,” he went on. “Well, how are you? Eh? When did you come?”

> Russian: — Мы тебя давно ждали, — сказал Степан Аркадьич, войдя в кабинет и выпустив руку Левина, как бы этим показывая, что тут опасности кончились. — Очень, очень рад тебя видеть,— продолжал он. — Ну, что ты? Как? Когда приехал?

[¶25] Levin was silent, looking at the unknown faces of Oblonsky’s two companions, and especially at the hand of the elegant Grinevitch, which had such long white fingers, such long yellow filbert-shaped nails, and such huge shining studs on the shirt-cuff, that apparently they absorbed all his attention, and allowed him no freedom of thought. Oblonsky noticed this at once, and smiled.

> Russian: Левин молчал, поглядывая на незнакомые ему лица двух товарищей Облонского и в особенности на руку элегантного Гриневича, с такими белыми длинными пальцами, с такими длинными, желтыми, загибавшимися в конце ногтями и такими огромными блестящими запонками на рубашке, что эти руки, видимо, поглощали всё его внимание и не давали ему свободы мысли. Облонский тотчас заметил это и улыбнулся.

[¶26] “Ah, to be sure, let me introduce you,” he said. “My colleagues: Philip Ivanitch Nikitin, Mihail Stanislavitch Grinevitch”—and turning to Levin—“a district councilor, a modern district councilman, a gymnast who lifts thirteen stone with one hand, a cattle-breeder and sportsman, and my friend, Konstantin Dmitrievitch Levin, the brother of Sergey Ivanovitch Koznishev.”

> Russian: — Ах да, позвольте вас познакомить, — сказал он. — Мои товарищи: Филипп Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, — и обратившись к Левину: — земский деятель, новый, земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат Сергея Иваныча Кознышева.

[¶27] “Delighted,” said the veteran.

> Russian: — Очень приятно, — сказал старичок.

[¶28] “I have the honor of knowing your brother, Sergey Ivanovitch,” said Grinevitch, holding out his slender hand with its long nails.

> Russian: — Имею честь знать вашего брата, Сергея Иваныча, — сказал Гриневич, подавая свою тонкую руку с длинными ногтями.

[¶29] Levin frowned, shook hands coldly, and at once turned to Oblonsky. Though he had a great respect for his half-brother, an author well known to all Russia, he could not endure it when people treated him not as Konstantin Levin, but as the brother of the celebrated Koznishev.

> Russian: Левин нахмурился, холодно пожал руку и тотчас же обратился к Облонскому. Хотя он имел большое уважение к своему, известному всей России, одноутробному брату писателю, однако он терпеть не мог, когда к нему обращались не как к Константину Левину, а как к брату знаменитого Кознышева.

[¶30] “No, I am no longer a district councilor. I have quarreled with them all, and don’t go to the meetings any more,” he said, turning to Oblonsky.

> Russian: — Нет, я уже не земский деятель. Я со всеми разбранился и не езжу больше на собрания, — сказал он, обращаясь к Облонскому.

[¶31] “You’ve been quick about it!” said Oblonsky with a smile. “But how? why?”

> Russian: — Скоро же! — с улыбкой сказал Облонский. — Но как? отчего?

[¶32] “It’s a long story. I will tell you some time,” said Levin, but he began telling him at once. “Well, to put it shortly, I was convinced that nothing was really done by the district councils, or ever could be,” he began, as though someone had just insulted him. “On one side it’s a plaything; they play at being a parliament, and I’m neither young enough nor old enough to find amusement in playthings; and on the other side” (he stammered) “it’s a means for the coterie of the district to make money. Formerly they had wardships, courts of justice, now they have the district council—not in the form of bribes, but in the form of unearned salary,” he said, as hotly as though someone of those present had opposed his opinion.

> Russian: — Длинная история. Я расскажу когда-нибудь, — сказал Левин, но сейчас же стал рассказывать. — Ну, коротко сказать, я убедился, что никакой земской деятельности нет и быть не может, — заговорил он, как будто кто-то сейчас обидел его, — с одной стороны игрушка, играют в парламент, а я ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с другой (он заикнулся) стороны, это — средство для уездной coterie наживать деньжонки. Прежде были опеки, суды, а теперь земство, не в виде взяток, а в виде незаслуженного жалованья, — говорил он так горячо, как будто кто-нибудь из присутствовавших оспаривал его мнение.

[¶33] “Aha! You’re in a new phase again, I see—a conservative,” said Stepan Arkadyevitch. “However, we can go into that later.”

> Russian: — Эге! Да ты, я вижу, опять в новой фазе, в консервативной, — сказал Степан Аркадьич. — Но, впрочем, после об этом.

[¶34] “Yes, later. But I wanted to see you,” said Levin, looking with hatred at Grinevitch’s hand.

> Russian: — Да, после. Но мне нужно было тебя видеть, — сказал Левин, с ненавистью вглядываясь в руку Гриневича.

[¶35] Stepan Arkadyevitch gave a scarcely perceptible smile.

> Russian: Степан Аркадьич чуть заметно улыбнулся.

[¶36] “How was it you used to say you would never wear European dress again?” he said, scanning his new suit, obviously cut by a French tailor. “Ah! I see: a new phase.”

> Russian: — Как же ты говорил, что никогда больше не наденешь европейского платья? — сказал он, оглядывая его новое, очевидно от французского портного, платье. — Так! я вижу: новая фаза.

[¶37] Levin suddenly blushed, not as grown men blush, slightly, without being themselves aware of it, but as boys blush, feeling that they are ridiculous through their shyness, and consequently ashamed of it and blushing still more, almost to the point of tears. And it was so strange to see this sensible, manly face in such a childish plight, that Oblonsky left off looking at him.

> Russian: Левин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, — слегка, сами того не замечая, но так, как краснеют мальчики, — чувствуя, что они смешны своей застенчивостью и вследствие того стыдясь и краснея еще больше, почти до слез. И так странно было видеть это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии, что Облонский перестал смотреть на него.

[¶38] “Oh, where shall we meet? You know I want very much to talk to you,” said Levin.

> Russian: — Да где ж увидимся? Ведь мне очень, очень нужно поговорить с тобою, — сказал Левин.

[¶39] Oblonsky seemed to ponder.

> Russian: Облонский как будто задумался:

[¶40] “I’ll tell you what: let’s go to Gurin’s to lunch, and there we can talk. I am free till three.”

> Russian: — Вот что: поедем к Гурину завтракать и там поговорим. До трех я свободен.

[¶41] “No,” answered Levin, after an instant’s thought, “I have got to go on somewhere else.”

> Russian: — Нет, — подумав, отвечал Левин, — мне еще надо съездить.

[¶42] “All right, then, let’s dine together.”

> Russian: — Ну, хорошо, так обедать вместе.

[¶43] “Dine together? But I have nothing very particular, only a few words to say, and a question I want to ask you, and we can have a talk afterwards.”

> Russian: — Обедать? Да мне ведь ничего особенного, только два слова сказать, спросить, а после потолкуем.

[¶44] “Well, say the few words, then, at once, and we’ll gossip after dinner.”

> Russian: — Так сейчас и скажи два слова, а беседовать за обедом.

[¶45] “Well, it’s this,” said Levin; “but it’s of no importance, though.”

> Russian: — Два слова вот какие, — сказал Левин, — впрочем, ничего особенного.

[¶46] His face all at once took an expression of anger from the effort he was making to surmount his shyness.

> Russian: Лицо его вдруг приняло злое выражение, происходившее от усилия преодолеть свою застенчивость.

[¶47] “What are the Shtcherbatskys doing? Everything as it used to be?” he said.

> Russian: — Что Щербацкие делают? Всё по старому? — сказал он.

[¶48] Stepan Arkadyevitch, who had long known that Levin was in love with his sister-in-law, Kitty, gave a hardly perceptible smile, and his eyes sparkled merrily.

> Russian: Степан Аркадьич, знавший уже давно, что Левин был влюблен в его свояченицу Кити, чуть заметно улыбнулся, и глаза его весело заблестели.

[¶49] “You said a few words, but I can’t answer in a few words, because.... Excuse me a minute....”

> Russian: — Ты сказал, два слова, а я в двух словах ответить не могу, потому что... Извини на минутку...

[¶50] A secretary came in, with respectful familiarity and the modest consciousness, characteristic of every secretary, of superiority to his chief in the knowledge of their business; he went up to Oblonsky with some papers, and began, under pretense of asking a question, to explain some objection. Stepan Arkadyevitch, without hearing him out, laid his hand genially on the secretary’s sleeve.

> Russian: Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым, общим всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником в знании дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.

[¶51] “No, you do as I told you,” he said, softening his words with a smile, and with a brief explanation of his view of the matter he turned away from the papers, and said: “So do it that way, if you please, Zahar Nikititch.”

> Russian: — Нет, вы уж так сделайте, как я говорил, — сказал он, улыбкой смягчая замечание, и, кратко объяснив, как он понимает дело, отодвинул бумаги и сказал: — Так и сделайте, пожалуйста, так, Захар Никитич.

[¶52] The secretary retired in confusion. During the consultation with the secretary Levin had completely recovered from his embarrassment. He was standing with his elbows on the back of a chair, and on his face was a look of ironical attention.

> Russian: Сконфуженный секретарь удалился. Левин, во время совещания с секретарем совершенно оправившись от своего смущения, стоял, облокотившись обеими руками на стул, и на лице его было насмешливое внимание.

[¶53] “I don’t understand it, I don’t understand it,” he said.

> Russian: — Не понимаю, не понимаю, — сказал он.

[¶54] “What don’t you understand?” said Oblonsky, smiling as brightly as ever, and picking up a cigarette. He expected some queer outburst from Levin.

> Russian: — Чего ты не понимаешь? — так же весело улыбаясь и доставая папироску, сказал Облонский. Он ждал от Левина какой-нибудь странной выходки.

[¶55] “I don’t understand what you are doing,” said Levin, shrugging his shoulders. “How can you do it seriously?”

> Russian: — Не понимаю, что вы делаете, — сказал Левин, пожимая плечами. — Как ты можешь это серьезно делать?

[¶56] “Why not?”

> Russian: — Отчего?

[¶57] “Why, because there’s nothing in it.”

> Russian: — Да оттого, что нечего делать.

[¶58] “You think so, but we’re overwhelmed with work.”

> Russian: — Ты так думаешь, но мы завалены делом.

[¶59] “On paper. But, there, you’ve a gift for it,” added Levin.

> Russian: — Бумажным. Ну да, у тебя дар к этому, — прибавил Левин.

[¶60] “That’s to say, you think there’s a lack of something in me?”

> Russian: — То есть, ты думаешь, что у меня есть недостаток чего-то?

[¶61] “Perhaps so,” said Levin. “But all the same I admire your grandeur, and am proud that I’ve a friend in such a great person. You’ve not answered my question, though,” he went on, with a desperate effort looking Oblonsky straight in the face.

> Russian: — Может быть, и да, — сказал Левин. — Но всё-таки я любуюсь на твое величие и горжусь, что у меня друг такой великий человек. Однако ты мне не ответил на мой вопрос, — прибавил он, с отчаянным усилием прямо глядя в глаза Облонскому.

[¶62] “Oh, that’s all very well. You wait a bit, and you’ll come to this yourself. It’s very nice for you to have over six thousand acres in the Karazinsky district, and such muscles, and the freshness of a girl of twelve; still you’ll be one of us one day. Yes, as to your question, there is no change, but it’s a pity you’ve been away so long.”

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо. Погоди еще, и ты придешь к этому. Хорошо, как у тебя три тысячи десятин в Каразинском уезде, да такие мускулы, да свежесть, как у двенадцатилетней девочки, — а придешь и ты к нам. Да, так о том, что ты спрашивал: перемены нет, но жаль, что ты так давно не был.

[¶63] “Oh, why so?” Levin queried, panic-stricken.

> Russian: — А что? —испуганно спросил Левин.

[¶64] “Oh, nothing,” responded Oblonsky. “We’ll talk it over. But what’s brought you up to town?”

> Russian: — Да ничего, — отвечал Облонский. Мы поговорим. Да ты зачем собственно приехал?

[¶65] “Oh, we’ll talk about that, too, later on,” said Levin, reddening again up to his ears.

> Russian: — Ах, об этом тоже поговорим после, — опять до ушей покраснев, сказал Левин.

[¶66] “All right. I see,” said Stepan Arkadyevitch. “I should ask you to come to us, you know, but my wife’s not quite the thing. But I tell you what; if you want to see them, they’re sure now to be at the Zoological Gardens from four to five. Kitty skates. You drive along there, and I’ll come and fetch you, and we’ll go and dine somewhere together.” “Capital. So good-bye till then.”

> Russian: — Ну, хорошо. Понято, — сказал Степан Аркадьич. — Так видишь ли: я бы позвал тебя к себе, но жена не совсем здорова. А вот что: если ты хочешь их видеть, они, наверное, нынче в Зоологическом Саду от четырех до пяти. Кити на коньках катается. Ты поезжай туда, а я заеду, и вместе куда-нибудь обедать. — Прекрасно, до свидания же.

[¶67] “Now mind, you’ll forget, I know you, or rush off home to the country!” Stepan Arkadyevitch called out laughing.

> Russian: — Смотри же, ты ведь, я тебя знаю, забудешь или вдруг уедешь в деревню! — смеясь прокричал Степан Аркадьич.

[¶68] “No, truly!”

> Russian: — Нет, верно.

[¶69] And Levin went out of the room, only when he was in the doorway remembering that he had forgotten to take leave of Oblonsky’s colleagues.

> Russian: И, вспомнив о том, что он забыл поклониться товарищам Облонского, только когда он был уже в дверях, Левин вышел из кабинета.

[¶70] “That gentleman must be a man of great energy,” said Grinevitch, when Levin had gone away.

> Russian: — Должно быть, очень энергический господин, — сказал Гриневич, когда Левин вышел.

[¶71] “Yes, my dear boy,” said Stepan Arkadyevitch, nodding his head, “he’s a lucky fellow! Over six thousand acres in the Karazinsky district; everything before him; and what youth and vigor! Not like some of us.”

> Russian: — Да, батюшка, — сказал Степан Аркадьич, покачивая головой, — вот счастливец! Три тысячи десятин в Каразинском уезде, всё впереди, и свежести сколько! Не то что наш брат.

[¶72] “You have a great deal to complain of, haven’t you, Stepan Arkadyevitch?”

> Russian: — Что ж вы-то жалуетесь, Степан Аркадьич?

[¶73] “Ah, yes, I’m in a poor way, a bad way,” said Stepan Arkadyevitch with a heavy sigh.

> Russian: — Да скверно, плохо, — сказал Степан Аркадьич, тяжело вздохнув.

## 6. Part One · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/6/#p-N

[¶0] When Oblonsky asked Levin what had brought him to town, Levin blushed, and was furious with himself for blushing, because he could not answer, “I have come to make your sister-in-law an offer,” though that was precisely what he had come for.

> Russian: Когда Облонский спросил у Левина, зачем он собственно приехал, Левин покраснел и рассердился на себя за то, что покраснел, потому что он не мог ответить ему: «я приехал сделать предложение твоей свояченице», хотя он приехал только за этим.

[¶1] The families of the Levins and the Shtcherbatskys were old, noble Moscow families, and had always been on intimate and friendly terms. This intimacy had grown still closer during Levin’s student days. He had both prepared for the university with the young Prince Shtcherbatsky, the brother of Kitty and Dolly, and had entered at the same time with him. In those days Levin used often to be in the Shtcherbatskys’ house, and he was in love with the Shtcherbatsky household. Strange as it may appear, it was with the household, the family, that Konstantin Levin was in love, especially with the feminine half of the household. Levin did not remember his own mother, and his only sister was older than he was, so that it was in the Shtcherbatskys’ house that he saw for the first time that inner life of an old, noble, cultivated, and honorable family of which he had been deprived by the death of his father and mother. All the members of that family, especially the feminine half, were pictured by him, as it were, wrapped about with a mysterious poetical veil, and he not only perceived no defects whatever in them, but under the poetical veil that shrouded them he assumed the existence of the loftiest sentiments and every possible perfection. Why it was the three young ladies had one day to speak French, and the next English; why it was that at certain hours they played by turns on the piano, the sounds of which were audible in their brother’s room above, where the students used to work; why they were visited by those professors of French literature, of music, of drawing, of dancing; why at certain hours all the three young ladies, with Mademoiselle Linon, drove in the coach to the Tversky boulevard, dressed in their satin cloaks, Dolly in a long one, Natalia in a half-long one, and Kitty in one so short that her shapely legs in tightly-drawn red stockings were visible to all beholders; why it was they had to walk about the Tversky boulevard escorted by a footman with a gold cockade in his hat—all this and much more that was done in their mysterious world he did not understand, but he was sure that everything that was done there was very good, and he was in love precisely with the mystery of the proceedings.

> Russian: Домà Левиных и Щербацких были старые дворянские московские домà и всегда были между собою в близких и дружеских отношениях. Связь эта утвердилась еще больше во время студенчества Левина. Он вместе готовился и вместе поступил в университет с молодым князем Щербацким, братом Долли и Кити. В это время Левин часто бывал в доме Щербацких и влюбился в дом Щербацких. Как это ни странно может показаться, но Константин Левин был влюблен именно в дом, в семью, в особенности в женскую половину семьи Щербацких. Сам Левин не помнил своей матери, и единственная сестра его была старше его, так что в доме Щербацких он в первый раз увидал ту самую среду старого дворянского, образованного и честного семейства, которой он был лишен смертью отца и матери. Все члены этой семьи, в особенности женская половина, представлялись ему покрытыми какою-то таинственною, поэтическою завесой, и он не только не видел в них никаких недостатков, но под этою поэтическою, покрывавшею их, завесой предполагал самые возвышенные чувства и всевозможные совершенства. Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего в известные часы все три барышни с М-llе Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках — Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго-натянутых красных чулках были на всем виду; для чего им, в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, — всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что всё, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.

[¶2] In his student days he had all but been in love with the eldest, Dolly, but she was soon married to Oblonsky. Then he began being in love with the second. He felt, as it were, that he had to be in love with one of the sisters, only he could not quite make out which. But Natalia, too, had hardly made her appearance in the world when she married the diplomat Lvov. Kitty was still a child when Levin left the university. Young Shtcherbatsky went into the navy, was drowned in the Baltic, and Levin’s relations with the Shtcherbatskys, in spite of his friendship with Oblonsky, became less intimate. But when early in the winter of this year Levin came to Moscow, after a year in the country, and saw the Shtcherbatskys, he realized which of the three sisters he was indeed destined to love.

> Russian: Во время своего студенчества он чуть-было не влюбился в старшую, Долли, но ее вскоре выдали замуж за Облонского. Потом он начал влюбляться во вторую. Он как будто чувствовал, что ему надо влюбиться в одну из сестер, только не мог разобрать, в какую именно. Но и Натали, только что показалась в свет, вышла замуж за дипломата Львова. Кити еще была ребенок, когда Левин вышел из университета. Молодой Щербацкий, поступив во флот, утонул в Балтийском море, и сношения Левина с Щербацкими, несмотря на дружбу его с Облонским, стали более редки. Но когда в нынешнем году, в начале зимы, Левин приехал в Москву после года в деревне и увидал Щербацких, он понял, в кого из трех ему действительно суждено было влюбиться.

[¶3] One would have thought that nothing could be simpler than for him, a man of good family, rather rich than poor, and thirty-two years old, to make the young Princess Shtcherbatskaya an offer of marriage; in all likelihood he would at once have been looked upon as a good match. But Levin was in love, and so it seemed to him that Kitty was so perfect in every respect that she was a creature far above everything earthly; and that he was a creature so low and so earthly that it could not even be conceived that other people and she herself could regard him as worthy of her.

> Russian: Казалось бы, ничего не могло быть проще того, чтобы ему, хорошей породы, скорее богатому, чем бедному человеку, тридцати двух лет, сделать предложение княжне Щербацкой; по всем вероятностям, его тотчас признали бы хорошею партией. Но Левин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо, что не могло быть и мысли о том, чтобы другие и она сама признали его достойным ее.

[¶4] After spending two months in Moscow in a state of enchantment, seeing Kitty almost every day in society, into which he went so as to meet her, he abruptly decided that it could not be, and went back to the country.

> Russian: Пробыв в Москве, как в чаду, два месяца, почти каждый день видаясь с Кити в свете, куда он стал ездить, чтобы встречаться с нею, Левин внезапно решил, что этого не может быть, и уехал в деревню.

[¶5] Levin’s conviction that it could not be was founded on the idea that in the eyes of her family he was a disadvantageous and worthless match for the charming Kitty, and that Kitty herself could not love him. In her family’s eyes he had no ordinary, definite career and position in society, while his contemporaries by this time, when he was thirty-two, were already, one a colonel, and another a professor, another director of a bank and railways, or president of a board like Oblonsky. But he (he knew very well how he must appear to others) was a country gentleman, occupied in breeding cattle, shooting game, and building barns; in other words, a fellow of no ability, who had not turned out well, and who was doing just what, according to the ideas of the world, is done by people fit for nothing else.

> Russian: Убеждение Левина в том, что этого не может быть, основывалось на том, что в глазах родных он невыгодная, недостойная партия для прелестной Кити, а сама Кити не может любить его. В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.

[¶6] The mysterious, enchanting Kitty herself could not love such an ugly person as he conceived himself to be, and, above all, such an ordinary, in no way striking person. Moreover, his attitude to Kitty in the past—the attitude of a grown-up person to a child, arising from his friendship with her brother—seemed to him yet another obstacle to love. An ugly, good-natured man, as he considered himself, might, he supposed, be liked as a friend; but to be loved with such a love as that with which he loved Kitty, one would need to be a handsome and, still more, a distinguished man.

> Russian: Сама же таинственная прелестная Кити не могла любить такого некрасивого, каким он считал себя, человека и, главное, такого простого, ничем не выдающегося человека. Кроме того, его прежние отношения к Кити — отношения взрослого к ребенку, вследствие дружбы с ее братом, — казались ему еще новою преградой для любви. Некрасивого, доброго человека, каким он себя считал, можно, полагал он, любить как приятеля, но чтобы быть любимым тою любовью, какою он сам любил Кити, нужно было быть красавцем, а главное — особенным человеком.

[¶7] He had heard that women often did care for ugly and ordinary men, but he did not believe it, for he judged by himself, and he could not himself have loved any but beautiful, mysterious, and exceptional women.

> Russian: Слыхал он, что женщины часто любят некрасивых, простых людей, но не верил этому, потому что судил по себе, так как сам он мог любить только красивых, таинственных и особенных женщин.

[¶8] But after spending two months alone in the country, he was convinced that this was not one of those passions of which he had had experience in his early youth; that this feeling gave him not an instant’s rest; that he could not live without deciding the question, would she or would she not be his wife, and that his despair had arisen only from his own imaginings, that he had no sort of proof that he would be rejected. And he had now come to Moscow with a firm determination to make an offer, and get married if he were accepted. Or ... he could not conceive what would become of him if he were rejected.

> Russian: Но, пробыв два месяца один в деревне, он убедился, что это не было одно из тех влюблений, которые он испытывал в первой молодости; что чувство это не давало ему минуты покоя; что он не мог жить, не решив вопроса: будет или не будет она его женой; и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств в том, что ему будет отказано. И он приехал теперь в Москву с твердым решением сделать предложение и жениться, если его примут. Или... он не мог думать о том, что с ним будет, если ему откажут.

## 7. Part One · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/7/#p-N

[¶0] On arriving in Moscow by a morning train, Levin had put up at the house of his elder half-brother, Koznishev. After changing his clothes he went down to his brother’s study, intending to talk to him at once about the object of his visit, and to ask his advice; but his brother was not alone. With him there was a well-known professor of philosophy, who had come from Harkov expressly to clear up a difference that had arisen between them on a very important philosophical question. The professor was carrying on a hot crusade against materialists. Sergey Koznishev had been following this crusade with interest, and after reading the professor’s last article, he had written him a letter stating his objections. He accused the professor of making too great concessions to the materialists. And the professor had promptly appeared to argue the matter out. The point in discussion was the question then in vogue: Is there a line to be drawn between psychological and physiological phenomena in man? and if so, where?

> Russian: Приехав с утренним поездом в Москву, Левин остановился у своего старшего брата по матери Кознышева и, переодевшись, вошел к нему в кабинет, намереваясь тотчас же рассказать ему, для чего он приехал, и просить его совета; но брат был не один. У него сидел известный профессор философии, приехавший из Харькова собственно затем, чтобы разъяснить недоразумение, возникшее между ними по весьма важному философскому вопросу. Профессор вел жаркую полемику против материалистов, а Сергей Кознышев с интересом следил за этою полемикой и, прочтя последнюю статью профессора, написал ему в письме свои возражения; он упрекал профессора за слишком большие уступки материалистам. И профессор тотчас же приехал, чтобы столковаться. Речь шла о модном вопросе: есть ли граница между психическими и физиологическими явлениями в деятельности человека и где она?

[¶1] Sergey Ivanovitch met his brother with the smile of chilly friendliness he always had for everyone, and introducing him to the professor, went on with the conversation.

> Russian: Сергей Иванович встретил брата своею обычною для всех, ласково-холодною улыбкой и, познакомив его с профессором, продолжал разговор.

[¶2] A little man in spectacles, with a narrow forehead, tore himself from the discussion for an instant to greet Levin, and then went on talking without paying any further attention to him. Levin sat down to wait till the professor should go, but he soon began to get interested in the subject under discussion.

> Russian: Маленький, желтый человечек в очках, с узким лбом, на мгновение отвлекся от разговора, чтобы поздороваться, и продолжал речь, не обращая внимания на Левина. Левин сел в ожидании, когда уедет профессор, но скоро заинтересовался предметом разговора.

[¶3] Levin had come across the magazine articles about which they were disputing, and had read them, interested in them as a development of the first principles of science, familiar to him as a natural science student at the university. But he had never connected these scientific deductions as to the origin of man as an animal, as to reflex action, biology, and sociology, with those questions as to the meaning of life and death to himself, which had of late been more and more often in his mind.

> Russian: Левин встречал в журналах статьи, о которых шла речь, и читал их, интересуясь ими, как развитием знакомых ему, как естественнику по университету, основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии, с теми вопросами о значении жизни и смерти для себя самого, которые в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум.

[¶4] As he listened to his brother’s argument with the professor, he noticed that they connected these scientific questions with those spiritual problems, that at times they almost touched on the latter; but every time they were close upon what seemed to him the chief point, they promptly beat a hasty retreat, and plunged again into a sea of subtle distinctions, reservations, quotations, allusions, and appeals to authorities, and it was with difficulty that he understood what they were talking about.

> Russian: Слушая разговор брата с профессором, он замечал, что они связывали научные вопросы с задушевными, несколько раз почти подходили к этим вопросам, но каждый раз, как только они подходили близко к самому главному, как ему казалось, они тотчас же поспешно отдалялись и опять углублялись в область тонких подразделений, оговорок, цитат, намеков, ссылок на авторитеты, и он с трудом понимал, о чем речь.

[¶5] “I cannot admit it,” said Sergey Ivanovitch, with his habitual clearness, precision of expression, and elegance of phrase. “I cannot in any case agree with Keiss that my whole conception of the external world has been derived from perceptions. The most fundamental idea, the idea of existence, has not been received by me through sensation; indeed, there is no special sense-organ for the transmission of such an idea.”

> Russian: — Я не могу допустить, — сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, — я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы всё мое представление о внешнем мире вытекало из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа для передачи этого понятия.

[¶6] “Yes, but they—Wurt, and Knaust, and Pripasov—would answer that your consciousness of existence is derived from the conjunction of all your sensations, that that consciousness of existence is the result of your sensations. Wurt, indeed, says plainly that, assuming there are no sensations, it follows that there is no idea of existence.”

> Russian: — Да, но они, Вурст, и Кнауст, и Припасов, ответят вам, что ваше сознание бытия вытекает из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений, Вурст даже прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия.

[¶7] “I maintain the contrary,” began Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Я скажу наоборот, — начал Сергей Иванович...

[¶8] But here it seemed to Levin that just as they were close upon the real point of the matter, they were again retreating, and he made up his mind to put a question to the professor.

> Russian: Но тут Левину опять показалось, что они, подойдя к самому главному, опять отходят, и он решился предложить профессору вопрос.

[¶9] “According to that, if my senses are annihilated, if my body is dead, I can have no existence of any sort?” he queried.

> Russian: — Стало быть, если чувства мои уничтожены, если тело мое умрет, существования никакого уж не может быть? — спросил он.

[¶10] The professor, in annoyance, and, as it were, mental suffering at the interruption, looked round at the strange inquirer, more like a bargeman than a philosopher, and turned his eyes upon Sergey Ivanovitch, as though to ask: What’s one to say to him? But Sergey Ivanovitch, who had been talking with far less heat and one-sidedness than the professor, and who had sufficient breadth of mind to answer the professor, and at the same time to comprehend the simple and natural point of view from which the question was put, smiled and said:

> Russian: Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:

[¶11] “That question we have no right to answer as yet.”

> Russian: — Этот вопрос мы не имеем еще права решать...

[¶12] “We have not the requisite data,” chimed in the professor, and he went back to his argument. “No,” he said; “I would point out the fact that if, as Pripasov directly asserts, perception is based on sensation, then we are bound to distinguish sharply between these two conceptions.”

> Russian: — Не имеем данных, — подтвердил профессор и продолжал свои доводы. — Нет, — говорил он, — я указываю на то, что если, как прямо говорит Припасов, ощущение и имеет своим основанием впечатление, то мы должны строго различать эти два понятия.

[¶13] Levin listened no more, and simply waited for the professor to go.

> Russian: Левин не слушал больше и ждал, когда уедет профессор.

## 8. Part One · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/8/#p-N

[¶0] When the professor had gone, Sergey Ivanovitch turned to his brother.

> Russian: Когда профессор уехал, Сергей Иванович обратился к брату.

[¶1] “Delighted that you’ve come. For some time, is it? How’s your farming getting on?”

> Russian: — Очень рад, что ты приехал. Надолго? Что хозяйство?

[¶2] Levin knew that his elder brother took little interest in farming, and only put the question in deference to him, and so he only told him about the sale of his wheat and money matters.

> Russian: Левин знал, что хозяйство мало интересует старшего брата и что он, только делая ему уступку, спросил его об этом, и потому ответил только о продаже пшеницы и деньгах.

[¶3] Levin had meant to tell his brother of his determination to get married, and to ask his advice; he had indeed firmly resolved to do so. But after seeing his brother, listening to his conversation with the professor, hearing afterwards the unconsciously patronizing tone in which his brother questioned him about agricultural matters (their mother’s property had not been divided, and Levin took charge of both their shares), Levin felt that he could not for some reason begin to talk to him of his intention of marrying. He felt that his brother would not look at it as he would have wished him to.

> Russian: Левин хотел сказать брату о своем намерении жениться и спросить его совета, он даже твердо решился на это; но когда он увидел брата, послушал его разговора с профессором, когда услыхал потом этот невольно покровительственный тон, с которым брат расспрашивал его о хозяйственных делах (материнское имение их было неделеное, и Левин заведывал обеими частями), Левин почувствовал, что не может почему-то начать говорить с братом о своем решении жениться. Он чувствовал, что брат его не так, как ему бы хотелось, посмотрит на это.

[¶4] “Well, how is your district council doing?” asked Sergey Ivanovitch, who was greatly interested in these local boards and attached great importance to them.

> Russian: — Ну, что у вас земство, как? — спросил Сергей Иванович, который очень интересовался земством и приписывал ему большое значение.

[¶5] “I really don’t know.”

> Russian: — А право не знаю...

[¶6] “What! Why, surely you’re a member of the board?”

> Russian: — Как? Ведь ты член управы?

[¶7] “No, I’m not a member now; I’ve resigned,” answered Levin, “and I no longer attend the meetings.”

> Russian: — Нет, уж не член; я вышел, —отвечал Константин Левин, —и не езжу больше на собрания.

[¶8] “What a pity!” commented Sergey Ivanovitch, frowning.

> Russian: — Жалко! — промолвил Сергей Иванович нахмурившись.

[¶9] Levin in self-defense began to describe what took place in the meetings in his district.

> Russian: Левин в оправдание стал рассказывать, что делалось на собраниях в его уезде.

[¶10] “That’s how it always is!” Sergey Ivanovitch interrupted him. “We Russians are always like that. Perhaps it’s our strong point, really, the faculty of seeing our own shortcomings; but we overdo it, we comfort ourselves with irony which we always have on the tip of our tongues. All I say is, give such rights as our local self-government to any other European people—why, the Germans or the English would have worked their way to freedom from them, while we simply turn them into ridicule.”

> Russian: — Вот это всегда так! — перебил его Сергей Иванович. — Мы, Русские, всегда так. Может быть, это и хорошая наша черта — способность видеть свои недостатки, но мы пересаливаем, мы утешаемся иронией, которая у нас всегда готова на языке. Я скажу тебе только, что дай эти же права, как наши земские учреждения, другому европейскому народу, — Немцы и Англичане выработали бы из них свободу, а мы вот только смеемся.

[¶11] “But how can it be helped?” said Levin penitently. “It was my last effort. And I did try with all my soul. I can’t. I’m no good at it.”

> Russian: — Но что же делать? — виновато сказал Левин. — Это был мой последний опыт. И я от всей души пытался. Не могу. Неспособен.

[¶12] “It’s not that you’re no good at it,” said Sergey Ivanovitch; “it is that you don’t look at it as you should.”

> Russian: — Не неспособен, — сказал Сергей Иванович, — ты не так смотришь на дело.

[¶13] “Perhaps not,” Levin answered dejectedly.

> Russian: — Может быть, — уныло отвечал Левин.

[¶14] “Oh! do you know brother Nikolay’s turned up again?”

> Russian: — А ты знаешь, брат Николай опять тут.

[¶15] This brother Nikolay was the elder brother of Konstantin Levin, and half-brother of Sergey Ivanovitch; a man utterly ruined, who had dissipated the greater part of his fortune, was living in the strangest and lowest company, and had quarreled with his brothers.

> Russian: Брат Николай был родной и старший брат Константина Левина и одноутробный брат Сергея Ивановича, погибший человек, промотавший бòльшую долю своего состояния, вращавшийся в самом странном и дурном обществе и поссорившийся с братьями.

[¶16] “What did you say?” Levin cried with horror. “How do you know?”

> Russian: — Что ты говоришь? — с ужасом вскрикнул Левин. — Почем ты знаешь?

[¶17] “Prokofy saw him in the street.”

> Russian: — Прокофий видел его на улице.

[¶18] “Here in Moscow? Where is he? Do you know?” Levin got up from his chair, as though on the point of starting off at once.

> Russian: — Здесь в Москве? Где он? Ты знаешь? — Левин встал со стула, как бы собираясь тотчас же итти.

[¶19] “I am sorry I told you,” said Sergey Ivanovitch, shaking his head at his younger brother’s excitement. “I sent to find out where he is living, and sent him his IOU to Trubin, which I paid. This is the answer he sent me.”

> Russian: — Я жалею, что сказал тебе это, — сказал Сергей Иваныч, покачивая головой на волнение меньшого брата. — Я посылал узнать, где он живет, и послал ему вексель его Трубину, по которому я заплатил. Вот что он мне ответил.

[¶20] And Sergey Ivanovitch took a note from under a paper-weight and handed it to his brother.

> Russian: И Сергей Иванович подал брату записку из-под преспапье.

[¶21] Levin read in the queer, familiar handwriting: “I humbly beg you to leave me in peace. That’s the only favor I ask of my gracious brothers.—Nikolay Levin.”

> Russian: Левин прочел написанное странным, родным ему почерком: «Прошу покорно оставить меня в покое. Это одно, чего я требую от своих любезных братцев. Николай Левин».

[¶22] Levin read it, and without raising his head stood with the note in his hands opposite Sergey Ivanovitch.

> Russian: Левин прочел это и, не поднимая головы, с запиской в руках стоял пред Сергеем Ивановичем.

[¶23] There was a struggle in his heart between the desire to forget his unhappy brother for the time, and the consciousness that it would be base to do so.

> Russian: В душе его боролись желание забыть теперь о несчастном брате и сознание того, что это будет дурно.

[¶24] “He obviously wants to offend me,” pursued Sergey Ivanovitch; “but he cannot offend me, and I should have wished with all my heart to assist him, but I know it’s impossible to do that.”

> Russian: — Он, очевидно, хочет оскорбить меня, — продолжал Сергей Иванович, — но оскорбить меня он не может, и я всей душой желал бы помочь ему, но знаю, что этого нельзя сделать.

[¶25] “Yes, yes,” repeated Levin. “I understand and appreciate your attitude to him; but I shall go and see him.”

> Russian: — Да, да, — повторял Левин. — Я понимаю и ценю твое отношение к нему; но я поеду к нему.

[¶26] “If you want to, do; but I shouldn’t advise it,” said Sergey Ivanovitch. “As regards myself, I have no fear of your doing so; he will not make you quarrel with me; but for your own sake, I should say you would do better not to go. You can’t do him any good; still, do as you please.”

> Russian: — Если тебе хочется, съезди, но я не советую, — сказал Сергей Иванович. — То есть, в отношении ко мне, я этого не боюсь, он тебя не поссорит со мной; но для тебя, я советую тебе лучше не ездить. Помочь нельзя. Впрочем, делай как хочешь.

[¶27] “Very likely I can’t do any good, but I feel—especially at such a moment—but that’s another thing—I feel I could not be at peace.”

> Russian: — Может быть, и нельзя помочь, но я чувствую, особенно в эту минуту — ну да это другое — я чувствую, что я не могу быть спокоен.

[¶28] “Well, that I don’t understand,” said Sergey Ivanovitch. “One thing I do understand,” he added; “it’s a lesson in humility. I have come to look very differently and more charitably on what is called infamous since brother Nikolay has become what he is ... you know what he did....”

> Russian: — Ну, этого я не понимаю, — сказал Сергей Иванович. — Одно я понимаю, — прибавил он, — это урок смирения. Я иначе и снисходительнее стал смотреть на то, что называется подлостью, после того как брат Николай стал тем, что он есть... Ты знаешь, что он сделал...

[¶29] “Oh, it’s awful, awful!” repeated Levin.

> Russian: — Ах, это ужасно, ужасно! — повторял Левин.

[¶30] After obtaining his brother’s address from Sergey Ivanovitch’s footman, Levin was on the point of setting off at once to see him, but on second thought he decided to put off his visit till the evening. The first thing to do to set his heart at rest was to accomplish what he had come to Moscow for. From his brother’s Levin went to Oblonsky’s office, and on getting news of the Shtcherbatskys from him, he drove to the place where he had been told he might find Kitty.

> Russian: Получив от лакея Сергея Ивановича адрес брата, Левин тотчас же собрался ехать к нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку до вечера. Прежде всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то дело, для которого он приехал в Москву. От брата Левин поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.

## 9. Part One · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/9/#p-N

[¶0] At four o’clock, conscious of his throbbing heart, Levin stepped out of a hired sledge at the Zoological Gardens, and turned along the path to the frozen mounds and the skating ground, knowing that he would certainly find her there, as he had seen the Shtcherbatskys’ carriage at the entrance.

> Russian: В 4 часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика у Зоологического Сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное зная, что найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда.

[¶1] It was a bright, frosty day. Rows of carriages, sledges, drivers, and policemen were standing in the approach. Crowds of well-dressed people, with hats bright in the sun, swarmed about the entrance and along the well-swept little paths between the little houses adorned with carving in the Russian style. The old curly birches of the gardens, all their twigs laden with snow, looked as though freshly decked in sacred vestments.

> Russian: Был ясный морозный день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось, были разубраны в новые торжественные ризы.

[¶2] He walked along the path towards the skating-ground, and kept saying to himself—“You mustn’t be excited, you must be calm. What’s the matter with you? What do you want? Be quiet, stupid,” he conjured his heart. And the more he tried to compose himself, the more breathless he found himself. An acquaintance met him and called him by his name, but Levin did not even recognize him. He went towards the mounds, whence came the clank of the chains of sledges as they slipped down or were dragged up, the rumble of the sliding sledges, and the sounds of merry voices. He walked on a few steps, and the skating-ground lay open before his eyes, and at once, amidst all the skaters, he knew her.

> Russian: Он шел по дорожке к катку и говорил себе: Надо не волноваться, надо успокоиться. О чем ты? Чего ты? Молчи, глупое», обращался он к своему сердцу. И чем больше он старался себя успокоить, тем всё хуже захватывало ему дыхание. Знакомый встретился и окликнул его, но Левин даже не узнал, кто это был. Он подошел к горам, на которых гремели цепи спускаемых и поднимаемых салазок, грохотали катившиеся салазки и звучали веселые голоса. Он прошел еще несколько шагов, и пред ним открылся каток, и тотчас же среди всех катавшихся он узнал ее.

[¶3] He knew she was there by the rapture and the terror that seized on his heart. She was standing talking to a lady at the opposite end of the ground. There was apparently nothing striking either in her dress or her attitude. But for Levin she was as easy to find in that crowd as a rose among nettles. Everything was made bright by her. She was the smile that shed light on all round her. “Is it possible I can go over there on the ice, go up to her?” he thought. The place where she stood seemed to him a holy shrine, unapproachable, and there was one moment when he was almost retreating, so overwhelmed was he with terror. He had to make an effort to master himself, and to remind himself that people of all sorts were moving about her, and that he too might come there to skate. He walked down, for a long while avoiding looking at her as at the sun, but seeing her, as one does the sun, without looking.

> Russian: Он узнал, что она тут, по радости и страху, охватившим его сердце. Она стояла, разговаривая с дамой, на противоположном конце катка. Ничего, казалось, не было особенного ни в ее одежде, ни в ее позе; но для Левина так же легко было узнать ее в этой толпе, как розан в крапиве. Всё освещалось ею. Она была улыбка, озарявшая всё вокруг. «Неужели я могу сойти туда на лед, подойти к ней?» подумал он. Место, где она была, показалось ему недоступною святыней, и была минута, что он чуть не ушел: так страшно ему стало. Ему нужно было сделать усилие над собой и рассудить, что около нее ходят всякого рода люди, что и сам он мог прийти туда кататься на коньках. Он сошел вниз, избегая подолгу смотреть на нее, как на солнце, но он видел ее, как солнце, и не глядя.

[¶4] On that day of the week and at that time of day people of one set, all acquainted with one another, used to meet on the ice. There were crack skaters there, showing off their skill, and learners clinging to chairs with timid, awkward movements, boys, and elderly people skating with hygienic motives. They seemed to Levin an elect band of blissful beings because they were here, near her. All the skaters, it seemed, with perfect self-possession, skated towards her, skated by her, even spoke to her, and were happy, quite apart from her, enjoying the capital ice and the fine weather.

> Russian: На льду собирались в этот день недели и в эту пору дня люди одного кружка, все знакомые между собою. Были тут и мастера кататься, щеголявшие искусством, и учившиеся за креслами, с робкими неловкими движениями, и мальчики, и старые люди, катавшиеся для гигиенических целей; все казались Левину избранными счастливцами, потому что они были тут, вблизи от нее. Все катавшиеся, казалось, совершенно равнодушно обгоняли, догоняли ее, даже говорили с ней и совершенно независимо от нее веселились, пользуясь отличным льдом и хорошею погодой.

[¶5] Nikolay Shtcherbatsky, Kitty’s cousin, in a short jacket and tight trousers, was sitting on a garden seat with his skates on. Seeing Levin, he shouted to him:

> Russian: Николай Щербацкий, двоюродный брат Кити, в коротенькой жакетке и узких панталонах, сидел с коньками на ногах на скамейке и, увидав Левина, закричал ему:

[¶6] “Ah, the first skater in Russia! Been here long? First-rate ice—do put your skates on.”

> Russian: — А, первый русский конькобежец! Давно ли? Отличный лед, надевайте же коньки.

[¶7] “I haven’t got my skates,” Levin answered, marveling at this boldness and ease in her presence, and not for one second losing sight of her, though he did not look at her. He felt as though the sun were coming near him. She was in a corner, and turning out her slender feet in their high boots with obvious timidity, she skated towards him. A boy in Russian dress, desperately waving his arms and bowed down to the ground, overtook her. She skated a little uncertainly; taking her hands out of the little muff that hung on a cord, she held them ready for emergency, and looking towards Levin, whom she had recognized, she smiled at him, and at her own fears. When she had got round the turn, she gave herself a push off with one foot, and skated straight up to Shtcherbatsky. Clutching at his arm, she nodded smiling to Levin. She was more splendid than he had imagined her.

> Russian: — У меня и коньков нет, — отвечал Левин, удивляясь этой смелости и развязности в ее присутствии и ни на секунду не теряя ее из вида, хотя и не глядел на нее. Он чувствовал, что солнце приближалось к нему. Она была на угле и, тупо поставив узкие ножки в высоких ботинках, видимо робея, катилась к нему. Отчаянно махавший руками и пригибавшийся к земле мальчик в русском платье обгонял ее. Она катилась не совсем твердо; вынув руки из маленькой муфты, висевшей о на снурке, она держала их наготове и, глядя на Левина, которого она узнала, улыбалась ему и своему страху. Когда поворот кончился, она дала себе толчок упругою ножкой и подкатилась прямо к Щербацкому; и, ухватившись за него рукой, улыбаясь кивнула Левину. Она была прекраснее, чем он воображал ее.

[¶8] When he thought of her, he could call up a vivid picture of her to himself, especially the charm of that little fair head, so freely set on the shapely girlish shoulders, and so full of childish brightness and good humor. The childishness of her expression, together with the delicate beauty of her figure, made up her special charm, and that he fully realized. But what always struck him in her as something unlooked for, was the expression of her eyes, soft, serene, and truthful, and above all, her smile, which always transported Levin to an enchanted world, where he felt himself softened and tender, as he remembered himself in some days of his early childhood.

> Russian: Когда он думал о ней, он мог себе живо представить ее всю, в особенности прелесть этой, с выражением детской ясности и доброты, небольшой белокурой головки, так свободно поставленной на статных девичьих плечах. Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана составляли ее особенную прелесть, которую он хорошо помнил: но, что всегда, как неожиданность, поражало в ней, это было выражение ее глаз, кротких, спокойных и правдивых, и в особенности ее улыбка, всегда переносившая Левина в волшебный мир, где он чувствовал себя умиленным и смягченным, каким он мог запомнить себя в редкие дни своего раннего детства.

[¶9] “Have you been here long?” she said, giving him her hand. “Thank you,” she added, as he picked up the handkerchief that had fallen out of her muff.

> Russian: — Давно ли вы здесь? — сказала она, подавая ему руку. — Благодарствуйте, — прибавила она, когда он поднял платок, выпавший из ее муфты.

[¶10] “I? I’ve not long ... yesterday ... I mean today ... I arrived,” answered Levin, in his emotion not at once understanding her question. “I was meaning to come and see you,” he said; and then, recollecting with what intention he was trying to see her, he was promptly overcome with confusion and blushed. “I didn’t know you could skate, and skate so well.”

> Russian: — Я? я недавно, я вчера... нынче то есть... приехал, — отвечал Левин, не вдруг от волнения поняв ее вопрос. — Я хотел к вам ехать, — сказал он и тотчас же, вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. — Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.

[¶11] She looked at him earnestly, as though wishing to make out the cause of his confusion.

> Russian: Она внимательно посмотрела на него, как бы желая понять причину его смущения.

[¶12] “Your praise is worth having. The tradition is kept up here that you are the best of skaters,” she said, with her little black-gloved hand brushing a grain of hoarfrost off her muff.

> Russian: — Вашу похвалу надо ценить. Здесь сохранились предания, что вы лучший конькобежец, — сказала она, стряхивая маленькою ручкой в черной перчатке иглы инея, упавшие на муфту.

[¶13] “Yes, I used once to skate with passion; I wanted to reach perfection.”

> Russian: — Да, я когда-то со страстью катался; мне хотелось дойти до совершенства.

[¶14] “You do everything with passion, I think,” she said smiling. “I should so like to see how you skate. Put on skates, and let us skate together.”

> Russian: — Вы всё, кажется, делаете со страстью, — сказала она улыбаясь. — Мне так хочется посмотреть, как вы катаетесь. Надевайте же коньки, и давайте кататься вместе.

[¶15] “Skate together! Can that be possible?” thought Levin, gazing at her.

> Russian: «Кататься вместе! Неужели это возможно?» думал Левин, глядя на нее.

[¶16] “I’ll put them on directly,” he said.

> Russian: — Сейчас надену, — сказал он.

[¶17] And he went off to get skates.

> Russian: И он пошел надевать коньки.

[¶18] “It’s a long while since we’ve seen you here, sir,” said the attendant, supporting his foot, and screwing on the heel of the skate. “Except you, there’s none of the gentlemen first-rate skaters. Will that be all right?” said he, tightening the strap.

> Russian: — Давно не бывали у нас, сударь, — говорил катальщик, поддерживая ногу и навинчивая каблук. — После вас никого из господ мастеров нету. Хорошо ли так будет? — говорил он, натягивая ремень.

[¶19] “Oh, yes, yes; make haste, please,” answered Levin, with difficulty restraining the smile of rapture which would overspread his face. “Yes,” he thought, “this now is life, this is happiness! _Together,_ she said; _let us skate together!_ Speak to her now? But that’s just why I’m afraid to speak—because I’m happy now, happy in hope, anyway.... And then?... But I must! I must! I must! Away with weakness!”

> Russian: — Хорошо, хорошо, поскорей, пожалуйста, — отвечал Левин, с трудом удерживая улыбку счастья, выступавшую невольно на его лице. «Да, — думал он, — вот это жизнь, вот это счастье! Вместе, сказала она, давайте кататься вместе. Сказать ей теперь? Но ведь я оттого и боюсь сказать, что теперь я счастлив, счастлив хоть надеждой... А тогда?... Но надо же! надо, надо! Прочь слабость!»

[¶20] Levin rose to his feet, took off his overcoat, and scurrying over the rough ice round the hut, came out on the smooth ice and skated without effort, as it were, by simple exercise of will, increasing and slackening speed and turning his course. He approached with timidity, but again her smile reassured him.

> Russian: Левин стал на ноги, снял пальто и, разбежавшись по шершавому у домика льду, выбежал на гладкий лед и покатился без усилия, как будто одною своею волей убыстряя, укорачивая и направляя бег. Он приблизился к ней с робостью, но опять ее улыбка успокоила его.

[¶21] She gave him her hand, and they set off side by side, going faster and faster, and the more rapidly they moved the more tightly she grasped his hand.

> Russian: Она подала ему руку, и они пошли рядом, прибавляя хода, и, чем быстрее, тем крепче она сжимала его руку.

[¶22] “With you I should soon learn; I somehow feel confidence in you,” she said to him.

> Russian: — С вами я бы скорее выучилась, я почему-то уверена в вас, — сказала она ему.

[¶23] “And I have confidence in myself when you are leaning on me,” he said, but was at once panic-stricken at what he had said, and blushed. And indeed, no sooner had he uttered these words, when all at once, like the sun going behind a cloud, her face lost all its friendliness, and Levin detected the familiar change in her expression that denoted the working of thought; a crease showed on her smooth brow.

> Russian: — И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня, — сказал он, но тотчас же испугался того, чтò сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес эти слова, вдруг, как солнце зашло за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.

[¶24] “Is there anything troubling you?—though I’ve no right to ask such a question,” he added hurriedly.

> Russian: — У вас нет ничего неприятного? Впрочем, я не имею права спрашивать, — быстро проговорил он.

[¶25] “Oh, why so?... No, I have nothing to trouble me,” she responded coldly; and she added immediately: “You haven’t seen Mlle. Linon, have you?”

> Russian: — Отчего же?... Нет, у меня ничего нет неприятного, — отвечала она холодно и тотчас же прибавила: — Вы не видели М-llе Linon?

[¶26] “Not yet.”

> Russian: — Нет еще.

[¶27] “Go and speak to her, she likes you so much.”

> Russian: — Подите к ней, она так вас любит.

[¶28] “What’s wrong? I have offended her. Lord help me!” thought Levin, and he flew towards the old Frenchwoman with the gray ringlets, who was sitting on a bench. Smiling and showing her false teeth, she greeted him as an old friend.

> Russian: «Что это? Я огорчил ее. Господи, помоги мне!» подумал Левин и побежал к старой Француженке с седыми букольками, сидевшей на скамейке. Улыбаясь и выставляя свои фальшивые зубы, она встретила его, как старого друга.

[¶29] “Yes, you see we’re growing up,” she said to him, glancing towards Kitty, “and growing old. _Tiny bear_ has grown big now!” pursued the Frenchwoman, laughing, and she reminded him of his joke about the three young ladies whom he had compared to the three bears in the English nursery tale. “Do you remember that’s what you used to call them?”

> Russian: — Да, вот растем, — сказала она ему, указывая главами на Кити, — и стареем. Tiny bear уже стал большой! — продолжала Француженка смеясь и напомнила ему его шутку о трех барышнях, которых он называл тремя медведями из английской сказки. — Помните, вы бывало так говорили?

[¶30] He remembered absolutely nothing, but she had been laughing at the joke for ten years now, and was fond of it.

> Russian: Он решительно не помнил этого, но она уже лет десять смеялась этой шутке и любила ее.

[¶31] “Now, go and skate, go and skate. Our Kitty has learned to skate nicely, hasn’t she?”

> Russian: — Ну, идите, идите кататься. А хорошо стала кататься наша Кити, не правда ли?

[¶32] When Levin darted up to Kitty her face was no longer stern; her eyes looked at him with the same sincerity and friendliness, but Levin fancied that in her friendliness there was a certain note of deliberate composure. And he felt depressed. After talking a little of her old governess and her peculiarities, she questioned him about his life.

> Russian: Когда Левин опять подбежал к Кити, лицо ее уже было не строго, глаза смотрели так же правдиво и ласково, но Левину показалось, что в ласковости ее был особенный, умышленно-спокойный тон. И ему стало грустно. Поговорив о своей старой гувернантке, о ее странностях, она спросила его о его жизни.

[¶33] “Surely you must be dull in the country in the winter, aren’t you?” she said.

> Russian: — Неужели вам не скучно зимою в деревне? — сказала она.

[¶34] “No, I’m not dull, I am very busy,” he said, feeling that she was holding him in check by her composed tone, which he would not have the force to break through, just as it had been at the beginning of the winter.

> Russian: — Нет, не скучно, я очень занят, — сказал он, чувствуя, что она подчиняет его своему спокойному тону, из которого он не в силах будет выйти, так же, как это было в начале зимы.

[¶35] “Are you going to stay in town long?” Kitty questioned him.

> Russian: — Вы надолго приехали? — спросила его Кити.

[¶36] “I don’t know,” he answered, not thinking of what he was saying. The thought that if he were held in check by her tone of quiet friendliness he would end by going back again without deciding anything came into his mind, and he resolved to make a struggle against it.

> Russian: — Я не знаю, — отвечал он, не думая о том, что говорит. Мысль о том, что если он поддастся этому ее тону спокойной дружбы, то он опять уедет ничего не решив, пришла ему, и он решился возмутиться.

[¶37] “How is it you don’t know?”

> Russian: — Как не знаете?

[¶38] “I don’t know. It depends upon you,” he said, and was immediately horror-stricken at his own words.

> Russian: — Не знаю. Это от вас зависит, — сказал он и тотчас же ужаснулся своим словам.

[¶39] Whether it was that she had heard his words, or that she did not want to hear them, she made a sort of stumble, twice struck out, and hurriedly skated away from him. She skated up to Mlle. Linon, said something to her, and went towards the pavilion where the ladies took off their skates.

> Russian: Не слыхала ли она его слов или не хотела слышать, но она как бы спотыкнулась, два раза стукнув ножкой, и поспешно покатилась прочь от него. Она подкатилась к М-llе Linon, что-то сказала ей и направилась к домику, где дамы снимали коньки.

[¶40] “My God! what have I done! Merciful God! help me, guide me,” said Levin, praying inwardly, and at the same time, feeling a need of violent exercise, he skated about describing inner and outer circles.

> Russian: «Боже мой, что я сделал! Господи Боже мой! Помоги мне, научи меня», говорил Левин, молясь и вместе с тем чувствуя потребность сильного движения, разбегаясь и выписывая внешние и внутренние круги.

[¶41] At that moment one of the young men, the best of the skaters of the day, came out of the coffee-house in his skates, with a cigarette in his mouth. Taking a run, he dashed down the steps in his skates, crashing and bounding up and down. He flew down, and without even changing the position of his hands, skated away over the ice.

> Russian: В это время один из молодых людей, лучший из новых конькобежцев, с папироской во рту, в коньках, вышел из кофейной и, разбежавшись, пустился на коньках вниз по ступеням, громыхая и подпрыгивая. Он влетел вниз и, не изменив даже свободного положения рук, покатился по льду.

[¶42] “Ah, that’s a new trick!” said Levin, and he promptly ran up to the top to do this new trick.

> Russian: — Ах, это новая штука! — сказал Левин и тотчас же побежал наверх, чтобы сделать эту новую штуку.

[¶43] “Don’t break your neck! it needs practice!” Nikolay Shtcherbatsky shouted after him.

> Russian: — Не убейтесь, надо привычку! — крикнул ему Николай Щербацкий.

[¶44] Levin went to the steps, took a run from above as best he could, and dashed down, preserving his balance in this unwonted movement with his hands. On the last step he stumbled, but barely touching the ice with his hand, with a violent effort recovered himself, and skated off, laughing. “How splendid, how nice he is!” Kitty was thinking at that time, as she came out of the pavilion with Mlle. Linon, and looked towards him with a smile of quiet affection, as though he were a favorite brother. “And can it be my fault, can I have done anything wrong? They talk of flirtation. I know it’s not he that I love; but still I am happy with him, and he’s so jolly. Only, why did he say that?...” she mused.

> Russian: Левин вошел на приступки, разбежался сверху сколько мог и пустился вниз, удерживая в непривычном движении равновесие руками. На последней ступени он зацепился, но, чуть дотронувшись до льда рукой, сделал сильное движение, справился и смеясь покатился дальше. «Славный, милый», подумала Кити в это время, выходя из домика с М-11е Linon и глядя на него с улыбкой тихой ласки, как на любимого брата. «И неужели я виновата, неужели я сделала что-нибудь дурное? Они говорят: кокетство. Я знаю, что я люблю не его; но мне всё-таки весело с ним, и он такой славный. Только зачем он это сказал?...» думала она.

[¶45] Catching sight of Kitty going away, and her mother meeting her at the steps, Levin, flushed from his rapid exercise, stood still and pondered a minute. He took off his skates, and overtook the mother and daughter at the entrance of the gardens.

> Russian: Увидав уходившую Кити и мать, встречавшую ее на ступеньках, Левин, раскрасневшийся после быстрого движения, остановился и задумался. Он снял коньки и догнал у выхода сада мать с дочерью.

[¶46] “Delighted to see you,” said Princess Shtcherbatskaya. “On Thursdays we are home, as always.”

> Russian: — Очень рада вас видеть, — сказала княгиня. — Четверги, как всегда, мы принимаем.

[¶47] “Today, then?”

> Russian: — Стало быть, нынче?

[¶48] “We shall be pleased to see you,” the princess said stiffly.

> Russian: — Очень рады будем видеть вас, — сухо сказала княгиня.

[¶49] This stiffness hurt Kitty, and she could not resist the desire to smooth over her mother’s coldness. She turned her head, and with a smile said:

> Russian: Сухость эта огорчила Кити, и она не могла удержаться от желания загладить холодность матери. Она повернула голову и с улыбкой проговорила:

[¶50] “Good-bye till this evening.”

> Russian: — До свидания.

[¶51] At that moment Stepan Arkadyevitch, his hat cocked on one side, with beaming face and eyes, strode into the garden like a conquering hero. But as he approached his mother-in-law, he responded in a mournful and crestfallen tone to her inquiries about Dolly’s health. After a little subdued and dejected conversation with his mother-in-law, he threw out his chest again, and put his arm in Levin’s.

> Russian: В это время Степан Аркадьич, со шляпой на боку, блестя лицом и глазами, веселым победителем входил в сад. Но, подойдя к теще, он с грустным, виноватым лицом отвечал на ее вопросы о здоровье Долли. Поговорив тихо и уныло с тещей, он выпрямил грудь и взял под руку Левина.

[¶52] “Well, shall we set off?” he asked. “I’ve been thinking about you all this time, and I’m very, very glad you’ve come,” he said, looking him in the face with a significant air.

> Russian: — Ну что ж, едем? — спросил он. — Я всё о тебе думал, и я очень рад, что ты приехал, — сказал он, с значительным видом глядя ему в глаза.

[¶53] “Yes, come along,” answered Levin in ecstasy, hearing unceasingly the sound of that voice saying, “Good-bye till this evening,” and seeing the smile with which it was said.

> Russian: — Едем, едем, — отвечал счастливый Левин, не перестававший слышать звук голоса, сказавший: «до свидания», и видеть улыбку, с которою это было сказано.

[¶54] “To the England or the Hermitage?”

> Russian: — В «Англию», или в «Эрмитаж»?

[¶55] “I don’t mind which.”

> Russian: — Мне всё равно.

[¶56] “All right, then, the England,” said Stepan Arkadyevitch, selecting that restaurant because he owed more there than at the Hermitage, and consequently considered it mean to avoid it. “Have you got a sledge? That’s first-rate, for I sent my carriage home.”

> Russian: — Ну, в «Англию», — сказал Степан Аркадьич, выбрав «Англию» потому, что там он, в «Англии», был более должен, чем в «Эрмитаже». Он потому считал нехорошим избегать этой гостиницы. — У тебя есть извозчик? Ну и прекрасно, а то я отпустил карету.

[¶57] The friends hardly spoke all the way. Levin was wondering what that change in Kitty’s expression had meant, and alternately assuring himself that there was hope, and falling into despair, seeing clearly that his hopes were insane, and yet all the while he felt himself quite another man, utterly unlike what he had been before her smile and those words, “Good-bye till this evening.”

> Russian: Всю дорогу приятели молчали. Левин думал о том, что означала эта перемена выражения на лице Кити, и то уверял себя, что есть надежда, то приходил в отчаяние и ясно видел, что его надежда безумна, а между тем чувствовал себя совсем другим человеком, не похожим на того, каким он был до ее улыбки и слов: до свидания.

[¶58] Stepan Arkadyevitch was absorbed during the drive in composing the menu of the dinner.

> Russian: Степан Аркадьич дорогой сочинял меню обеда.

[¶59] “You like turbot, don’t you?” he said to Levin as they were arriving.

> Russian: — Ты ведь любишь тюрбо? — сказал он Левину, подъезжая.

[¶60] “Eh?” responded Levin. “Turbot? Yes, I’m _awfully_ fond of turbot.”

> Russian: — Что? — переспросил Левин. — Тюрбо? Да, я ужасно люблю тюрбо.

## 10. Part One · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/10/#p-N

[¶0] When Levin went into the restaurant with Oblonsky, he could not help noticing a certain peculiarity of expression, as it were, a restrained radiance, about the face and whole figure of Stepan Arkadyevitch. Oblonsky took off his overcoat, and with his hat over one ear walked into the dining-room, giving directions to the Tatar waiters, who were clustered about him in evening coats, bearing napkins. Bowing to right and left to the people he met, and here as everywhere joyously greeting acquaintances, he went up to the sideboard for a preliminary appetizer of fish and vodka, and said to the painted Frenchwoman decked in ribbons, lace, and ringlets, behind the counter, something so amusing that even that Frenchwoman was moved to genuine laughter. Levin for his part refrained from taking any vodka simply because he felt such a loathing of that Frenchwoman, all made up, it seemed, of false hair, _poudre de riz,_ and _vinaigre de toilette_. He made haste to move away from her, as from a dirty place. His whole soul was filled with memories of Kitty, and there was a smile of triumph and happiness shining in his eyes.

> Russian: Когда Левин вошел с Облонским в гостиницу, он не мог не заметить некоторой особенности выражения, как бы сдержанного сияния, на лице и во всей фигуре Степана Аркадьича. Облонский снял пальто и со шляпой набекрень прошел в столовую, отдавая приказания липнувшим к нему Татарам во фраках и с салфетками. Кланяясь направо и налево нашедшимся и тут, как везде, радостно встречавшим его знакомым, он подошел к буфету, закусил водку рыбкой, и что-то такое сказал раскрашенной, в ленточках, кружевах и завитушках Француженке, сидевшей за конторкой, что даже эта Француженка искренно засмеялась. Левин же только оттого не выпил водки, что ему оскорбительна была эта Француженка, вся составленная, казалось, из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de toilette. Он, как от грязного места, поспешно отошел от нее. Вся душа его была переполнена воспоминанием о Кити, и в глазах его светилась улыбка торжества и счастия.

[¶1] “This way, your excellency, please. Your excellency won’t be disturbed here,” said a particularly pertinacious, white-headed old Tatar with immense hips and coat-tails gaping widely behind. “Walk in, your excellency,” he said to Levin; by way of showing his respect to Stepan Arkadyevitch, being attentive to his guest as well.

> Russian: — Сюда, ваше сиятельство, пожалуйте, здесь не обеспокоят ваше сиятельство, — говорил особенно липнувший старый, белесый Татарин с широким тазом и расходившимися над ним фалдами фрака. — Пожалуйте, ваше сиятельство, — говорил он Левину, в знак почтения к Степану Аркадьичу ухаживая и за его гостем.

[¶2] Instantly flinging a fresh cloth over the round table under the bronze chandelier, though it already had a table cloth on it, he pushed up velvet chairs, and came to a standstill before Stepan Arkadyevitch with a napkin and a bill of fare in his hands, awaiting his commands.

> Russian: Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый стол под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и остановился перед Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в руках, ожидая приказаний.

[¶3] “If you prefer it, your excellency, a private room will be free directly; Prince Golistin with a lady. Fresh oysters have come in.”

> Russian: — Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас опростается: князь Голицын с дамой. Устрицы свежие получены.

[¶4] “Ah! oysters.”

> Russian: — А! устрицы.

[¶5] Stepan Arkadyevitch became thoughtful.

> Russian: Степан Аркадьич задумался.

[¶6] “How if we were to change our program, Levin?” he said, keeping his finger on the bill of fare. And his face expressed serious hesitation. “Are the oysters good? Mind now.”

> Russian: — Не изменить ли план, Левин? — сказал он, остановив палец на карте. И лицо его выражало серьезное недоумение. — Хороши ли устрицы? Ты смотри.

[¶7] “They’re Flensburg, your excellency. We’ve no Ostend.”

> Russian: — Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.

[¶8] “Flensburg will do, but are they fresh?”

> Russian: — Фленсбургские-то фленсбургские, да свежи ли?

[¶9] “Only arrived yesterday.”

> Russian: — Вчера получены-с.

[¶10] “Well, then, how if we were to begin with oysters, and so change the whole program? Eh?”

> Russian: — Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?

[¶11] “It’s all the same to me. I should like cabbage soup and porridge better than anything; but of course there’s nothing like that here.”

> Russian: — Мне всё равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.

[¶12] “_Porridge à la Russe,_ your honor would like?” said the Tatar, bending down to Levin, like a nurse speaking to a child.

> Russian: — Каша а ла рюсс, прикажете? — сказал Татарин, как няня над ребенком, нагибаясь над Левиным.

[¶13] “No, joking apart, whatever you choose is sure to be good. I’ve been skating, and I’m hungry. And don’t imagine,” he added, detecting a look of dissatisfaction on Oblonsky’s face, “that I shan’t appreciate your choice. I am fond of good things.”

> Russian: — Нет, без шуток, что ты выберешь, то и хорошо. Я побегал на коньках, и есть хочется. И не думай, — прибавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, — чтоб я не оценил твоего выбора. Я с удовольствием поем хорошо.

[¶14] “I should hope so! After all, it’s one of the pleasures of life,” said Stepan Arkadyevitch. “Well, then, my friend, you give us two—or better say three—dozen oysters, clear soup with vegetables....”

> Russian: — Еще бы! Что ни говори, это одно из удовольствий жизни, — сказал Степан Аркадьич. — Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало — три десятка, суп с кореньями....

[¶15] “_Printanière,_” prompted the Tatar. But Stepan Arkadyevitch apparently did not care to allow him the satisfaction of giving the French names of the dishes.

> Russian: — Прентаньер, — подхватил Татарин. Но Степан Аркадьич, видно, не хотел ему доставлять удовольствие называть по-французски кушанья.

[¶16] “With vegetables in it, you know. Then turbot with thick sauce, then ... roast beef; and mind it’s good. Yes, and capons, perhaps, and then sweets.”

> Russian: — С кореньями, знаешь? Потом тюрбо под густым соусом, потом.... ростбифу; да смотри, чтобы хорош был. Да каплунов, что ли, ну и консервов.

[¶17] The Tatar, recollecting that it was Stepan Arkadyevitch’s way not to call the dishes by the names in the French bill of fare, did not repeat them after him, but could not resist rehearsing the whole menu to himself according to the bill:—“_Soupe printanière, turbot, sauce Beaumarchais, poulard à l’estragon, macédoine de fruits_ ... etc.,” and then instantly, as though worked by springs, laying down one bound bill of fare, he took up another, the list of wines, and submitted it to Stepan Arkadyevitch.

> Russian: Татарин, вспомнив манеру Степана Аркадьича не называть кушанья по французской карте, не повторял за ним, но доставил себе удовольствие повторить весь заказ по карте: «суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи....» и тотчас, как на пружинах, положив одну переплетенную карту и подхватив другую, карту вин, поднес ее Степану Аркадьичу.

[¶18] “What shall we drink?”

> Russian: — Что же пить будем?

[¶19] “What you like, only not too much. Champagne,” said Levin.

> Russian: — Я что хочешь, только немного, шампанское, — сказал Левин.

[¶20] “What! to start with? You’re right though, I dare say. Do you like the white seal?”

> Russian: — Как? сначала? А впрочем, правда, пожалуй. Ты любишь с белою печатью?

[¶21] “_Cachet blanc,_” prompted the Tatar.

> Russian: — Каше блан, — подхватил Татарин.

[¶22] “Very well, then, give us that brand with the oysters, and then we’ll see.”

> Russian: — Ну, так этой марки к устрицам подай, а там видно будет.

[¶23] “Yes, sir. And what table wine?”

> Russian: — Слушаю-с. Столового какого прикажете?

[¶24] “You can give us Nuits. Oh, no, better the classic Chablis.”

> Russian: — Нюи подай. Нет, уж лучше классический шабли.

[¶25] “Yes, sir. And _your_ cheese, your excellency?”

> Russian: — Слушаю-с. Сыру вашего прикажете?

[¶26] “Oh, yes, Parmesan. Or would you like another?”

> Russian: — Ну да, пармезану. Или ты другой любишь?

[¶27] “No, it’s all the same to me,” said Levin, unable to suppress a smile.

> Russian: — Нет, мне всё равно, — не в силах удерживать улыбки говорил Левин.

[¶28] And the Tatar ran off with flying coat-tails, and in five minutes darted in with a dish of opened oysters on mother-of-pearl shells, and a bottle between his fingers.

> Russian: И Татарин с развевающимися фалдами побежал и через пять минут влетел с блюдом открытых на перламутровых раковинах устриц и с бутылкой между пальцами.

[¶29] Stepan Arkadyevitch crushed the starchy napkin, tucked it into his waistcoat, and settling his arms comfortably, started on the oysters.

> Russian: Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее себе за жилет и, положив покойно руки, взялся за устрицы.

[¶30] “Not bad,” he said, stripping the oysters from the pearly shell with a silver fork, and swallowing them one after another. “Not bad,” he repeated, turning his dewy, brilliant eyes from Levin to the Tatar.

> Russian: — А недурны, — говорил он, сдирая серебряною вилочкой с перламутровой раковины шлюпающих устриц и проглатывая их одну за другой. — Недурны, — повторял он, вскидывая влажные и блестящие глаза то на Левина, то на Татарина.

[¶31] Levin ate the oysters indeed, though white bread and cheese would have pleased him better. But he was admiring Oblonsky. Even the Tatar, uncorking the bottle and pouring the sparkling wine into the delicate glasses, glanced at Stepan Arkadyevitch, and settled his white cravat with a perceptible smile of satisfaction.

> Russian: Левин ел и устрицы, хотя белый хлеб с сыром был ему приятнее. Но он любовался на Облонского. Даже Татарин, отвинтивший пробку и разливавший игристое вино по разлатым тонким рюмкам, с заметною улыбкой удовольствия, поправляя свой белый галстук, поглядывал на Степана Аркадьича.

[¶32] “You don’t care much for oysters, do you?” said Stepan Arkadyevitch, emptying his wine-glass, “or you’re worried about something. Eh?”

> Russian: — А ты не очень любишь устрицы? — сказал Степан Аркадьич, выпивая свой бокал, — или ты озабочен? А?

[¶33] He wanted Levin to be in good spirits. But it was not that Levin was not in good spirits; he was ill at ease. With what he had in his soul, he felt sore and uncomfortable in the restaurant, in the midst of private rooms where men were dining with ladies, in all this fuss and bustle; the surroundings of bronzes, looking-glasses, gas, and waiters—all of it was offensive to him. He was afraid of sullying what his soul was brimful of.

> Russian: Ему хотелось, чтобы Левин был весел. Но Левин не то что был не весел, он был стеснен. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в трактире, между кабинетами, где обедали с дамами, среди этой беготни и суетни; эта обстановка бронз, зеркал, газа, Татар — всё это было ему оскорбительно. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.

[¶34] “I? Yes, I am; but besides, all this bothers me,” he said. “You can’t conceive how queer it all seems to a country person like me, as queer as that gentleman’s nails I saw at your place....”

> Russian: — Я? Да, я озабочен; но, кроме того, меня это всё стесняет, — сказал он. — Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, всё это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя...

[¶35] “Yes, I saw how much interested you were in poor Grinevitch’s nails,” said Stepan Arkadyevitch, laughing.

> Russian: — Да, я видел, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, — смеясь сказал Степан Аркадьич.

[¶36] “It’s too much for me,” responded Levin. “Do try, now, and put yourself in my place, take the point of view of a country person. We in the country try to bring our hands into such a state as will be most convenient for working with. So we cut our nails; sometimes we turn up our sleeves. And here people purposely let their nails grow as long as they will, and link on small saucers by way of studs, so that they can do nothing with their hands.”

> Russian: — Не могу, — отвечал Левин. — Ты постарайся, войди в в меня, стань на точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя было делать руками.

[¶37] Stepan Arkadyevitch smiled gaily.

> Russian: Степан Аркадьич весело улыбался.

[¶38] “Oh, yes, that’s just a sign that he has no need to do coarse work. His work is with the mind....”

> Russian: — Да, это признак того, что грубый труд ему не нужен. У него работает ум...

[¶39] “Maybe. But still it’s queer to me, just as at this moment it seems queer to me that we country folks try to get our meals over as soon as we can, so as to be ready for our work, while here are we trying to drag out our meal as long as possible, and with that object eating oysters....”

> Russian: — Может быть. Но всё-таки мне дико, так же, как мне дико теперь то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы....

[¶40] “Why, of course,” objected Stepan Arkadyevitch. “But that’s just the aim of civilization—to make everything a source of enjoyment.”

> Russian: — Ну, разумеется, — подхватил Степан Аркадьич. — Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение.

[¶41] “Well, if that’s its aim, I’d rather be a savage.”

> Russian: — Ну, если это цель, то я желал бы быть диким.

[¶42] “And so you are a savage. All you Levins are savages.”

> Russian: — Ты и так дик. Вы все Левины дики.

[¶43] Levin sighed. He remembered his brother Nikolay, and felt ashamed and sore, and he scowled; but Oblonsky began speaking of a subject which at once drew his attention.

> Russian: Левин вздохнул. Он вспомнил о брате Николае, и ему стало совестно и больно, и он нахмурился; но Облонский заговорил о таком предмете, который тотчас же отвлек его.

[¶44] “Oh, I say, are you going tonight to our people, the Shtcherbatskys’, I mean?” he said, his eyes sparkling significantly as he pushed away the empty rough shells, and drew the cheese towards him.

> Russian: — Ну что ж, поедешь нынче вечером к нашим, к Щербацким то есть? — сказал он, отодвигая пустые шершавые раковины, придвигая сыр и значительно блестя глазами.

[¶45] “Yes, I shall certainly go,” replied Levin; “though I fancied the princess was not very warm in her invitation.”

> Russian: — Да, я непременно поеду, — отвечал Левин. — Хотя мне показалось, что княгиня неохотно звала меня.

[¶46] “What nonsense! That’s her manner.... Come, boy, the soup!... That’s her manner—_grande dame,_” said Stepan Arkadyevitch. “I’m coming, too, but I have to go to the Countess Bonina’s rehearsal. Come, isn’t it true that you’re a savage? How do you explain the sudden way in which you vanished from Moscow? The Shtcherbatskys were continually asking me about you, as though I ought to know. The only thing I know is that you always do what no one else does.”

> Russian: — Что ты! Вздор какой! Это ее манера.... Ну давай же, братец, суп!... Это ее манера, grande dame, — сказал Степан Аркадьич. — Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Бониной надо. Ну как же ты не дик? Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня спрашивали о тебе беспрестанно, как будто я должен знать. А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.

[¶47] “Yes,” said Levin, slowly and with emotion, “you’re right. I am a savage. Only, my savageness is not in having gone away, but in coming now. Now I have come....”

> Russian: — Да, — сказал Левин медленно и взволнованно. — Ты прав, я дик. Но только дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я теперь приехал. Теперь я приехал...

[¶48] “Oh, what a lucky fellow you are!” broke in Stepan Arkadyevitch, looking into Levin’s eyes.

> Russian: — О какой ты счастливец! — подхватил Степан Аркадьич, глядя в глава Левину.

[¶49] “Why?”

> Russian: — Отчего?

[¶50] “‘I know a gallant steed by tokens sure, And by his eyes I know a youth in love,’” declaimed Stepan Arkadyevitch. “Everything is before you.”

> Russian: — Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, — продекламировал Степан Аркадьич. — У тебя всё впереди.

[¶51] “Why, is it over for you already?”

> Russian: — А у тебя разве уж назади?

[¶52] “No; not over exactly, but the future is yours, and the present is mine, and the present—well, it’s not all that it might be.”

> Russian: — Нет, хоть не назади, но у тебя будущее, а у меня настоящее — так, в пересыпочку.

[¶53] “How so?”

> Russian: — А что?

[¶54] “Oh, things go wrong. But I don’t want to talk of myself, and besides I can’t explain it all,” said Stepan Arkadyevitch. “Well, why have you come to Moscow, then?... Hi! take away!” he called to the Tatar.

> Russian: — Да нехорошо. Ну, да я о себе не хочу говорить, и к тому же объяснить всего нельзя, — сказал Степан Аркадьич. — Так ты зачем же приехал в Москву?... Эй, принимай! — крикнул он Татарину.

[¶55] “You guess?” responded Levin, his eyes like deep wells of light fixed on Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ты догадываешься? — отвечал Левин, не спуская со Степана Аркадьича своих в глубине светящихся глаз.

[¶56] “I guess, but I can’t be the first to talk about it. You can see by that whether I guess right or wrong,” said Stepan Arkadyevitch, gazing at Levin with a subtle smile.

> Russian: — Догадываюсь, но не могу начать говорить об этом. Уж поэтому ты можешь видеть, верно или не верно я догадываюсь, — сказал Степан Аркадьич, с тонкою улыбкой глядя на Левина.

[¶57] “Well, and what have you to say to me?” said Levin in a quivering voice, feeling that all the muscles of his face were quivering too. “How do you look at the question?”

> Russian: — Ну что же ты скажешь мне? — сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя, что на лице его дрожат все мускулы. — Как ты смотришь на это?

[¶58] Stepan Arkadyevitch slowly emptied his glass of Chablis, never taking his eyes off Levin.

> Russian: Степан Аркадьич медленно выпил свой стакан шабли, не спуская глаз с Левина.

[¶59] “I?” said Stepan Arkadyevitch, “there’s nothing I desire so much as that—nothing! It would be the best thing that could be.”

> Russian: — Я? — сказал Степан Аркадьич, — я ничего так не желал бы, как этого, ничего. Это лучшее, что могло бы быть.

[¶60] “But you’re not making a mistake? You know what we’re speaking of?” said Levin, piercing him with his eyes. “You think it’s possible?”

> Russian: — Но ты не ошибаешься? Ты знаешь, о чем мы говорим? — проговорил Левин, впиваясь глазами в своего собеседника. — Ты думаешь, что это возможно?

[¶61] “I think it’s possible. Why not possible?”

> Russian: — Думаю, что возможно. Отчего же невозможно?

[¶62] “No! do you really think it’s possible? No, tell me all you think! Oh, but if ... if refusal’s in store for me!... Indeed I feel sure....”

> Russian: — Нет, ты точно думаешь, что это возможно? Нет, ты скажи всё, что ты думаешь! Ну, а если, если меня ждет отказ?... И я даже уверен....

[¶63] “Why should you think that?” said Stepan Arkadyevitch, smiling at his excitement.

> Russian: — Отчего же ты это думаешь? — улыбаясь на его волнение, сказал Степан Аркадьич.

[¶64] “It seems so to me sometimes. That will be awful for me, and for her too.”

> Russian: — Так мне иногда кажется. Ведь это будет ужасно и для меня и для нее.

[¶65] “Oh, well, anyway there’s nothing awful in it for a girl. Every girl’s proud of an offer.”

> Russian: — Ну, во всяком случае для девушки тут ничего ужасного нет. Всякая девушка гордится предложением.

[¶66] “Yes, every girl, but not she.”

> Russian: — Да, всякая девушка, но не она.

[¶67] Stepan Arkadyevitch smiled. He so well knew that feeling of Levin’s, that for him all the girls in the world were divided into two classes: one class—all the girls in the world except her, and those girls with all sorts of human weaknesses, and very ordinary girls: the other class—she alone, having no weaknesses of any sort and higher than all humanity.

> Russian: Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт — это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт — она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого.

[¶68] “Stay, take some sauce,” he said, holding back Levin’s hand as it pushed away the sauce.

> Russian: — Постой, соуса возьми, — сказал он, удерживая руку Левина, который отталкивал от себя соус.

[¶69] Levin obediently helped himself to sauce, but would not let Stepan Arkadyevitch go on with his dinner.

> Russian: Левин покорно положил себе соуса, но не дал есть Степану Аркадьичу.

[¶70] “No, stop a minute, stop a minute,” he said. “You must understand that it’s a question of life and death for me. I have never spoken to anyone of this. And there’s no one I could speak of it to, except you. You know we’re utterly unlike each other, different tastes and views and everything; but I know you’re fond of me and understand me, and that’s why I like you awfully. But for God’s sake, be quite straightforward with me.”

> Russian: — Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.

[¶71] “I tell you what I think,” said Stepan Arkadyevitch, smiling. “But I’ll say more: my wife is a wonderful woman....” Stepan Arkadyevitch sighed, remembering his position with his wife, and, after a moment’s silence, resumed—“She has a gift of foreseeing things. She sees right through people; but that’s not all; she knows what will come to pass, especially in the way of marriages. She foretold, for instance, that Princess Shahovskaya would marry Brenteln. No one would believe it, but it came to pass. And she’s on your side.”

> Russian: — Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина.... — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.

[¶72] “How do you mean?”

> Russian: — То есть как?

[¶73] “It’s not only that she likes you—she says that Kitty is certain to be your wife.”

> Russian: — Так, что она мало того что любит тебя, — она говорит, что Кити будет твоею женой непременно.

[¶74] At these words Levin’s face suddenly lighted up with a smile, a smile not far from tears of emotion.

> Russian: При этих словах лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка к слезам умиления.

[¶75] “She says that!” cried Levin. “I always said she was exquisite, your wife. There, that’s enough, enough said about it,” he said, getting up from his seat.

> Russian: — Она это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, — сказал он, вставая с места.

[¶76] “All right, but do sit down.”

> Russian: — Хорошо, но садись же.

[¶77] But Levin could not sit down. He walked with his firm tread twice up and down the little cage of a room, blinked his eyelids that his tears might not fall, and only then sat down to the table.

> Russian: Но Левин не мог сидеть. Он прошелся два раза своими твердыми шагами по клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез, и тогда только сел опять за стол.

[¶78] “You must understand,” said he, “it’s not love. I’ve been in love, but it’s not that. It’s not my feeling, but a sort of force outside me has taken possession of me. I went away, you see, because I made up my mind that it could never be, you understand, as a happiness that does not come on earth; but I’ve struggled with myself, I see there’s no living without it. And it must be settled.”

> Russian: — Ты пойми, — сказал он, — что это не любовь. Я был влюблен, но это не то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь, как счастья, которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни. И надо решить...

[¶79] “What did you go away for?”

> Russian: — Для чего же ты уезжал?

[¶80] “Ah, stop a minute! Ah, the thoughts that come crowding on one! The questions one must ask oneself! Listen. You can’t imagine what you’ve done for me by what you said. I’m so happy that I’ve become positively hateful; I’ve forgotten everything. I heard today that my brother Nikolay ... you know, he’s here ... I had even forgotten him. It seems to me that he’s happy too. It’s a sort of madness. But one thing’s awful.... Here, you’ve been married, you know the feeling ... it’s awful that we—old—with a past ... not of love, but of sins ... are brought all at once so near to a creature pure and innocent; it’s loathsome, and that’s why one can’t help feeling oneself unworthy.”

> Russian: — Ах, постой! Ах, сколько мыслей! Сколько надо спросить! Послушай. Ты ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, чтò сказал. Я так счастлив, что даже гадок стал; я всё забыл. Я нынче узнал, что брат Николай... знаешь, он тут... я и про него забыл. Мне кажется, что и он счастлив. Это в роде сумасшествия. Но одно ужасно... Вот ты женился, ты знаешь это чувство... Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим... не любви, а грехов... вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.

[¶81] “Oh, well, you’ve not many sins on your conscience.”

> Russian: — Ну, у тебя грехов немного.

[¶82] “Alas! all the same,” said Levin, “when with loathing I go over my life, I shudder and curse and bitterly regret it.... Yes.”

> Russian: — Ах, всё-таки, — сказал Левин, — всё-таки, «с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь...» Да.

[¶83] “What would you have? The world’s made so,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Что ж делать, так мир устроен, — сказал Степан Аркадьич.

[¶84] “The one comfort is like that prayer, which I always liked: ‘Forgive me not according to my unworthiness, but according to Thy loving-kindness.’ That’s the only way she can forgive me.”

> Russian: — Одно утешение, как в этой молитве, которую я всегда любил, что не по заслугам прости меня, а по милосердию. Так и она только простить может.

## 11. Part One · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/11/#p-N

[¶0] Levin emptied his glass, and they were silent for a while.

> Russian: Левин выпил свой бокал, и они помолчали.

[¶1] “There’s one other thing I ought to tell you. Do you know Vronsky?” Stepan Arkadyevitch asked Levin.

> Russian: — Одно еще я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского? — спросил Степан Аркадьич Левина.

[¶2] “No, I don’t. Why do you ask?”

> Russian: — Нет, не знаю. Зачем ты спрашиваешь?

[¶3] “Give us another bottle,” Stepan Arkadyevitch directed the Tatar, who was filling up their glasses and fidgeting round them just when he was not wanted.

> Russian: — Подай другую, — обратился Степан Аркадьич к Татарину, доливавшему бокалы и вертевшемуся около них, именно когда его не нужно было. — Зачем мне знать Вронского?

[¶4] “Why you ought to know Vronsky is that he’s one of your rivals.”

> Russian: — А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.

[¶5] “Who’s Vronsky?” said Levin, and his face was suddenly transformed from the look of childlike ecstasy which Oblonsky had just been admiring to an angry and unpleasant expression.

> Russian: — Что такое Вронский? — сказал Левин, и лицо его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.

[¶6] “Vronsky is one of the sons of Count Kirill Ivanovitch Vronsky, and one of the finest specimens of the gilded youth of Petersburg. I made his acquaintance in Tver when I was there on official business, and he came there for the levy of recruits. Fearfully rich, handsome, great connections, an aide-de-camp, and with all that a very nice, good-natured fellow. But he’s more than simply a good-natured fellow, as I’ve found out here—he’s a cultivated man, too, and very intelligent; he’s a man who’ll make his mark.”

> Russian: — Вронский — это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем — очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.

[¶7] Levin scowled and was dumb.

> Russian: Левин хмурился и молчал.

[¶8] “Well, he turned up here soon after you’d gone, and as I can see, he’s over head and ears in love with Kitty, and you know that her mother....”

> Russian: — Ну-с, он появился здесь вскоре после тебя, и, как я понимаю, он по уши влюблен в Кити, и ты понимаешь, что мать....

[¶9] “Excuse me, but I know nothing,” said Levin, frowning gloomily. And immediately he recollected his brother Nikolay and how hateful he was to have been able to forget him.

> Russian: — Извини меня, но я не понимаю ничего, — сказал Левин, мрачно насупливаясь. И тотчас же он вспомнил о брате Николае и о том, как он гадок, что мог забыть о нем.

[¶10] “You wait a bit, wait a bit,” said Stepan Arkadyevitch, smiling and touching his hand. “I’ve told you what I know, and I repeat that in this delicate and tender matter, as far as one can conjecture, I believe the chances are in your favor.”

> Russian: — Ты постой, постой, — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его руку. — Я тебе сказал то, что я знаю, и повторяю, что в этом тонком и нежном деле, сколько можно догадываться, мне кажется, шансы на твоей стороне.

[¶11] Levin dropped back in his chair; his face was pale.

> Russian: Левин откинулся назад на стул, лицо его было бледно.

[¶12] “But I would advise you to settle the thing as soon as may be,” pursued Oblonsky, filling up his glass.

> Russian: — Но я бы советовал тебе решить дело как можно скорее, — продолжал Облонский, доливая ему бокал.

[¶13] “No, thanks, I can’t drink any more,” said Levin, pushing away his glass. “I shall be drunk.... Come, tell me how are you getting on?” he went on, obviously anxious to change the conversation.

> Russian: — Нет, благодарствуй, я больше не могу пить, — сказал Левин, отодвигая свой бокал. — Я буду пьян... Ну, ты как поживаешь? — продолжал он, видимо желая переменить разговор.

[¶14] “One word more: in any case I advise you to settle the question soon. Tonight I don’t advise you to speak,” said Stepan Arkadyevitch. “Go round tomorrow morning, make an offer in due form, and God bless you....”

> Russian: — Еще слово: во всяком случае, советую решить вопрос скорее. Нынче не советую говорить, — сказал Степан Аркадьич. — Поезжай завтра утром, классически, делать предложение, и да благословит тебя Бог...

[¶15] “Oh, do you still think of coming to me for some shooting? Come next spring, do,” said Levin.

> Russian: — Что ж ты всё хотел на охоту ко мне приехать? Вот приезжай весной, — сказал Левин.

[¶16] Now his whole soul was full of remorse that he had begun this conversation with Stepan Arkadyevitch. A feeling such as his was profaned by talk of the rivalry of some Petersburg officer, of the suppositions and the counsels of Stepan Arkadyevitch.

> Russian: Теперь он всею душой раскаивался, что начал этот разговор со Степаном Аркадьичем. Его особенное чувство было осквернено разговором о конкурренции какого-то петербургского офицера, предположениями и советами Степана Аркадьича.

[¶17] Stepan Arkadyevitch smiled. He knew what was passing in Levin’s soul.

> Russian: Степан Аркадьич улыбнулся. Он понимал, что делалось в душе Левина.

[¶18] “I’ll come some day,” he said. “But women, my boy, they’re the pivot everything turns upon. Things are in a bad way with me, very bad. And it’s all through women. Tell me frankly now,” he pursued, picking up a cigar and keeping one hand on his glass; “give me your advice.”

> Russian: — Приеду когда-нибудь, — сказал он. — Да, брат, женщины, — это винт, на котором всё вертится. Вот и мое дело плохо, очень плохо. И всё от женщин. Ты мне скажи откровенно, — продолжал он, достав сигару и держась одною рукой зa бокал, — ты мне дай совет.

[¶19] “Why, what is it?”

> Russian: — Но в чем же?

[¶20] “I’ll tell you. Suppose you’re married, you love your wife, but you’re fascinated by another woman....”

> Russian: — Вот в чем. Положим, ты женат, ты любишь жену, но ты увлекся другою женщиной...

[¶21] “Excuse me, but I’m absolutely unable to comprehend how ... just as I can’t comprehend how I could now, after my dinner, go straight to a baker’s shop and steal a roll.”

> Russian: — Извини, но я решительно не понимаю этого, как бы... всё равно как не понимаю, как бы я теперь, наевшись, тут же пошел мимо калачной и украл бы калач.

[¶22] Stepan Arkadyevitch’s eyes sparkled more than usual.

> Russian: Глаза Степана Аркадьича блестели больше обыкновенного.

[¶23] “Why not? A roll will sometimes smell so good one can’t resist it.”

> Russian: — Отчего же? Калач иногда так пахнет, что не удержишься.

[¶24] “Himmlisch ist’s, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber doch wenn’s nich gelungen Hatt’ ich auch recht hübsch Plaisir!”

> Russian: Himmlisch ist’s, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber noch wenn’s nicht gelungen, Hatt’ich auch recht hübsch Plaisir!

[¶25] As he said this, Stepan Arkadyevitch smiled subtly. Levin, too, could not help smiling.

> Russian: Говоря это, Степан Аркадьич тонко улыбался. Левин тоже не мог не улыбнуться.

[¶26] “Yes, but joking apart,” resumed Stepan Arkadyevitch, “you must understand that the woman is a sweet, gentle loving creature, poor and lonely, and has sacrificed everything. Now, when the thing’s done, don’t you see, can one possibly cast her off? Even supposing one parts from her, so as not to break up one’s family life, still, can one help feeling for her, setting her on her feet, softening her lot?”

> Russian: — Да, но без шуток, — продолжал Облонский. — Ты пойми, что женщина, милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая и всем пожертвовала. Теперь, когда уже дело сделано, — ты пойми,— неужели бросить ее? Положим: расстаться, чтобы не разрушить семейную жизнь; но неужели не пожалеть ее, не устроить, не смягчить?

[¶27] “Well, you must excuse me there. You know to me all women are divided into two classes ... at least no ... truer to say: there are women and there are ... I’ve never seen exquisite fallen beings, and I never shall see them, but such creatures as that painted Frenchwoman at the counter with the ringlets are vermin to my mind, and all fallen women are the same.”

> Russian: — Ну, уж извини меня. Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта... то есть нет... вернее: есть женщины, и есть... Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная Француженка у конторки, с завитками, — это для меня гадины, и все падшие — такие же.

[¶28] “But the Magdalen?”

> Russian: — А Евангельская?

[¶29] “Ah, drop that! Christ would never have said those words if He had known how they would be abused. Of all the Gospel those words are the only ones remembered. However, I’m not saying so much what I think, as what I feel. I have a loathing for fallen women. You’re afraid of spiders, and I of these vermin. Most likely you’ve not made a study of spiders and don’t know their character; and so it is with me.”

> Russian: — Ах перестань! Христос никогда бы не сказал этих слов, если бы знал, как будут злоупотреблять ими. Изо всего Евангелия только и помнят эти слова. Впрочем, я говорю не то, что думаю, а то, что чувствую. Я имею отвращение к падшим женщинам. Ты пауков боишься, а я этих гадин. Ты ведь, наверно, не изучал пауков и не знаешь их нравов: так и я.

[¶30] “It’s very well for you to talk like that; it’s very much like that gentleman in Dickens who used to fling all difficult questions over his right shoulder. But to deny the facts is no answer. What’s to be done—you tell me that, what’s to be done? Your wife gets older, while you’re full of life. Before you’ve time to look round, you feel that you can’t love your wife with love, however much you may esteem her. And then all at once love turns up, and you’re done for, done for,” Stepan Arkadyevitch said with weary despair.

> Russian: — Хорошо тебе так говорить; это всё равно, как этот Диккенсовский господин который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные вопросы. Но отрицание факта — не ответ. Что ж делать, ты мне скажи, что делать? Жена стареется, а ты полн жизни. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал! — с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.

[¶31] Levin half smiled.

> Russian: Левин усмехнулся.

[¶32] “Yes, you’re done for,” resumed Oblonsky. “But what’s to be done?”

> Russian: — Да, и пропал, — продолжал Облонский. — Но что же делать?

[¶33] “Don’t steal rolls.”

> Russian: — Не красть калачей.

[¶34] Stepan Arkadyevitch laughed outright.

> Russian: Степан Аркадьич рассмеялся.

[¶35] “Oh, moralist! But you must understand, there are two women; one insists only on her rights, and those rights are your love, which you can’t give her; and the other sacrifices everything for you and asks for nothing. What are you to do? How are you to act? There’s a fearful tragedy in it.”

> Russian: — О моралист! Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует. Что тебе делать? Как поступить? Тут страшная драма.

[¶36] “If you care for my profession of faith as regards that, I’ll tell you that I don’t believe there was any tragedy about it. And this is why. To my mind, love ... both the sorts of love, which you remember Plato defines in his Banquet, served as the test of men. Some men only understand one sort, and some only the other. And those who only know the non-platonic love have no need to talk of tragedy. In such love there can be no sort of tragedy. ‘I’m much obliged for the gratification, my humble respects’—that’s all the tragedy. And in platonic love there can be no tragedy, because in that love all is clear and pure, because....”

> Russian: — Если ты хочешь мою исповедь относительно этого, то я скажу тебе, что не верю, чтобы тут была драма. И вот почему. По моему, любовь... обе любви, которые, помнишь, Платон определяет в своем Пире, обе любви служат пробным камнем для людей. Одни люди понимают только одну, другие другую. И те, что понимают только неплатоническую любовь, напрасно говорят о драме. При такой любви не может быть никакой драмы. «Покорно вас благодарю зa удовольствие, мое почтенье», вот и вся драма. А для платонической любви не может быть драмы, потому что в такой любви всё ясно и чисто, потому что...

[¶37] At that instant Levin recollected his own sins and the inner conflict he had lived through. And he added unexpectedly:

> Russian: В эту минуту Левин вспомнил о своих грехах и о внутренней борьбе, которую он пережил. И он неожиданно прибавил:

[¶38] “But perhaps you are right. Very likely ... I don’t know, I don’t know.”

> Russian: — А впрочем, может быть, ты и прав. Очень может быть... Но я не знаю, решительно не знаю.

[¶39] “It’s this, don’t you see,” said Stepan Arkadyevitch, “you’re very much all of a piece. That’s your strong point and your failing. You have a character that’s all of a piece, and you want the whole of life to be of a piece too—but that’s not how it is. You despise public official work because you want the reality to be invariably corresponding all the while with the aim—and that’s not how it is. You want a man’s work, too, always to have a defined aim, and love and family life always to be undivided—and that’s not how it is. All the variety, all the charm, all the beauty of life is made up of light and shadow.”

> Russian: — Вот видишь ли, — сказал Степан Аркадьич, — ты очень цельный человек. Это твое качество и твой недостаток. Ты сам цельный характер и хочешь, чтобы вся жизнь слагалась из цельных явлений, а этого не бывает. Ты вот презираешь общественную служебную деятельность, потому что тебе хочется, чтобы дело постоянно соответствовало цели, а этого не бывает. Ты хочешь тоже, чтобы деятельность одного человека всегда имела цель, чтобы любовь и семейная жизнь всегда были одно. А этого не бывает. Всё разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света.

[¶40] Levin sighed and made no reply. He was thinking of his own affairs, and did not hear Oblonsky.

> Russian: Левин вздохнул и ничего не ответил. Он думал о своем и не слушал Облонского.

[¶41] And suddenly both of them felt that though they were friends, though they had been dining and drinking together, which should have drawn them closer, yet each was thinking only of his own affairs, and they had nothing to do with one another. Oblonsky had more than once experienced this extreme sense of aloofness, instead of intimacy, coming on after dinner, and he knew what to do in such cases.

> Russian: И вдруг они оба почувствовали, что хотя они и друзья, хотя они обедали вместе и пили вино, которое должно было бы еще более сблизить их, но что каждый думает только о своем, и одному до другого нет дела. Облонский уже не раз испытывал это случающееся после обеда крайнее раздвоение вместо сближения и знал, что надо делать в этих случаях.

[¶42] “Bill!” he called, and he went into the next room where he promptly came across an aide-de-camp of his acquaintance and dropped into conversation with him about an actress and her protector. And at once in the conversation with the aide-de-camp Oblonsky had a sense of relaxation and relief after the conversation with Levin, which always put him to too great a mental and spiritual strain.

> Russian: — Счет! — крикнул он и вышел в соседнюю залу, где тотчас же встретил знакомого адъютанта и вступил с ним в разговор об актрисе и ее содержателе. И тотчас же в разговоре с адъютантом Облонский почувствовал облегчение и отдохновение от разговора с Левиным, который вызывал его всегда на слишком большое умственное и душевное напряжение.

[¶43] When the Tatar appeared with a bill for twenty-six roubles and odd kopecks, besides a tip for himself, Levin, who would another time have been horrified, like anyone from the country, at his share of fourteen roubles, did not notice it, paid, and set off homewards to dress and go to the Shtcherbatskys’ there to decide his fate.

> Russian: Когда Татарин явился со счетом в двадцать шесть рублей с копейками и с дополнением на водку, Левин, которого в другое время, как деревенского жителя, привел бы в ужас счет на его долю в четырнадцать рублей, теперь не обратил внимания на это, расплатился и отправился домой, чтобы переодеться и ехать к Щербацким, где решится его судьба.

## 12. Part One · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/12/#p-N

[¶0] The young Princess Kitty Shtcherbatskaya was eighteen. It was the first winter that she had been out in the world. Her success in society had been greater than that of either of her elder sisters, and greater even than her mother had anticipated. To say nothing of the young men who danced at the Moscow balls being almost all in love with Kitty, two serious suitors had already this first winter made their appearance: Levin, and immediately after his departure, Count Vronsky.

> Russian: Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее в свете были больше, чем обеих ее старших сестер, и больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский.

[¶1] Levin’s appearance at the beginning of the winter, his frequent visits, and evident love for Kitty, had led to the first serious conversations between Kitty’s parents as to her future, and to disputes between them. The prince was on Levin’s side; he said he wished for nothing better for Kitty. The princess for her part, going round the question in the manner peculiar to women, maintained that Kitty was too young, that Levin had done nothing to prove that he had serious intentions, that Kitty felt no great attraction to him, and other side issues; but she did not state the principal point, which was that she looked for a better match for her daughter, and that Levin was not to her liking, and she did not understand him. When Levin had abruptly departed, the princess was delighted, and said to her husband triumphantly: “You see I was right.” When Vronsky appeared on the scene, she was still more delighted, confirmed in her opinion that Kitty was to make not simply a good, but a brilliant match.

> Russian: Появление Левина в начале зимы, его частые посещения и явная любовь к Кити были поводом к первым серьезным разговорам между родителями Кити о ее будущности и к спорам между князем и княгинею. Князь был на стороне Левина, говорил, что он ничего не желает лучшего для Кити. Княгиня же, со свойственною женщинам привычкой обходить вопрос, говорила, что Кити слишком молода, что Левин ничем не показывает, что имеет серьезные намерения, что Кити не имеет к нему привязанности, и другие доводы; но не говорила главного, того, что она ждет лучшей партии для дочери, и что Левин несимпатичен ей, и что она не понимает его. Когда же Левин внезапно уехал, княгиня была рада и с торжеством говорила мужу: «видишь, я была права». Когда же появился Вронский, она еще более была рада, утвердившись в своем мнении, что Кити должна сделать не просто хорошую, но блестящую партию.

[¶2] In the mother’s eyes there could be no comparison between Vronsky and Levin. She disliked in Levin his strange and uncompromising opinions and his shyness in society, founded, as she supposed, on his pride and his queer sort of life, as she considered it, absorbed in cattle and peasants. She did not very much like it that he, who was in love with her daughter, had kept coming to the house for six weeks, as though he were waiting for something, inspecting, as though he were afraid he might be doing them too great an honor by making an offer, and did not realize that a man, who continually visits at a house where there is a young unmarried girl, is bound to make his intentions clear. And suddenly, without doing so, he disappeared. “It’s as well he’s not attractive enough for Kitty to have fallen in love with him,” thought the mother.

> Russian: Для матери не могло быть никакого сравнения между Вронским и Левиным. Матери не нравились в Левине и его странные и резкие суждения, и его неловкость в свете, основанная, как она полагала, на гордости, и его, по ее понятиям, дикая какая-то жизнь в деревне, с занятиями скотиной и мужиками; не нравилось очень и то, что он, влюбленный в ее дочь, ездил в дом полтора месяца, чего-то как будто ждал, высматривал, как будто боялся, не велика ли будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя в дом, где девушка невеста, надо было объясниться. И вдруг, не объяснившись, уехал. «Хорошо, что он так непривлекателен, что Кити не влюбилась в него», думала мать.

[¶3] Vronsky satisfied all the mother’s desires. Very wealthy, clever, of aristocratic family, on the highroad to a brilliant career in the army and at court, and a fascinating man. Nothing better could be wished for.

> Russian: Вронский удовлетворял всем желаниям матери. Очень богат, умен, знатен, на пути блестящей военно-придворной карьеры и обворожительный человек. Нельзя было ничего лучшего желать.

[¶4] Vronsky openly flirted with Kitty at balls, danced with her, and came continually to the house, consequently there could be no doubt of the seriousness of his intentions. But, in spite of that, the mother had spent the whole of that winter in a state of terrible anxiety and agitation.

> Russian: Вронский на балах явно ухаживал за Кити, танцовал с нею и ездил в дом, стало быть, нельзя было сомневаться в серьезности его намерений. Но, несмотря на то, мать всю эту зиму находилась в страшном беспокойстве и волнении.

[¶5] Princess Shtcherbatskaya had herself been married thirty years ago, her aunt arranging the match. Her husband, about whom everything was well known beforehand, had come, looked at his future bride, and been looked at. The matchmaking aunt had ascertained and communicated their mutual impression. That impression had been favorable. Afterwards, on a day fixed beforehand, the expected offer was made to her parents, and accepted. All had passed very simply and easily. So it seemed, at least, to the princess. But over her own daughters she had felt how far from simple and easy is the business, apparently so commonplace, of marrying off one’s daughters. The panics that had been lived through, the thoughts that had been brooded over, the money that had been wasted, and the disputes with her husband over marrying the two elder girls, Darya and Natalia! Now, since the youngest had come out, she was going through the same terrors, the same doubts, and still more violent quarrels with her husband than she had over the elder girls. The old prince, like all fathers indeed, was exceedingly punctilious on the score of the honor and reputation of his daughters. He was irrationally jealous over his daughters, especially over Kitty, who was his favorite. At every turn he had scenes with the princess for compromising her daughter. The princess had grown accustomed to this already with her other daughters, but now she felt that there was more ground for the prince’s touchiness. She saw that of late years much was changed in the manners of society, that a mother’s duties had become still more difficult. She saw that girls of Kitty’s age formed some sort of clubs, went to some sort of lectures, mixed freely in men’s society; drove about the streets alone, many of them did not curtsey, and, what was the most important thing, all the girls were firmly convinced that to choose their husbands was their own affair, and not their parents’. “Marriages aren’t made nowadays as they used to be,” was thought and said by all these young girls, and even by their elders. But how marriages were made now, the princess could not learn from anyone. The French fashion—of the parents arranging their children’s future—was not accepted; it was condemned. The English fashion of the complete independence of girls was also not accepted, and not possible in Russian society. The Russian fashion of matchmaking by the offices of intermediate persons was for some reason considered unseemly; it was ridiculed by everyone, and by the princess herself. But how girls were to be married, and how parents were to marry them, no one knew. Everyone with whom the princess had chanced to discuss the matter said the same thing: “Mercy on us, it’s high time in our day to cast off all that old-fashioned business. It’s the young people have to marry; and not their parents; and so we ought to leave the young people to arrange it as they choose.” It was very easy for anyone to say that who had no daughters, but the princess realized that in the process of getting to know each other, her daughter might fall in love, and fall in love with someone who did not care to marry her or who was quite unfit to be her husband. And, however much it was instilled into the princess that in our times young people ought to arrange their lives for themselves, she was unable to believe it, just as she would have been unable to believe that, at any time whatever, the most suitable playthings for children five years old ought to be loaded pistols. And so the princess was more uneasy over Kitty than she had been over her elder sisters.

> Russian: Сама княгиня вышла замуж тридцать лет тому назад, по сватовству тетушки. Жених, о котором было всё уже вперед известно, приехал, увидал невесту, и его увидали; сваха тетка узнала и передала взаимно произведенное впечатление; впечатление было хорошее; потом в назначенный день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение. Всё произошло очень легко и просто. По крайней мере так казалось княгине. Но на своих дочерях она испытала, как не легко и не просто это, кажущееся обыкновенным, дело — выдавать дочерей замуж. Сколько страхов было пережито, сколько мыслей передумано, сколько денег потрачено, сколько столкновений с мужем при выдаче замуж старших двух, Дарьи и Натальи! Теперь, при вывозе меньшой, переживались те же страхи, те же сомнения и еще большие, чем из-за старших, ссоры с мужем. Старый князь, как и все отцы, был особенно щепетилен насчет чести и чистоты своих дочерей; он был неблагоразумно ревнив к дочерям, и особенно к Кити, которая была его любимица, и на каждом шагу делал сцены княгине зa то, что она компрометирует дочь. Княгиня привыкла к этому еще с первыми дочерьми, но теперь она чувствовала, что щепетильность князя имеет больше оснований. Она видела, что в последнее время многое изменилось в приемах общества, что обязанности матери стали еще труднее. Она видела, что сверстницы Кити составляли какие-то общества, отправлялись на какие-то курсы, свободно обращались с мужчинами, ездили одни по улицам, многие не приседали и, главное, были все твердо уверены, что выбрать себе мужа есть их дело, а не родителей. «Нынче уж так не выдают замуж, как прежде», думали и говорили все эти молодые девушки и все даже старые люди. Но как же нынче выдают замуж, княгиня ни от кого не могла узнать. Французский обычай — родителям решать судьбу детей — был не принят, осуждался. Английский обычай — совершенной свободы девушки — был тоже не принят и невозможен в русском обществе. Русский обычай сватовства считался чем-то безобразным, над ним смеялись все и сама княгиня. Но как надо выходить и выдавать замуж, никто не знал. Все, с кем княгине случалось толковать об этом, говорили ей одно: «Помилуйте, в наше время уж пора оставить эту старину. Ведь молодым людям в брак вступать, а не родителям; стало-быть, и надо оставить молодых людей устраиваться, как они знают». Но хорошо было говорить так тем, у кого не было дочерей; а княгиня понимала, что при сближении дочь могла влюбиться, и влюбиться в того, кто не захочет жениться, или в того, кто не годится в мужья. И сколько бы ни внушали княгине, что в наше время молодые люди сами должны устраивать свою судьбу, он не могла верить этому, как не могла бы верить тому, что в какое бы то ни было время для пятилетних детей самыми лучшими игрушками должны быть заряженные пистолеты. И потому княгиня беспокоилась с Кити больше, чем со старшими дочерьми.

[¶6] Now she was afraid that Vronsky might confine himself to simply flirting with her daughter. She saw that her daughter was in love with him, but tried to comfort herself with the thought that he was an honorable man, and would not do this. But at the same time she knew how easy it is, with the freedom of manners of today, to turn a girl’s head, and how lightly men generally regard such a crime. The week before, Kitty had told her mother of a conversation she had with Vronsky during a mazurka. This conversation had partly reassured the princess; but perfectly at ease she could not be. Vronsky had told Kitty that both he and his brother were so used to obeying their mother that they never made up their minds to any important undertaking without consulting her. “And just now, I am impatiently awaiting my mother’s arrival from Petersburg, as peculiarly fortunate,” he told her.

> Russian: Теперь она боялась, чтобы Вронский не ограничился одним ухаживаньем за ее дочерью. Она видела, что дочь уже влюблена в него, но утешала себя тем, что он честный человек и потому не сделает этого. Но вместе с тем она знала как с нынешнею свободой обращения легко вскружить голову девушки и как вообще мужчины легко смотрят на эту вину. На прошлой неделе Кити рассказала матери свой разговор во время мазурки с Вронским. Разговор этот отчасти успокоил княгиню; но совершенно спокойною она не могла быть. Вронский сказал Кити, что они, оба брата, так привыкли во всем подчиняться своей матери, что никогда не решатся предпринять что-нибудь важное, не посоветовавшись с нею. «И теперь я жду, как особенного счастья, приезда матушки из Петербурга», сказал он.

[¶7] Kitty had repeated this without attaching any significance to the words. But her mother saw them in a different light. She knew that the old lady was expected from day to day, that she would be pleased at her son’s choice, and she felt it strange that he should not make his offer through fear of vexing his mother. However, she was so anxious for the marriage itself, and still more for relief from her fears, that she believed it was so. Bitter as it was for the princess to see the unhappiness of her eldest daughter, Dolly, on the point of leaving her husband, her anxiety over the decision of her youngest daughter’s fate engrossed all her feelings. Today, with Levin’s reappearance, a fresh source of anxiety arose. She was afraid that her daughter, who had at one time, as she fancied, a feeling for Levin, might, from extreme sense of honor, refuse Vronsky, and that Levin’s arrival might generally complicate and delay the affair so near being concluded.

> Russian: Кити рассказала это, не придавая никакого значения этим словам. Но мать поняла это иначе. Она знала, что старуху ждут со дня на день, знала, что старуха будет рада выбору сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от своих тревог, что она верила этому. Как ни горько было теперь княгине видеть несчастие старшей дочери Долли, сбиравшейся оставить мужа, волнение о решавшейся судьбе меньшой дочери поглощало все ее чувства. Нынешний день, с появлением Левина, ей прибавилось еще новое беспокойство. Она боялась, чтобы дочь, имевшая, как ей казалось, одно время чувство к Левину, из излишней честности не отказала бы Вронскому и вообще чтобы приезд Левина не запутал, не задержал дела, столь близкого к окончанию.

[¶8] “Why, has he been here long?” the princess asked about Levin, as they returned home.

> Russian: — Что он, давно ли приехал? — сказала княгиня про Левина, когда они вернулись домой.

[¶9] “He came today, mamma.”

> Russian: — Нынче, maman.

[¶10] “There’s one thing I want to say....” began the princess, and from her serious and alert face, Kitty guessed what it would be.

> Russian: — Я одно хочу сказать... — начала княгиня, — и по серьезно-оживленному лицу ее Кити угадала, о чем будет речь.

[¶11] “Mamma,” she said, flushing hotly and turning quickly to her, “please, please don’t say anything about that. I know, I know all about it.”

> Russian: — Мама, — сказала она, вспыхнув и быстро поворачиваясь к ней, — пожалуйста, пожалуйста, не говорите ничего про это. Я знаю, я всё знаю.

[¶12] She wished for what her mother wished for, but the motives of her mother’s wishes wounded her.

> Russian: Она желала того же, чего желала и мать, но мотивы желания матери оскорбляли ее.

[¶13] “I only want to say that to raise hopes....”

> Russian: — Я только хочу сказать, что, подав надежду одному...

[¶14] “Mamma, darling, for goodness’ sake, don’t talk about it. It’s so horrible to talk about it.”

> Russian: — Мама, голубчик, ради Бога, не говорите. Так страшно говорить про это.

[¶15] “I won’t,” said her mother, seeing the tears in her daughter’s eyes; “but one thing, my love; you promised me you would have no secrets from me. You won’t?”

> Russian: — Не буду, не буду, — сказала мать, увидав слезы на глазах дочери, — но одно, моя душа: ты мне обещала, что у тебя не будет от меня тайны. Не будет?

[¶16] “Never, mamma, none,” answered Kitty, flushing a little, and looking her mother straight in the face, “but there’s no use in my telling you anything, and I ... I ... if I wanted to, I don’t know what to say or how.... I don’t know....”

> Russian: — Никогда, мама, никакой, — отвечала Кити, покраснев и взглянув прямо в лицо матери. — Но мне нечего говорить теперь. Я... я... если бы хотела, я не знаю, что сказать как... я не знаю...

[¶17] “No, she could not tell an untruth with those eyes,” thought the mother, smiling at her agitation and happiness. The princess smiled that what was taking place just now in her soul seemed to the poor child so immense and so important.

> Russian: «Нет, неправду не может она сказать с этими глазами», подумала мать, улыбаясь на ее волнение и счастие. Княгиня улыбалась тому, как огромно и значительно кажется ей, бедняжке, то, что происходит теперь в ее душе.

## 13. Part One · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/13/#p-N

[¶0] After dinner, and till the beginning of the evening, Kitty was feeling a sensation akin to the sensation of a young man before a battle. Her heart throbbed violently, and her thoughts would not rest on anything.

> Russian: Кити испытывала после обеда и до начала вечера чувство, подобное тому, какое испытывает юноша пред битвою. Сердце ее билось сильно, и мысли не могли ни на чем остановиться.

[¶1] She felt that this evening, when they would both meet for the first time, would be a turning point in her life. And she was continually picturing them to herself, at one moment each separately, and then both together. When she mused on the past, she dwelt with pleasure, with tenderness, on the memories of her relations with Levin. The memories of childhood and of Levin’s friendship with her dead brother gave a special poetic charm to her relations with him. His love for her, of which she felt certain, was flattering and delightful to her; and it was pleasant for her to think of Levin. In her memories of Vronsky there always entered a certain element of awkwardness, though he was in the highest degree well-bred and at ease, as though there were some false note—not in Vronsky, he was very simple and nice, but in herself, while with Levin she felt perfectly simple and clear. But, on the other hand, directly she thought of the future with Vronsky, there arose before her a perspective of brilliant happiness; with Levin the future seemed misty.

> Russian: Она чувствовала, что нынешний вечер, когда они оба в первый раз встречаются, должен быть решительный в ее судьбе. И она беспрестанно представляла себе их, то каждого порознь, то вместе обоих. Когда она думала о прошедшем, она с удовольствием, с нежностью останавливалась на воспоминаниях своих отношений к Левину. Воспоминания детства и воспоминания о дружбе Левина с ее умершим братом придавали особенную поэтическую прелесть ее отношениям с ним. Его любовь к ней, в которой она была уверена, была лестна и радостна ей. И ей легко было вспомнить о Левине. В воспоминание же о Вронском примешивалось что-то неловкое, хотя он был в высшей степени светский и спокойный человек; как будто фальшь какая-то была, — не в нем, он был очень прост и мил, — но в ней самой, тогда как с Левиным она чувствовала себя совершенно простою и ясною. Но за то, как только она думала о будущем с Вронским, пред ней вставала перспектива блестяще-счастливая; с Левиным же будущность представлялась туманною.

[¶2] When she went upstairs to dress, and looked into the looking-glass, she noticed with joy that it was one of her good days, and that she was in complete possession of all her forces,—she needed this so for what lay before her: she was conscious of external composure and free grace in her movements.

> Russian: Взойдя наверх одеться для вечера и взглянув в зеркало, она с радостью заметила, что она в одном из своих хороших дней и в полном обладании всеми своими силами, а это ей так нужно было для предстоящего: она чувствовала в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений.

[¶3] At half-past seven she had only just gone down into the drawing-room, when the footman announced, “Konstantin Dmitrievitch Levin.” The princess was still in her room, and the prince had not come in. “So it is to be,” thought Kitty, and all the blood seemed to rush to her heart. She was horrified at her paleness, as she glanced into the looking-glass. At that moment she knew beyond doubt that he had come early on purpose to find her alone and to make her an offer. And only then for the first time the whole thing presented itself in a new, different aspect; only then she realized that the question did not affect her only—with whom she would be happy, and whom she loved—but that she would have that moment to wound a man whom she liked. And to wound him cruelly. What for? Because he, dear fellow, loved her, was in love with her. But there was no help for it, so it must be, so it would have to be.

> Russian: В половине восьмого, только что она сошла в гостиную, лакей доложил: «Константин Дмитрич Левин». Княгиня была еще в своей комнате, и князь не выходил. «Так и есть», подумала Кити, и вся кровь прилила ей к сердцу. Она ужаснулась своей бледности, взглянув в зеркало. Теперь она верно знала, что он затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение. И тут только в первый раз всё дело представилось ей совсем с другой, новой стороны. Тут только она поняла, что вопрос касается не ее одной, — с кем она будет счастлива и кого она любит, — но что сию минуту она должна оскорбить человека, которого она любит. И оскорбить жестоко... За что? За то, что он, милый, любит ее, влюблен в нее. Но, делать нечего, так нужно, так должно.

[¶4] “My God! shall I myself really have to say it to him?” she thought. “Can I tell him I don’t love him? That will be a lie. What am I to say to him? That I love someone else? No, that’s impossible. I’m going away, I’m going away.”

> Russian: «Боже мой, неужели это я сама должна сказать ему? — подумала она. — Ну что я скажу ему? Неужели я скажу ему, что я его не люблю? Это будет неправда. Что ж я скажу ему? Скажу, что люблю другого? Нет, это невозможно. Я уйду, уйду».

[¶5] She had reached the door, when she heard his step. “No! it’s not honest. What have I to be afraid of? I have done nothing wrong. What is to be, will be! I’ll tell the truth. And with him one can’t be ill at ease. Here he is,” she said to herself, seeing his powerful, shy figure, with his shining eyes fixed on her. She looked straight into his face, as though imploring him to spare her, and gave her hand.

> Russian: Она уже подходила к дверям, когда услыхала его шаги. «Нет! нечестно. Чего мне бояться? Я ничего дурного не сделала. Что будет, то будет! Скажу правду. Да с ним не может быть неловко. Вот он, сказала она себе, увидав всю его сильную и робкую фигуру с блестящими, устремленными на себя глазами. Она прямо взглянула ему в лицо, как бы умоляя его о пощаде, и подала руку.

[¶6] “It’s not time yet; I think I’m too early,” he said glancing round the empty drawing-room. When he saw that his expectations were realized, that there was nothing to prevent him from speaking, his face became gloomy.

> Russian: — Я не во время, кажется, слишком рано, — сказал он, оглянув пустую гостиную. Когда он увидал, что его ожидания сбылись, что ничто не мешает ему высказаться, лицо его сделалось мрачно.

[¶7] “Oh, no,” said Kitty, and sat down at the table.

> Russian: — О нет, — сказала Кити и села к столу.

[¶8] “But this was just what I wanted, to find you alone,” he began, not sitting down, and not looking at her, so as not to lose courage.

> Russian: — Но я только того и хотел, чтобы застать вас одну, — начал он, не садясь и не глядя на нее, чтобы не потерять смелости.

[¶9] “Mamma will be down directly. She was very much tired.... Yesterday....”

> Russian: — Мама сейчас выйдет. Она вчера очень устала. Вчера....

[¶10] She talked on, not knowing what her lips were uttering, and not taking her supplicating and caressing eyes off him.

> Russian: Она говорила, сама не зная, чтò говорят ее губы, и не спуская с него умоляющего и ласкающего взгляда.

[¶11] He glanced at her; she blushed, and ceased speaking.

> Russian: Он взглянул на нее; она покраснела и замолчала.

[¶12] “I told you I did not know whether I should be here long ... that it depended on you....”

> Russian: — Я сказал вам, что не знаю, надолго ли я приехал.... что это от вас зависит...

[¶13] She dropped her head lower and lower, not knowing herself what answer she should make to what was coming.

> Russian: Она всё ниже и ниже склоняла голову, не зная сама, чтò будет отвечать на приближавшееся.

[¶14] “That it depended on you,” he repeated. “I meant to say ... I meant to say ... I came for this ... to be my wife!” he brought out, not knowing what he was saying; but feeling that the most terrible thing was said, he stopped short and looked at her....

> Russian: — Что это от вас зависит, — повторил он. — Я хотел сказать... я хотел сказать... Я за этим приехал... что... быть моею женой! — проговорил он, не зная сам, чтò говорил; но, почувствовав, что самое страшное сказано, остановился и посмотрел на нее.

[¶15] She was breathing heavily, not looking at him. She was feeling ecstasy. Her soul was flooded with happiness. She had never anticipated that the utterance of love would produce such a powerful effect on her. But it lasted only an instant. She remembered Vronsky. She lifted her clear, truthful eyes, and seeing his desperate face, she answered hastily:

> Russian: Она тяжело дышала, не глядя на него. Она испытывала восторг. Душа ее была переполнена счастьем. Она никак не ожидала, что высказанная любовь его произведет на нее такое сильное впечатление. Но это продолжалось только одно мгновение. Она вспомнила Вронского. Она подняла на Левина свои светлые правдивые глаза и, увидав его отчаянное лицо, поспешно ответила:

[¶16] “That cannot be ... forgive me.”

> Russian: — Этого не может быть... простите меня.

[¶17] A moment ago, and how close she had been to him, of what importance in his life! And how aloof and remote from him she had become now!

> Russian: Как за минуту тому назад она была близка ему, как важна для его жизни! И как теперь она стала чужда и далека ему!

[¶18] “It was bound to be so,” he said, not looking at her.

> Russian: — Это не могло быть иначе, — сказал он, не глядя на нее.

[¶19] He bowed, and was meaning to retreat.

> Russian: Он поклонился и хотел уйти.

## 14. Part One · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/14/#p-N

[¶0] But at that very moment the princess came in. There was a look of horror on her face when she saw them alone, and their disturbed faces. Levin bowed to her, and said nothing. Kitty did not speak nor lift her eyes. “Thank God, she has refused him,” thought the mother, and her face lighted up with the habitual smile with which she greeted her guests on Thursdays. She sat down and began questioning Levin about his life in the country. He sat down again, waiting for other visitors to arrive, in order to retreat unnoticed.

> Russian: Но в это самое время вышла княгиня. На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.

[¶1] Five minutes later there came in a friend of Kitty’s, married the preceding winter, Countess Nordston.

> Russian: Через пять минут вошла подруга Кити, прошлую зиму вышедшая замуж, графиня Нордстон.

[¶2] She was a thin, sallow, sickly, and nervous woman, with brilliant black eyes. She was fond of Kitty, and her affection for her showed itself, as the affection of married women for girls always does, in the desire to make a match for Kitty after her own ideal of married happiness; she wanted her to marry Vronsky. Levin she had often met at the Shtcherbatskys’ early in the winter, and she had always disliked him. Her invariable and favorite pursuit, when they met, consisted in making fun of him.

> Russian: Это была сухая, желтая, с черными блестящими глазами, болезненная и нервная женщина. Она любила Кити, и любовь ее к ней, как и всегда любовь замужних к девушкам, выражалась в желании выдать Кити по своему идеалу счастья замуж, и потому желала выдать ее за Вронского. Левин, которого она в начале зимы часто у них встречала, был всегда неприятен ей. Ее постоянное и любимое занятие при встрече с ним состояло в том, чтобы шутить над ним.

[¶3] “I do like it when he looks down at me from the height of his grandeur, or breaks off his learned conversation with me because I’m a fool, or is condescending to me. I like that so; to see him condescending! I am so glad he can’t bear me,” she used to say of him.

> Russian: — Я люблю, когда он с высоты своего величия смотрит на меня: или прекращает свой умный разговор со мной, потому что я глупа, или снисходит до меня. Я это очень люблю: снисходит! Я очень рада, что он меня терпеть не может, — говорила она о нем.

[¶4] She was right, for Levin actually could not bear her, and despised her for what she was proud of and regarded as a fine characteristic—her nervousness, her delicate contempt and indifference for everything coarse and earthly.

> Russian: Она была права, потому что, действительно, Левин терпеть ее не мог и презирал за то, чем она гордилась и что ставила себе в достоинство, — за ее нервность, за ее утонченное презрение и равнодушие ко всему грубому и житейскому.

[¶5] The Countess Nordston and Levin got into that relation with one another not seldom seen in society, when two persons, who remain externally on friendly terms, despise each other to such a degree that they cannot even take each other seriously, and cannot even be offended by each other.

> Russian: Между Нордстон и Левиным установилось то нередко встречающееся в свете отношение, что два человека, оставаясь по внешности в дружелюбных отношениях, презирают друг друга до такой степени, что не могут даже серьезно обращаться друг с другом и не могут даже быть оскорблены один другим.

[¶6] The Countess Nordston pounced upon Levin at once.

> Russian: Графиня Нордстон тотчас же накинулась на Левина.

[¶7] “Ah, Konstantin Dmitrievitch! So you’ve come back to our corrupt Babylon,” she said, giving him her tiny, yellow hand, and recalling what he had chanced to say early in the winter, that Moscow was a Babylon. “Come, is Babylon reformed, or have you degenerated?” she added, glancing with a simper at Kitty.

> Russian: — А! Константин Дмитрич! Опять приехали в наш развратный Вавилон, — сказала она, подавая ему крошечную желтую руку и вспоминая его слова, сказанные как-то в начале зимы, что Москва есть Вавилон. — Что, Вавилон исправился или вы испортились? — прибавила она, с усмешкой оглядываясь на Кити.

[¶8] “It’s very flattering for me, countess, that you remember my words so well,” responded Levin, who had succeeded in recovering his composure, and at once from habit dropped into his tone of joking hostility to the Countess Nordston. “They must certainly make a great impression on you.”

> Russian: — Мне очень лестно, графиня, что вы так помните мои слова, — отвечал Левин, успевший оправиться и сейчас же по привычке входя в свое шуточно-враждебное отношение к графине Нордстон. — Верно, они на вас очень сильно действуют.

[¶9] “Oh, I should think so! I always note them all down. Well, Kitty, have you been skating again?...”

> Russian: — Ах, как же! Я всё записываю. Ну что, Кити, ты опять каталась на коньках?..

[¶10] And she began talking to Kitty. Awkward as it was for Levin to withdraw now, it would still have been easier for him to perpetrate this awkwardness than to remain all the evening and see Kitty, who glanced at him now and then and avoided his eyes. He was on the point of getting up, when the princess, noticing that he was silent, addressed him.

> Russian: И она стала говорить с Кити. Как ни неловко было Левину уйти теперь, ему всё-таки легче было сделать эту неловкость, чем остаться весь вечер и видеть Кити, которая изредка взглядывала на него и избегала его взгляда. Он хотел встать, но княгиня, заметив, что он молчит, обратилась к нему.

[¶11] “Shall you be long in Moscow? You’re busy with the district council, though, aren’t you, and can’t be away for long?”

> Russian: — Вы надолго приехали в Москву? Ведь вы, кажется, мировым земством занимаетесь, и вам нельзя надолго.

[¶12] “No, princess, I’m no longer a member of the council,” he said. “I have come up for a few days.”

> Russian: — Нет, княгиня, я не занимаюсь более земством, — сказал он. — Я приехал на несколько дней.

[¶13] “There’s something the matter with him,” thought Countess Nordston, glancing at his stern, serious face. “He isn’t in his old argumentative mood. But I’ll draw him out. I do love making a fool of him before Kitty, and I’ll do it.”

> Russian: «Что-то с ним особенное, — подумала графиня Нордстон, вглядываясь в его строгое, серьезное лицо, — что-то он не втягивается в свои рассуждения. Но я уж выведу его. Ужасно люблю сделать его дураком пред Кити, и сделаю».

[¶14] “Konstantin Dmitrievitch,” she said to him, “do explain to me, please, what’s the meaning of it. You know all about such things. At home in our village of Kaluga all the peasants and all the women have drunk up all they possessed, and now they can’t pay us any rent. What’s the meaning of that? You always praise the peasants so.”

> Russian: — Константин Дмитрич, — сказала она ему, — растолкуйте мне, пожалуйста, что такое значит, — вы всё это знаете, — у нас в Калужской деревне все мужики и все бабы всё пропили, что у них было, и теперь ничего нам не платят. Что это значит? Вы так хвалите всегда мужиков.

[¶15] At that instant another lady came into the room, and Levin got up.

> Russian: В это время еще дама вошла в комнату, и Левин встал.

[¶16] “Excuse me, countess, but I really know nothing about it, and can’t tell you anything,” he said, and looked round at the officer who came in behind the lady.

> Russian: — Извините меня, графиня, — но я, право, ничего этого не знаю и ничего не могу вам сказать, — сказал он и оглянулся на входившего вслед за дамой военного.

[¶17] “That must be Vronsky,” thought Levin, and, to be sure of it, glanced at Kitty. She had already had time to look at Vronsky, and looked round at Levin. And simply from the look in her eyes, that grew unconsciously brighter, Levin knew that she loved that man, knew it as surely as if she had told him so in words. But what sort of a man was he? Now, whether for good or for ill, Levin could not choose but remain; he must find out what the man was like whom she loved.

> Russian: «Это должен быть Вронский», подумал Левин и, чтоб убедиться в этом, взглянул на Кити. Она уже успела взглянуть на Вронского и оглянулась на Левина. И по одному этому взгляду невольно просиявших глаз ее Левин понял, что она любила этого человека, понял так же верно, как если б она сказала ему это словами. Но что же это за человек? Теперь, — хорошо ли это, дурно ли, — Левин не мог не остаться; ему нужно было узнать, что за человек был тот, кого она любила.

[¶18] There are people who, on meeting a successful rival, no matter in what, are at once disposed to turn their backs on everything good in him, and to see only what is bad. There are people, on the other hand, who desire above all to find in that lucky rival the qualities by which he has outstripped them, and seek with a throbbing ache at heart only what is good. Levin belonged to the second class. But he had no difficulty in finding what was good and attractive in Vronsky. It was apparent at the first glance. Vronsky was a squarely built, dark man, not very tall, with a good-humored, handsome, and exceedingly calm and resolute face. Everything about his face and figure, from his short-cropped black hair and freshly shaven chin down to his loosely fitting, brand-new uniform, was simple and at the same time elegant. Making way for the lady who had come in, Vronsky went up to the princess and then to Kitty.

> Russian: Есть люди, которые, встречая своего счастливого в чем бы то ни было соперника, готовы сейчас же отвернуться от всего хорошего, что есть в нем, и видеть в нем одно дурное; есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике те качества, которыми он победил их, и ищут в нем со щемящею болью в сердце одного хорошего. Левин принадлежал к таким людям. Но ему нетрудно было отыскать хорошее и привлекательное во Вронском. Оно сразу бросилось ему в глаза. Вронский был невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, всё было просто и вместе изящно. Дав дорогу входившей даме, Вронский подошел к княгине и потом к Кити.

[¶19] As he approached her, his beautiful eyes shone with a specially tender light, and with a faint, happy, and modestly triumphant smile (so it seemed to Levin), bowing carefully and respectfully over her, he held out his small broad hand to her.

> Russian: В то время как он подходил к ней, красивые глаза его особенно нежно заблестели, и с чуть-заметною счастливою и скромно-торжествующею улыбкой (так показалось Левину), почтительно и осторожно наклонясь над нею, он протянул ей свою небольшую, но широкую руку.

[¶20] Greeting and saying a few words to everyone, he sat down without once glancing at Levin, who had never taken his eyes off him.

> Russian: Со всеми поздоровавшись и сказав несколько слов, он сел, ни разу не взглянув на не спускавшего с него глаз Левина.

[¶21] “Let me introduce you,” said the princess, indicating Levin. “Konstantin Dmitrievitch Levin, Count Alexey Kirillovitch Vronsky.”

> Russian: — Позвольте вас познакомить, — сказала княгиня, указывая на Левина. — Константин Дмитрич Левин. Граф Алексей Кириллович Вронский.

[¶22] Vronsky got up and, looking cordially at Levin, shook hands with him.

> Russian: Вронский встал и, дружелюбно глядя в глаза Левину, пожал ему руку.

[¶23] “I believe I was to have dined with you this winter,” he said, smiling his simple and open smile; “but you had unexpectedly left for the country.”

> Russian: — Я нынче зимой должен был, кажется, обедать с вами, — сказал он, улыбаясь своею простою и открытою улыбкой, — но вы неожиданно уехали в деревню.

[¶24] “Konstantin Dmitrievitch despises and hates town and us townspeople,” said Countess Nordston.

> Russian: — Константин Дмитрич презирает и ненавидет город и нас, горожан, — сказала графиня Нордстон.

[¶25] “My words must make a deep impression on you, since you remember them so well,” said Levin, and, suddenly conscious that he had said just the same thing before, he reddened.

> Russian: — Должно быть, мои слова на вас сильно действуют, что вы их так помните, — сказал Левин и, вспомнив, что он уже сказал это прежде, покраснел.

[¶26] Vronsky looked at Levin and Countess Nordston, and smiled.

> Russian: Вронский взглянул на Левина и графиню Нордстон и улыбнулся.

[¶27] “Are you always in the country?” he inquired. “I should think it must be dull in the winter.”

> Russian: — А вы всегда в деревне? — спросил он. — Я думаю, зимой скучно?

[¶28] “It’s not dull if one has work to do; besides, one’s not dull by oneself,” Levin replied abruptly.

> Russian: — Не скучно, если есть занятия, да и с самим собой не скучно, — резко ответил Левин.

[¶29] “I am fond of the country,” said Vronsky, noticing, and affecting not to notice, Levin’s tone.

> Russian: — Я люблю деревню, — сказал Вронский, замечая и делая вид, что не замечает тона Левина.

[¶30] “But I hope, count, you would not consent to live in the country always,” said Countess Nordston.

> Russian: — Но надеюсь, граф, что вы бы не согласились жить всегда в деревне, — сказала графиня Нордстон.

[¶31] “I don’t know; I have never tried for long. I experienced a queer feeling once,” he went on. “I never longed so for the country, Russian country, with bast shoes and peasants, as when I was spending a winter with my mother in Nice. Nice itself is dull enough, you know. And indeed, Naples and Sorrento are only pleasant for a short time. And it’s just there that Russia comes back to me most vividly, and especially the country. It’s as though....”

> Russian: — Не знаю, я не пробовал подолгу. Я испытывал странное чувство, — продолжал он. — Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце. Ницца сама по себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хороши только на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня. Они точно как...

[¶32] He talked on, addressing both Kitty and Levin, turning his serene, friendly eyes from one to the other, and saying obviously just what came into his head.

> Russian: Он говорил, обращаясь и к Кити и к Левину и переводя с одного на другого свой спокойный и дружелюбный взгляд, — говорил, очевидно, чтò приходило в голову.

[¶33] Noticing that Countess Nordston wanted to say something, he stopped short without finishing what he had begun, and listened attentively to her.

> Russian: Заметив, что графиня Нордстон хотела что-то сказать, он остановился, не досказав начатого, и стал внимательно слушать ее.

[¶34] The conversation did not flag for an instant, so that the princess, who always kept in reserve, in case a subject should be lacking, two heavy guns—the relative advantages of classical and of modern education, and universal military service—had not to move out either of them, while Countess Nordston had not a chance of chaffing Levin.

> Russian: Разговор не умолкал ни на минуту, так что старой княгине, всегда имевшей про запас, на случай неимения темы, два тяжелые орудия: классическое и реальное образование и общую воинскую повинность, не пришлось выдвигать их, а графине Нордстон не пришлось подразнить Левина.

[¶35] Levin wanted to, and could not, take part in the general conversation; saying to himself every instant, “Now go,” he still did not go, as though waiting for something.

> Russian: Левин хотел и не мог вступить в общий разговор; ежеминутно говоря себе: «теперь уйти», он не уходил, чего-то дожидаясь.

[¶36] The conversation fell upon table-turning and spirits, and Countess Nordston, who believed in spiritualism, began to describe the marvels she had seen.

> Russian: Разговор зашел о вертящихся столах и духах, и графиня Нордстон, верившая в спиритизм, стала рассказывать чудеса, которые она видела.

[¶37] “Ah, countess, you really must take me, for pity’s sake do take me to see them! I have never seen anything extraordinary, though I am always on the lookout for it everywhere,” said Vronsky, smiling.

> Russian: — Ах, графиня, непременно свезите, ради Бога, свезите меня к ним! Я никогда ничего не видал необыкновенного, хотя везде отыскиваю, — улыбаясь сказал Вронский.

[¶38] “Very well, next Saturday,” answered Countess Nordston. “But you, Konstantin Dmitrievitch, do you believe in it?” she asked Levin.

> Russian: — Хорошо, в будущую субботу, — отвечала графиня Нордстон. — Но вы, Константин Дмитрич, верите? — спросила она Левина.

[¶39] “Why do you ask me? You know what I shall say.”

> Russian: — Зачем вы меня спрашиваете? Ведь вы знаете, чтò я скажу.

[¶40] “But I want to hear your opinion.”

> Russian: — Но я хочу слышать ваше мнение.

[¶41] “My opinion,” answered Levin, “is only that this table-turning simply proves that educated society—so called—is no higher than the peasants. They believe in the evil eye, and in witchcraft and omens, while we....”

> Russian: — Мое мнение только то, — отвечал Левин, — что эти вертящиеся столы доказывают, что так называемое образованное общество не выше мужиков. Они верят в глаз, и в порчу, и в привороты, а мы....

[¶42] “Oh, then you don’t believe in it?”

> Russian: — Что ж, вы не верите?

[¶43] “I can’t believe in it, countess.”

> Russian: — Не могу верить, графиня.

[¶44] “But if I’ve seen it myself?”

> Russian: — Но если я сама видела?

[¶45] “The peasant women too tell us they have seen goblins.”

> Russian: — И бабы рассказывают, как они сами видели домовых.

[¶46] “Then you think I tell a lie?”

> Russian: — Так вы думаете, что я говорю неправду?

[¶47] And she laughed a mirthless laugh.

> Russian: И она невесело засмеялась.

[¶48] “Oh, no, Masha, Konstantin Dmitrievitch said he could not believe in it,” said Kitty, blushing for Levin, and Levin saw this, and, still more exasperated, would have answered, but Vronsky with his bright frank smile rushed to the support of the conversation, which was threatening to become disagreeable.

> Russian: — Да нет, Маша, Константин Дмитрич говорит, что он не может верить, — сказала Кити, краснея за Левина, и Левин понял это и, еще более раздражившись, хотел отвечать, но Вронский со своею открытою веселою улыбкой сейчас же пришел на помощь разговору, угрожавшему сделаться неприятным.

[¶49] “You do not admit the conceivability at all?” he queried. “But why not? We admit the existence of electricity, of which we know nothing. Why should there not be some new force, still unknown to us, which....”

> Russian: — Вы совсем не допускаете возможности: — спросил он. — Почему же? Мы допускаем существование электричества, которого мы не знаем; почему же не может быть новая сила, еще нам неизвестная, которая....

[¶50] “When electricity was discovered,” Levin interrupted hurriedly, “it was only the phenomenon that was discovered, and it was unknown from what it proceeded and what were its effects, and ages passed before its applications were conceived. But the spiritualists have begun with tables writing for them, and spirits appearing to them, and have only later started saying that it is an unknown force.”

> Russian: — Когда найдено было электричество, — быстро перебил Левин, — то было только открыто явление, и неизвестно было, откуда оно происходит и что оно производит, и века прошли прежде, чем подумали о приложении его. Спириты же, напротив, начали с того, что столики им пишут и духи к ним приходят, а потом уже стали говорить, что это есть сила неизвестная.

[¶51] Vronsky listened attentively to Levin, as he always did listen, obviously interested in his words.

> Russian: Вронский внимательно слушал Левина, как он всегда слушал, очевидно интересуясь его словами.

[¶52] “Yes, but the spiritualists say we don’t know at present what this force is, but there is a force, and these are the conditions in which it acts. Let the scientific men find out what the force consists in. No, I don’t see why there should not be a new force, if it....”

> Russian: — Да, но спириты говорят: теперь мы не знаем, что это за сила, но сила есть, и вот при каких условиях она действует. А ученые пускай раскроют, в чем состоит эта сила. Нет, я не вижу, почему это не может быть новая сила, если она....

[¶53] “Why, because with electricity,” Levin interrupted again, “every time you rub tar against wool, a recognized phenomenon is manifested, but in this case it does not happen every time, and so it follows it is not a natural phenomenon.”

> Russian: — А потому, — перебил Левин, — что при электричестве каждый раз, как вы потрете смолу о шерсть, обнаруживается известное явление, а здесь не каждый раз, стало быть, это не природное явление.

[¶54] Feeling probably that the conversation was taking a tone too serious for a drawing-room, Vronsky made no rejoinder, but by way of trying to change the conversation, he smiled brightly, and turned to the ladies.

> Russian: Вероятно, чувствуя, что разговор принимает слишком серьезный для гостиной характер, Вронский не возражал, а, стараясь переменить предмет разговора, весело улыбнулся и повернулся к дамам.

[¶55] “Do let us try at once, countess,” he said; but Levin would finish saying what he thought.

> Russian: — Давайте сейчас попробуем, графиня, — начал он; но Левин хотел досказать то, что он думал.

[¶56] “I think,” he went on, “that this attempt of the spiritualists to explain their marvels as some sort of new natural force is most futile. They boldly talk of spiritual force, and then try to subject it to material experiment.”

> Russian: — Я думаю, — продолжал он, — что эта попытка спиритов объяснять свои чудеса какою-то новою силой — самая неудачная. Они прямо говорят о силе духовной и хотят ее подвергнуть материальному опыту.

[¶57] Everyone was waiting for him to finish, and he felt it.

> Russian: Все ждали, когда он кончит, и он чувствовал это.

[¶58] “And I think you would be a first-rate medium,” said Countess Nordston; “there’s something enthusiastic in you.”

> Russian: — А я думаю, что вы будете отличный медиум, — сказала графиня Нордстон, — в вас есть что-то восторженное.

[¶59] Levin opened his mouth, was about to say something, reddened, and said nothing.

> Russian: Левин открыл рот, хотел сказать что-то, покраснел и ничего не сказал.

[¶60] “Do let us try table-turning at once, please,” said Vronsky. “Princess, will you allow it?”

> Russian: — Давайте сейчас, княжна, испытаем столы, пожалуйста, — сказал Вронский. — Княгиня, вы позволите?

[¶61] And Vronsky stood up, looking for a little table.

> Russian: И Вронский встал, отыскивая глазами столик.

[¶62] Kitty got up to fetch a table, and as she passed, her eyes met Levin’s. She felt for him with her whole heart, the more because she was pitying him for suffering of which she was herself the cause. “If you can forgive me, forgive me,” said her eyes, “I am so happy.”

> Russian: Кити встала за столиком и, проходя мимо, встретилась глазами с Левиным. Ей всею душой было жалко его, тем более, что она жалела его в несчастии, которого сама была причиною. «Если можно меня простить, то простите, — сказал ее взгляд, — я так счастлива».

[¶63] “I hate them all, and you, and myself,” his eyes responded, and he took up his hat. But he was not destined to escape. Just as they were arranging themselves round the table, and Levin was on the point of retiring, the old prince came in, and after greeting the ladies, addressed Levin.

> Russian: «Всех ненавижу, и вас, и себя», отвечал его взгляд, и он взялся за шляпу. Но ему не судьба была уйти. Только что хотели устроиться около столика, а Левин уйти, как вошел старый князь и, поздоровавшись с дамами, обратился к Левину.

[¶64] “Ah!” he began joyously. “Been here long, my boy? I didn’t even know you were in town. Very glad to see you.” The old prince embraced Levin, and talking to him did not observe Vronsky, who had risen, and was serenely waiting till the prince should turn to him.

> Russian: — А! — начал он радостно. — Давно ли? Я и не знал, что ты тут. Очень рад вас видеть. Старый князь иногда ты, иногда вы говорил Левину. Он обнял Левина и, говоря с ним, не замечал Вронского, который встал и спокойно дожидался, когда князь обратится к нему.

[¶65] Kitty felt how distasteful her father’s warmth was to Levin after what had happened. She saw, too, how coldly her father responded at last to Vronsky’s bow, and how Vronsky looked with amiable perplexity at her father, as though trying and failing to understand how and why anyone could be hostilely disposed towards him, and she flushed.

> Russian: Кити чувствовала, как после того, что произошло, любезность отца была тяжела Левину. Она видела также, как холодно отец ее наконец ответил на поклон Вронского и как Вронский с дружелюбным недоумением посмотрел на ее отца, стараясь понять и не понимая, как и за что можно было быть к нему недружелюбно расположенным, и она покраснела.

[¶66] “Prince, let us have Konstantin Dmitrievitch,” said Countess Nordston; “we want to try an experiment.” “What experiment? Table-turning? Well, you must excuse me, ladies and gentlemen, but to my mind it is better fun to play the ring game,” said the old prince, looking at Vronsky, and guessing that it had been his suggestion. “There’s some sense in that, anyway.”

> Russian: — Князь, отпустите нам Константина Дмитрича, — сказала графиня Нордстон. — Мы хотим опыт делать. — Какой опыт? столы вертеть? Ну, извините меня, дамы и господа, но, по моему, в колечко веселее играть, — сказал старый князь, глядя на Вронского и догадываясь, что он затеял это. — В колечке еще есть смысл.

[¶67] Vronsky looked wonderingly at the prince with his resolute eyes, and, with a faint smile, began immediately talking to Countess Nordston of the great ball that was to come off next week.

> Russian: Вронский посмотрел с удивлением на князя своими твердыми глазами и, чуть-улыбнувшись, тотчас же заговорил с графиней Нордстон о предстоящем на будущей неделе большом бале.

[¶68] “I hope you will be there?” he said to Kitty. As soon as the old prince turned away from him, Levin went out unnoticed, and the last impression he carried away with him of that evening was the smiling, happy face of Kitty answering Vronsky’s inquiry about the ball.

> Russian: — Я надеюсь, что вы будете? — обратился он к Кити. Как только старый князь отвернулся от него, Левин незаметно вышел, и последнее впечатление, вынесенное им с этого вечера, было улыбающееся, счастливое лицо Кити, отвечавшей Вронскому на его вопрос о бале.

## 15. Part One · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/15/#p-N

[¶0] At the end of the evening Kitty told her mother of her conversation with Levin, and in spite of all the pity she felt for Levin, she was glad at the thought that she had received an _offer_. She had no doubt that she had acted rightly. But after she had gone to bed, for a long while she could not sleep. One impression pursued her relentlessly. It was Levin’s face, with his scowling brows, and his kind eyes looking out in dark dejection below them, as he stood listening to her father, and glancing at her and at Vronsky. And she felt so sorry for him that tears came into her eyes. But immediately she thought of the man for whom she had given him up. She vividly recalled his manly, resolute face, his noble self-possession, and the good nature conspicuous in everything towards everyone. She remembered the love for her of the man she loved, and once more all was gladness in her soul, and she lay on the pillow, smiling with happiness. “I’m sorry, I’m sorry; but what could I do? It’s not my fault,” she said to herself; but an inner voice told her something else. Whether she felt remorse at having won Levin’s love, or at having refused him, she did not know. But her happiness was poisoned by doubts. “Lord, have pity on us; Lord, have pity on us; Lord, have pity on us!” she repeated to herself, till she fell asleep.

> Russian: Когда вечер кончился, Кити рассказала матери о разговоре ее с Левиным, и, несмотря на всю жалость, которую она испытала к Левину, ее радовала мысль, что ей было сделано предложение. У нее не было сомнения, что она поступила как следовало. Но в постели она долго не могла заснуть. Одно впечатление неотступно преследовало ее. Это было лицо Левина с насупленными бровями и мрачно-уныло смотрящими из-под них добрыми глазами, как он стоял, слушая отца и взглядывая на нее и на Вронского. И ей так жалко стало его, что слезы навернулись на глаза. Но тотчас же она подумала о том, на кого она променяла его. Она живо вспомнила это мужественное, твердое лицо, это благородное спокойствие и светящуюся во всем доброту ко всем; вспомнила любовь к себе того, кого она любила, и ей опять стало радостно на душе, и она с улыбкой счастия легла на подушку. «Жалко, жалко, но что же делать? Я не виновата», говорила она себе; но внутренний голос говорил ей другое. В том ли она раскаивалась, что завлекла Левина, или в том, что отказала, — она не знала. Но счастье ее было отравлено сомнениями. «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!», говорила она про себя, пока заснула.

[¶1] Meanwhile there took place below, in the prince’s little library, one of the scenes so often repeated between the parents on account of their favorite daughter.

> Russian: В это время внизу, в маленьком кабинете князя, происходила одна из часто повторявшихся между родителями сцен за любимую дочь.

[¶2] “What? I’ll tell you what!” shouted the prince, waving his arms, and at once wrapping his squirrel-lined dressing-gown round him again. “That you’ve no pride, no dignity; that you’re disgracing, ruining your daughter by this vulgar, stupid matchmaking!”

> Russian: — Что? Вот что! — кричал князь, размахивая руками и тотчас же запахивая свой беличий халат. — То, что в вас нет гордости, достоинства, что вы срамите, губите дочь этим сватовством, подлым, дурацким!

[¶3] “But, really, for mercy’s sake, prince, what have I done?” said the princess, almost crying.

> Russian: — Да помилуй, ради самого Бога, князь, чтò я сделала? — говорила княгиня, чуть не плача.

[¶4] She, pleased and happy after her conversation with her daughter, had gone to the prince to say good-night as usual, and though she had no intention of telling him of Levin’s offer and Kitty’s refusal, still she hinted to her husband that she fancied things were practically settled with Vronsky, and that he would declare himself so soon as his mother arrived. And thereupon, at those words, the prince had all at once flown into a passion, and began to use unseemly language.

> Russian: Она, счастливая, довольная после разговора с дочерью, пришла к князю проститься по обыкновению, и хотя она не намерена была говорить ему о предложении Левина и отказе Кити, но намекнула мужу на то, что ей кажется дело с Вронским совсем конченным, что оно решится, как только приедет его мать. И тут-то, на эти слова, князь вдруг вспылил и начал выкрикивать неприличные слова.

[¶5] “What have you done? I’ll tell you what. First of all, you’re trying to catch an eligible gentleman, and all Moscow will be talking of it, and with good reason. If you have evening parties, invite everyone, don’t pick out the possible suitors. Invite all the young bucks. Engage a piano player, and let them dance, and not as you do things nowadays, hunting up good matches. It makes me sick, sick to see it, and you’ve gone on till you’ve turned the poor wench’s head. Levin’s a thousand times the better man. As for this little Petersburg swell, they’re turned out by machinery, all on one pattern, and all precious rubbish. But if he were a prince of the blood, my daughter need not run after anyone.”

> Russian: — Что вы сделали? А вот что: во-первых, вы заманиваете жениха, и вся Москва будет говорить, и резонно. Если вы делаете вечера, так зовите всех, а не избранных женишков. Позовите всех этих тютьков (так князь называл московских молодых людей), позовите тапера, и пускай пляшут, а не так, как нынче, — женишков, и сводить. Мне видеть мерзко, мерзко, и вы добились, вскружили голову девчонке. Левин в тысячу раз лучше человек. А это франтик петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь. Да хоть бы он принц крови был, моя дочь ни в ком не нуждается!

[¶6] “But what have I done?”

> Russian: — Да что же я сделала?

[¶7] “Why, you’ve....” The prince was crying wrathfully.

> Russian: — А то... — с гневом вскрикнул князь.

[¶8] “I know if one were to listen to you,” interrupted the princess, “we should never marry our daughter. If it’s to be so, we’d better go into the country.”

> Russian: — Знаю я, что если тебя слушать, перебила княгиня, — то мы никогда не отдадим дочь замуж. Если так, то надо в деревню уехать.

[¶9] “Well, and we had better.”

> Russian: — И лучше уехать.

[¶10] “But do wait a minute. Do I try and catch them? I don’t try to catch them in the least. A young man, and a very nice one, has fallen in love with her, and she, I fancy....”

> Russian: — Да постой. Разве я заискиваю? Я нисколько не заискиваю. А молодой человек, и очень хороший, влюбился, и она, кажется...

[¶11] “Oh, yes, you fancy! And how if she really is in love, and he’s no more thinking of marriage than I am!... Oh, that I should live to see it! Ah! spiritualism! Ah! Nice! Ah! the ball!” And the prince, imagining that he was mimicking his wife, made a mincing curtsey at each word. “And this is how we’re preparing wretchedness for Kitty; and she’s really got the notion into her head....”

> Russian: — Да, вот вам кажется! А как она в самом деле влюбится, а он столько же думает жениться, как я?... Ох! не смотрели бы мои глаза!.. «Ах, спиритизм, ах, Ницца, ах, на бале»... — И князь, воображая, что он представляет жену, приседал на каждом слове. — А вот, как сделаем несчастье Катеньки, как она в самом деле заберет в голову...

[¶12] “But what makes you suppose so?”

> Russian: — Да почему же ты думаешь?

[¶13] “I don’t suppose; I know. We have eyes for such things, though women-folk haven’t. I see a man who has serious intentions, that’s Levin: and I see a peacock, like this feather-head, who’s only amusing himself.”

> Russian: — Я не думаю, а знаю; на это глаза есть у нас, а не у баб. Я вижу человека, который имеет намерения серьезные, это Левин; и вижу перепела, как этот щелкопер, которому только повеселиться.

[¶14] “Oh, well, when once you get an idea into your head!...”

> Russian: — Ну, уж ты заберешь в голову...

[¶15] “Well, you’ll remember my words, but too late, just as with Dolly.”

> Russian: — А вот вспомнишь, да поздно, как с Дашенькой.

[¶16] “Well, well, we won’t talk of it,” the princess stopped him, recollecting her unlucky Dolly.

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо, не будем говорить, — остановила его княгиня, вспомнив про несчастную Долли.

[¶17] “By all means, and good-night!”

> Russian: — И прекрасно, и прощай!

[¶18] And signing each other with the cross, the husband and wife parted with a kiss, feeling that they each remained of their own opinion.

> Russian: И, перекрестив друг друга и поцеловавшись, но чувствуя, что каждый остался при своем мнении, супруги разошлись.

[¶19] The princess had at first been quite certain that that evening had settled Kitty’s future, and that there could be no doubt of Vronsky’s intentions, but her husband’s words had disturbed her. And returning to her own room, in terror before the unknown future, she, too, like Kitty, repeated several times in her heart, “Lord, have pity; Lord, have pity; Lord, have pity.”

> Russian: Княгиня была сперва твердо уверена, что нынешний вечер решил судьбу Кити и что не может быть сомнения в намерениях Вронского; но слова мужа смутили ее. И, вернувшись к себе, она, точно так же как и Кити, с ужасом пред неизвестностью будущего, несколько раз повторила в душе: «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!»

## 16. Part One · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/16/#p-N

[¶0] Vronsky had never had a real home life. His mother had been in her youth a brilliant society woman, who had had during her married life, and still more afterwards, many love affairs notorious in the whole fashionable world. His father he scarcely remembered, and he had been educated in the Corps of Pages.

> Russian: Вронский никогда не знал семейной жизни. Мать его была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету. Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском Корпусе.

[¶1] Leaving the school very young as a brilliant officer, he had at once got into the circle of wealthy Petersburg army men. Although he did go more or less into Petersburg society, his love affairs had always hitherto been outside it.

> Russian: Выйдя очень молодым блестящим офицером из школы, он сразу попал в колею богатых петербургских военных. Хотя он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы его были вне света.

[¶2] In Moscow he had for the first time felt, after his luxurious and coarse life at Petersburg, all the charm of intimacy with a sweet and innocent girl of his own rank, who cared for him. It never even entered his head that there could be any harm in his relations with Kitty. At balls he danced principally with her. He was a constant visitor at their house. He talked to her as people commonly do talk in society—all sorts of nonsense, but nonsense to which he could not help attaching a special meaning in her case. Although he said nothing to her that he could not have said before everybody, he felt that she was becoming more and more dependent upon him, and the more he felt this, the better he liked it, and the tenderer was his feeling for her. He did not know that his mode of behavior in relation to Kitty had a definite character, that it is courting young girls with no intention of marriage, and that such courting is one of the evil actions common among brilliant young men such as he was. It seemed to him that he was the first who had discovered this pleasure, and he was enjoying his discovery.

> Russian: В Москве в первый раз он испытал, после роскошной и грубой петербургской жизни, прелесть сближения со светскою, милою и невинною девушкой, которая полюбила его. Ему и в голову не приходило, чтобы могло быть что-нибудь дурное в его отношениях к Кити. На балах он танцовал преимущественно с нею; он ездил к ним в дом. Он говорил с нею то, что обыкновенно говорят в свете, всякий вздор, но вздор, которому он невольно придавал особенный для нее смысл. Несмотря на то, что он ничего не сказал ей такого, чего не мог бы сказать при всех, он чувствовал, что она всё более и более становилась в зависимость от него, и чем больше он это чувствовал, тем ему было приятнее, и его чувство к ней становилось нежнее. Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он. Ему казалось, что он первый открыл это удовольствие, и он наслаждался своим открытием.

[¶3] If he could have heard what her parents were saying that evening, if he could have put himself at the point of view of the family and have heard that Kitty would be unhappy if he did not marry her, he would have been greatly astonished, and would not have believed it. He could not believe that what gave such great and delicate pleasure to him, and above all to her, could be wrong. Still less could he have believed that he ought to marry.

> Russian: Если б он мог слышать, что говорили ее родители в этот вечер, если б он мог перенестись на точку зрения семьи и узнать, что Кити будет несчастна, если он не женится на ней, он бы очень удивился и не поверил бы этому. Он не мог поверить тому, что то, что доставляло такое большое и хорошее удовольствие ему, а главное ей, могло быть дурно. Еще меньше он мог бы поверить тому, что он должен жениться.

[¶4] Marriage had never presented itself to him as a possibility. He not only disliked family life, but a family, and especially a husband was, in accordance with the views general in the bachelor world in which he lived, conceived as something alien, repellant, and, above all, ridiculous. But though Vronsky had not the least suspicion what the parents were saying, he felt on coming away from the Shtcherbatskys’ that the secret spiritual bond which existed between him and Kitty had grown so much stronger that evening that some step must be taken. But what step could and ought to be taken he could not imagine.

> Russian: Женитьба для него никогда не представлялась возможностью. Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное. Но хотя Вронский и не подозревал того, что говорили родители, он, выйдя в этот вечер от Щербацких, почувствовал, что та духовная тайная связь, которая существовала между ним и Кити, утвердилась нынешний вечер так сильно, что надо предпринять что-то. Но что можно и что должно было предпринять, он не мог придумать.

[¶5] “What is so exquisite,” he thought, as he returned from the Shtcherbatskys’, carrying away with him, as he always did, a delicious feeling of purity and freshness, arising partly from the fact that he had not been smoking for a whole evening, and with it a new feeling of tenderness at her love for him—“what is so exquisite is that not a word has been said by me or by her, but we understand each other so well in this unseen language of looks and tones, that this evening more clearly than ever she told me she loves me. And how secretly, simply, and most of all, how trustfully! I feel myself better, purer. I feel that I have a heart, and that there is a great deal of good in me. Those sweet, loving eyes! When she said: ‘Indeed I do....’

> Russian: «То и прелестно, — думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, — то и прелестно, что ничего не сказано ни мной, ни ею, но мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала мне, что любит. И как мило, просто и, главное, доверчиво! Я сам себя чувствую лучше, чище. Я чувствую, что у меня есть сердце и что есть во мне много хорошего, Эти милые влюбленные глаза! Когда она сказала: и очень...»

[¶6] “Well, what then? Oh, nothing. It’s good for me, and good for her.” And he began wondering where to finish the evening.

> Russian: «Ну так что ж? Ну и ничего. Мне хорошо, и ей хорошо». И он задумался о том, где ему окончить нынешний вечер.

[¶7] He passed in review of the places he might go to. “Club? a game of bezique, champagne with Ignatov? No, I’m not going. _Château des Fleurs_; there I shall find Oblonsky, songs, the cancan. No, I’m sick of it. That’s why I like the Shtcherbatskys’, that I’m growing better. I’ll go home.” He went straight to his room at Dussots’ Hotel, ordered supper, and then undressed, and as soon as his head touched the pillow, fell into a sound sleep.

> Russian: Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.

## 17. Part One · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/17/#p-N

[¶0] Next day at eleven o’clock in the morning Vronsky drove to the station of the Petersburg railway to meet his mother, and the first person he came across on the great flight of steps was Oblonsky, who was expecting his sister by the same train.

> Russian: На другой день, в 11 часов утра, Вронский выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать, и первое лицо, попавшееся ему на ступеньках большой лестницы, был Облонский, ожидавший с этим же поездом сестру.

[¶1] “Ah! your excellency!” cried Oblonsky, “whom are you meeting?” “My mother,” Vronsky responded, smiling, as everyone did who met Oblonsky. He shook hands with him, and together they ascended the steps. “She is to be here from Petersburg today.”

> Russian: — А! ваше сиятельство! — крикнул Облонский. — Ты за кем? — Я за матушкой, — улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, пожимая ему руку, и вместе с ним взошел на лестницу. — Она нынче должна быть из Петербурга.

[¶2] “I was looking out for you till two o’clock last night. Where did you go after the Shtcherbatskys’?”

> Russian: — А я тебя ждал до двух часов. Куда же ты поехал от Щербацких?

[¶3] “Home,” answered Vronsky. “I must own I felt so well content yesterday after the Shtcherbatskys’ that I didn’t care to go anywhere.”

> Russian: — Домой, — отвечал Вронский. — Признаться, мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда не хотелось.

[¶4] “I know a gallant steed by tokens sure, And by his eyes I know a youth in love,” declaimed Stepan Arkadyevitch, just as he had done before to Levin.

> Russian: — Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, — продекламировал Степан Аркадьевич точно так же, как прежде Левину.

[¶5] Vronsky smiled with a look that seemed to say that he did not deny it, but he promptly changed the subject.

> Russian: Вронский улыбнулся с таким видом, что он не отрекается от этого, но тотчас же переменил разговор.

[¶6] “And whom are you meeting?” he asked.

> Russian: — А ты кого встречаешь? — спросил он.

[¶7] “I? I’ve come to meet a pretty woman,” said Oblonsky.

> Russian: — Я? я хорошенькую женщину, — сказал Облонский.

[¶8] “You don’t say so!”

> Russian: — Вот как!

[¶9] “_Honi soit qui mal y pense!_ My sister Anna.”

> Russian: — Honni soit qui mal y pense! Сестру Анну.

[¶10] “Ah! that’s Madame Karenina,” said Vronsky.

> Russian: — Ах, это Каренину? — сказал Вронский.

[¶11] “You know her, no doubt?”

> Russian: — Ты ее, верно, знаешь?

[¶12] “I think I do. Or perhaps not ... I really am not sure,” Vronsky answered heedlessly, with a vague recollection of something stiff and tedious evoked by the name Karenina.

> Russian: — Кажется, знаю. Или нет.... Право, не помню, — рассеянно отвечал Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.

[¶13] “But Alexey Alexandrovitch, my celebrated brother-in-law, you surely must know. All the world knows him.”

> Russian: — Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, верно, знаешь. Его весь мир знает.

[¶14] “I know him by reputation and by sight. I know that he’s clever, learned, religious somewhat.... But you know that’s not ... _not in my line,_” said Vronsky in English.

> Russian: — То есть знаю по репутации и по виду. Знаю, что он умный, ученый, божественный что-то.... Но ты знаешь, это не в моей... not in my line, — сказал Вронский.

[¶15] “Yes, he’s a very remarkable man; rather a conservative, but a splendid man,” observed Stepan Arkadyevitch, “a splendid man.”

> Russian: — Да, он очень замечательный человек; немножко консерватор, но славный человек, — заметил Степан Аркадьич, — славный человек.

[¶16] “Oh, well, so much the better for him,” said Vronsky smiling. “Oh, you’ve come,” he said, addressing a tall old footman of his mother’s, standing at the door; “come here.”

> Russian: — Ну, и тем лучше для него, — сказал Вронский улыбаясь. — А, ты здесь, — обратился он к высокому старому лакею матери, стоявшему у двери, — войди сюда.

[¶17] Besides the charm Oblonsky had in general for everyone, Vronsky had felt of late specially drawn to him by the fact that in his imagination he was associated with Kitty. “Well, what do you say? Shall we give a supper on Sunday for the _diva?_” he said to him with a smile, taking his arm.

> Russian: Вронский в это последнее время, кроме общей для всех приятности Степана Аркадьича, чувствовал себя привязанным к нему еще тем, что он в его воображении соединялся с Кити. — Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? — сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.

[¶18] “Of course. I’m collecting subscriptions. Oh, did you make the acquaintance of my friend Levin?” asked Stepan Arkadyevitch. “Yes; but he left rather early.”

> Russian: — Непременно. Я сберу подписку. Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьич. — Как же. Но он что-то скоро уехал.

[¶19] “He’s a capital fellow,” pursued Oblonsky. “Isn’t he?”

> Russian: — Он славный малый, — продолжал Облонский. — Не правда ли?

[¶20] “I don’t know why it is,” responded Vronsky, “in all Moscow people—present company of course excepted,” he put in jestingly, “there’s something uncompromising. They are all on the defensive, lose their tempers, as though they all want to make one feel something....”

> Russian: — Я не знаю, — отвечал Вронский, — отчего это во всех Москвичах, разумеется, исключая тех, с кем говорю, — шутливо вставил он, — есть что-то резкое. Что-то они всё на дыбы становятся, сердятся, как будто всё хотят дать почувствовать что-то...

[¶21] “Yes, that’s true, it is so,” said Stepan Arkadyevitch, laughing good-humoredly.

> Russian: — Есть это, правда, есть... — весело смеясь, сказал Степан Аркадьич.

[¶22] “Will the train soon be in?” Vronsky asked a railway official.

> Russian: — Что, скоро ли? — обратился Вронский к служащему.

[¶23] “The train’s signaled,” answered the man.

> Russian: — Поезд вышел, — отвечал служитель.

[¶24] The approach of the train was more and more evident by the preparatory bustle in the station, the rush of porters, the movement of policemen and attendants, and people meeting the train. Through the frosty vapor could be seen workmen in short sheepskins and soft felt boots crossing the rails of the curving line. The hiss of the boiler could be heard on the distant rails, and the rumble of something heavy.

> Russian: Приближение поезда всё более и более обозначалось движением приготовлений на станции, беганьем артельщиков, появлением жандармов и служащих и подъездом встречающих. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в полушубках, в мягких валеных сапогах, переходившие через рельсы загибающихся путей. Слышался свист паровика на дальних рельсах и передвижение чего-то тяжелого.

[¶25] “No,” said Stepan Arkadyevitch, who felt a great inclination to tell Vronsky of Levin’s intentions in regard to Kitty. “No, you’ve not got a true impression of Levin. He’s a very nervous man, and is sometimes out of humor, it’s true, but then he is often very nice. He’s such a true, honest nature, and a heart of gold. But yesterday there were special reasons,” pursued Stepan Arkadyevitch, with a meaning smile, totally oblivious of the genuine sympathy he had felt the day before for his friend, and feeling the same sympathy now, only for Vronsky. “Yes, there were reasons why he could not help being either particularly happy or particularly unhappy.”

> Russian: — Нет, — сказал Степан Аркадьич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о намерениях Левина относительно Кити. — Нет, ты неверно оценил моего Левина. Он очень нервный человек и бывает неприятен, правда, но зато иногда он бывает очень мил. Это такая честная, правдивая натура, и сердце золотое. Но вчера были особенные причины, — с значительною улыбкой продолжал Степан Аркадьич, совершенно забывая то искреннее сочувствие, которое он вчера испытывал к своему приятелю, и теперь испытывая такое же, только к Вронскому. — Да, была причина, почему он мог быть или особенно счастлив, или особенно несчастлив.

[¶26] Vronsky stood still and asked directly: “How so? Do you mean he made your _belle-sœur_ an offer yesterday?”

> Russian: Вронский остановился и прямо спросил: — То есть что же? Или он вчера сделал предложение твоей belle soeur?..

[¶27] “Maybe,” said Stepan Arkadyevitch. “I fancied something of the sort yesterday. Yes, if he went away early, and was out of humor too, it must mean it.... He’s been so long in love, and I’m very sorry for him.”

> Russian: — Может быть, — сказал Степан Аркадьич. — Что-то мне показалось такое вчера. Да, если он рано уехал и был еще не в духе, то это так... Он так давно влюблен, и мне его очень жаль.

[¶28] “So that’s it! I should imagine, though, she might reckon on a better match,” said Vronsky, drawing himself up and walking about again, “though I don’t know him, of course,” he added. “Yes, that is a hateful position! That’s why most fellows prefer to have to do with Klaras. If you don’t succeed with them it only proves that you’ve not enough cash, but in this case one’s dignity’s at stake. But here’s the train.”

> Russian: — Вот как!... Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.

[¶29] The engine had already whistled in the distance. A few instants later the platform was quivering, and with puffs of steam hanging low in the air from the frost, the engine rolled up, with the lever of the middle wheel rhythmically moving up and down, and the stooping figure of the engine-driver covered with frost. Behind the tender, setting the platform more and more slowly swaying, came the luggage van with a dog whining in it. At last the passenger carriages rolled in, oscillating before coming to a standstill.

> Russian: Действительно, вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхая сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, всё медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон с багажом и с визжавшею собакой; наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны.

[¶30] A smart guard jumped out, giving a whistle, and after him one by one the impatient passengers began to get down: an officer of the guards, holding himself erect, and looking severely about him; a nimble little merchant with a satchel, smiling gaily; a peasant with a sack over his shoulder.

> Russian: Молодцоватый кондуктор, на ходу давая свисток, соскочил, и вслед за ним стали по одному сходить нетерпеливые пассажиры: гвардейский офицер, держась прямо и строго оглядываясь; вертлявый купчик с сумкой, весело улыбаясь; мужик с мешком через плечо.

[¶31] Vronsky, standing beside Oblonsky, watched the carriages and the passengers, totally oblivious of his mother. What he had just heard about Kitty excited and delighted him. Unconsciously he arched his chest, and his eyes flashed. He felt himself a conqueror.

> Russian: Вронский, стоя рядом с Облонским, оглядывал вагоны и выходивших и совершенно забыл о матери. То, что он сейчас узнал про Кити, возбуждало и радовало его. Грудь его невольно выпрямлялась, и глаза блестели. Он чувствовал себя победителем.

[¶32] “Countess Vronskaya is in that compartment,” said the smart guard, going up to Vronsky.

> Russian: — Графиня Вронская в этом отделении, — сказал молодцоватый кондуктор, подходя к Вронскому.

[¶33] The guard’s words roused him, and forced him to think of his mother and his approaching meeting with her. He did not in his heart respect his mother, and without acknowledging it to himself, he did not love her, though in accordance with the ideas of the set in which he lived, and with his own education, he could not have conceived of any behavior to his mother not in the highest degree respectful and obedient, and the more externally obedient and respectful his behavior, the less in his heart he respected and loved her.

> Russian: Слова кондуктора разбудили его и заставили вспомнить о матери и предстоящем свидании с ней. Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.

## 18. Part One · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/18/#p-N

[¶0] Vronsky followed the guard to the carriage, and at the door of the compartment he stopped short to make room for a lady who was getting out. With the insight of a man of the world, from one glance at this lady’s appearance Vronsky classified her as belonging to the best society. He begged pardon, and was getting into the carriage, but felt he must glance at her once more; not that she was very beautiful, not on account of the elegance and modest grace which were apparent in her whole figure, but because in the expression of her charming face, as she passed close by him, there was something peculiarly caressing and soft. As he looked round, she too turned her head. Her shining gray eyes, that looked dark from the thick lashes, rested with friendly attention on his face, as though she were recognizing him, and then promptly turned away to the passing crowd, as though seeking someone. In that brief look Vronsky had time to notice the suppressed eagerness which played over her face, and flitted between the brilliant eyes and the faint smile that curved her red lips. It was as though her nature were so brimming over with something that against her will it showed itself now in the flash of her eyes, and now in her smile. Deliberately she shrouded the light in her eyes, but it shone against her will in the faintly perceptible smile.

> Russian: Вронский пошел за кондуктором в вагон и при входе в отделение остановился, чтобы дать дорогу выходившей даме. С привычным тактом светского человека, по одному взгляду на внешность этой дамы, Вронский определил ее принадлежность к высшему свету. Он извинился и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее — не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое и нежное. Когда он оглянулся, она тоже повернула голову. Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как бы ища кого-то. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке.

[¶1] Vronsky stepped into the carriage. His mother, a dried-up old lady with black eyes and ringlets, screwed up her eyes, scanning her son, and smiled slightly with her thin lips. Getting up from the seat and handing her maid a bag, she gave her little wrinkled hand to her son to kiss, and lifting his head from her hand, kissed him on the cheek.

> Russian: Вронский вошел в вагон. Мать его, сухая старушка с черными глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и, подняв его голову от руки, поцеловала его в лицо.

[¶2] “You got my telegram? Quite well? Thank God.”

> Russian: — Получил телеграмму? Здоров? Слава Богу.

[¶3] “You had a good journey?” said her son, sitting down beside her, and involuntarily listening to a woman’s voice outside the door. He knew it was the voice of the lady he had met at the door.

> Russian: — Хорошо доехали? — сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что это был голос той дамы, которая встретилась ему при входе.

[¶4] “All the same I don’t agree with you,” said the lady’s voice.

> Russian: — Я всё-таки с вами несогласна, — говорил голос дамы.

[¶5] “It’s the Petersburg view, madame.”

> Russian: — Петербургский взгляд, сударыня.

[¶6] “Not Petersburg, but simply feminine,” she responded.

> Russian: — Не петербургский, а просто женский, — отвечала она.

[¶7] “Well, well, allow me to kiss your hand.”

> Russian: — Ну-с, позвольте поцеловать вашу ручку.

[¶8] “Good-bye, Ivan Petrovitch. And could you see if my brother is here, and send him to me?” said the lady in the doorway, and stepped back again into the compartment.

> Russian: — До свиданья, Иван Петрович. Да посмотрите, не тут ли брат, и пошлите его ко мне, — сказала дама у самой двери и снова вошла в отделение.

[¶9] “Well, have you found your brother?” said Countess Vronskaya, addressing the lady.

> Russian: — Что ж, нашли брата? — сказала Вронская, обращаясь к даме.

[¶10] Vronsky understood now that this was Madame Karenina.

> Russian: Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.

[¶11] “Your brother is here,” he said, standing up. “Excuse me, I did not know you, and, indeed, our acquaintance was so slight,” said Vronsky, bowing, “that no doubt you do not remember me.”

> Russian: — Ваш брат здесь, — сказал он, вставая. — Извините меня, я не узнал вас, да и наше знакомство было так коротко, — сказал Вронский, кланяясь, — что вы, верно, не помните меня.

[¶12] “Oh, no,” said she, “I should have known you because your mother and I have been talking, I think, of nothing but you all the way.” As she spoke she let the eagerness that would insist on coming out show itself in her smile. “And still no sign of my brother.”

> Russian: — О, нет, — сказала она, — я бы узнала вас, потому что мы с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас, — сказала она, позволяя наконец просившемуся наружу оживлению выразиться в улыбке. — А брата моего всё-таки нет.

[¶13] “Do call him, Alexey,” said the old countess. Vronsky stepped out onto the platform and shouted:

> Russian: — Позови же его, Алеша, — сказала старая графиня. Вронский вышел на платформу и крикнул:

[¶14] “Oblonsky! Here!”

> Russian: — Облонский! Здесь!

[¶15] Madame Karenina, however, did not wait for her brother, but catching sight of him she stepped out with her light, resolute step. And as soon as her brother had reached her, with a gesture that struck Vronsky by its decision and its grace, she flung her left arm around his neck, drew him rapidly to her, and kissed him warmly. Vronsky gazed, never taking his eyes from her, and smiled, he could not have said why. But recollecting that his mother was waiting for him, he went back again into the carriage.

> Russian: Но Каренина не дождалась брата, а, увидав его, решительным легким шагом вышла из вагона. И, как только брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский, не спуская глаз, смотрел на нее и, сам не зная чему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждала его, он опять вошел в вагон.

[¶16] “She’s very sweet, isn’t she?” said the countess of Madame Karenina. “Her husband put her with me, and I was delighted to have her. We’ve been talking all the way. And so you, I hear ... _vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux._”

> Russian: — Не правда ли, очень мила? — сказала графиня про Каренину. — Ее муж со мною посадил, и я очень рада была. Всю дорогу мы с ней проговорили. Ну, а ты, говорят... vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux.

[¶17] “I don’t know what you are referring to, maman,” he answered coldly. “Come, maman, let us go.”

> Russian: — Я не знаю, на что вы намекаете, maman, — отвечал сын холодно. — Что ж, maman, идем.

[¶18] Madame Karenina entered the carriage again to say good-bye to the countess.

> Russian: Каренина опять вошла в вагон, чтобы проститься с графиней.

[¶19] “Well, countess, you have met your son, and I my brother,” she said. “And all my gossip is exhausted. I should have nothing more to tell you.”

> Russian: — Ну вот, графиня, вы встретили сына, а я брата, — весело сказала она. — И все истории мои истощились; дальше нечего было бы рассказывать.

[¶20] “Oh, no,” said the countess, taking her hand. “I could go all around the world with you and never be dull. You are one of those delightful women in whose company it’s sweet to be silent as well as to talk. Now please don’t fret over your son; you can’t expect never to be parted.”

> Russian: — Ну, нет, — сказала графиня, взяв ее за руку, — я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы. Вы одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста, не думайте; нельзя же никогда не разлучаться.

[¶21] Madame Karenina stood quite still, holding herself very erect, and her eyes were smiling.

> Russian: Каренина стояла неподвижно, держась чрезвычайно прямо, и глаза ее улыбались.

[¶22] “Anna Arkadyevna,” the countess said in explanation to her son, “has a little son eight years old, I believe, and she has never been parted from him before, and she keeps fretting over leaving him.”

> Russian: — У Анны Аркадьевны, — сказала графиня, объясняя сыну, — есть сынок восьми лет, кажется, и она никогда с ним не разлучалась и всё мучается, что оставила его.

[¶23] “Yes, the countess and I have been talking all the time, I of my son and she of hers,” said Madame Karenina, and again a smile lighted up her face, a caressing smile intended for him.

> Russian: — Да, мы всё время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне, — сказала Каренина, и опять улыбка осветила ее лицо, улыбка ласковая, относившаяся к нему.

[¶24] “I am afraid that you must have been dreadfully bored,” he said, promptly catching the ball of coquetry she had flung him. But apparently she did not care to pursue the conversation in that strain, and she turned to the old countess.

> Russian: — Вероятно, это вам очень наскучило, — сказал он, сейчас, на лету, подхватывая этот мяч кокетства, который она бросила ему. Но она, видимо, не хотела продолжать разговора в этом тоне и обратилась к старой графине:

[¶25] “Thank you so much. The time has passed so quickly. Good-bye, countess.”

> Russian: — Очень благодарю вас. Я и не видала, как провела вчерашний день. До свиданья, графиня.

[¶26] “Good-bye, my love,” answered the countess. “Let me have a kiss of your pretty face. I speak plainly, at my age, and I tell you simply that I’ve lost my heart to you.”

> Russian: — Прощайте, мой дружок, — отвечала графиня. — Дайте поцеловать ваше хорошенькое личико. Я просто, по-старушечьи, прямо говорю, что полюбила вас.

[¶27] Stereotyped as the phrase was, Madame Karenina obviously believed it and was delighted by it. She flushed, bent down slightly, and put her cheek to the countess’s lips, drew herself up again, and with the same smile fluttering between her lips and her eyes, she gave her hand to Vronsky. He pressed the little hand she gave him, and was delighted, as though at something special, by the energetic squeeze with which she freely and vigorously shook his hand. She went out with the rapid step which bore her rather fully-developed figure with such strange lightness.

> Russian: Как ни казенна была эта фраза, Каренина, видимо, от души поверила и порадовалась этому. Она покраснела, слегка нагнулась, подставила свое лицо губам графини, опять выпрямилась и с тою же улыбкой, волновавшеюся между губами и глазами, подала руку Вронскому. Он пожал маленькую ему поданную руку и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку. Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.

[¶28] “Very charming,” said the countess.

> Russian: — Очень мила, — сказала старушка.

[¶29] That was just what her son was thinking. His eyes followed her till her graceful figure was out of sight, and then the smile remained on his face. He saw out of the window how she went up to her brother, put her arm in his, and began telling him something eagerly, obviously something that had nothing to do with him, Vronsky, and at that he felt annoyed.

> Russian: То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.

[¶30] “Well, maman, are you perfectly well?” he repeated, turning to his mother.

> Russian: — Ну, что, maman, вы совершенно здоровы? — повторил он, обращаясь к матери.

[¶31] “Everything has been delightful. Alexander has been very good, and Marie has grown very pretty. She’s very interesting.”

> Russian: — Всё хорошо, прекрасно. Alexandre очень был мил. И Marie очень хороша стала. Она очень интересна.

[¶32] And she began telling him again of what interested her most—the christening of her grandson, for which she had been staying in Petersburg, and the special favor shown her elder son by the Tsar.

> Russian: И опять начала рассказывать о том, что более всего интересовало ее, о крестинах внука, для которых она ездила в Петербург, и про особенную милость Государя к старшему сыну.

[¶33] “Here’s Lavrenty,” said Vronsky, looking out of the window; “now we can go, if you like.”

> Russian: — Вот и Лаврентий, — сказал Вронский, глядя в окно, — теперь пойдемте, если угодно.

[¶34] The old butler, who had traveled with the countess, came to the carriage to announce that everything was ready, and the countess got up to go.

> Russian: Старый дворецкий, ехавший с графиней, явился в вагон доложить, что всё готово, и графиня поднялась, чтоб итти.

[¶35] “Come; there’s not such a crowd now,” said Vronsky.

> Russian: — Пойдемте, теперь мало народа, — сказал Вронский.

[¶36] The maid took a handbag and the lap dog, the butler and a porter the other baggage. Vronsky gave his mother his arm; but just as they were getting out of the carriage several men ran suddenly by with panic-stricken faces. The station-master, too, ran by in his extraordinary colored cap. Obviously something unusual had happened. The crowd who had left the train were running back again.

> Russian: Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки. Вронский взял под руку мать; но когда они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ от поезда бежал назад.

[¶37] “What?... What?... Where?... Flung himself!... Crushed!...” was heard among the crowd. Stepan Arkadyevitch, with his sister on his arm, turned back. They too looked scared, and stopped at the carriage door to avoid the crowd.

> Russian: — Что?... Что?... Где?... Бросился!.. задавило!.. — слышалось между проходившими. Степан Аркадьич с сестрой под руку, тоже с испуганными лицами, вернулись и остановились, избегая народ, у входа в вагон.

[¶38] The ladies got in, while Vronsky and Stepan Arkadyevitch followed the crowd to find out details of the disaster.

> Russian: Дамы вошли в вагон, а Вронский со Степаном Аркадьичем пошли за народом узнавать подробности несчастия.

[¶39] A guard, either drunk or too much muffled up in the bitter frost, had not heard the train moving back, and had been crushed.

> Russian: Сторож, был ли он пьян или слишком закутан от сильного мороза, не слыхал отодвигаемого задом поезда, и его раздавили.

[¶40] Before Vronsky and Oblonsky came back the ladies heard the facts from the butler.

> Russian: Еще прежде чем вернулись Вронский и Облонский, дамы узнали эти подробности от дворецкого.

[¶41] Oblonsky and Vronsky had both seen the mutilated corpse. Oblonsky was evidently upset. He frowned and seemed ready to cry.

> Russian: Облонский и Вронский оба видели обезображенный труп. Облонский, видимо, страдал. Он морщился и, казалось, готов был плакать.

[¶42] “Ah, how awful! Ah, Anna, if you had seen it! Ah, how awful!” he said.

> Russian: — Ах, какой ужас! Ах, Анна, если бы ты видела! Ах, какой ужас! — приговаривал он.

[¶43] Vronsky did not speak; his handsome face was serious, but perfectly composed.

> Russian: Вронский молчал, и красивое лицо его было серьезно, но совершенно спокойно.

[¶44] “Oh, if you had seen it, countess,” said Stepan Arkadyevitch. “And his wife was there.... It was awful to see her!... She flung herself on the body. They say he was the only support of an immense family. How awful!”

> Russian: — Ах, если бы вы видели, графиня, — говорил Степан Аркадьич. — И жена его тут... Ужасно видеть ее... Она бросилась на тело. Говорят, он один кормил огромное семейство. Вот ужас!

[¶45] “Couldn’t one do anything for her?” said Madame Karenina in an agitated whisper.

> Russian: — Нельзя ли что-нибудь сделать для нее? — взволнованным шопотом сказала Каренина.

[¶46] Vronsky glanced at her, and immediately got out of the carriage.

> Russian: Вронский взглянул на нее и тотчас же вышел из вагона.

[¶47] “I’ll be back directly, maman,” he remarked, turning round in the doorway.

> Russian: — Я сейчас приду, maman, — прибавил он, обертываясь в дверях.

[¶48] When he came back a few minutes later, Stepan Arkadyevitch was already in conversation with the countess about the new singer, while the countess was impatiently looking towards the door, waiting for her son.

> Russian: Когда он возвратился через несколько минут, Степан Аркадьич уже разговаривал с графиней о новой певице, а графиня нетерпеливо оглядывалась на дверь, ожидая сына.

[¶49] “Now let us be off,” said Vronsky, coming in. They went out together. Vronsky was in front with his mother. Behind walked Madame Karenina with her brother. Just as they were going out of the station the station-master overtook Vronsky.

> Russian: — Теперь пойдемте, — сказал Вронский, входя. Они вместе вышли. Вронский шел впереди с матерью. Сзади шла Каренина с братом. У выхода к Вронскому подошел догнавший его начальник станции.

[¶50] “You gave my assistant two hundred roubles. Would you kindly explain for whose benefit you intend them?”

> Russian: — Вы передали моему помощнику двести рублей. Потрудитесь обозначить, кому вы назначаете их?

[¶51] “For the widow,” said Vronsky, shrugging his shoulders. “I should have thought there was no need to ask.”

> Russian: — Вдове, — сказал Вронский, пожимая плечами. — Я не понимаю, о чем спрашивать.

[¶52] “You gave that?” cried Oblonsky, behind, and, pressing his sister’s hand, he added: “Very nice, very nice! Isn’t he a splendid fellow? Good-bye, countess.”

> Russian: — Вы дали? — крикнул сзади Облонский и, прижав руку сестры, прибавил: — Очень мило, очень мило! Неправда ли, славный малый? Мое почтение, графиня.

[¶53] And he and his sister stood still, looking for her maid.

> Russian: И он с сестрой остановились, отыскивая ее девушку.

[¶54] When they went out the Vronsky’s carriage had already driven away. People coming in were still talking of what happened.

> Russian: Когда они вышли, карета Вронских уже отъехала. Выходившие люди всё еще переговаривались о том, что случилось.

[¶55] “What a horrible death!” said a gentleman, passing by. “They say he was cut in two pieces.”

> Russian: — Вот смерть-то ужасная! — сказал какой-то господин, проходя мимо. — Говорят, на два куска.

[¶56] “On the contrary, I think it’s the easiest—instantaneous,” observed another.

> Russian: — Я думаю, напротив, самая легкая, мгновенная, — заметил другой.

[¶57] “How is it they don’t take proper precautions?” said a third.

> Russian: — Как это не примут мер, — говорил третий.

[¶58] Madame Karenina seated herself in the carriage, and Stepan Arkadyevitch saw with surprise that her lips were quivering, and she was with difficulty restraining her tears.

> Russian: Каренина села в карету, и Степан Аркадьич с удивлением увидал, что губы ее дрожат, и она с трудом удерживает слезы.

[¶59] “What is it, Anna?” he asked, when they had driven a few hundred yards.

> Russian: — Что с тобой, Анна? — спросил он, когда они отъехали несколько сот сажен.

[¶60] “It’s an omen of evil,” she said.

> Russian: — Дурное предзнаменование, — сказала она.

[¶61] “What nonsense!” said Stepan Arkadyevitch. “You’ve come, that’s the chief thing. You can’t conceive how I’m resting my hopes on you.”

> Russian: — Какие пустяки! — сказал Степан Аркадьич. — Ты приехала, это главное. Ты не можешь представить себе, как я надеюсь на тебя.

[¶62] “Have you known Vronsky long?” she asked.

> Russian: — А ты давно знаешь Вронского? — спросила она.

[¶63] “Yes. You know we’re hoping he will marry Kitty.”

> Russian: — Да. Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити.

[¶64] “Yes?” said Anna softly. “Come now, let us talk of you,” she added, tossing her head, as though she would physically shake off something superfluous oppressing her. “Let us talk of your affairs. I got your letter, and here I am.”

> Russian: — Да? — тихо сказала Анна. — Ну, теперь давай говорить о тебе, — прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей. — Давай говорить о твоих делах. Я получила твое письмо и вот приехала.

[¶65] “Yes, all my hopes are in you,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Да, вся надежда на тебя, — сказал Степан Аркадьич.

[¶66] “Well, tell me all about it.”

> Russian: — Ну, расскажи мне всё.

[¶67] And Stepan Arkadyevitch began to tell his story.

> Russian: И Степан Аркадьич стал рассказывать.

[¶68] On reaching home Oblonsky helped his sister out, sighed, pressed her hand, and set off to his office.

> Russian: Подъехав к дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и отправился в присутствие.

## 19. Part One · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/19/#p-N

[¶0] When Anna went into the room, Dolly was sitting in the little drawing-room with a white-headed fat little boy, already like his father, giving him a lesson in French reading. As the boy read, he kept twisting and trying to tear off a button that was nearly off his jacket. His mother had several times taken his hand from it, but the fat little hand went back to the button again. His mother pulled the button off and put it in her pocket.

> Russian: Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала его урок из французского чтения. Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки. Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу. Мать оторвала пуговицу и положила ее в карман.

[¶1] “Keep your hands still, Grisha,” she said, and she took up her work, a coverlet she had long been making. She always set to work on it at depressed moments, and now she knitted at it nervously, twitching her fingers and counting the stitches. Though she had sent word the day before to her husband that it was nothing to her whether his sister came or not, she had made everything ready for her arrival, and was expecting her sister-in-law with emotion.

> Russian: — Успокой руки, Гриша, — сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, зa которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли. Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она всё приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.

[¶2] Dolly was crushed by her sorrow, utterly swallowed up by it. Still she did not forget that Anna, her sister-in-law, was the wife of one of the most important personages in Petersburg, and was a Petersburg _grande dame_. And, thanks to this circumstance, she did not carry out her threat to her husband—that is to say, she remembered that her sister-in-law was coming. “And, after all, Anna is in no wise to blame,” thought Dolly. “I know nothing of her except the very best, and I have seen nothing but kindness and affection from her towards myself.” It was true that as far as she could recall her impressions at Petersburg at the Karenins’, she did not like their household itself; there was something artificial in the whole framework of their family life. “But why should I not receive her? If only she doesn’t take it into her head to console me!” thought Dolly. “All consolation and counsel and Christian forgiveness, all that I have thought over a thousand times, and it’s all no use.”

> Russian: Долли была убита своим горем, вся поглощена им. Однако она помнила, что Анна, золовка, была жена одного из важнейших лиц в Петербурге и петербургская grande dame. И, благодаря этому обстоятельству, она не исполнила сказанного мужу, то есть не забыла, что приедет золовка. «Да наконец Анна ни в чем не виновата, — думала Долли. — Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу». Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта. «Но зa что же я не приму ее? Только бы не вздумала она утешать меня! — думала Долли. — Все утешения, и увещания, и прощения христианские — всё это я уж тысячу раз передумала, и всё это не годится».

[¶3] All these days Dolly had been alone with her children. She did not want to talk of her sorrow, but with that sorrow in her heart she could not talk of outside matters. She knew that in one way or another she would tell Anna everything, and she was alternately glad at the thought of speaking freely, and angry at the necessity of speaking of her humiliation with her, his sister, and of hearing her ready-made phrases of good advice and comfort. She had been on the lookout for her, glancing at her watch every minute, and, as so often happens, let slip just that minute when her visitor arrived, so that she did not hear the bell.

> Russian: Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения. Она, как часто бывает, глядя на часы, ждала ее каждую минуту и пропустила именно ту, когда гостья приехала, так что не слыхала звонка.

[¶4] Catching a sound of skirts and light steps at the door, she looked round, and her care-worn face unconsciously expressed not gladness, but wonder. She got up and embraced her sister-in-law.

> Russian: Услыхав шум платья и легких шагов уже в дверях, она оглянулась, и на измученном лице ее невольно выразилось не радость, а удивление. Она встала и обняла золовку.

[¶5] “What, here already!” she said as she kissed her.

> Russian: — Как, уж приехала? — сказала она, целуя ее.

[¶6] “Dolly, how glad I am to see you!”

> Russian: — Долли, как я рада тебя видеть!

[¶7] “I am glad, too,” said Dolly, faintly smiling, and trying by the expression of Anna’s face to find out whether she knew. “Most likely she knows,” she thought, noticing the sympathy in Anna’s face. “Well, come along, I’ll take you to your room,” she went on, trying to defer as long as possible the moment of confidences.

> Russian: — И я рада, — слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать, знает ли она, сказала Долли. «Верно, знает», подумала она, заметив соболезнование на лице Анны. — Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, — продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.

[¶8] “Is this Grisha? Heavens, how he’s grown!” said Anna; and kissing him, never taking her eyes off Dolly, she stood still and flushed a little. “No, please, let us stay here.”

> Russian: — Это Гриша? Боже мой, как он вырос! — сказала Анна и, поцеловав его, не спуская глаз с Долли, остановилась и покраснела. — Нет, позволь никуда не ходить.

[¶9] She took off her kerchief and her hat, and catching it in a lock of her black hair, which was a mass of curls, she tossed her head and shook her hair down.

> Russian: Она сняла платок, шляпу и, зацепив ею за прядь своих черных, везде вьющихся волос, мотая головой, отцепляла волоса.

[¶10] “You are radiant with health and happiness!” said Dolly, almost with envy.

> Russian: — А ты сияешь счастьем и здоровьем! — сказала Долли почти с завистью.

[¶11] “I?... Yes,” said Anna. “Merciful heavens, Tanya! You’re the same age as my Seryozha,” she added, addressing the little girl as she ran in. She took her in her arms and kissed her. “Delightful child, delightful! Show me them all.”

> Russian: — Я?... Да, — сказала Анна. — Боже мой, Таня! Ровесница Сереже моему, — прибавила она, обращаясь ко вбежавшей девочке. Она взяла ее на руки и поцеловала. — Прелестная девочка, прелесть! Покажи же мне всех.

[¶12] She mentioned them, not only remembering the names, but the years, months, characters, illnesses of all the children, and Dolly could not but appreciate that.

> Russian: Она называла их и припоминала не только имена, но года, месяцы, характеры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.

[¶13] “Very well, we will go to them,” she said. “It’s a pity Vassya’s asleep.”

> Russian: — Ну, так пойдем к ним, — сказала она. — Вася спит теперь, жалко.

[¶14] After seeing the children, they sat down, alone now, in the drawing-room, to coffee. Anna took the tray, and then pushed it away from her.

> Russian: Осмотрев детей, они сели, уже одни, в гостиной, пред кофеем. Анна взялась за поднос и потом отодвинула его.

[¶15] “Dolly,” she said, “he has told me.”

> Russian: — Долли, — сказала она, — он говорил мне.

[¶16] Dolly looked coldly at Anna; she was waiting now for phrases of conventional sympathy, but Anna said nothing of the sort.

> Russian: Долли холодно посмотрела на Анну. Она ждала теперь притворно-сочувственных фраз; но Анна ничего такого не сказала.

[¶17] “Dolly, dear,” she said, “I don’t want to speak for him to you, nor to try to comfort you; that’s impossible. But, darling, I’m simply sorry, sorry from my heart for you!”

> Russian: — Долли, милая! — сказала она, — я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!

[¶18] Under the thick lashes of her shining eyes tears suddenly glittered. She moved nearer to her sister-in-law and took her hand in her vigorous little hand. Dolly did not shrink away, but her face did not lose its frigid expression. She said:

> Russian: Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою рукой. Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого выражения. Она сказала:

[¶19] “To comfort me’s impossible. Everything’s lost after what has happened, everything’s over!”

> Russian: — Утешить меня нельзя. Всё потеряно после того, что было, всё пропало!

[¶20] And directly she had said this, her face suddenly softened. Anna lifted the wasted, thin hand of Dolly, kissed it and said:

> Russian: И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось. Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:

[¶21] “But, Dolly, what’s to be done, what’s to be done? How is it best to act in this awful position—that’s what you must think of.”

> Russian: — Но, Долли, что же делать, что же делать? Как лучше поступить в этом ужасном положении? — вот о чем надо подумать.

[¶22] “All’s over, and there’s nothing more,” said Dolly. “And the worst of all is, you see, that I can’t cast him off: there are the children, I am tied. And I can’t live with him! it’s a torture to me to see him.”

> Russian: — Всё кончено, и больше ничего, — сказала Долли. — И хуже всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А с ним жить я не могу, мне мука видеть его.

[¶23] “Dolly, darling, he has spoken to me, but I want to hear it from you: tell me about it.”

> Russian: — Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне всё.

[¶24] Dolly looked at her inquiringly.

> Russian: Долли посмотрела на нее вопросительно.

[¶25] Sympathy and love unfeigned were visible on Anna’s face.

> Russian: Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.

[¶26] “Very well,” she said all at once. “But I will tell you it from the beginning. You know how I was married. With the education mamma gave us I was more than innocent, I was stupid. I knew nothing. I know they say men tell their wives of their former lives, but Stiva”—she corrected herself—“Stepan Arkadyevitch told me nothing. You’ll hardly believe it, but till now I imagined that I was the only woman he had known. So I lived eight years. You must understand that I was so far from suspecting infidelity, I regarded it as impossible, and then—try to imagine it—with such ideas, to find out suddenly all the horror, all the loathsomeness.... You must try and understand me. To be fully convinced of one’s happiness, and all at once....” continued Dolly, holding back her sobs, “to get a letter ... his letter to his mistress, my governess. No, it’s too awful!” She hastily pulled out her handkerchief and hid her face in it. “I can understand being carried away by feeling,” she went on after a brief silence, “but deliberately, slyly deceiving me ... and with whom?... To go on being my husband together with her ... it’s awful! You can’t understand....”

> Russian: — Изволь, — вдруг сказала она. — Но я скажу сначала. Ты знаешь, как я вышла замуж. Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа. Я ничего не знала. Говорят, я знаю, мужья рассказывают женам свою прежнюю жизнь, но Стива.... — она поправилась — Степан Аркадьич ничего не сказал мне. Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я одна женщина, которую он знал. Так я жила восемь лет. Ты пойми, что я не только не подозревала неверности, но что я считала это невозможным, и тут, представь себе, с такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю гадость.... — Ты пойми меня. Быть уверенной вполне в своем счастии, и вдруг... — продолжала Долли, удерживая рыданья, — и получить письмо.... письмо его к своей любовнице, к моей гувернантке. Нет, это слишком ужасно! — Она поспешно вынула платок и закрыла им лицо. — Я понимаю еще увлеченье, — продолжала она, помолчав, — но обдуманно, хитро обманывать меня.... с кем же?... Продолжать быть моим мужем вместе с нею.... это ужасно! Ты не можешь понять....

[¶27] “Oh, yes, I understand! I understand! Dolly, dearest, I do understand,” said Anna, pressing her hand.

> Russian: — О, нет, я понимаю! Понимаю, милая Долли, понимаю, — говорила Анна, пожимая ее руку.

[¶28] “And do you imagine he realizes all the awfulness of my position?” Dolly resumed. “Not the slightest! He’s happy and contented.”

> Russian: — И ты думаешь, что он понимает весь ужас моего положения? — продолжала Долли. — Нисколько! Он счастлив и доволен.

[¶29] “Oh, no!” Anna interposed quickly. “He’s to be pitied, he’s weighed down by remorse....”

> Russian: — О, нет! — быстро перебила Анна. — Он жалок, он убит раскаяньем...

[¶30] “Is he capable of remorse?” Dolly interrupted, gazing intently into her sister-in-law’s face.

> Russian: — Способен ли он к раскаянью? — перебила Долли, внимательно вглядываясь в лицо золовки.

[¶31] “Yes. I know him. I could not look at him without feeling sorry for him. We both know him. He’s good-hearted, but he’s proud, and now he’s so humiliated. What touched me most....” (and here Anna guessed what would touch Dolly most) “he’s tortured by two things: that he’s ashamed for the children’s sake, and that, loving you—yes, yes, loving you beyond everything on earth,” she hurriedly interrupted Dolly, who would have answered—“he has hurt you, pierced you to the heart. ‘No, no, she cannot forgive me,’ he keeps saying.”

> Russian: — Да, я его знаю. Я не могла без жалости смотреть на него. Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло... — (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли) — его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя... да, да, любя больше всего на свете, — поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, — сделал тебе больно, убил тебя. «Нет, нет, она не простит», всё говорит он.

[¶32] Dolly looked dreamily away beyond her sister-in-law as she listened to her words.

> Russian: Долли задумчиво смотрела мимо золовки, слушая ее слова.

[¶33] “Yes, I can see that his position is awful; it’s worse for the guilty than the innocent,” she said, “if he feels that all the misery comes from his fault. But how am I to forgive him, how am I to be his wife again after her? For me to live with him now would be torture, just because I love my past love for him....”

> Russian: — Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, — сказала она, — если он чувствует, что от вины его всё несчастие. Но как же простить, как мне опять быть его женою после нее? Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему...

[¶34] And sobs cut short her words. But as though of set design, each time she was softened she began to speak again of what exasperated her.

> Russian: И рыдания перервали ее слова. Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она начинала опять говорить о том, чтò раздражало ее.

[¶35] “She’s young, you see, she’s pretty,” she went on. “Do you know, Anna, my youth and my beauty are gone, taken by whom? By him and his children. I have worked for him, and all I had has gone in his service, and now of course any fresh, vulgar creature has more charm for him. No doubt they talked of me together, or, worse still, they were silent. Do you understand?” Again her eyes glowed with hatred. “And after that he will tell me.... What! can I believe him? Never! No, everything is over, everything that once made my comfort, the reward of my work, and my sufferings.... Would you believe it, I was teaching Grisha just now: once this was a joy to me, now it is a torture. What have I to strive and toil for? Why are the children here? What’s so awful is that all at once my heart’s turned, and instead of love and tenderness, I have nothing but hatred for him; yes, hatred. I could kill him.”

> Russian: — Она ведь молода, ведь она красива, — продолжала она. — Ты понимаешь ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем? Им и его детьми. Я отслужила ему, и на этой службе ушло всё мое, и ему теперь, разумеется, свежее пошлое существо приятнее. Они, верно, говорили между собою обо мне или, еще хуже, умалчивали, — ты понимаешь? — Опять ненавистью зажглись ее глаза. — И после этого он будет говорить мне... Что ж, я буду верить ему? Никогда. Нет, уж кончено всё, всё, что составляло утешенье, награду труда, мук... Ты поверишь ли? я сейчас учила Гришу: прежде это бывало радость, теперь мученье. Зачем я стараюсь, тружусь? Зачем дети? Ужасно то, что вдруг душа моя перевернулась, и вместо любви, нежности у меня к нему одна злоба, да, злоба. Я бы убила его и...

[¶36] “Darling Dolly, I understand, but don’t torture yourself. You are so distressed, so overwrought, that you look at many things mistakenly.”

> Russian: — Душенька, Долли, я понимаю, но не мучь себя. Ты так оскорблена, так возбуждена, что ты многое видишь не так.

[¶37] Dolly grew calmer, and for two minutes both were silent.

> Russian: Долли затихла, и они минуты две помолчали.

[¶38] “What’s to be done? Think for me, Anna, help me. I have thought over everything, and I see nothing.”

> Russian: — Что делать, подумай, Анна, помоги. Я всё передумала и ничего не вижу.

[¶39] Anna could think of nothing, but her heart responded instantly to each word, to each change of expression of her sister-in-law.

> Russian: Анна ничего не могла придумать, но сердце ее прямо отзывалось на каждое слово, на каждое выражение лица невестки.

[¶40] “One thing I would say,” began Anna. “I am his sister, I know his character, that faculty of forgetting everything, everything” (she waved her hand before her forehead), “that faculty for being completely carried away, but for completely repenting too. He cannot believe it, he cannot comprehend now how he can have acted as he did.”

> Russian: — Я одно скажу, — начала Анна, — я его сестра, я знаю его характер, эту способность всё, всё забыть (она сделала жест пред лбом), эту способность полного увлечения, но зато и полного раскаяния. Он не верит, не понимает теперь, как он мог сделать то, что сделал.

[¶41] “No; he understands, he understood!” Dolly broke in. “But I ... you are forgetting me ... does it make it easier for me?”

> Russian: — Нет, он понимает, он понимал! — перебила Долли. — Но я... ты забываешь меня... разве мне легче?

[¶42] “Wait a minute. When he told me, I will own I did not realize all the awfulness of your position. I saw nothing but him, and that the family was broken up. I felt sorry for him, but after talking to you, I see it, as a woman, quite differently. I see your agony, and I can’t tell you how sorry I am for you! But, Dolly, darling, I fully realize your sufferings, only there is one thing I don’t know; I don’t know ... I don’t know how much love there is still in your heart for him. That you know—whether there is enough for you to be able to forgive him. If there is, forgive him!”

> Russian: — Постой. Когда он говорил мне, признаюсь тебе, я не понимала еще всего ужаса твоего положения. Я видела только его и то, что семья расстроена; мне его жалко было, но, поговорив с тобой, я, как женщина, вижу другое; я вижу твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя! Но, Долли, душенька, я понимаю твои страдания вполне, только одного я не знаю: я не знаю... я не знаю, насколько в душе твоей есть еще любви к нему. Это ты знаешь, — настолько ли есть, чтобы можно было простить. Если есть, то прости!

[¶43] “No,” Dolly was beginning, but Anna cut her short, kissing her hand once more.

> Russian: — Нет, — начала Долли; но Анна прервала ее, целуя еще раз ее руку.

[¶44] “I know more of the world than you do,” she said. “I know how men like Stiva look at it. You speak of his talking of you with her. That never happened. Such men are unfaithful, but their home and wife are sacred to them. Somehow or other these women are still looked on with contempt by them, and do not touch on their feeling for their family. They draw a sort of line that can’t be crossed between them and their families. I don’t understand it, but it is so.”

> Russian: — Я больше тебя знаю свет, — сказала она. — Я знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это. Ты говоришь, что он с ней говорил об тебе. Этого не было. Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг и жена — это для них святыня. Как-то у них эти женщины остаются в презрении и не мешают семье. Они какую-то черту проводят непроходимую между семьей и этим. Я этого не понимаю, но это так.

[¶45] “Yes, but he has kissed her....”

> Russian: — Да, но он целовал ее....

[¶46] “Dolly, hush, darling. I saw Stiva when he was in love with you. I remember the time when he came to me and cried, talking of you, and all the poetry and loftiness of his feeling for you, and I know that the longer he has lived with you the loftier you have been in his eyes. You know we have sometimes laughed at him for putting in at every word: ‘Dolly’s a marvelous woman.’ You have always been a divinity for him, and you are that still, and this has not been an infidelity of the heart....”

> Russian: — Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его...

[¶47] “But if it is repeated?”

> Russian: — Но если это увлечение повторится?

[¶48] “It cannot be, as I understand it....”

> Russian: — Оно не может, как я понимаю....

[¶49] “Yes, but could you forgive it?”

> Russian: — Да, но ты простила бы?

[¶50] “I don’t know, I can’t judge.... Yes, I can,” said Anna, thinking a moment; and grasping the position in her thought and weighing it in her inner balance, she added: “Yes, I can, I can, I can. Yes, I could forgive it. I could not be the same, no; but I could forgive it, and forgive it as though it had never been, never been at all....”

> Russian: — Не знаю, не могу судить... Нет, могу, — сказала Анна, подумав; и, уловив мыслью положение и свесив его на внутренних весах, прибавила: — Нет, могу, могу, могу. Да, я простила бы. Я не была бы тою же, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было.

[¶51] “Oh, of course,” Dolly interposed quickly, as though saying what she had more than once thought, “else it would not be forgiveness. If one forgives, it must be completely, completely. Come, let us go; I’ll take you to your room,” she said, getting up, and on the way she embraced Anna. “My dear, how glad I am you came. It has made things better, ever so much better.”

> Russian: — Ну, разумеется, — быстро прервала Долли, как будто она говорила то, что не раз думала, — иначе бы это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем. Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, — сказала она вставая, и по дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада, что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.

## 20. Part One · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/20/#p-N

[¶0] The whole of that day Anna spent at home, that’s to say at the Oblonskys’, and received no one, though some of her acquaintances had already heard of her arrival, and came to call the same day. Anna spent the whole morning with Dolly and the children. She merely sent a brief note to her brother to tell him that he must not fail to dine at home. “Come, God is merciful,” she wrote.

> Russian: Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии, приезжали в этот же день. Анна всё утро провела с Долли и с детьми. Она только послала записочку к брату, чтоб он непременно обедал дома. «Приезжай, Бог милостив», писала она.

[¶1] Oblonsky did dine at home: the conversation was general, and his wife, speaking to him, addressed him as “Stiva,” as she had not done before. In the relations of the husband and wife the same estrangement still remained, but there was no talk now of separation, and Stepan Arkadyevitch saw the possibility of explanation and reconciliation.

> Russian: Облонский обедал дома; разговор был общий, и жена говорила с ним, называя его «ты», чего прежде не было. В отношениях мужа с женой оставалась та же отчужденность, но уже не было речи о разлуке, и Степан Аркадьич видел возможность объяснения и примирения.

[¶2] Immediately after dinner Kitty came in. She knew Anna Arkadyevna, but only very slightly, and she came now to her sister’s with some trepidation, at the prospect of meeting this fashionable Petersburg lady, whom everyone spoke so highly of. But she made a favorable impression on Anna Arkadyevna—she saw that at once. Anna was unmistakably admiring her loveliness and her youth: before Kitty knew where she was she found herself not merely under Anna’s sway, but in love with her, as young girls do fall in love with older and married women. Anna was not like a fashionable lady, nor the mother of a boy of eight years old. In the elasticity of her movements, the freshness and the unflagging eagerness which persisted in her face, and broke out in her smile and her glance, she would rather have passed for a girl of twenty, had it not been for a serious and at times mournful look in her eyes, which struck and attracted Kitty. Kitty felt that Anna was perfectly simple and was concealing nothing, but that she had another higher world of interests inaccessible to her, complex and poetic.

> Russian: Тотчас после обеда приехала Кити. Она знала Анну Аркадьевну, но очень мало, и ехала теперь к сестре не без страху пред тем, как ее примет эта петербургская светская дама, которую все так хвалили. Но она понравилась Анне Аркадьевне, — это она увидела сейчас. Анна, очевидно, любовалась ее красотою и молодостью, и не успела Кити опомниться, как она уже чувствовала себя не только под ее влиянием, но чувствовала себя влюбленною в нее, как способны влюбляться молодые девушки в замужних и старших дам. Анна непохожа была на светскую даму или на мать восьмилетнего сына, но скорее походила бы на двадцатилетнюю девушку по гибкости движений, свежести и установившемуся на ее лице оживлению, выбивавшему то в улыбку, то во взгляд, если бы не серьезное, иногда грустное выражение ее глаз, которое поражало и притягивало к себе Кити. Кити чувствовала, что Анна была совершенно проста и ничего не скрывала, но что в ней был другой какой-то, высший мир недоступных для нее интересов, сложных и поэтических.

[¶3] After dinner, when Dolly went away to her own room, Anna rose quickly and went up to her brother, who was just lighting a cigar.

> Russian: После обеда, когда Долли вышла в свою комнату, Анна быстро встала и подошла к брату, который закуривал сигару.

[¶4] “Stiva,” she said to him, winking gaily, crossing him and glancing towards the door, “go, and God help you.”

> Russian: — Стива, — сказала она ему, весело подмигивая, крестя его и указывая на дверь глазами. — Иди, и помогай тебе Бог.

[¶5] He threw down the cigar, understanding her, and departed through the doorway.

> Russian: Он бросил сигару, поняв ее, и скрылся за дверью.

[¶6] When Stepan Arkadyevitch had disappeared, she went back to the sofa where she had been sitting, surrounded by the children. Either because the children saw that their mother was fond of this aunt, or that they felt a special charm in her themselves, the two elder ones, and the younger following their lead, as children so often do, had clung about their new aunt since before dinner, and would not leave her side. And it had become a sort of game among them to sit as close as possible to their aunt, to touch her, hold her little hand, kiss it, play with her ring, or even touch the flounce of her skirt.

> Russian: Когда Степан Аркадьич ушел, она вернулась на диван, где сидела окруженная детьми. Оттого ли, что дети видели, что мама любила эту тетю, или оттого, что они сами чувствовали в ней особенную прелесть; но старшие два, а за ними и меньшие, как это часто бывает с детьми, еще до обеда прилипли к новой тете и не отходили от нее. И между ними составилось что-то в роде игры, состоящей в том, чтобы как можно ближе сидеть подле тети, дотрогиваться до нее, держать ее маленькую руку, целовать ее, играть с ее кольцом или хоть дотрогиваться до оборки ее платья.

[¶7] “Come, come, as we were sitting before,” said Anna Arkadyevna, sitting down in her place.

> Russian: — Ну, ну, как мы прежде сидели, — сказала Анна Аркадьевна, садясь на свое место.

[¶8] And again Grisha poked his little face under her arm, and nestled with his head on her gown, beaming with pride and happiness.

> Russian: И опять Гриша подсунул голову под ее руку и прислонился головой к ее платью и засиял гордостью и счастьем.

[¶9] “And when is your next ball?” she asked Kitty.

> Russian: — Так теперь когда же бал? — обратилась она к Кити.

[¶10] “Next week, and a splendid ball. One of those balls where one always enjoys oneself.”

> Russian: — На будущей неделе, и прекрасный бал. Один из тех балов, на которых всегда весело.

[¶11] “Why, are there balls where one always enjoys oneself?” Anna said, with tender irony.

> Russian: — А есть такие, где всегда весело? — с нежною насмешкой сказала Анна.

[¶12] “It’s strange, but there are. At the Bobrishtchevs’ one always enjoys oneself, and at the Nikitins’ too, while at the Mezhkovs’ it’s always dull. Haven’t you noticed it?”

> Russian: — Странно, но есть. У Бобрищевых всегда весело, у Никитиных тоже, а у Межковых всегда скучно. Вы разве не замечали?

[¶13] “No, my dear, for me there are no balls now where one enjoys oneself,” said Anna, and Kitty detected in her eyes that mysterious world which was not open to her. “For me there are some less dull and tiresome.”

> Russian: — Нет, душа моя, для меня уж нет таких балов, где весело, — сказала Анна, и Кити увидела в ее глазах тот особенный мир, который ей не был открыт. — Для меня есть такие, на которых менее трудно и скучно....

[¶14] “How can _you_ be dull at a ball?”

> Russian: — Как может быть вам скучно на бале?

[¶15] “Why should not _I_ be dull at a ball?” inquired Anna.

> Russian: — Отчего же мне не может быть скучно на бале? — спросила Анна.

[¶16] Kitty perceived that Anna knew what answer would follow.

> Russian: Кити заметила, что Анна знала, какой последует ответ.

[¶17] “Because you always look nicer than anyone.”

> Russian: — Оттого, что вы всегда лучше всех.

[¶18] Anna had the faculty of blushing. She blushed a little, and said:

> Russian: Анна имела способность краснеть. Она покраснела и сказала:

[¶19] “In the first place it’s never so; and secondly, if it were, what difference would it make to me?”

> Russian: — Во-первых, никогда; а во-вторых, если б это и было, то зачем мне это?

[¶20] “Are you coming to this ball?” asked Kitty.

> Russian: — Вы поедете на этот бал? — спросила Кити.

[¶21] “I imagine it won’t be possible to avoid going. Here, take it,” she said to Tanya, who was pulling the loosely-fitting ring off her white, slender-tipped finger.

> Russian: — Я думаю, что нельзя будет не ехать. Вот это возьми, — сказала она Тане, которая стаскивала легко сходившее кольцо с ее белого, тонкого в конце пальца.

[¶22] “I shall be so glad if you go. I should so like to see you at a ball.”

> Russian: — Я очень рада буду, если вы поедете. Я бы так хотела вас видеть на бале.

[¶23] “Anyway, if I do go, I shall comfort myself with the thought that it’s a pleasure to you ... Grisha, don’t pull my hair. It’s untidy enough without that,” she said, putting up a straying lock, which Grisha had been playing with.

> Russian: — По крайней мере, если придется ехать, я буду утешаться мыслью, что это сделает вам удовольствие... Гриша, не тереби, пожалуйста, они и так все растрепались, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь волос, которою играл Гриша.

[¶24] “I imagine you at the ball in lilac.”

> Russian: — Я вас воображаю на бале в лиловом.

[¶25] “And why in lilac precisely?” asked Anna, smiling. “Now, children, run along, run along. Do you hear? Miss Hoole is calling you to tea,” she said, tearing the children from her, and sending them off to the dining-room.

> Russian: — Отчего же непременно в лиловом? — улыбаясь спросила Анна. — Ну, дети, идите, идите. Слышите ли? Мис Гуль зовет чай пить, — сказала она, отрывая от себя детей и отправляя их в столовую.

[¶26] “I know why you press me to come to the ball. You expect a great deal of this ball, and you want everyone to be there to take part in it.”

> Russian: — А я знаю, отчего вы зовете меня на бал. Вы ждете много от этого бала, и вам хочется, чтобы все тут были, все принимали участие.

[¶27] “How do you know? Yes.”

> Russian: — Почем вы знаете? Да.

[¶28] “Oh! what a happy time you are at,” pursued Anna. “I remember, and I know that blue haze like the mist on the mountains in Switzerland. That mist which covers everything in that blissful time when childhood is just ending, and out of that vast circle, happy and gay, there is a path growing narrower and narrower, and it is delightful and alarming to enter the ballroom, bright and splendid as it is.... Who has not been through it?”

> Russian: — О! как хорошо ваше время, — продолжала Анна. — Помню и знаю этот голубой туман, в роде того, что на горах в Швейцарии. Этот туман, который покрывает всё в блаженное то время, когда вот-вот кончится детство, и из этого огромного круга, счастливого, веселого, делается путь всё уже и уже, и весело и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется и светлая и прекрасная.... Кто не прошел через это?

[¶29] Kitty smiled without speaking. “But how did she go through it? How I should like to know all her love story!” thought Kitty, recalling the unromantic appearance of Alexey Alexandrovitch, her husband.

> Russian: Кити молча улыбалась. «Но как же она прошла через это? Как бы я желала знать весь ее роман», подумала Кити, вспоминая непоэтическую наружность Алексея Александровича, ее мужа.

[¶30] “I know something. Stiva told me, and I congratulate you. I liked him so much,” Anna continued. “I met Vronsky at the railway station.”

> Russian: — Я знаю кое-что. Стива мне говорил, и поздравляю вас, он мне очень нравится, — продолжала Анна, — я встретила Вронского на железной дороге.

[¶31] “Oh, was he there?” asked Kitty, blushing. “What was it Stiva told you?”

> Russian: — Ах, он был там? — спросила Кити покраснев. — Что же Стива сказал вам?

[¶32] “Stiva gossiped about it all. And I should be so glad ... I traveled yesterday with Vronsky’s mother,” she went on; “and his mother talked without a pause of him, he’s her favorite. I know mothers are partial, but....”

> Russian: — Стива мне всё разболтал. И я очень была бы рада. — Я ехала вчера с матерью Вронского, — продолжала она, — и мать не умолкая говорила мне про него; это ее любимец; я знаю, как матери пристрастны, но..

[¶33] “What did his mother tell you?”

> Russian: — Что ж мать рассказывала вам?

[¶34] “Oh, a great deal! And I know that he’s her favorite; still one can see how chivalrous he is.... Well, for instance, she told me that he had wanted to give up all his property to his brother, that he had done something extraordinary when he was quite a child, saved a woman out of the water. He’s a hero, in fact,” said Anna, smiling and recollecting the two hundred roubles he had given at the station.

> Russian: — Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но всё-таки видно, что это рыцарь... Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать всё состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды. Словом, герой, — сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые он дал на станции.

[¶35] But she did not tell Kitty about the two hundred roubles. For some reason it was disagreeable to her to think of it. She felt that there was something that had to do with her in it, and something that ought not to have been.

> Russian: Но она не рассказала про эти двести рублей. Почему-то ей неприятно было вспоминать об этом. Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего не должно было быть.

[¶36] “She pressed me very much to go and see her,” Anna went on; “and I shall be glad to go to see her tomorrow. Stiva is staying a long while in Dolly’s room, thank God,” Anna added, changing the subject, and getting up, Kitty fancied, displeased with something.

> Russian: — Она очень просила меня поехать к ней, — продолжала Анна, — и я рада повидать старушку и завтра поеду к ней. Однако, слава Богу, Стива долго остается у Долли в кабинете, — прибавила Анна, переменяя разговор и вставая, как показалось Кити, чем-то недовольная.

[¶37] “No, I’m first! No, I!” screamed the children, who had finished tea, running up to their Aunt Anna.

> Russian: — Нет, я прежде! нет, я! — кричали дети, окончив чай и выбегая к тете Анне.

[¶38] “All together,” said Anna, and she ran laughing to meet them, and embraced and swung round all the throng of swarming children, shrieking with delight.

> Russian: — Все вместе! — сказала Анна и смеясь побежала им на встречу и обняла и повалила всю эту кучу копошащихся и визжащих от восторга детей.

## 21. Part One · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/21/#p-N

[¶0] Dolly came out of her room to the tea of the grown-up people. Stepan Arkadyevitch did not come out. He must have left his wife’s room by the other door.

> Russian: К чаю больших Долли вышла из своей комнаты. Степан Аркадьич не выходил. Он, должно быть, вышел из комнаты жены задним ходом.

[¶1] “I am afraid you’ll be cold upstairs,” observed Dolly, addressing Anna; “I want to move you downstairs, and we shall be nearer.”

> Russian: — Я боюсь, что тебе холодно будет наверху, — заметила Долли, обращаясь к Анне, — мне хочется перевести тебя вниз, и мы ближе будем.

[¶2] “Oh, please, don’t trouble about me,” answered Anna, looking intently into Dolly’s face, trying to make out whether there had been a reconciliation or not.

> Russian: — Ах, уж, пожалуйста, обо мне не заботьтесь, — отвечала Анна, вглядываясь в лицо Долли и стараясь понять, было или не было примирения.

[¶3] “It will be lighter for you here,” answered her sister-in-law.

> Russian: — Тебе светло будет здесь, — отвечала невестка.

[¶4] “I assure you that I sleep everywhere, and always like a marmot.”

> Russian: — Я тебе говорю, что я сплю везде и всегда как сурок.

[¶5] “What’s the question?” inquired Stepan Arkadyevitch, coming out of his room and addressing his wife.

> Russian: — О чем это? — спросил Степан Аркадьич, выходя из кабинета и обращаясь к жене.

[¶6] From his tone both Kitty and Anna knew that a reconciliation had taken place.

> Russian: По тону его и Кити и Анна сейчас поняли, что примирение состоялось.

[¶7] “I want to move Anna downstairs, but we must hang up blinds. No one knows how to do it; I must see to it myself,” answered Dolly addressing him.

> Russian: — Я Анну хочу перевести вниз, но надо гардины перевесить. Никто не сумеет сделать, надо самой, — отвечала Долли, обращаясь к нему.

[¶8] “God knows whether they are fully reconciled,” thought Anna, hearing her tone, cold and composed.

> Russian: «Бог знает, вполне ли помирились?» подумала Анна, услышав ее тон, холодный и спокойный.

[¶9] “Oh, nonsense, Dolly, always making difficulties,” answered her husband. “Come, I’ll do it all, if you like....”

> Russian: — Ах, полно, Долли, всё делать трудности, — сказал муж. — Ну, хочешь, я всё сделаю...

[¶10] “Yes, they must be reconciled,” thought Anna.

> Russian: «Да, должно быть помирились», подумала Анна.

[¶11] “I know how you do everything,” answered Dolly. “You tell Matvey to do what can’t be done, and go away yourself, leaving him to make a muddle of everything,” and her habitual, mocking smile curved the corners of Dolly’s lips as she spoke.

> Russian: — Знаю, как ты всё сделаешь, — отвечала Долли, — скажешь Матвею сделать то, чего нельзя сделать, а сам уедешь, а он всё перепутает, — и привычная насмешливая улыбка морщила концы губ Долли, когда она говорила это.

[¶12] “Full, full reconciliation, full,” thought Anna; “thank God!” and rejoicing that she was the cause of it, she went up to Dolly and kissed her.

> Russian: «Полное, полное примиренье, полное, — подумала Анна, — слава Богу!» — и, радуясь тому, что она была причиной этого, она подошла к Долли и поцеловала ее.

[¶13] “Not at all. Why do you always look down on me and Matvey?” said Stepan Arkadyevitch, smiling hardly perceptibly, and addressing his wife.

> Russian: — Совсем нет, отчего ты так презираешь нас с Матвеем? — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь чуть заметно и обращаясь к жене.

[¶14] The whole evening Dolly was, as always, a little mocking in her tone to her husband, while Stepan Arkadyevitch was happy and cheerful, but not so as to seem as though, having been forgiven, he had forgotten his offense.

> Russian: Весь вечер, как всегда, Долли была слегка насмешлива по отношению к мужу, а Степан Аркадьич доволен и весел, но настолько, чтобы не показать, что он, будучи прощен, забыл свою вину.

[¶15] At half-past nine o’clock a particularly joyful and pleasant family conversation over the tea-table at the Oblonskys’ was broken up by an apparently simple incident. But this simple incident for some reason struck everyone as strange. Talking about common acquaintances in Petersburg, Anna got up quickly.

> Russian: В половине десятого особенно радостная и приятная вечерняя семейная беседа за чайным столом у Облонских была нарушена самым, повидимому, простым событием, но это простое событие почему-то всем показалось странным. Разговорившись об общих петербургских знакомых, Анна быстро встала.

[¶16] “She is in my album,” she said; “and, by the way, I’ll show you my Seryozha,” she added, with a mother’s smile of pride.

> Russian: — Она у меня есть в альбоме, — сказала она, — да и кстати я покажу моего Сережу, — прибавила она с гордою материнскою улыбкой.

[¶17] Towards ten o’clock, when she usually said good-night to her son, and often before going to a ball put him to bed herself, she felt depressed at being so far from him; and whatever she was talking about, she kept coming back in thought to her curly-headed Seryozha. She longed to look at his photograph and talk of him. Seizing the first pretext, she got up, and with her light, resolute step went for her album. The stairs up to her room came out on the landing of the great warm main staircase.

> Russian: К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже. Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем. Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой пошла за альбомом. Лестница наверх в ее комнату выходила на площадку большой входной теплой лестницы.

[¶18] Just as she was leaving the drawing-room, a ring was heard in the hall.

> Russian: В то время, как она выходила из гостиной, в передней послышался звонок.

[¶19] “Who can that be?” said Dolly.

> Russian: — Кто это может быть? — сказала Долли.

[¶20] “It’s early for me to be fetched, and for anyone else it’s late,” observed Kitty.

> Russian: — За мной рано, а еще кому-нибудь поздно, — заметила Кити.

[¶21] “Sure to be someone with papers for me,” put in Stepan Arkadyevitch. When Anna was passing the top of the staircase, a servant was running up to announce the visitor, while the visitor himself was standing under a lamp. Anna glancing down at once recognized Vronsky, and a strange feeling of pleasure and at the same time of dread of something stirred in her heart. He was standing still, not taking off his coat, pulling something out of his pocket. At the instant when she was just facing the stairs, he raised his eyes, caught sight of her, and into the expression of his face there passed a shade of embarrassment and dismay. With a slight inclination of her head she passed, hearing behind her Stepan Arkadyevitch’s loud voice calling him to come up, and the quiet, soft, and composed voice of Vronsky refusing.

> Russian: — Верно, с бумагами, — прибавил Степан Аркадьич, и, когда Анна проходила мимо лестницы, слуга взбегал наверх, чтобы доложить о приехавшем, а сам приехавший стоял у лампы, Анна, взглянув вниз, узнала тотчас же Вронского, и странное чувство удовольствия и вместе страха чего-то вдруг шевельнулось у нее в сердце. Он стоял, не снимая пальто, и что-то доставал из кармана. В ту минуту, как она поровнялась с серединой лестницы, он поднял глаза, увидал ее, и в выражении его лица сделалось что-то пристыженное и испуганное. Она, слегка наклонив голову, прошла, а вслед за ней послышался громкий голос Степана Аркадьича, звавшего его войти, и негромкий, мягкий и спокойный голос отказывавшегося Вронского.

[¶22] When Anna returned with the album, he was already gone, and Stepan Arkadyevitch was telling them that he had called to inquire about the dinner they were giving next day to a celebrity who had just arrived. “And nothing would induce him to come up. What a queer fellow he is!” added Stepan Arkadyevitch.

> Russian: Когда Анна вернулась с альбомом, его уже не было, и Степан Аркадьич рассказывал, что он заезжал узнать об обеде, который они завтра давали приезжей знаменитости. — И ни за что не хотел войти. Какой-то он странный, — прибавил Степан Аркадьич.

[¶23] Kitty blushed. She thought that she was the only person who knew why he had come, and why he would not come up. “He has been at home,” she thought, “and didn’t find me, and thought I should be here, but he did not come up because he thought it late, and Anna’s here.”

> Russian: Кити покраснела. Она думала, что она одна поняла, зачем он приезжал и отчего не вошел. «Он был у нас, — думала она, — и не застал и подумал, я здесь; но не вошел, оттого что думал — поздно, и Анна здесь».

[¶24] All of them looked at each other, saying nothing, and began to look at Anna’s album.

> Russian: Все переглянулись, ничего не сказав, и стали смотреть альбом Анны.

[¶25] There was nothing either exceptional or strange in a man’s calling at half-past nine on a friend to inquire details of a proposed dinner party and not coming in, but it seemed strange to all of them. Above all, it seemed strange and not right to Anna.

> Russian: Ничего не было ни необыкновенного, ни странного в том, что человек заехал к приятелю в половине десятого узнать подробности затеваемого обеда и не вошел; но всем это показалось странно. Более всех странно и нехорошо это показалось Анне.

## 22. Part One · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/22/#p-N

[¶0] The ball was only just beginning as Kitty and her mother walked up the great staircase, flooded with light, and lined with flowers and footmen in powder and red coats. From the rooms came a constant, steady hum, as from a hive, and the rustle of movement; and while on the landing between trees they gave last touches to their hair and dresses before the mirror, they heard from the ballroom the careful, distinct notes of the fiddles of the orchestra beginning the first waltz. A little old man in civilian dress, arranging his gray curls before another mirror, and diffusing an odor of scent, stumbled against them on the stairs, and stood aside, evidently admiring Kitty, whom he did not know. A beardless youth, one of those society youths whom the old Prince Shtcherbatsky called “young bucks,” in an exceedingly open waistcoat, straightening his white tie as he went, bowed to them, and after running by, came back to ask Kitty for a quadrille. As the first quadrille had already been given to Vronsky, she had to promise this youth the second. An officer, buttoning his glove, stood aside in the doorway, and stroking his mustache, admired rosy Kitty.

> Russian: Бал только что начался, когда Кити с матерью входила на большую, уставленную цветами и лакеями в пудре и красных кафтанах, залитую светом лестницу. Из зал несся стоявший в них, равномерный как в улье, шорох движенья, и, пока они на площадке между деревьями оправляли перед зеркалом прически и платья, из залы послышались осторожно-отчетливые звуки скрипок оркестра, начавшего первый вальс. Штатский старичок, оправлявший свои седые височки у другого зеркала и изливавший от себя запах духов, столкнулся с ними на лестнице и посторонился, видимо любуясь незнакомою ему Кити. Безбородый юноша, один из тех светских юношей, которых старый князь Щербацкий называл тютьками, в чрезвычайно-открытом жилете, оправляя на ходу белый галстук, поклонился им и, пробежав мимо, вернулся, приглашая Кити на кадриль. Первая кадриль была уж отдана Вронскому, она должна была отдать этому юноше вторую. Военный, застегивая перчатку, сторонился у двери и, поглаживая усы, любовался на розовую Кити.

[¶1] Although her dress, her coiffure, and all the preparations for the ball had cost Kitty great trouble and consideration, at this moment she walked into the ballroom in her elaborate tulle dress over a pink slip as easily and simply as though all the rosettes and lace, all the minute details of her attire, had not cost her or her family a moment’s attention, as though she had been born in that tulle and lace, with her hair done up high on her head, and a rose and two leaves on the top of it.

> Russian: Несмотря на то, что туалет, прическа и все приготовления к балу стоили Кити больших трудов и соображений, она теперь, в своем сложном тюлевом платье на розовом чехле, вступала на бал так свободно и просто, как будто все эти розетки, кружева, все подробности туалета не стоили ей и ее домашним ни минуты внимания, как будто она родилась в этом тюле, кружевах, с этою высокою прической, с розой и двумя листками наверху ее.

[¶2] When, just before entering the ballroom, the princess, her mother, tried to turn right side out of the ribbon of her sash, Kitty had drawn back a little. She felt that everything must be right of itself, and graceful, and nothing could need setting straight.

> Russian: Когда старая княгиня пред входом в залу хотела оправить на ней завернувшуюся ленту пояса, Кити слегка отклонилась. Она чувствовала, что всё само собою должно быть хорошо и грациозно на ней и что поправлять ничего не нужно.

[¶3] It was one of Kitty’s best days. Her dress was not uncomfortable anywhere; her lace berthe did not droop anywhere; her rosettes were not crushed nor torn off; her pink slippers with high, hollowed-out heels did not pinch, but gladdened her feet; and the thick rolls of fair chignon kept up on her head as if they were her own hair. All the three buttons buttoned up without tearing on the long glove that covered her hand without concealing its lines. The black velvet of her locket nestled with special softness round her neck. That velvet was delicious; at home, looking at her neck in the looking-glass, Kitty had felt that that velvet was speaking. About all the rest there might be a doubt, but the velvet was delicious. Kitty smiled here too, at the ball, when she glanced at it in the glass. Her bare shoulders and arms gave Kitty a sense of chill marble, a feeling she particularly liked. Her eyes sparkled, and her rosy lips could not keep from smiling from the consciousness of her own attractiveness. She had scarcely entered the ballroom and reached the throng of ladies, all tulle, ribbons, lace, and flowers, waiting to be asked to dance—Kitty was never one of that throng—when she was asked for a waltz, and asked by the best partner, the first star in the hierarchy of the ballroom, a renowned director of dances, a married man, handsome and well-built, Yegorushka Korsunsky. He had only just left the Countess Bonina, with whom he had danced the first half of the waltz, and, scanning his kingdom—that is to say, a few couples who had started dancing—he caught sight of Kitty, entering, and flew up to her with that peculiar, easy amble which is confined to directors of balls. Without even asking her if she cared to dance, he put out his arm to encircle her slender waist. She looked round for someone to give her fan to, and their hostess, smiling to her, took it.

> Russian: Кити была в одном из своих счастливых дней. Платье не теснило нигде, нигде не спускалась кружевная берта, розетки не смялись и не оторвались; розовые туфли на высоких, выгнутых каблуках не жали, а веселили ножку. Густые бандо белокурых волос держались как свои на маленькой головке. Пуговицы все три застегнулись, не порвавшись, на высокой перчатке, которая обвила ее руку, не изменив ее формы. Черная бархатка медальона особенно нежно окружила шею. Бархатка эта была прелесть, и дома, глядя в зеркало на свою шею, Кити чувствовала, что эта бархатка говорила. Во всем другом могло еще быть сомненье, но бархатка была прелесть. Кити улыбнулась и здесь на бале, взглянув на нее в зеркало. В обнаженных плечах и руках Кити чувствовала холодную мраморность, чувство, которое она особенно любила. Глаза блестели, и румяные губы не могли не улыбаться от сознания своей привлекательности. Не успела она войти в залу и дойти до тюлево-ленто-кружевно-цветной толпы дам, ожидавших приглашения танцовать (Кити никогда не стаивала в этой толпе), как уж ее пригласили на вальс, и пригласил лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина, Егорушка Корсунский. Только что оставив графиню Банину, с которою он протанцовал первый тур вальса, он, оглядывая свое хозяйство, то есть пустившихся танцовать несколько пар, увидел входившую Кити и подбежал к ней тою особенною, свойственною только дирижерам балов развязною иноходью и, поклонившись, даже не спрашивая, желает ли она, занес руку, чтоб обнять ее тонкую талию. Она оглянулась, кому передать веер, и хозяйка, улыбаясь ей, взяла его.

[¶4] “How nice you’ve come in good time,” he said to her, embracing her waist; “such a bad habit to be late.” Bending her left hand, she laid it on his shoulder, and her little feet in their pink slippers began swiftly, lightly, and rhythmically moving over the slippery floor in time to the music.

> Russian: — Как хорошо, что вы приехали во время, — сказал он ей, обнимая ее талию, — а то, что зa манера опаздывать. Она положила, согнувши, левую руку на его плечо, и маленькие ножки в розовых башмаках быстро, легко и мерно задвигались в такт музыки по скользкому паркету.

[¶5] “It’s a rest to waltz with you,” he said to her, as they fell into the first slow steps of the waltz. “It’s exquisite—such lightness, precision.” He said to her the same thing he said to almost all his partners whom he knew well.

> Russian: — Отдыхаешь, вальсируя с вами, — сказал он ей, пускаясь в первые небыстрые шаги вальса. — Прелесть, какая легкость, précision, — говорил он ей то, что говорил почти всем хорошим знакомым.

[¶6] She smiled at his praise, and continued to look about the room over his shoulder. She was not like a girl at her first ball, for whom all faces in the ballroom melt into one vision of fairyland. And she was not a girl who had gone the stale round of balls till every face in the ballroom was familiar and tiresome. But she was in the middle stage between these two; she was excited, and at the same time she had sufficient self-possession to be able to observe. In the left corner of the ballroom she saw the cream of society gathered together. There—incredibly naked—was the beauty Lidi, Korsunsky’s wife; there was the lady of the house; there shone the bald head of Krivin, always to be found where the best people were. In that direction gazed the young men, not venturing to approach. There, too, she descried Stiva, and there she saw the exquisite figure and head of Anna in a black velvet gown. And _he_ was there. Kitty had not seen him since the evening she refused Levin. With her long-sighted eyes, she knew him at once, and was even aware that he was looking at her.

> Russian: Она улыбнулась на его похвалу и через его плечо продолжала разглядывать залу. Она была не вновь выезжающая, у которой на бале все лица сливаются в одно волшебное впечатление; она и не была затасканная по балам девушка, которой все лица бала так знакомы, что наскучили; но она была на середине этих двух, — она была возбуждена, а вместе с тем обладала собой настолько, что могла наблюдать. В левом углу залы, она видела, сгруппировался цвет общества. Там была до невозможного обнаженная красавица Лиди, жена Корсунского; там была хозяйка, там сиял своею лысиной Кривин, всегда бывший там, где цвет общества; туда смотрели юноши, не смея подойти; и там она нашла глазами Стиву и потом увидала прелестную фигуру и голову Анны в черном бархатном платье. И он был тут. Кити не видала его с того вечера, когда она отказала Левину. Кити своими дальнозоркими глазами тотчас узнала его и даже заметила, что он смотрел на нее.

[¶7] “Another turn, eh? You’re not tired?” said Korsunsky, a little out of breath.

> Russian: — Что ж, еще тур? Вы не устали? — сказал Корсунский, слегка запыхавшись.

[¶8] “No, thank you!”

> Russian: — Нет, благодарствуйте.

[¶9] “Where shall I take you?”

> Russian: — Куда же отвести вас?

[¶10] “Madame Karenina’s here, I think ... take me to her.”

> Russian: — Каренина тут, кажется... отведите меня к ней.

[¶11] “Wherever you command.”

> Russian: — Куда прикажете.

[¶12] And Korsunsky began waltzing with measured steps straight towards the group in the left corner, continually saying, “Pardon, mesdames, pardon, pardon, mesdames”; and steering his course through the sea of lace, tulle, and ribbon, and not disarranging a feather, he turned his partner sharply round, so that her slim ankles, in light transparent stockings, were exposed to view, and her train floated out in fan shape and covered Krivin’s knees. Korsunsky bowed, set straight his open shirt front, and gave her his arm to conduct her to Anna Arkadyevna. Kitty, flushed, took her train from Krivin’s knees, and, a little giddy, looked round, seeking Anna. Anna was not in lilac, as Kitty had so urgently wished, but in a black, low-cut, velvet gown, showing her full throat and shoulders, that looked as though carved in old ivory, and her rounded arms, with tiny, slender wrists. The whole gown was trimmed with Venetian guipure. On her head, among her black hair—her own, with no false additions—was a little wreath of pansies, and a bouquet of the same in the black ribbon of her sash among white lace. Her coiffure was not striking. All that was noticeable was the little wilful tendrils of her curly hair that would always break free about her neck and temples. Round her well-cut, strong neck was a thread of pearls.

> Russian: И Корсунский завальсировал, умеряя шаг, прямо на толпу в левом углу залы, приговаривая: «pardon, mesdames, pardon, pardon, mesdames» и, лавируя между морем кружев, тюля и лент и не зацепив ни за перышко, повернул круто свою даму, так что открылись ее тонкие ножки в ажурных чулках, а шлейф разнесло опахалом и закрыло им колени Кривину. Корсунский поклонился, выпрямил открытую грудь и подал руку, чтобы провести ее к Анне Аркадьевне. Кити, раскрасневшись, сняла шлейф с колен Кривина и, закруженная немного, оглянулась, отыскивая Анну. Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Всё платье было обшито венецианским гипюром. На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами. Прическа ее была незаметна. Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках. На точеной крепкой шее была нитка жемчугу.

[¶13] Kitty had been seeing Anna every day; she adored her, and had pictured her invariably in lilac. But now seeing her in black, she felt that she had not fully seen her charm. She saw her now as someone quite new and surprising to her. Now she understood that Anna could not have been in lilac, and that her charm was just that she always stood out against her attire, that her dress could never be noticeable on her. And her black dress, with its sumptuous lace, was not noticeable on her; it was only the frame, and all that was seen was she—simple, natural, elegant, and at the same time gay and eager.

> Russian: Кити видела каждый день Анну, была влюблена в нее и представляла себе ее непременно в лиловом. Но теперь, увидав ее в черном, она почувствовала, что не понимала всей ее прелести. Она теперь увидала ее совершенно новою и неожиданною для себя. Теперь она поняла, что Анна не могла быть в лиловом и что ее прелесть состояла именно в том, что она всегда выступала из своего туалета, что туалет никогда не мог быть виден на ней. И черное платье с пышными кружевами не было видно на ней; это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная.

[¶14] She was standing holding herself, as always, very erect, and when Kitty drew near the group she was speaking to the master of the house, her head slightly turned towards him.

> Russian: Она стояла, как и всегда, чрезвычайно прямо держась, и, когда Кити подошла к этой кучке, говорила с хозяином дома, слегка поворотив к нему голову.

[¶15] “No, I don’t throw stones,” she was saying, in answer to something, “though I can’t understand it,” she went on, shrugging her shoulders, and she turned at once with a soft smile of protection towards Kitty. With a flying, feminine glance she scanned her attire, and made a movement of her head, hardly perceptible, but understood by Kitty, signifying approval of her dress and her looks. “You came into the room dancing,” she added.

> Russian: — Нет, я не брошу камня, — отвечала она ему на что-то, — хотя я не понимаю, — продолжала она, пожав плечами, и тотчас же с нежною улыбкой покровительства обратилась к Кити. Беглым женским взглядом окинув ее туалет, она сделала чуть-заметное, но понятное для Кити, одобрительное ее туалету и красоте движенье головой. — Вы и в залу входите танцуя, — прибавила она.

[¶16] “This is one of my most faithful supporters,” said Korsunsky, bowing to Anna Arkadyevna, whom he had not yet seen. “The princess helps to make balls happy and successful. Anna Arkadyevna, a waltz?” he said, bending down to her.

> Russian: — Это одна из моих вернейших помощниц, — сказал Корсунский, кланяясь Анне Аркадьевне, которой он не видал еще. — Княжна помогает сделать бал веселым и прекрасным. Анна Аркадьевна, тур вальса, — сказал он нагибаясь.

[¶17] “Why, have you met?” inquired their host.

> Russian: — А вы знакомы? — спросил хозяин.

[¶18] “Is there anyone we have not met? My wife and I are like white wolves—everyone knows us,” answered Korsunsky. “A waltz, Anna Arkadyevna?”

> Russian: — С кем мы не знакомы? Мы с женой как белые волки, нас все знают, — отвечал Корсунский. — Тур вальса, Анна Аркадьевна.

[¶19] “I don’t dance when it’s possible not to dance,” she said.

> Russian: — Я не танцую, когда можно не танцовать, — сказала она.

[¶20] “But tonight it’s impossible,” answered Korsunsky.

> Russian: — Но нынче нельзя, — отвечал Корсунский.

[¶21] At that instant Vronsky came up.

> Russian: В это время подходил Вронский.

[¶22] “Well, since it’s impossible tonight, let us start,” she said, not noticing Vronsky’s bow, and she hastily put her hand on Korsunsky’s shoulder.

> Russian: — Ну, если нынче нельзя не танцовать, так пойдемте, — сказала она, не замечая поклона Вронского, и быстро подняла руку на плечо Корсунского.

[¶23] “What is she vexed with him about?” thought Kitty, discerning that Anna had intentionally not responded to Vronsky’s bow. Vronsky went up to Kitty reminding her of the first quadrille, and expressing his regret that he had not seen her all this time. Kitty gazed in admiration at Anna waltzing, and listened to him. She expected him to ask her for a waltz, but he did not, and she glanced wonderingly at him. He flushed slightly, and hurriedly asked her to waltz, but he had only just put his arm round her waist and taken the first step when the music suddenly stopped. Kitty looked into his face, which was so close to her own, and long afterwards—for several years after—that look, full of love, to which he made no response, cut her to the heart with an agony of shame.

> Russian: «За что она недовольна им?» подумала Кити, заметив, что Анна умышленно не ответила на поклон Вронского. Вронский подошел к Кити, напоминая ей о первой кадрили и сожалея, что всё это время не имел удовольствия ее видеть. Кити смотрела, любуясь, на вальсировавшую Анну и слушала его. Она ждала, что он пригласит ее на вальс, но он не пригласил, и она удивленно взглянула на него. Он покраснел и поспешно пригласил вальсировать, но только что он обнял ее тонкую талию и сделал первый шаг, как вдруг музыка остановилась. Кити посмотрела на его лицо, которое было на таком близком от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце.

[¶24] “_Pardon! pardon!_ Waltz! waltz!” shouted Korsunsky from the other side of the room, and seizing the first young lady he came across he began dancing himself.

> Russian: — Pardon, pardon! Вальс, вальс! — закричал с другой стороны залы Корсунский и, подхватив первую попавшуюся барышню, стал сам танцовать.

## 23. Part One · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/23/#p-N

[¶0] Vronsky and Kitty waltzed several times round the room. After the first waltz Kitty went to her mother, and she had hardly time to say a few words to Countess Nordston when Vronsky came up again for the first quadrille. During the quadrille nothing of any significance was said: there was disjointed talk between them of the Korsunskys, husband and wife, whom he described very amusingly, as delightful children at forty, and of the future town theater; and only once the conversation touched her to the quick, when he asked her about Levin, whether he was here, and added that he liked him so much. But Kitty did not expect much from the quadrille. She looked forward with a thrill at her heart to the mazurka. She fancied that in the mazurka everything must be decided. The fact that he did not during the quadrille ask her for the mazurka did not trouble her. She felt sure she would dance the mazurka with him as she had done at former balls, and refused five young men, saying she was engaged for the mazurka. The whole ball up to the last quadrille was for Kitty an enchanted vision of delightful colors, sounds, and motions. She only sat down when she felt too tired and begged for a rest. But as she was dancing the last quadrille with one of the tiresome young men whom she could not refuse, she chanced to be _vis-à-vis_ with Vronsky and Anna. She had not been near Anna again since the beginning of the evening, and now again she saw her suddenly quite new and surprising. She saw in her the signs of that excitement of success she knew so well in herself; she saw that she was intoxicated with the delighted admiration she was exciting. She knew that feeling and knew its signs, and saw them in Anna; saw the quivering, flashing light in her eyes, and the smile of happiness and excitement unconsciously playing on her lips, and the deliberate grace, precision, and lightness of her movements.

> Russian: Вронский с Кити прошел несколько туров вальса. После вальса Кити подошла к матери и едва успела сказать несколько слов с Нордстон, как Вронский уже пришел за ней для первой кадрили. Во время кадрили ничего значительного не было сказано, шел прерывистый разговор то о Корсунских, муже и жене, которых он очень забавно описывал, как милых сорокалетних детей, то о будущем общественном театре, и только один раз разговор затронул ее за живое, когда он спросил о Левине, тут ли он, и прибавил, что он очень понравился ему. Но Кити и не ожидала большего от кадрили. Она ждала с замиранием сердца мазурки. Ей казалось, что в мазурке всё должно решиться. То, что он во время кадрили не пригласил ее на мазурку, не тревожило ее. Она была уверена, что она танцует мазурку с ним, как и на прежних балах, и пятерым отказала мазурку, говоря, что танцует. Весь бал до последней кадрили был для Кити волшебным сновидением радостных цветов, звуков и движений. Она не танцовала, только когда чувствовала себя слишком усталою и просила отдыха. Но, танцуя последнюю кадриль с одним из скучных юношей, которому нельзя было отказать, ей случилось быть vis-à-vis с Вронским и Анной. Она не сходилась с Анной с самого приезда и тут вдруг увидала ее опять совершенно новою и неожиданною. Она увидала в ней столь знакомую ей самой черту возбуждения от успеха. Она видела, что Анна пьяна вином возбуждаемого ею восхищения. Она знала это чувство и знала его признаки и видела их на Анне — видела дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах и улыбку счастья и возбуждения, невольно изгибающую губы, и отчетливую грацию, верность и легкость движений.

[¶1] “Who?” she asked herself. “All or one?” And not assisting the harassed young man she was dancing with in the conversation, the thread of which he had lost and could not pick up again, she obeyed with external liveliness the peremptory shouts of Korsunsky starting them all into the _grand rond_, and then into the _chaîne_, and at the same time she kept watch with a growing pang at her heart. “No, it’s not the admiration of the crowd has intoxicated her, but the adoration of one. And that one? can it be he?” Every time he spoke to Anna the joyous light flashed into her eyes, and the smile of happiness curved her red lips. She seemed to make an effort to control herself, to try not to show these signs of delight, but they came out on her face of themselves. “But what of him?” Kitty looked at him and was filled with terror. What was pictured so clearly to Kitty in the mirror of Anna’s face she saw in him. What had become of his always self-possessed resolute manner, and the carelessly serene expression of his face? Now every time he turned to her, he bent his head, as though he would have fallen at her feet, and in his eyes there was nothing but humble submission and dread. “I would not offend you,” his eyes seemed every time to be saying, “but I want to save myself, and I don’t know how.” On his face was a look such as Kitty had never seen before.

> Russian: «Кто? — спросила она себя. — Все или один?» И, не помогая мучившемуся юноше, с которым она танцовала, в разговоре, нить которого он упустил и не мог поднять, и наружно подчиняясь весело-громким повелительным крикам Корсунского, то бросающего всех в grand rond, то в chaîne, она наблюдала, и сердце ее сжималось больше и больше. «Нет, это не любованье толпы опьянило ее, а восхищение одного. И этот один? неужели это он?» Каждый раз, как он говорил с Анной, в глазах ее вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы. Она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать этих признаков радости, но они сами собой выступали на ее лице. «Но что он?» Кити посмотрела на него и ужаснулась. То, что Кити так ясно представлялось в зеркале лица Анны, она увидела на нем. Куда делась его всегда спокойная, твердая манера и беспечно спокойное выражение лица? Нет, он теперь, каждый раз, как обращался к ней, немного сгибал голову, как бы желая пасть пред ней, и во взгляде его было одно выражение покорности и страха. «Я не оскорбить хочу, — каждый раз как будто говорил его взгляд, — но спасти себя хочу, и не знаю как». На лице его было такое выражение, которого она никогда не видала прежде.

[¶2] They were speaking of common acquaintances, keeping up the most trivial conversation, but to Kitty it seemed that every word they said was determining their fate and hers. And strange it was that they were actually talking of how absurd Ivan Ivanovitch was with his French, and how the Eletsky girl might have made a better match, yet these words had all the while consequence for them, and they were feeling just as Kitty did. The whole ball, the whole world, everything seemed lost in fog in Kitty’s soul. Nothing but the stern discipline of her bringing-up supported her and forced her to do what was expected of her, that is, to dance, to answer questions, to talk, even to smile. But before the mazurka, when they were beginning to rearrange the chairs and a few couples moved out of the smaller rooms into the big room, a moment of despair and horror came for Kitty. She had refused five partners, and now she was not dancing the mazurka. She had not even a hope of being asked for it, because she was so successful in society that the idea would never occur to anyone that she had remained disengaged till now. She would have to tell her mother she felt ill and go home, but she had not the strength to do this. She felt crushed. She went to the furthest end of the little drawing-room and sank into a low chair. Her light, transparent skirts rose like a cloud about her slender waist; one bare, thin, soft, girlish arm, hanging listlessly, was lost in the folds of her pink tunic; in the other she held her fan, and with rapid, short strokes fanned her burning face. But while she looked like a butterfly, clinging to a blade of grass, and just about to open its rainbow wings for fresh flight, her heart ached with a horrible despair.

> Russian: Они говорили об общих знакомых, вели самый ничтожный разговор, но Кити казалось, что всякое сказанное ими слово решало их и ее судьбу. И странно то, что хотя они действительно говорили о том, как смешон Иван Иванович своим французским языком, и о том, что для Елецкой можно было бы найти лучше партию, а между тем эти слова имели для них значение, и они чувствовали это так же, как и Кити. Весь бал, весь свет, всё закрылось туманом в душе Кити. Только пройденная ею строгая школа воспитания поддерживала ее и заставляла делать то, чего от нее требовали, то есть танцовать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться. Но пред началом мазурки, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары двинулись из маленьких в большую залу, на Кити нашла минута отчаяния и ужаса. Она отказала пятерым и теперь не танцовала мазурки. Даже не было надежды, чтоб ее пригласили, именно потому, что она имела слишком большой успех в свете, и никому в голову не могло прийти, чтоб она не была приглашена до сих пор. Надо было сказать матери, что она больна, и уехать домой, но на это у нее не было силы. Она чувствовала себя убитою. Она зашла в глубь маленькой гостиной и опустилась на кресло. Воздушная юбка платья поднялась облаком вокруг ее тонкого стана; одна обнаженная, худая, нежная девичья рука, бессильно опущенная, утонула в складках розового тюника; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное лицо. Но, вопреки этому виду бабочки, только что уцепившейся за травку и готовой, вот-вот вспорхнув, развернуть радужные крылья, страшное отчаяние щемило ей сердце.

[¶3] “But perhaps I am wrong, perhaps it was not so?” And again she recalled all she had seen.

> Russian: «А может быть, я ошибаюсь, может быть, этого не было?» И она опять вспоминала всё, что она видела.

[¶4] “Kitty, what is it?” said Countess Nordston, stepping noiselessly over the carpet towards her. “I don’t understand it.”

> Russian: — Кити, что ж это такое? — сказала графиня Нордстон, по ковру неслышно подойдя к ней. — Я не понимаю этого.

[¶5] Kitty’s lower lip began to quiver; she got up quickly.

> Russian: У Кити дрогнула нижняя губа; она быстро встала.

[¶6] “Kitty, you’re not dancing the mazurka?”

> Russian: — Кити, ты не танцуешь мазурку?

[¶7] “No, no,” said Kitty in a voice shaking with tears.

> Russian: — Нет, нет, — сказала Кити дрожащим от слез голосом.

[¶8] “He asked her for the mazurka before me,” said Countess Nordston, knowing Kitty would understand who were “he” and “her.” “She said: ‘Why, aren’t you going to dance it with Princess Shtcherbatskaya?’”

> Russian: — Он при мне звал ее на мазурку, — сказала Нордстон, зная, что Кити поймет, кто он и она. — Она сказала: разве вы не танцуете с княжной Щербацкой?

[¶9] “Oh, I don’t care!” answered Kitty.

> Russian: — Ах, мне всё равно! — отвечала Кити.

[¶10] No one but she herself understood her position; no one knew that she had just refused the man whom perhaps she loved, and refused him because she had put her faith in another.

> Russian: Никто, кроме ее самой, не понимал ее положения, никто не знал того, что она вчера отказала человеку, которого она, может быть, любила, и отказала потому, что верила в другого.

[¶11] Countess Nordston found Korsunsky, with whom she was to dance the mazurka, and told him to ask Kitty.

> Russian: Графиня Нордстон нашла Корсунского, с которым она танцовала мазурку, и велела ему пригласить Кити.

[¶12] Kitty danced in the first couple, and luckily for her she had not to talk, because Korsunsky was all the time running about directing the figure. Vronsky and Anna sat almost opposite her. She saw them with her long-sighted eyes, and saw them, too, close by, when they met in the figures, and the more she saw of them the more convinced was she that her unhappiness was complete. She saw that they felt themselves alone in that crowded room. And on Vronsky’s face, always so firm and independent, she saw that look that had struck her, of bewilderment and humble submissiveness, like the expression of an intelligent dog when it has done wrong.

> Russian: Кити танцовала в первой паре, и, к ее счастью, ей не надо было говорить, потому что Корсунский всё время бегал, распоряжаясь по своему хозяйству. Вронский с Анной сидели почти против нее. Она видела их своими дальнозоркими глазами, видела их и вблизи, когда они сталкивались в парах, и чем больше она видела их, тем больше убеждалась, что несчастие ее свершилось. Она видела, что они чувствовали себя наедине в этой полной зале. И на лице Вронского, всегда столь твердом и независимом, она видела то поразившее ее выражение потерянности и покорности, похожее на выражение умной собаки, когда она виновата.

[¶13] Anna smiled, and her smile was reflected by him. She grew thoughtful, and he became serious. Some supernatural force drew Kitty’s eyes to Anna’s face. She was fascinating in her simple black dress, fascinating were her round arms with their bracelets, fascinating was her firm neck with its thread of pearls, fascinating the straying curls of her loose hair, fascinating the graceful, light movements of her little feet and hands, fascinating was that lovely face in its eagerness, but there was something terrible and cruel in her fascination.

> Russian: Анна улыбалась, и улыбка передавалась ему. Она задумывалась, и он становился серьезен. Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Кити к лицу Анны. Она была прелестна в своем простом черном платье, прелестны были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные легкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести.

[¶14] Kitty admired her more than ever, and more and more acute was her suffering. Kitty felt overwhelmed, and her face showed it. When Vronsky saw her, coming across her in the mazurka, he did not at once recognize her, she was so changed.

> Russian: Кити любовалась ею еще более, чем прежде, и всё больше и больше страдала. Кити чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это. Когда Вронский увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее — так она изменилась.

[¶15] “Delightful ball!” he said to her, for the sake of saying something.

> Russian: — Прекрасный бал! — сказал он ей, чтобы сказать что-нибудь.

[¶16] “Yes,” she answered.

> Russian: — Да, — отвечала она.

[¶17] In the middle of the mazurka, repeating a complicated figure, newly invented by Korsunsky, Anna came forward into the center of the circle, chose two gentlemen, and summoned a lady and Kitty. Kitty gazed at her in dismay as she went up. Anna looked at her with drooping eyelids, and smiled, pressing her hand. But, noticing that Kitty only responded to her smile by a look of despair and amazement, she turned away from her, and began gaily talking to the other lady.

> Russian: В середине мазурки, повторяя сложную фигуру, вновь выдуманную Корсунским, Анна вышла на середину круга, взяла двух кавалеров и подозвала к себе одну даму и Кити. Кити испуганно смотрела на нее, подходя. Анна прищурившись смотрела на нее и улыбнулась, пожав ей руку. Но заметив, что лицо Кити только выражением отчаяния и удивления ответило на ее улыбку, она отвернулась от нее и весело заговорила с другою дамой.

[¶18] “Yes, there is something uncanny, devilish and fascinating in her,” Kitty said to herself.

> Russian: «Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней», сказала себе Кити.

[¶19] Anna did not mean to stay to supper, but the master of the house began to press her to do so.

> Russian: Анна не хотела оставаться ужинать, но хозяин стал просить ее.

[¶20] “Nonsense, Anna Arkadyevna,” said Korsunsky, drawing her bare arm under the sleeve of his dress coat, “I’ve such an idea for a _cotillion! Un bijou!_”

> Russian: — Полно, Анна Аркадьевна, — заговорил Корсунский, забирая ее обнаженную руку под рукав своего фрака. — Какая у меня идея котильона! Un bijou!

[¶21] And he moved gradually on, trying to draw her along with him. Their host smiled approvingly.

> Russian: И он понемножку двигался, стараясь увлечь ее. Хозяин улыбался одобрительно.

[¶22] “No, I am not going to stay,” answered Anna, smiling, but in spite of her smile, both Korsunsky and the master of the house saw from her resolute tone that she would not stay.

> Russian: — Нет, я не останусь, — ответила Анна улыбаясь; но, несмотря на улыбку, и Корсунский и хозяин поняли по решительному тону, с каким она отвечала, что она не останется.

[¶23] “No; why, as it is, I have danced more at your ball in Moscow than I have all the winter in Petersburg,” said Anna, looking round at Vronsky, who stood near her. “I must rest a little before my journey.”

> Russian: — Нет, я и так в Москве танцовала больше на вашем одном бале, чем всю зиму в Петербурге, — сказала Анна, оглядываясь на подле нее стоявшего Вронского. — Надо отдохнуть перед дорогой.

[¶24] “Are you certainly going tomorrow then?” asked Vronsky.

> Russian: — А вы решительно едете завтра? — спросил Вронский.

[¶25] “Yes, I suppose so,” answered Anna, as it were wondering at the boldness of his question; but the irrepressible, quivering brilliance of her eyes and her smile set him on fire as she said it.

> Russian: — Да, я думаю, — отвечала Анна, как бы удивляясь смелости его вопроса; но неудержимый дрожащий блеск глаз и улыбки обжег его, когда она говорила это.

[¶26] Anna Arkadyevna did not stay to supper, but went home.

> Russian: Анна Аркадьевна не осталась ужинать и уехала.

## 24. Part One · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/24/#p-N

[¶0] “Yes, there is something in me hateful, repulsive,” thought Levin, as he came away from the Shtcherbatskys’, and walked in the direction of his brother’s lodgings. “And I don’t get on with other people. Pride, they say. No, I have no pride. If I had any pride, I should not have put myself in such a position.” And he pictured to himself Vronsky, happy, good-natured, clever, and self-possessed, certainly never placed in the awful position in which he had been that evening. “Yes, she was bound to choose him. So it had to be, and I cannot complain of anyone or anything. I am myself to blame. What right had I to imagine she would care to join her life to mine? Who am I and what am I? A nobody, not wanted by anyone, nor of use to anybody.” And he recalled his brother Nikolay, and dwelt with pleasure on the thought of him. “Isn’t he right that everything in the world is base and loathsome? And are we fair in our judgment of brother Nikolay? Of course, from the point of view of Prokofy, seeing him in a torn cloak and tipsy, he’s a despicable person. But I know him differently. I know his soul, and know that we are like him. And I, instead of going to seek him out, went out to dinner, and came here.” Levin walked up to a lamppost, read his brother’s address, which was in his pocketbook, and called a sledge. All the long way to his brother’s, Levin vividly recalled all the facts familiar to him of his brother Nikolay’s life. He remembered how his brother, while at the university, and for a year afterwards, had, in spite of the jeers of his companions, lived like a monk, strictly observing all religious rites, services, and fasts, and avoiding every sort of pleasure, especially women. And afterwards, how he had all at once broken out: he had associated with the most horrible people, and rushed into the most senseless debauchery. He remembered later the scandal over a boy, whom he had taken from the country to bring up, and, in a fit of rage, had so violently beaten that proceedings were brought against him for unlawfully wounding. Then he recalled the scandal with a sharper, to whom he had lost money, and given a promissory note, and against whom he had himself lodged a complaint, asserting that he had cheated him. (This was the money Sergey Ivanovitch had paid.) Then he remembered how he had spent a night in the lockup for disorderly conduct in the street. He remembered the shameful proceedings he had tried to get up against his brother Sergey Ivanovitch, accusing him of not having paid him his share of his mother’s fortune, and the last scandal, when he had gone to a western province in an official capacity, and there had got into trouble for assaulting a village elder.... It was all horribly disgusting, yet to Levin it appeared not at all in the same disgusting light as it inevitably would to those who did not know Nikolay, did not know all his story, did not know his heart. Levin remembered that when Nikolay had been in the devout stage, the period of fasts and monks and church services, when he was seeking in religion a support and a curb for his passionate temperament, everyone, far from encouraging him, had jeered at him, and he, too, with the others. They had teased him, called him Noah, and monk; and, when he had broken out, no one had helped him, but everyone had turned away from him with horror and disgust.

> Russian: «Да, что-то есть во мне противное, отталкивающее,—думал Левин, вышедши от Щербацких и пешком направляясь к брату. — И не гожусь я для других людей. Гордость, говорят. Нет, у меня нет и гордости. Если бы была гордость, я не поставил бы себя в такое положение». И он представлял себе Вронского, счастливого, доброго, умного и спокойного, никогда, наверное, не бывавшего в том ужасном положении, в котором он был нынче вечером. «Да, она должна была выбрать его. Так надо, и жаловаться мне не на кого и не за что. Виноват я сам. Какое право имел я думать, что она захочет соединить свою жизнь с моею? Кто я? И что я? Ничтожный человек, никому и ни для кого ненужный». И он вспомнил о брате Николае и с радостью остановился на этом воспоминании. «Не прав ли он, что всё на свете дурно и гадко? И едва ли мы справедливо судим и судили о брате Николае. Разумеется, с точки зрения Прокофья, видевшего его в оборванной шубе и пьяного, он презренный человек; но я знаю его иначе. Я знаю его душу и знаю, что мы похожи с ним. А я, вместо того чтобы ехать отыскать его, поехал обедать и сюда». Левин подошел к фонарю, прочел адрес брата, который у него был в бумажнике, и подозвал извозчика. Всю длинную дорогу до брата Левин живо припоминал себе все известные ему события из жизни брата Николая. Вспоминал он, как брат в университете и год после университета, несмотря на насмешки товарищей, жил как монах, в строгости исполняя все обряды религии, службы, посты и избегая всяких удовольствий, в особенности женщин; и потом как вдруг его прорвало, он сблизился с самыми гадкими людьми и пустился в самый беспутный разгул. Вспоминал потом про историю с мальчиком, которого он взял из деревни, чтобы воспитывать, и в припадке злости так избил, что началось дело по обвинению в причинении увечья. Вспоминал потом историю с шулером, которому он проиграл деньги, дал вексель и на которого сам подал жалобу, доказывая, что тот его обманул. (Это были те деньги, которые заплатил Сергей Иваныч.) Потом вспоминал, как он ночевал ночь в части за буйство. Вспоминал затеянный им постыдный процесс с братом Сергеем Иванычем за то, что тот будто бы не выплатил ему долю из материнского имения; и последнее дело, когда он уехал служить в Западный край, и там попал под суд за побои, нанесенные старшине.... Всё это было ужасно гадко, но Левину это представлялось совсем не так гадко, как это должно было представляться тем, которые не знали Николая Левина, не знали всей его истории, не знали его сердца. Страница текста «Анны Карениной», печатавшегося в «Русском вестнике» с исправлениями Толстого и H. Н. Страхова Размер подлинника Левин помнил, как в то время, когда Николай был в периоде набожности, постов, монахов, служб церковных, когда он искал в религии помощи, узды на свою страстную натуру, никто не только не поддержал его, но все, и он сам, смеялись над ним. Его дразнили, звали его Ноем, монахом; а когда его прорвало, никто не помог ему, а все с ужасом и омерзением отвернулись.

[¶1] Levin felt that, in spite of all the ugliness of his life, his brother Nikolay, in his soul, in the very depths of his soul, was no more in the wrong than the people who despised him. He was not to blame for having been born with his unbridled temperament and his somehow limited intelligence. But he had always wanted to be good. “I will tell him everything, without reserve, and I will make him speak without reserve, too, and I’ll show him that I love him, and so understand him,” Levin resolved to himself, as, towards eleven o’clock, he reached the hotel of which he had the address.

> Russian: Левин чувствовал, что брат Николай в душе своей, в самой основе своей души, несмотря на всё безобразие своей жизни, не был более неправ, чем те люди, которые презирали его. Он не был виноват в том, что родился с своим неудержимым характером и стесненным чем-то умом. Но он всегда хотел быть хорошим. «Всё выскажу ему, всё заставлю его высказать и покажу ему, что я люблю и потому понимаю его», решил сам с собою Левин, подъезжая в одиннадцатом часу к гостинице, указанной на адресе.

[¶2] “At the top, 12 and 13,” the porter answered Levin’s inquiry.

> Russian: — Наверху 12-й и 13-й, — ответил швейцар на вопрос Левина.

[¶3] “At home?”

> Russian: — Дома?

[¶4] “Sure to be at home.”

> Russian: — Должно, дома.

[¶5] The door of No. 12 was half open, and there came out into the streak of light thick fumes of cheap, poor tobacco, and the sound of a voice, unknown to Levin; but he knew at once that his brother was there; he heard his cough.

> Russian: Дверь 12-го нумера была полуотворена, и оттуда, в полосе света, выходил густой дым дурного и слабого табаку, и слышался незнакомый Левину голос; но Левин тотчас же узнал, что брат тут; он услыхал его покашливанье.

[¶6] As he went in the door, the unknown voice was saying:

> Russian: Когда он вошел в дверь, незнакомый голос говорил:

[¶7] “It all depends with how much judgment and knowledge the thing’s done.”

> Russian: — Всё зависит от того, насколько разумно и сознательно поведется дело.

[¶8] Konstantin Levin looked in at the door, and saw that the speaker was a young man with an immense shock of hair, wearing a Russian jerkin, and that a pockmarked woman in a woolen gown, without collar or cuffs, was sitting on the sofa. His brother was not to be seen. Konstantin felt a sharp pang at his heart at the thought of the strange company in which his brother spent his life. No one had heard him, and Konstantin, taking off his galoshes, listened to what the gentleman in the jerkin was saying. He was speaking of some enterprise.

> Russian: Константин Левин заглянул в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване. Брата не видно было. У Константина больно сжалось сердце при мысли о том, в среде каких чужих людей живет его брат. Никто не услыхал его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к тому, что говорил господин в поддевке. Он говорил о каком-то предприятии.

[¶9] “Well, the devil flay them, the privileged classes,” his brother’s voice responded, with a cough. “Masha! get us some supper and some wine if there’s any left; or else go and get some.”

> Russian: — Ну, чорт их дери, привилегированные классы, — прокашливаясь проговорил голос брата. — Маша! Добудь ты нам поужинать и дай вина, если осталось, а то пошли.

[¶10] The woman rose, came out from behind the screen, and saw Konstantin.

> Russian: Женщина встала, вышла за перегородку и увидала Константина.

[¶11] “There’s some gentleman, Nikolay Dmitrievitch,” she said.

> Russian: — Какой-то барин, Николай Дмитрич, — сказала она.

[¶12] “Whom do you want?” said the voice of Nikolay Levin, angrily.

> Russian: — Кого нужно? — сердито сказал голос Николая Левина.

[¶13] “It’s I,” answered Konstantin Levin, coming forward into the light.

> Russian: — Это я, — отвечал Константин Левин, выходя на свет.

[¶14] “Who’s _I_?” Nikolay’s voice said again, still more angrily. He could be heard getting up hurriedly, stumbling against something, and Levin saw, facing him in the doorway, the big, scared eyes, and the huge, thin, stooping figure of his brother, so familiar, and yet astonishing in its weirdness and sickliness.

> Russian: — Кто я? — еще сердитее повторил голос Николая. Слышно было, как он быстро встал, зацепив за что-то, и Левин увидал перед собой в дверях столь знакомую и всё-таки поражающую своею дикостью и болезненностью огромную, худую, сутоловатую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.

[¶15] He was even thinner than three years before, when Konstantin Levin had seen him last. He was wearing a short coat, and his hands and big bones seemed huger than ever. His hair had grown thinner, the same straight mustaches hid his lips, the same eyes gazed strangely and naïvely at his visitor.

> Russian: Он был еще худее, чем три года тому назад, когда Константин Левин видел его в последний раз. На нем был короткий сюртук. И руки и широкие кости казались еще огромнее. Волосы стали реже, те же прямые усы висели на губы, те же глаза странно и наивно смотрели на вошедшего.

[¶16] “Ah, Kostya!” he exclaimed suddenly, recognizing his brother, and his eyes lit up with joy. But the same second he looked round at the young man, and gave the nervous jerk of his head and neck that Konstantin knew so well, as if his neckband hurt him; and a quite different expression, wild, suffering, and cruel, rested on his emaciated face.

> Russian: — А, Костя! —вдруг проговорил он, узнав брата, и глаза его засветились радостью. Но в ту же секунду он оглянулся на молодого человека и сделал столь знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, как будто галстук жал его; и совсем другое, дикое, страдальческое и жестокое выражение остановилось на его исхудалом лице.

[¶17] “I wrote to you and Sergey Ivanovitch both that I don’t know you and don’t want to know you. What is it you want?”

> Russian: — Я писал и вам и Сергею Иванычу, что я вас не знаю и не хочу знать. Что тебе, что вам нужно?

[¶18] He was not at all the same as Konstantin had been fancying him. The worst and most tiresome part of his character, what made all relations with him so difficult, had been forgotten by Konstantin Levin when he thought of him, and now, when he saw his face, and especially that nervous twitching of his head, he remembered it all.

> Russian: Он был совсем не такой, каким воображал его Константин. Самое тяжелое и дурное в его характере, то, что делало столь трудным общение с ним, было позабыто Константином Левиным, когда он думал о нем; и теперь, когда увидел его лицо, в особенности это судорожное поворачиванье головы, он вспомнил всё это.

[¶19] “I didn’t want to see you for anything,” he answered timidly. “I’ve simply come to see you.”

> Russian: — Мне ни для чего не нужно видеть тебя, — робко отвечал он. — Я просто приехал тебя видеть.

[¶20] His brother’s timidity obviously softened Nikolay. His lips twitched.

> Russian: Робость брата, видимо, смягчила Николая Он дернулся губами.

[¶21] “Oh, so that’s it?” he said. “Well, come in; sit down. Like some supper? Masha, bring supper for three. No, stop a minute. Do you know who this is?” he said, addressing his brother, and indicating the gentleman in the jerkin: “This is Mr. Kritsky, my friend from Kiev, a very remarkable man. He’s persecuted by the police, of course, because he’s not a scoundrel.”

> Russian: — А, ты так? — сказал он. — Ну, входи, садись. Хочешь ужинать? Маша, три порции принеси. Нет, постой. Ты знаешь, кто это? — обратился он к брату, указывая на господина в поддевке, — это господин Крицкий, мой друг еще из Киева, очень замечательный человек. Его, разумеется, преследует полиция, потому что он не подлец.

[¶22] And he looked round in the way he always did at everyone in the room. Seeing that the woman standing in the doorway was moving to go, he shouted to her, “Wait a minute, I said.” And with the inability to express himself, the incoherence that Konstantin knew so well, he began, with another look round at everyone, to tell his brother Kritsky’s story: how he had been expelled from the university for starting a benefit society for the poor students and Sunday schools; and how he had afterwards been a teacher in a peasant school, and how he had been driven out of that too, and had afterwards been condemned for something.

> Russian: И он оглянулся по своей привычке на всех бывших в комнате. Увидав, что женщина, стоявшая в дверях, двинулась было итти, он крикнул ей: «Постой, я сказал». И с тем неуменьем, с тою нескладностью разговора, которые так знал Константин, он, опять оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Крицкого: как его выгнали из университета зa то, что он завел общество вспоможения бедным студентам и воскресные школы, и как потом он поступил в народную школу учителем, и как его оттуда также выгнали, и как потом судили за что-то.

[¶23] “You’re of the Kiev university?” said Konstantin Levin to Kritsky, to break the awkward silence that followed.

> Russian: — Вы Киевского университета? — сказал Константин Левин Крицкому, чтобы прервать установившееся неловкое молчание.

[¶24] “Yes, I was of Kiev,” Kritsky replied angrily, his face darkening.

> Russian: — Да, Киевского был, —насупившись, сердито говорил Крицкий.

[¶25] “And this woman,” Nikolay Levin interrupted him, pointing to her, “is the partner of my life, Marya Nikolaevna. I took her out of a bad house,” and he jerked his neck saying this; “but I love her and respect her, and anyone who wants to know me,” he added, raising his voice and knitting his brows, “I beg to love her and respect her. She’s just the same as my wife, just the same. So now you know whom you’ve to do with. And if you think you’re lowering yourself, well, here’s the floor, there’s the door.”

> Russian: — А эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, —моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома, — и он дернулся шеей, говоря это. — Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет знать, —прибавил он, возвышая голос и хмурясь, — прошу любить и уважать ее. Она всё равно что моя жена, всё равно. Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело. И если думаешь, что ты унизишься, так вот Бог, а вот порог.

[¶26] And again his eyes traveled inquiringly over all of them.

> Russian: И опять глаза его вопросительно обежали всех.

[¶27] “Why I should be lowering myself, I don’t understand.”

> Russian: — Отчего же я унижусь, я не понимаю.

[¶28] “Then, Masha, tell them to bring supper; three portions, spirits and wine.... No, wait a minute.... No, it doesn’t matter.... Go along.”

> Russian: — Так вели, Маша, принести ужинать: три порции, водки и вина... Нет, постой... Нет, не надо... Иди.

## 25. Part One · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/25/#p-N

[¶0] “So you see,” pursued Nikolay Levin, painfully wrinkling his forehead and twitching. It was obviously difficult for him to think of what to say and do. “Here, do you see?”... He pointed to some sort of iron bars, fastened together with strings, lying in a corner of the room. “Do you see that? That’s the beginning of a new thing we’re going into. It’s a productive association....”

> Russian: — Так видишь, — продолжал Николай Левин, с усилием морща лоб и подергиваясь. Ему, видимо, трудно было сообразить, что сказать и сделать. — Вот видишь ли... — Он указал в углу комнаты какие-то железные бруски, завязанные бичевками. — Видишь ли это? Это начало нового дела, к которому мы приступаем. Дело это есть производительная артель....

[¶1] Konstantin scarcely heard him. He looked into his sickly, consumptive face, and he was more and more sorry for him, and he could not force himself to listen to what his brother was telling him about the association. He saw that this association was a mere anchor to save him from self-contempt. Nikolay Levin went on talking: “You know that capital oppresses the laborer. The laborers with us, the peasants, bear all the burden of labor, and are so placed that however much they work they can’t escape from their position of beasts of burden. All the profits of labor, on which they might improve their position, and gain leisure for themselves, and after that education, all the surplus values are taken from them by the capitalists. And society’s so constituted that the harder they work, the greater the profit of the merchants and landowners, while they stay beasts of burden to the end. And that state of things must be changed,” he finished up, and he looked questioningly at his brother.

> Russian: Константин почти не слушал. Он вглядывался в его болезненное чахоточное лицо, и всё больше и больше ему жалко было его, и он не мог заставить себя слушать то, что брат рассказывал ему про артель. Он видел, что эта артель есть только якорь спасения от презрения к самому себе. Николай Левин продолжал говорить: — Ты знаешь, что капитал давит работника, — работники у нас, мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что сколько бы они ни трудились, они не могут выйти из своего скотского положения. Все барыши заработной платы, на которые они могли бы улучшить свое положение, доставить себе досуг и вследствие этого образование, все излишки платы — отнимаются у них капиталистами. И так сложилось общество, что чем больше они будут работать, тем больше будут наживаться купцы, землевладельцы, а они будут скоты рабочие всегда. И этот порядок нужно изменить, — кончил он и вопросительно посмотрел на брата.

[¶2] “Yes, of course,” said Konstantin, looking at the patch of red that had come out on his brother’s projecting cheekbones.

> Russian: — Да, разумеется, — сказал Константин, вглядываясь в румянец, выступивший под выдающимися костями щек брата.

[¶3] “And so we’re founding a locksmiths’ association, where all the production and profit and the chief instruments of production will be in common.”

> Russian: — И мы вот устраиваем артель слесарную, где всё производство, и барыш и главные орудия производства, всё будет общее.

[¶4] “Where is the association to be?” asked Konstantin Levin.

> Russian: — Где же будет артель? —спросил Константин Левин.

[¶5] “In the village of Vozdrem, Kazan government.”

> Russian: — В селе Воздреме Казанской губернии.

[¶6] “But why in a village? In the villages, I think, there is plenty of work as it is. Why a locksmiths’ association in a village?” “Why? Because the peasants are just as much slaves as they ever were, and that’s why you and Sergey Ivanovitch don’t like people to try and get them out of their slavery,” said Nikolay Levin, exasperated by the objection.

> Russian: — Да отчего же в селе? В селах, мне кажется, и так дела много. Зачем в селе слесарная артель? — А затем, что мужики теперь такие же рабы, какими были прежде, и от этого-то вам с Сергеем Иванычем и неприятно, что их хотят вывести из этого рабства, — сказал Николай Левин, раздраженный возражением.

[¶7] Konstantin Levin sighed, looking meanwhile about the cheerless and dirty room. This sigh seemed to exasperate Nikolay still more.

> Russian: Константин Левин вздохнул, оглядывая в это время комнату, мрачную и грязную. Этот вздох, казалось, еще более раздражил Николая.

[¶8] “I know your and Sergey Ivanovitch’s aristocratic views. I know that he applies all the power of his intellect to justify existing evils.”

> Russian: — Знаю ваши с Сергеем Иванычем аристократические воззрения. Знаю, что он все силы ума употребляет на то, чтоб оправдать существующее зло.

[¶9] “No; and what do you talk of Sergey Ivanovitch for?” said Levin, smiling.

> Russian: — Нет, да к чему ты говорить о Сергей Иваныче? —проговорил улыбаясь Левин.

[¶10] “Sergey Ivanovitch? I’ll tell you what for!” Nikolay Levin shrieked suddenly at the name of Sergey Ivanovitch. “I’ll tell you what for.... But what’s the use of talking? There’s only one thing.... What did you come to me for? You look down on this, and you’re welcome to,—and go away, in God’s name go away!” he shrieked, getting up from his chair. “And go away, and go away!” “I don’t look down on it at all,” said Konstantin Levin timidly. “I don’t even dispute it.”

> Russian: — Сергей Иваныч? А вот к чему! — вдруг при имени Сергея Ивановича вскрикнул Николай Левин, — вот к чему... Да что говорить? Только одно... Для чего ты приехал ко мне? Ты презираешь это, и прекрасно, и ступай с Богом, ступай! — кричал он, вставая со стула, — и ступай, и ступай! — Я нисколько не презираю, — робко сказал Константин Левин. — Я даже и не спорю.

[¶11] At that instant Marya Nikolaevna came back. Nikolay Levin looked round angrily at her. She went quickly to him, and whispered something.

> Russian: В это время вернулась Марья Николаевна. Николай Левин сердито оглянулся на нее. Она быстро подошла к нему и что-то прошептала.

[¶12] “I’m not well; I’ve grown irritable,” said Nikolay Levin, getting calmer and breathing painfully; “and then you talk to me of Sergey Ivanovitch and his article. It’s such rubbish, such lying, such self-deception. What can a man write of justice who knows nothing of it? Have you read his article?” he asked Kritsky, sitting down again at the table, and moving back off half of it the scattered cigarettes, so as to clear a space.

> Russian: — Я нездоров, я раздражителен стал, —проговорил, успокоиваясь и тяжело дыша, Николай Левин, — и потом ты мне говоришь о Сергей Иваныче и его статье. Это такой вздор, такое вранье, такое самообманыванье. Что может писать о справедливости человек, который ее не знает? Вы читали его статью? — обратился он к Крицкому, опять садясь к столу и сдвигая с него до половины насыпанные папиросы, чтоб опростать место.

[¶13] “I’ve not read it,” Kritsky responded gloomily, obviously not desiring to enter into the conversation.

> Russian: — Я не читал, — мрачно сказал Крицкий, очевидно не хотевший вступать в разговор.

[¶14] “Why not?” said Nikolay Levin, now turning with exasperation upon Kritsky.

> Russian: — Отчего? — с раздражением обратился теперь к Крицкому Николай Левин.

[¶15] “Because I didn’t see the use of wasting my time over it.”

> Russian: — Потому что не считаю нужным терять на это время.

[¶16] “Oh, but excuse me, how did you know it would be wasting your time? That article’s too deep for many people—that’s to say it’s over their heads. But with me, it’s another thing; I see through his ideas, and I know where its weakness lies.”

> Russian: — То есть, позвольте, почему ж вы знаете, что вы потеряете время? Многим статья эта недоступна, то есть выше их. Но я, другое дело, я вижу насквозь его мысли и знаю, почему это слабо.

[¶17] Everyone was mute. Kritsky got up deliberately and reached his cap.

> Russian: Все замолчали. Крицкий медлительно встал и взялся за шапку.

[¶18] “Won’t you have supper? All right, good-bye! Come round tomorrow with the locksmith.”

> Russian: — Не хотите ужинать? Ну, прощайте. Завтра приходите со слесарем.

[¶19] Kritsky had hardly gone out when Nikolay Levin smiled and winked.

> Russian: Только что Крицкий вышел, Николай Левин улыбнулся и подмигнул.

[¶20] “He’s no good either,” he said. “I see, of course....”

> Russian: — Тоже плох, — проговорил он. — Ведь я вижу...

[¶21] But at that instant Kritsky, at the door, called him....

> Russian: Но в это время Крицкий в дверях позвал его.

[¶22] “What do you want now?” he said, and went out to him in the passage. Left alone with Marya Nikolaevna, Levin turned to her.

> Russian: — Что еще нужно? — сказал он и вышел к нему в коридор. Оставшись один с Марьей Николаевной, Левин обратился к ней:

[¶23] “Have you been long with my brother?” he said to her.

> Russian: — А вы давно с братом? — сказал он ей.

[¶24] “Yes, more than a year. Nikolay Dmitrievitch’s health has become very poor. Nikolay Dmitrievitch drinks a great deal,” she said.

> Russian: — Да вот уж второй год. Здоровье их очень плохо стало. Пьют много, — сказала она.

[¶25] “That is ... how does he drink?”

> Russian: — То есть как пьет?

[¶26] “Drinks vodka, and it’s bad for him.”

> Russian: — Водку пьют, а им вредно.

[¶27] “And a great deal?” whispered Levin.

> Russian: — А разве много? — прошептал Левин.

[¶28] “Yes,” she said, looking timidly towards the doorway, where Nikolay Levin had reappeared.

> Russian: — Да, — сказала она, робко оглядываясь на дверь, в которой показался Николай Левин.

[¶29] “What were you talking about?” he said, knitting his brows, and turning his scared eyes from one to the other. “What was it?”

> Russian: — О чем вы говорили? — сказал он, хмурясь и переводя испуганные глаза с одного на другого. — О чем?

[¶30] “Oh, nothing,” Konstantin answered in confusion.

> Russian: — Ни о чем, — смутясь отвечал Константин.

[¶31] “Oh, if you don’t want to say, don’t. Only it’s no good your talking to her. She’s a wench, and you’re a gentleman,” he said with a jerk of the neck. “You understand everything, I see, and have taken stock of everything, and look with commiseration on my shortcomings,” he began again, raising his voice.

> Russian: — А не хотите говорить, как хотите. Только нечего тебе с ней говорить. Она девка, а ты барин, — проговорил он, подергиваясь шеей. — Ты, я ведь вижу, всё понял и оценил и с сожалением относишься к моим заблуждениям, — заговорил он опять, возвышая голос.

[¶32] “Nikolay Dmitrievitch, Nikolay Dmitrievitch,” whispered Marya Nikolaevna, again going up to him.

> Russian: — Николай Дмитрич, Николай Дмитрич, — прошептала опять Марья Николаевна, приближаясь к нему.

[¶33] “Oh, very well, very well!... But where’s the supper? Ah, here it is,” he said, seeing a waiter with a tray. “Here, set it here,” he added angrily, and promptly seizing the vodka, he poured out a glassful and drank it greedily. “Like a drink?” he turned to his brother, and at once became better humored.

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо!... Да что ж ужин? А, вот и он, — проговорил он, увидав лакея с подносом. — Сюда, сюда ставь, — проговорил он сердито и тотчас же взял водку, налил рюмку и жадно выпил. — Выпей, хочешь? — обратился он к брату, тотчас же повеселев.

[¶34] “Well, enough of Sergey Ivanovitch. I’m glad to see you, anyway. After all’s said and done, we’re not strangers. Come, have a drink. Tell me what you’re doing,” he went on, greedily munching a piece of bread, and pouring out another glassful. “How are you living?”

> Russian: — Ну, будет о Сергее Иваныче. Я всё-таки рад тебя видеть. Что там ни толкуй, а всё не чужие. Ну, выпей же. Расскажи, что ты делаешь? — продолжал он, жадно пережевывая кусок хлеба и наливая другую рюмку. — Как ты живешь?

[¶35] “I live alone in the country, as I used to. I’m busy looking after the land,” answered Konstantin, watching with horror the greediness with which his brother ate and drank, and trying to conceal that he noticed it.

> Russian: — Живу один в деревне, как жил прежде, занимаюсь хозяйством, — отвечал Константин, с ужасом вглядываясь в жадность, с которою брат его пил и ел, и стараясь скрыть свое внимание.

[¶36] “Why don’t you get married?”

> Russian: — Отчего ты не женишься?

[¶37] “It hasn’t happened so,” Konstantin answered, reddening a little.

> Russian: — Не пришлось, — покраснев отвечал Константин.

[¶38] “Why not? For me now ... everything’s at an end! I’ve made a mess of my life. But this I’ve said, and I say still, that if my share had been given me when I needed it, my whole life would have been different.”

> Russian: — Отчего? Мне — кончено! Я свою жизнь испортил. Это я сказал и скажу, что, если бы мне дали тогда мою часть, когда мне она нужна была, вся жизнь моя была бы другая.

[¶39] Konstantin made haste to change the conversation.

> Russian: Константин Дмитриевич поспешил отвести разговор.

[¶40] “Do you know your little Vanya’s with me, a clerk in the countinghouse at Pokrovskoe.”

> Russian: — А ты знаешь, что твой Ванюшка у меня в Покровском конторщиком? — сказал он.

[¶41] Nikolay jerked his neck, and sank into thought.

> Russian: Николай дернул шеей и задумался.

[¶42] “Yes, tell me what’s going on at Pokrovskoe. Is the house standing still, and the birch trees, and our schoolroom? And Philip the gardener, is he living? How I remember the arbor and the seat! Now mind and don’t alter anything in the house, but make haste and get married, and make everything as it used to be again. Then I’ll come and see you, if your wife is nice.”

> Russian: — Да расскажи мне, что делается в Покровском? Что, дом всё стоит, и березы, и наша классная? А Филипп садовник, неужели жив? Как я помню беседку и диван! Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись и опять заведи то же, что было. Я тогда приеду к тебе, если твоя жена будет хорошая.

[¶43] “But come to me now,” said Levin. “How nicely we would arrange it!”

> Russian: — Да приезжай теперь ко мне, — сказал Левин. — Как бы мы хорошо устроились!

[¶44] “I’d come and see you if I were sure I should not find Sergey Ivanovitch.”

> Russian: — Я бы приехал к тебе, если бы знал, что не найду Сергея Иваныча.

[¶45] “You wouldn’t find him there. I live quite independently of him.”

> Russian: — Ты его не найдешь. Я живу совершенно независимо от него.

[¶46] “Yes, but say what you like, you will have to choose between me and him,” he said, looking timidly into his brother’s face. This timidity touched Konstantin.

> Russian: — Да, но, как ни говори, ты должен выбрать между мною и им, — сказал он, робко глядя в глаза брату. Эта робость тронула Константина.

[¶47] “If you want to hear my confession of faith on the subject, I tell you that in your quarrel with Sergey Ivanovitch I take neither side. You’re both wrong. You’re more wrong externally, and he inwardly.”

> Russian: — Если хочешь знать всю мою исповедь в этом отношении, я скажу тебе, что в вашей ссоре с Сергеем Иванычем я не беру ни той, ни другой стороны. Вы оба неправы. Ты неправ более внешним образом, а он более внутренно.

[¶48] “Ah, ah! You see that, you see that!” Nikolay shouted joyfully.

> Russian: — А, а! Ты понял это, ты понял это? —радостно закричал Николай.

[¶49] “But I personally value friendly relations with you more because....”

> Russian: — Но я, лично, если ты хочешь знать, больше дорожу дружбой с тобой, потому что...

[¶50] “Why, why?”

> Russian: — Почему, почему?

[¶51] Konstantin could not say that he valued it more because Nikolay was unhappy, and needed affection. But Nikolay knew that this was just what he meant to say, and scowling he took up the vodka again.

> Russian: Константин не мог сказать, что он дорожит потому, что Николай несчастен и ему нужна дружба. Но Николай понял, что он хотел сказать именно это, и нахмурившись взялся опять за водку.

[¶52] “Enough, Nikolay Dmitrievitch!” said Marya Nikolaevna, stretching out her plump, bare arm towards the decanter.

> Russian: — Будет, Николай Дмитрич! — сказала Марья Николаевна, протягивая пухлую обнаженную руку к графинчику.

[¶53] “Let it be! Don’t insist! I’ll beat you!” he shouted.

> Russian: — Пусти! Не приставай! Прибью! — крикнул он.

[¶54] Marya Nikolaevna smiled a sweet and good-humored smile, which was at once reflected on Nikolay’s face, and she took the bottle.

> Russian: Марья Николаевна улыбнулась кроткою и доброю улыбкой, которая сообщилась и Николаю, и приняла водку.

[¶55] “And do you suppose she understands nothing?” said Nikolay. “She understands it all better than any of us. Isn’t it true there’s something good and sweet in her?”

> Russian: — Да ты думаешь, она ничего не понимает? — сказал Николай. — Она всё это понимает лучше всех нас. Правда, что есть в ней что-то хорошее, милое?

[¶56] “Were you never before in Moscow?” Konstantin said to her, for the sake of saying something.

> Russian: — Вы никогда прежде не были в Москве? — сказал ей Константин, чтобы сказать что-нибудь.

[¶57] “Only you mustn’t be polite and stiff with her. It frightens her. No one ever spoke to her so but the justices of the peace who tried her for trying to get out of a house of ill-fame. Mercy on us, the senselessness in the world!” he cried suddenly. “These new institutions, these justices of the peace, rural councils, what hideousness it all is!”

> Russian: — Да не говори ей вы. Она этого боится. Ей никто, кроме мирового судьи, когда ее судили за то, что она хотела уйти из дома разврата, никто не говорил вы. Боже мой, что это за бессмыслица на свете! — вдруг вскрикнул он. — Эти новыя учреждения, эти мировые судьи, земство, что это за безобразие!

[¶58] And he began to enlarge on his encounters with the new institutions.

> Russian: И он начал рассказывать свои столкновения с новыми учреждениями.

[¶59] Konstantin Levin heard him, and the disbelief in the sense of all public institutions, which he shared with him, and often expressed, was distasteful to him now from his brother’s lips.

> Russian: Константин Левин слушал его, и то отрицание смысла во всех общественных учреждениях, которое он разделял с ним и часто высказывал, было ему неприятно теперь из уст брата.

[¶60] “In another world we shall understand it all,” he said lightly.

> Russian: — На том свете поймем всё это, — сказал он шутя.

[¶61] “In another world! Ah, I don’t like that other world! I don’t like it,” he said, letting his scared eyes rest on his brother’s eyes. “Here one would think that to get out of all the baseness and the mess, one’s own and other people’s, would be a good thing, and yet I’m afraid of death, awfully afraid of death.” He shuddered. “But do drink something. Would you like some champagne? Or shall we go somewhere? Let’s go to the Gypsies! Do you know I have got so fond of the Gypsies and Russian songs.”

> Russian: — На том свете? Ох, не люблю я тот свет! Не люблю, —сказал он, остановив испуганные дикие глаза на лице брата. — И ведь вот, кажется, что уйти изо всей мерзости, путаницы, и чужой и своей, хорошо бы было, а я боюсь смерти, ужасно боюсь смерти. — Он содрогнулся. — Да выпей что-нибудь. Хочешь шампанского? Или поедем куда-нибудь. Поедем к Цыганам! Знаешь, я очень полюбил Цыган и русские песни.

[¶62] His speech had begun to falter, and he passed abruptly from one subject to another. Konstantin with the help of Masha persuaded him not to go out anywhere, and got him to bed hopelessly drunk.

> Russian: Язык его стал мешаться, и он пошел перескакивать с одного предмета на другой. Константин с помощью Маши уговорил его никуда не ездить и уложил спать совершенно пьяного.

[¶63] Masha promised to write to Konstantin in case of need, and to persuade Nikolay Levin to go and stay with his brother.

> Russian: Маша обещала писать Константину в случае нужды и уговаривать Николая Левина приехать жить к брату.

## 26. Part One · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/26/#p-N

[¶0] In the morning Konstantin Levin left Moscow, and towards evening he reached home. On the journey in the train he talked to his neighbors about politics and the new railways, and, just as in Moscow, he was overcome by a sense of confusion of ideas, dissatisfaction with himself, shame of something or other. But when he got out at his own station, when he saw his one-eyed coachman, Ignat, with the collar of his coat turned up; when, in the dim light reflected by the station fires, he saw his own sledge, his own horses with their tails tied up, in their harness trimmed with rings and tassels; when the coachman Ignat, as he put in his luggage, told him the village news, that the contractor had arrived, and that Pava had calved,—he felt that little by little the confusion was clearing up, and the shame and self-dissatisfaction were passing away. He felt this at the mere sight of Ignat and the horses; but when he had put on the sheepskin brought for him, had sat down wrapped up in the sledge, and had driven off pondering on the work that lay before him in the village, and staring at the side-horse, that had been his saddle-horse, past his prime now, but a spirited beast from the Don, he began to see what had happened to him in quite a different light. He felt himself, and did not want to be anyone else. All he wanted now was to be better than before. In the first place he resolved that from that day he would give up hoping for any extraordinary happiness, such as marriage must have given him, and consequently he would not so disdain what he really had. Secondly, he would never again let himself give way to low passion, the memory of which had so tortured him when he had been making up his mind to make an offer. Then remembering his brother Nikolay, he resolved to himself that he would never allow himself to forget him, that he would follow him up, and not lose sight of him, so as to be ready to help when things should go ill with him. And that would be soon, he felt. Then, too, his brother’s talk of communism, which he had treated so lightly at the time, now made him think. He considered a revolution in economic conditions nonsense. But he always felt the injustice of his own abundance in comparison with the poverty of the peasants, and now he determined that so as to feel quite in the right, though he had worked hard and lived by no means luxuriously before, he would now work still harder, and would allow himself even less luxury. And all this seemed to him so easy a conquest over himself that he spent the whole drive in the pleasantest daydreams. With a resolute feeling of hope in a new, better life, he reached home before nine o’clock at night.

> Russian: Утром Константин Левин выехал из Москвы и к вечеру приехал домой. Дорогой, в вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, — он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется, и стыд и недовольство собой проходят. Это он почувствовал при одном виде Игната и лошадей; но когда он надел привезенный ему тулуп, сел закутавшись в сани и поехал, раздумывая о предстоящих распоряжениях в деревне и поглядывая на пристяжную, бывшую верховою, Донскую, надорванную, но лихую лошадь, он совершенно иначе стал понимать то, что с ним случилось. Он чувствовал себя собой и другим не хотел быть. Он хотел теперь быть только лучше, чем он был прежде. Во-первых, с этого дня он решил, что не будет больше надеяться на необыкновенное счастье, какое ему должна была дать женитьба, и вследствие этого не будет так пренебрегать настоящим. Во-вторых, он уже никогда не позволит себе увлечься гадкою страстью, воспоминанье о которой так мучало его, когда он собирался сделать предложение. Потом, вспоминая брата Николая, он решил сам с собою, что никогда уже он не позволит себе забыть его, будет следить за ним и не выпустит его из виду, чтобы быть готовым на помощь, когда ему придется плохо. А это будет скоро, он это чувствовал. Потом и разговор брата о коммунизме, к которому тогда он так легко отнесся, теперь заставил его задуматься. Он считал переделку экономических условий вздором, но он всегда чувствовал несправедливость своего избытка в сравнении с бедностью народа и теперь решил про себя, что, для того чтобы чувствовать себя вполне правым, он, хотя прежде много работал и нероскошно жил, теперь будет еще больше работать и еще меньше будет позволять себе роскоши. И всё это казалось ему так легко сделать над собой, что всю дорогу он провел в самых приятных мечтаниях. С бодрым чувством надежды на новую, лучшую жизнь, он в девятом часу ночи подъехал к своему дому.

[¶1] The snow of the little quadrangle before the house was lit up by a light in the bedroom windows of his old nurse, Agafea Mihalovna, who performed the duties of housekeeper in his house. She was not yet asleep. Kouzma, waked up by her, came sidling sleepily out onto the steps. A setter bitch, Laska, ran out too, almost upsetting Kouzma, and whining, turned round about Levin’s knees, jumping up and longing, but not daring, to put her forepaws on his chest.

> Russian: Из окон комнаты Агафьи Михайловны, старой нянюшки, исполнявшей в его доме роль экономки, падал свет на снег площадки пред домом. Она не спала еще. Кузьма, разбуженный ею, сонный и босиком выбежал на крыльцо. Лягавая сука Ласка, чуть не сбив с ног Кузьму, выскочила тоже и визжала, терлась об его колени, поднималась и хотела и не смела положить передние лапы ему на грудь.

[¶2] “You’re soon back again, sir,” said Agafea Mihalovna.

> Russian: — Скоро ж, батюшка, вернулись, — сказала Агафья Михайловна.

[¶3] “I got tired of it, Agafea Mihalovna. With friends, one is well; but at home, one is better,” he answered, and went into his study.

> Russian: — Соскучился, Агафья Михайловна. В гостях хорошо, а дома лучше, — отвечал он ей и прошел в кабинет.

[¶4] The study was slowly lit up as the candle was brought in. The familiar details came out: the stag’s horns, the bookshelves, the looking-glass, the stove with its ventilator, which had long wanted mending, his father’s sofa, a large table, on the table an open book, a broken ashtray, a manuscript book with his handwriting. As he saw all this, there came over him for an instant a doubt of the possibility of arranging the new life, of which he had been dreaming on the road. All these traces of his life seemed to clutch him, and to say to him: “No, you’re not going to get away from us, and you’re not going to be different, but you’re going to be the same as you’ve always been; with doubts, everlasting dissatisfaction with yourself, vain efforts to amend, and falls, and everlasting expectation, of a happiness which you won’t get, and which isn’t possible for you.”

> Russian: Кабинет медленно осветился принесенною свечой. Выступили знакомые подробности: оленьи рога, полки с книгами, зеркало печи с отдушником, который давно надо было починить, отцовский диван, большой стол, на столе открытая книга, сломанная пепельница, тетрадь с его почерком. Когда он увидал всё это, на него нашло на минуту сомнение в возможности устроить ту новую жизнь, о которой он мечтал дорогой. Все эти следы его жизни как будто охватили его и говорили ему: «нет, ты не уйдешь от нас и не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастья, которое не далось и невозможно тебе».

[¶5] This the things said to him, but another voice in his heart was telling him that he must not fall under the sway of the past, and that one can do anything with oneself. And hearing that voice, he went into the corner where stood his two heavy dumbbells, and began brandishing them like a gymnast, trying to restore his confident temper. There was a creak of steps at the door. He hastily put down the dumbbells.

> Russian: Но это говорили его вещи, другой же голос в душе говорил, что не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать всё возможно. И, слушаясь этого голоса, он подошел к углу, где у него стояли две пудовые гири, и стал гимнастически поднимать их, стараясь привести себя в состояние бодрости. За дверью заскрипели шаги. Он поспешно поставил гири.

[¶6] The bailiff came in, and said everything, thank God, was doing well; but informed him that the buckwheat in the new drying machine had been a little scorched. This piece of news irritated Levin. The new drying machine had been constructed and partly invented by Levin. The bailiff had always been against the drying machine, and now it was with suppressed triumph that he announced that the buckwheat had been scorched. Levin was firmly convinced that if the buckwheat had been scorched, it was only because the precautions had not been taken, for which he had hundreds of times given orders. He was annoyed, and reprimanded the bailiff. But there had been an important and joyful event: Pava, his best cow, an expensive beast, bought at a show, had calved.

> Russian: Вошел приказчик и сказал, что всё, слава Богу, благополучно, но сообщил, что греча в новой сушилке подгорела. Известие это раздражило Левина. Новая сушилка была выстроена и частью придумана Левиным. Приказчик был всегда против этой сушилки и теперь со скрытым торжеством объявлял, что греча подгорела. Левин же был твердо убежден, что если она подгорела, то потому только, что не были приняты те меры, о которых он сотни раз приказывал. Ему стало досадно, и он сделал выговор приказчику. Но было одно важное и радостное событие: отелилась Пава, лучшая, дорогая, купленная с выставки корова.

[¶7] “Kouzma, give me my sheepskin. And you tell them to take a lantern. I’ll come and look at her,” he said to the bailiff.

> Russian: — Кузьма, дай тулуп. А вы велите-ка взять фонарь, я пойду взгляну, — сказал он приказчику.

[¶8] The cowhouse for the more valuable cows was just behind the house. Walking across the yard, passing a snowdrift by the lilac tree, he went into the cowhouse. There was the warm, steamy smell of dung when the frozen door was opened, and the cows, astonished at the unfamiliar light of the lantern, stirred on the fresh straw. He caught a glimpse of the broad, smooth, black and piebald back of Hollandka. Berkoot, the bull, was lying down with his ring in his lip, and seemed about to get up, but thought better of it, and only gave two snorts as they passed by him. Pava, a perfect beauty, huge as a hippopotamus, with her back turned to them, prevented their seeing the calf, as she sniffed her all over.

> Russian: Скотная для дорогих коров была сейчас за домом. Пройдя черев двор мимо сугроба у сирени, он подошел к скотной. Пахнуло навозным, теплым паром, когда отворилась примерзшая дверь, и коровы, удивленные непривычным светом фонаря, зашевелились на свежей соломе. Мелькнула гладкая, чернопегая, широкая спина Голландки. Беркут, бык, лежал с своим кольцом в губе и хотел было встать, но раздумал и только пыхнул раза два, когда проходили мимо. Красная красавица, громадная, как гиппопотам, Пава, повернувшись задом, заслоняла от входивших теленка и обнюхивала его.

[¶9] Levin went into the pen, looked Pava over, and lifted the red and spotted calf onto her long, tottering legs. Pava, uneasy, began lowing, but when Levin put the calf close to her she was soothed, and, sighing heavily, began licking her with her rough tongue. The calf, fumbling, poked her nose under her mother’s udder, and stiffened her tail out straight.

> Russian: Левин вошел в денник, оглядел Паву и поднял краснопегого теленка на его шаткие, длинные ноги. Взволнованная Пава замычала было, но успокоилась, когда Левин подвинул к ней телку, и, тяжело вздохнув, стала лизать ее шаршавым языком. Телка, отыскивая, подталкивала носом под пах свою мать и крутила хвостиком.

[¶10] “Here, bring the light, Fyodor, this way,” said Levin, examining the calf. “Like the mother! though the color takes after the father; but that’s nothing. Very good. Long and broad in the haunch. Vassily Fedorovitch, isn’t she splendid?” he said to the bailiff, quite forgiving him for the buckwheat under the influence of his delight in the calf.

> Russian: — Да сюда посвети, Федор, сюда фонарь, — говорил Левин, оглядывая телку. — В мать! Даром что мастью в отца. Очень хороша. Длинна и пашиста. Василий Федорович, ведь хороша? — обращался он к приказчику, совершенно примиряясь с ним за гречу под влиянием радости за телку.

[¶11] “How could she fail to be? Oh, Semyon the contractor came the day after you left. You must settle with him, Konstantin Dmitrievitch,” said the bailiff. “I did inform you about the machine.”

> Russian: — В кого же дурной быть? А Семен рядчик на другой день вашего отъезда пришел. Надо будет порядиться с ним, Константин Дмитрич, — сказал приказчик. — Я вам прежде докладывал про машину.

[¶12] This question was enough to take Levin back to all the details of his work on the estate, which was on a large scale, and complicated. He went straight from the cowhouse to the counting house, and after a little conversation with the bailiff and Semyon the contractor, he went back to the house and straight upstairs to the drawing-room.

> Russian: Один этот вопрос ввел Левина во все подробности хозяйства, которое было большое и сложное, и он прямо из коровника пошел в контору и, поговорив с приказчиком и с Семеном рядчиком, вернулся домой и прямо прошел наверх в гостиную.

## 27. Part One · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/27/#p-N

[¶0] The house was big and old-fashioned, and Levin, though he lived alone, had the whole house heated and used. He knew that this was stupid, he knew that it was positively not right, and contrary to his present new plans, but this house was a whole world to Levin. It was the world in which his father and mother had lived and died. They had lived just the life that to Levin seemed the ideal of perfection, and that he had dreamed of beginning with his wife, his family.

> Russian: Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.

[¶1] Levin scarcely remembered his mother. His conception of her was for him a sacred memory, and his future wife was bound to be in his imagination a repetition of that exquisite, holy ideal of a woman that his mother had been.

> Russian: Левин едва помнил свою мать. Понятие о ней было для него священным воспоминанием; и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать.

[¶2] He was so far from conceiving of love for woman apart from marriage that he positively pictured to himself first the family, and only secondarily the woman who would give him a family. His ideas of marriage were, consequently, quite unlike those of the great majority of his acquaintances, for whom getting married was one of the numerous facts of social life. For Levin it was the chief affair of life, on which its whole happiness turned. And now he had to give up that.

> Russian: Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью. Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства его знакомых, для которых женитьба была одним из многих общежитейских дел; для Левина это было главным делом жизни, от которогo зависело всё ее счастье. И теперь от этого нужно было отказаться!

[¶3] When he had gone into the little drawing-room, where he always had tea, and had settled himself in his armchair with a book, and Agafea Mihalovna had brought him tea, and with her usual, “Well, I’ll stay a while, sir,” had taken a chair in the window, he felt that, however strange it might be, he had not parted from his daydreams, and that he could not live without them. Whether with her, or with another, still it would be. He was reading a book, and thinking of what he was reading, and stopping to listen to Agafea Mihalovna, who gossiped away without flagging, and yet with all that, all sorts of pictures of family life and work in the future rose disconnectedly before his imagination. He felt that in the depth of his soul something had been put in its place, settled down, and laid to rest.

> Russian: Когда он вошел в маленькую гостиную, где всегда пил чай, и уселся в своем кресле с книгою, а Агафья Михайловна принесла ему чаю и со своим обычным: «А я сяду, батюшка», села на стул у окна, он почувствовал что, как ни странно это было, он не расстался с своими мечтами и что он без них жить не может. С ней ли, с другою ли. он это будет. Он читал книгу, думал о том, что читал, останавливаясь, чтобы слушать Агафью Михайловну, которая без устали болтала; и вместе с тем разные картины хозяйства и будущей семейной жизни без связи представлялись его воображению. Он чувствовал, что в глубине его души что-то устанавливалось, умерялось и укладывалось.

[¶4] He heard Agafea Mihalovna talking of how Prohor had forgotten his duty to God, and with the money Levin had given him to buy a horse, had been drinking without stopping, and had beaten his wife till he’d half killed her. He listened, and read his book, and recalled the whole train of ideas suggested by his reading. It was Tyndall’s _Treatise on Heat_. He recalled his own criticisms of Tyndall of his complacent satisfaction in the cleverness of his experiments, and for his lack of philosophic insight. And suddenly there floated into his mind the joyful thought: “In two years’ time I shall have two Dutch cows; Pava herself will perhaps still be alive, a dozen young daughters of Berkoot and the three others—how lovely!” He took up his book again. “Very good, electricity and heat are the same thing; but is it possible to substitute the one quantity for the other in the equation for the solution of any problem? No. Well, then what of it? The connection between all the forces of nature is felt instinctively.... It’s particulary nice if Pava’s daughter should be a red-spotted cow, and all the herd will take after her, and the other three, too! Splendid! To go out with my wife and visitors to meet the herd.... My wife says, ‘Kostya and I looked after that calf like a child.’ ‘How can it interest you so much?’ says a visitor. ‘Everything that interests him, interests me.’ But who will she be?” And he remembered what had happened at Moscow.... “Well, there’s nothing to be done.... It’s not my fault. But now everything shall go on in a new way. It’s nonsense to pretend that life won’t let one, that the past won’t let one. One must struggle to live better, much better.”... He raised his head, and fell to dreaming. Old Laska, who had not yet fully digested her delight at his return, and had run out into the yard to bark, came back wagging her tail, and crept up to him, bringing in the scent of fresh air, put her head under his hand, and whined plaintively, asking to be stroked.

> Russian: Он слушал разговор Агафьи Михайловны о том, как Прохор Бога забыл, и на те деньги, что ему подарил Левин, чтобы лошадь купить, пьет без просыпу и жену избил до смерти; он слушал и читал книгу и вспоминал весь ход своих мыслей, возбужденных чтением. Это была книга Тиндаля о теплоте. Он вспоминал свои осуждения Тиндалю за его самодовольство в ловкости производства опытов и за то, что ему не достает философского взгляда. И вдруг всплывала радостная мысль: «через два года буду у меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех — чудо!» Он опять взялся за книгу. «Ну хорошо, электричество и теплота одно и то же; но возможно ли в уравнении для решения вопроса поставить одну величину вместо другой? Нет. Ну так что же? Связь между всеми силами природы и так чувствуется инстинктом... Особенно приятно, как Павина дочь будет уже краснопегою коровой, и всё стадо, в которое подсыпать этих трех... Отлично! Выйти о женой и гостями встречать стадо... Жена скажет: мы с Костей, как ребенка, выхаживали эту телку. Как это может вас так интересовать? скажет гость. Всё, что его интересует, интересует меня. Но кто она? — И он вспоминал то, что произошло в Москве... — Ну что же делать?.. Я не виноват. Но теперь всё пойдет по новому. Это вздор, что не допустит жизнь, что прошедшее не допустит. Надо биться, чтобы лучше, гораздо лучше жить...» Он приподнял голову и задумался. Старая Ласка, еще не совсем переварившая радость его приезда и бегавшая, чтобы полаять на дворе, вернулась, махая хвостом и внося с собой запах воздуха, подошла к нему, подсунула голову под его руку, жалобно подвизгивая и требуя, чтоб он поласкал ее.

[¶5] “There, who’d have thought it?” said Agafea Mihalovna. “The dog now ... why, she understands that her master’s come home, and that he’s low-spirited.”

> Russian: — Только не говорит, — сказала Агафья Михайловна. А пес... Ведь понимает же, что хозяин приехал и ему скучно.

[¶6] “Why low-spirited?”

> Russian: — Отчего же скучно?

[¶7] “Do you suppose I don’t see it, sir? It’s high time I should know the gentry. Why, I’ve grown up from a little thing with them. It’s nothing, sir, so long as there’s health and a clear conscience.”

> Russian: — Да разве я не вижу, батюшка? Пора мне господ знать. Сызмальства в господах выросла. Ничего, батюшка. Было бы здоровье, да совесть чиста.

[¶8] Levin looked intently at her, surprised at how well she knew his thought.

> Russian: Левин пристально смотрел на нее, удивляясь тому, как она поняла его мысли.

[¶9] “Shall I fetch you another cup?” said she, and taking his cup she went out.

> Russian: — Что ж, принесть еще чайку?—сказала она и, взяв чашку, вышла.

[¶10] Laska kept poking her head under his hand. He stroked her, and she promptly curled up at his feet, laying her head on a hindpaw. And in token of all now being well and satisfactory, she opened her mouth a little, smacked her lips, and settling her sticky lips more comfortably about her old teeth, she sank into blissful repose. Levin watched all her movements attentively.

> Russian: Ласка всё подсовывала голову под его руку. Он погладил ее, и она тут же у ног его свернулась кольцом, положив голову на высунувшуюся заднюю лапу. И в знак того, что теперь всё хорошо и благополучно, она слегка раскрыла рот, почмокала губами и, лучше уложив около старых зуб липкие губы, затихла в блаженном спокойствии. Левин внимательно следил за этим последним ее движением.

[¶11] “That’s what I’ll do,” he said to himself; “that’s what I’ll do! Nothing’s amiss.... All’s well.”

> Russian: «Так-то и я! — сказал он себе, —так-то и я! Ничего... Всё хорошо».

## 28. Part One · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/28/#p-N

[¶0] After the ball, early next morning, Anna Arkadyevna sent her husband a telegram that she was leaving Moscow the same day.

> Russian: После бала, рано утром, Анна Аркадьевна послала мужу телеграмму о своем выезде из Москвы в тот же день.

[¶1] “No, I must go, I must go”; she explained to her sister-in-law the change in her plans in a tone that suggested that she had to remember so many things that there was no enumerating them: “no, it had really better be today!”

> Russian: — Нет, мне надо, надо ехать, — объясняла она невестке перемену своего намерения таким тоном, как будто она вспомнила столько дел, что не перечтешь, — нет, уж лучше нынче!

[¶2] Stepan Arkadyevitch was not dining at home, but he promised to come and see his sister off at seven o’clock.

> Russian: Степан Аркадьич не обедал дома, но обещал приехать проводить сестру в семь часов.

[¶3] Kitty, too, did not come, sending a note that she had a headache. Dolly and Anna dined alone with the children and the English governess. Whether it was that the children were fickle, or that they had acute senses, and felt that Anna was quite different that day from what she had been when they had taken such a fancy to her, that she was not now interested in them,—but they had abruptly dropped their play with their aunt, and their love for her, and were quite indifferent that she was going away. Anna was absorbed the whole morning in preparations for her departure. She wrote notes to her Moscow acquaintances, put down her accounts, and packed. Altogether Dolly fancied she was not in a placid state of mind, but in that worried mood, which Dolly knew well with herself, and which does not come without cause, and for the most part covers dissatisfaction with self. After dinner, Anna went up to her room to dress, and Dolly followed her.

> Russian: Кити тоже не приехала, прислав записку, что у нее голова болит. Долли и Анна обедали одни с детьми и Англичанкой. Потому ли, что дети непостоянны или очень чутки и почувствовали, что Анна в этот день совсем не такая, как в тот, когда они так полюбили ее, что она уже не занята ими, — но только они вдруг прекратили свою игру с тетей и любовь к ней, и их совершенно не занимало то, что она уезжает. Анна всё утро была занята приготовлениями к отъезду. Она писала записки к московским знакомым, записывала свои счеты и укладывалась. Вообще Долли казалось, что она не в спокойном духе, а в том духе заботы, который Долли хорошо знала за собой и который находит не без причины и большею частью прикрывает недовольство собою. После обеда Анна пошла одеваться в свою комнату, и Долли пошла за ней.

[¶4] “How queer you are today!” Dolly said to her.

> Russian: — Какая ты нынче странная! — сказала ей Долли.

[¶5] “I? Do you think so? I’m not queer, but I’m nasty. I am like that sometimes. I keep feeling as if I could cry. It’s very stupid, but it’ll pass off,” said Anna quickly, and she bent her flushed face over a tiny bag in which she was packing a nightcap and some cambric handkerchiefs. Her eyes were particularly bright, and were continually swimming with tears. “In the same way I didn’t want to leave Petersburg, and now I don’t want to go away from here.”

> Russian: — Я? ты находишь? Я не странная, но я дурная. Это бывает со мной. Мне всё хочется плакать. Это очень. глупо, но это проходит, — сказала быстро Анна и нагнула покрасневшее лицо к игрушечному мешочку, в который она укладывала ночной чепчик и батистовые платки. Глаза ее особенно блестели и беспрестанно подергивались слезами. — Так мне из Петербурга не хотелось уезжать, а теперь отсюда не хочется.

[¶6] “You came here and did a good deed,” said Dolly, looking intently at her.

> Russian: — Ты приехала сюда и сделала доброе дело, — сказала Долли, внимательно высматривая ее.

[¶7] Anna looked at her with eyes wet with tears.

> Russian: Анна посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.

[¶8] “Don’t say that, Dolly. I’ve done nothing, and could do nothing. I often wonder why people are all in league to spoil me. What have I done, and what could I do? In your heart there was found love enough to forgive....”

> Russian: — Не говори этого, Долли. Я ничего не сделала и не могла сделать. Я часто удивляюсь, зачем люди сговорились портить меня. Что я сделала и что могла сделать? У тебя в сердце нашлось столько любви, чтобы простить...

[¶9] “If it had not been for you, God knows what would have happened! How happy you are, Anna!” said Dolly. “Everything is clear and good in your heart.”

> Russian: — Без тебя Бог знает что бы было! Какая ты счастливая, Анна! — сказала Долли. — У тебя всё в душе ясно и хорошо.

[¶10] “Every heart has its own _skeletons_, as the English say.”

> Russian: — У каждого есть в душе свои skeletons, как говорят Англичане.

[¶11] “You have no sort of _skeleton_, have you? Everything is so clear in you.”

> Russian: — Какие же у тебя skeletons? У тебя всё так ясно.

[¶12] “I have!” said Anna suddenly, and, unexpectedly after her tears, a sly, ironical smile curved her lips.

> Russian: — Есть! — вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка сморщила ее губы.

[¶13] “Come, he’s amusing, anyway, your _skeleton_, and not depressing,” said Dolly, smiling.

> Russian: — Ну, так они смешные, твои skeletons, а не мрачные, — улыбаясь сказала Долли.

[¶14] “No, he’s depressing. Do you know why I’m going today instead of tomorrow? It’s a confession that weighs on me; I want to make it to you,” said Anna, letting herself drop definitely into an armchair, and looking straight into Dolly’s face.

> Russian: — Нет, мрачные. Ты знаешь, отчего я еду нынче, а не завтра? Это признание, которое меня давило, я хочу тебе его сделать, — сказала Анна, решительно откидываясь на кресле и глядя прямо в глаза Долли.

[¶15] And to her surprise Dolly saw that Anna was blushing up to her ears, up to the curly black ringlets on her neck.

> Russian: И, к удивлению своему, Долли увидала, что Анна покраснела до ушей, до вьющихся черных косиц на шее.

[¶16] “Yes,” Anna went on. “Do you know why Kitty didn’t come to dinner? She’s jealous of me. I have spoiled ... I’ve been the cause of that ball being a torture to her instead of a pleasure. But truly, truly, it’s not my fault, or only my fault a little bit,” she said, daintily drawling the words “a little bit.”

> Russian: — Да, — продолжала Анна. — Ты знаешь, отчего Кити не приехала обедать? Она ревнует ко мне. Я испортила... я была причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а не радостью. Но, право, право, я не виновата, или виновата немножко, — сказала она, тонким голосом протянув слово «немножко».

[¶17] “Oh, how like Stiva you said that!” said Dolly, laughing.

> Russian: — О, как ты это похоже сказала на Стиву! — смеясь сказала Долли.

[¶18] Anna was hurt.

> Russian: Анна оскорбилась.

[¶19] “Oh no, oh no! I’m not Stiva,” she said, knitting her brows. “That’s why I’m telling you, just because I could never let myself doubt myself for an instant,” said Anna.

> Russian: — О нет, о нет! Я не Стива, — сказала она хмурясь. — Я оттого говорю тебе, что я ни на минуту даже не позволяю себе сомневаться в себе, — сказала Анна.

[¶20] But at the very moment she was uttering the words, she felt that they were not true. She was not merely doubting herself, she felt emotion at the thought of Vronsky, and was going away sooner than she had meant, simply to avoid meeting him.

> Russian: Но в ту минуту, когда она выговаривала эти слова, она чувствовала, что они несправедливы; она не только сомневалась в себе, она чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала скорее, чем хотела, только для того, чтобы больше не встречаться с ним.

[¶21] “Yes, Stiva told me you danced the mazurka with him, and that he....”

> Russian: — Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцовала мазурку и что он...

[¶22] “You can’t imagine how absurdly it all came about. I only meant to be matchmaking, and all at once it turned out quite differently. Possibly against my own will....”

> Russian: — Ты не можешь себе представить, как это смешно вышло. Я только думала сватать, и вдруг совсем другое. Может быть я против воли...

[¶23] She crimsoned and stopped.

> Russian: Она покраснела и остановилась.

[¶24] “Oh, they feel it directly?” said Dolly.

> Russian: — О, они это сейчас чувствуют! — сказала Долли.

[¶25] “But I should be in despair if there were anything serious in it on his side,” Anna interrupted her. “And I am certain it will all be forgotten, and Kitty will leave off hating me.”

> Russian: — Но я была бы в отчаянии, если бы тут было что-нибудь серьезное с его стороны, — перебила ее Анна. — И я уверена, что это всё забудется, и Кити перестанет меня ненавидеть.

[¶26] “All the same, Anna, to tell you the truth, I’m not very anxious for this marriage for Kitty. And it’s better it should come to nothing, if he, Vronsky, is capable of falling in love with you in a single day.”

> Russian: — Впрочем, Анна, по правде тебе сказать, я не очень желаю для Кити этого брака. И лучше, чтоб это разошлось, если он, Вронский, мог влюбиться в тебя в один день.

[¶27] “Oh, heavens, that would be too silly!” said Anna, and again a deep flush of pleasure came out on her face, when she heard the idea, that absorbed her, put into words. “And so here I am going away, having made an enemy of Kitty, whom I liked so much! Ah, how sweet she is! But you’ll make it right, Dolly? Eh?”

> Russian: — Ах, Боже мой, это было бы так глупо! — сказала Анна, и опять густая краска удовольствия выступила на ее лице, когда она услыхала занимавшую ее мысль, выговоренную словами. — Так вот, я и уезжаю, сделав себе врага в Кити, которую я так полюбила. Ах, какая она милая! Но ты поправишь это, Долли? Да!

[¶28] Dolly could scarcely suppress a smile. She loved Anna, but she enjoyed seeing that she too had her weaknesses.

> Russian: Долли едва могла удерживать улыбку. Она любила Анну, но ей приятно было видеть, что и у ней есть слабости.

[¶29] “An enemy? That can’t be.”

> Russian: — Врага? Это не может быть.

[¶30] “I did so want you all to care for me, as I do for you, and now I care for you more than ever,” said Anna, with tears in her eyes. “Ah, how silly I am today!”

> Russian: — Я так бы желала, чтобы вы все меня любили, как я вас люблю; а теперь я еще больше полюбила вас, — сказала она со слезами на глазах. —Ах, как я нынче глупа!

[¶31] She passed her handkerchief over her face and began dressing.

> Russian: Она провела платком по лицу и стала одеваться.

[¶32] At the very moment of starting Stepan Arkadyevitch arrived, late, rosy and good-humored, smelling of wine and cigars.

> Russian: Уже пред самым отъездом приехал опоздавший Степан Аркадьич, с красным, веселым лицом и запахом вина и сигары.

[¶33] Anna’s emotionalism infected Dolly, and when she embraced her sister-in-law for the last time, she whispered: “Remember, Anna, what you’ve done for me—I shall never forget. And remember that I love you, and shall always love you as my dearest friend!”

> Russian: Чувствительность Анны сообщилась и Долли, и, когда она в последний раз обняла золовку, она прошептала: — Помни, Анна: что ты для меня сделала, я никогда не забуду. И помни, что я любила и всегда буду любить тебя, как лучшего друга!

[¶34] “I don’t know why,” said Anna, kissing her and hiding her tears.

> Russian: — Я не понимаю, за что, — проговорила Анна, целуя ее и скрывая слезы.

[¶35] “You understood me, and you understand. Good-bye, my darling!”

> Russian: — Ты меня поняла и понимаешь. Прощай, моя прелесть!

## 29. Part One · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/29/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/29/#p-N

[¶0] “Come, it’s all over, and thank God!” was the first thought that came to Anna Arkadyevna, when she had said good-bye for the last time to her brother, who had stood blocking up the entrance to the carriage till the third bell rang. She sat down on her lounge beside Annushka, and looked about her in the twilight of the sleeping-carriage. “Thank God! tomorrow I shall see Seryozha and Alexey Alexandrovitch, and my life will go on in the old way, all nice and as usual.”

> Russian: «Ну, всё кончено, и слава Богу!» была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она простилась в последний раз с братом, который до третьего звонка загораживал собою дорогу в вагоне. Она села на свой диванчик, рядом с Аннушкой, и огляделась в полусвете спального вагона. «Слава Богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по старому».

[¶1] Still in the same anxious frame of mind, as she had been all that day, Anna took pleasure in arranging herself for the journey with great care. With her little deft hands she opened and shut her little red bag, took out a cushion, laid it on her knees, and carefully wrapping up her feet, settled herself comfortably. An invalid lady had already lain down to sleep. Two other ladies began talking to Anna, and a stout elderly lady tucked up her feet, and made observations about the heating of the train. Anna answered a few words, but not foreseeing any entertainment from the conversation, she asked Annushka to get a lamp, hooked it onto the arm of her seat, and took from her bag a paper-knife and an English novel. At first her reading made no progress. The fuss and bustle were disturbing; then when the train had started, she could not help listening to the noises; then the snow beating on the left window and sticking to the pane, and the sight of the muffled guard passing by, covered with snow on one side, and the conversations about the terrible snowstorm raging outside, distracted her attention. Farther on, it was continually the same again and again: the same shaking and rattling, the same snow on the window, the same rapid transitions from steaming heat to cold, and back again to heat, the same passing glimpses of the same figures in the twilight, and the same voices, and Anna began to read and to understand what she read. Annushka was already dozing, the red bag on her lap, clutched by her broad hands, in gloves, of which one was torn. Anna Arkadyevna read and understood, but it was distasteful to her to read, that is, to follow the reflection of other people’s lives. She had too great a desire to live herself. If she read that the heroine of the novel was nursing a sick man, she longed to move with noiseless steps about the room of a sick man; if she read of a member of Parliament making a speech, she longed to be delivering the speech; if she read of how Lady Mary had ridden after the hounds, and had provoked her sister-in-law, and had surprised everyone by her boldness, she too wished to be doing the same. But there was no chance of doing anything; and twisting the smooth paper-knife in her little hands, she forced herself to read.

> Russian: Всё в том же духе озабоченности, в котором она находилась весь этот день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась. Больная дама укладывалась уже спать. Две другие дамы заговаривали с ней, и толстая старуха укутывала ноги и выражала замечания о топке. Анна ответила несколько слов дамам, но, не предвидя интереса от разговора, попросила Аннушку достать фонарик, прицепила его к ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман. Первое время ей не читалось. Сначала мешала возня и ходьба; потом, когда тронулся поезд, нельзя было не прислушаться к звукам; потом снег, бивший в левое окно и налипавший на стекло, и вид закутанного, мимо прошедшего кондуктора, занесенного снегом, с одной стороны, и разговоры о том, какая теперь страшная метель на дворе, развлекали ее внимание. Далее всё было то же и то же; та же тряска с постукиваньем, тот же снег в окно, те же быстрые переходы от парового жара к холоду и опять к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке и те же голоса, и Анна стала читать и понимать читаемое. Аннушка уже дремала, держа красный мешочек на коленах широкими руками в перчатках, из которых одна была прорвана. Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить зa отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своею смелостью, ей хотелось это делать самой. Но делать нечего было, и она, перебирая своими маленькими руками гладкий ножичек, усиливалась читать.

[¶2] The hero of the novel was already almost reaching his English happiness, a baronetcy and an estate, and Anna was feeling a desire to go with him to the estate, when she suddenly felt that _he_ ought to feel ashamed, and that she was ashamed of the same thing. But what had he to be ashamed of? “What have I to be ashamed of?” she asked herself in injured surprise. She laid down the book and sank against the back of the chair, tightly gripping the paper-cutter in both hands. There was nothing. She went over all her Moscow recollections. All were good, pleasant. She remembered the ball, remembered Vronsky and his face of slavish adoration, remembered all her conduct with him: there was nothing shameful. And for all that, at the same point in her memories, the feeling of shame was intensified, as though some inner voice, just at the point when she thought of Vronsky, were saying to her, “Warm, very warm, hot.” “Well, what is it?” she said to herself resolutely, shifting her seat in the lounge. “What does it mean? Am I afraid to look it straight in the face? Why, what is it? Can it be that between me and this officer boy there exist, or can exist, any other relations than such as are common with every acquaintance?” She laughed contemptuously and took up her book again; but now she was definitely unable to follow what she read. She passed the paper-knife over the window pane, then laid its smooth, cool surface to her cheek, and almost laughed aloud at the feeling of delight that all at once without cause came over her. She felt as though her nerves were strings being strained tighter and tighter on some sort of screwing peg. She felt her eyes opening wider and wider, her fingers and toes twitching nervously, something within oppressing her breathing, while all shapes and sounds seemed in the uncertain half-light to strike her with unaccustomed vividness. Moments of doubt were continually coming upon her, when she was uncertain whether the train were going forwards or backwards, or were standing still altogether; whether it were Annushka at her side or a stranger. “What’s that on the arm of the chair, a fur cloak or some beast? And what am I myself? Myself or some other woman?” She was afraid of giving way to this delirium. But something drew her towards it, and she could yield to it or resist it at will. She got up to rouse herself, and slipped off her plaid and the cape of her warm dress. For a moment she regained her self-possession, and realized that the thin peasant who had come in wearing a long overcoat, with buttons missing from it, was the stoveheater, that he was looking at the thermometer, that it was the wind and snow bursting in after him at the door; but then everything grew blurred again.... That peasant with the long waist seemed to be gnawing something on the wall, the old lady began stretching her legs the whole length of the carriage, and filling it with a black cloud; then there was a fearful shrieking and banging, as though someone were being torn to pieces; then there was a blinding dazzle of red fire before her eyes and a wall seemed to rise up and hide everything. Anna felt as though she were sinking down. But it was not terrible, but delightful. The voice of a man muffled up and covered with snow shouted something in her ear. She got up and pulled herself together; she realized that they had reached a station and that this was the guard. She asked Annushka to hand her the cape she had taken off and her shawl, put them on and moved towards the door.

> Russian: Герой романа уже начал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала с ним вместе ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого. Но чего же ему стыдно? «Чего же мне стыдно?» спросила она себя с оскорбленным удивлением. Она оставила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в обеих руках разрезной ножик. Стыдного ничего не было. Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила бал, вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо, вспомнила все свои отношения с ним: ничего не было стыдного. А вместе с тем на этом самом месте воспоминаний чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно тут, когда она вспомнила о Вронском, говорил ей: «тепло, очень тепло, горячо». «Ну что же? — сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле.— Что же это значит? Разве я боюсь взглянуть прямо на это? Ну что же? Неужели между мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала. Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею. Она чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются всё туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки. Она чувствовала,что глаза ее раскрываются больше и больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что внутри что-то давит дыханье и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайною яркостью поражают ее. На нее беспрестанно находили минуты сомнения, вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе стоит. Аннушка ли подле нее или чужая? «Что там, на ручке, шуба ли это или зверь? И что сама я тут? Я сама или другая?» Ей страшно было отдаваться этому забытью. Но что-то втягивало в него, и она по произволу могла отдаваться ему и воздерживаться. Она поднялась, чтоб опомниться, откинула плед и сняла пелерину теплого платья. На минуту она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужик, в длинном нанковом пальто, на котором не доставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в дверь; но потом опять всё смешалось... Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене, старушка стала протягивать ноги во всю длину вагона и наполнила его черным облаком; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом всё закрылось стеной. Анна почувствовала, что она провалилась. Но всё это было не страшно, а весело. Голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции и что это был кондуктор. Она попросила Аннушку подать ей снятую пелерину и платок, надела их и направилась к двери.

[¶3] “Do you wish to get out?” asked Annushka.

> Russian: — Выходить изволите? — спросила Аннушка.

[¶4] “Yes, I want a little air. It’s very hot in here.” And she opened the door. The driving snow and the wind rushed to meet her and struggled with her over the door. But she enjoyed the struggle. She opened the door and went out. The wind seemed as though lying in wait for her; with gleeful whistle it tried to snatch her up and bear her off, but she clung to the cold door post, and holding her skirt got down onto the platform and under the shelter of the carriages. The wind had been powerful on the steps, but on the platform, under the lee of the carriages, there was a lull. With enjoyment she drew deep breaths of the frozen, snowy air, and standing near the carriage looked about the platform and the lighted station.

> Russian: — Да, мне подышать хочется. Тут очень жарко. И она отворила дверь. Метель и ветер рванулись ей навстречу и заспорили с ней о двери. И это ей показалось весело. Она отворила дверь и вышла. Ветер как будто только ждал ее, радостно засвистал и хотел подхватить и унести ее, но она рукой взялась за холодный столбик и, придерживая платье, спустилась на платформу и зашла за вагон. Ветер был силен на крылечке, но на платформе за вагонами было затишье. С наслаждением, полною грудью, она вдыхала в себя снежный, морозный воздух и, стоя подле вагона, оглядывала платформу и освещенную станцию.

## 30. Part One · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/30/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/30/#p-N

[¶0] The raging tempest rushed whistling between the wheels of the carriages, about the scaffolding, and round the corner of the station. The carriages, posts, people, everything that was to be seen was covered with snow on one side, and was getting more and more thickly covered. For a moment there would come a lull in the storm, but then it would swoop down again with such onslaughts that it seemed impossible to stand against it. Meanwhile men ran to and fro, talking merrily together, their steps crackling on the platform as they continually opened and closed the big doors. The bent shadow of a man glided by at her feet, and she heard sounds of a hammer upon iron. “Hand over that telegram!” came an angry voice out of the stormy darkness on the other side. “This way! No. 28!” several different voices shouted again, and muffled figures ran by covered with snow. Two gentlemen with lighted cigarettes passed by her. She drew one more deep breath of the fresh air, and had just put her hand out of her muff to take hold of the door post and get back into the carriage, when another man in a military overcoat, quite close beside her, stepped between her and the flickering light of the lamp post. She looked round, and the same instant recognized Vronsky’s face. Putting his hand to the peak of his cap, he bowed to her and asked, Was there anything she wanted? Could he be of any service to her? She gazed rather a long while at him without answering, and, in spite of the shadow in which he was standing, she saw, or fancied she saw, both the expression of his face and his eyes. It was again that expression of reverential ecstasy which had so worked upon her the day before. More than once she had told herself during the past few days, and again only a few moments before, that Vronsky was for her only one of the hundreds of young men, forever exactly the same, that are met everywhere, that she would never allow herself to bestow a thought upon him. But now at the first instant of meeting him, she was seized by a feeling of joyful pride. She had no need to ask why he had come. She knew as certainly as if he had told her that he was here to be where she was.

> Russian: Страшная буря рвалась и свистела между колесами вагонов по столбам из-за угла станции. Вагоны, столбы, люди, всё, что было видно, — было занесено с одной стороны снегом и заносилось всё больше и больше. На мгновенье буря затихала, но потом опять налетала такими порывами, что, казалось, нельзя было противостоять ей. Между тем какие-то люди бегали, весело переговариваясь, скрипя по доскам платформы и беспрестанно отворяя и затворяя большие двери. Согнутая тень человека проскользнула под ее ногами, и послышались звуки молотка по железу. «Депешу дай!» раздался сердитый голос с другой стороны из бурного мрака. «Сюда пожалуйте! № 28!» кричали еще разные голоса, и занесенные снегом пробегали обвязанные люди. Какие-то два господина с огнем папирос во рту прошли мимо ее. Она вздохнула еще раз, чтобы надышаться, и уже вынула руку из муфты, чтобы взяться за столбик и войти в вагон, как еще человек в военном пальто подле нее самой заслонил ей колеблющийся свет фонаря. Она оглянулась и в ту же минуту узнала лицо Вронского. Приложив руку к козырьку, он наклонился пред ней и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, не может ли он служить ей? Она довольно долго, ничего не отвечая, вглядывалась в него и, несмотря на тень, в которой он стоял, видела, или ей казалось, что видела, и выражение его лица и глаз. Это было опять то выражение почтительного восхищения, которое так подействовало на нее вчера. Не раз говорила она себе эти последние дни и сейчас только, что Вронский для нее один из сотен вечно одних и тех же, повсюду встречаемых молодых людей, что она никогда не позволит себе и думать о нем; но теперь, в первое мгновенье встречи с ним, ее охватило чувство радостной гордости. Ей не нужно было спрашивать, зачем он тут. Она знала это так же верно, как если б он сказал ей, что он тут для того, чтобы быть там, где она.

[¶1] “I didn’t know you were going. What are you coming for?” she said, letting fall the hand with which she had grasped the door post. And irrepressible delight and eagerness shone in her face.

> Russian: — Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? — сказала она, опустив руку, которою взялась было за столбик. И неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.

[¶2] “What am I coming for?” he repeated, looking straight into her eyes. “You know that I have come to be where you are,” he said; “I can’t help it.”

> Russian: — Зачем я еду? — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, — сказал он, — я не могу иначе.

[¶3] At that moment the wind, as it were, surmounting all obstacles, sent the snow flying from the carriage roofs, and clanked some sheet of iron it had torn off, while the hoarse whistle of the engine roared in front, plaintively and gloomily. All the awfulness of the storm seemed to her more splendid now. He had said what her soul longed to hear, though she feared it with her reason. She made no answer, and in her face he saw conflict.

> Russian: И в это же время, как бы одолев препятствия, ветер посыпал снег с крыш вагонов, затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно заревел густой свисток паровоза. Весь ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь. Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком. Она ничего не отвечала, и на лице ее он видел борьбу.

[¶4] “Forgive me, if you dislike what I said,” he said humbly.

> Russian: — Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал, — заговорил он покорно.

[¶5] He had spoken courteously, deferentially, yet so firmly, so stubbornly, that for a long while she could make no answer.

> Russian: Он говорил учтиво, почтительно, но так твердо и упорно, что она долго не могла ничего ответить.

[¶6] “It’s wrong, what you say, and I beg you, if you’re a good man, to forget what you’ve said, as I forget it,” she said at last.

> Russian: — Это дурно, чтò вы говорите, и я прошу вас, если вы хороший человек, забудьте, чтò вы сказали, как и я забуду, — сказала она наконец.

[¶7] “Not one word, not one gesture of yours shall I, could I, ever forget....”

> Russian: — Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда и не могу...

[¶8] “Enough, enough!” she cried trying assiduously to give a stern expression to her face, into which he was gazing greedily. And clutching at the cold door post, she clambered up the steps and got rapidly into the corridor of the carriage. But in the little corridor she paused, going over in her imagination what had happened. Though she could not recall her own words or his, she realized instinctively that the momentary conversation had brought them fearfully closer; and she was panic-stricken and blissful at it. After standing still a few seconds, she went into the carriage and sat down in her place. The overstrained condition which had tormented her before did not only come back, but was intensified, and reached such a pitch that she was afraid every minute that something would snap within her from the excessive tension. She did not sleep all night. But in that nervous tension, and in the visions that filled her imagination, there was nothing disagreeable or gloomy: on the contrary there was something blissful, glowing, and exhilarating. Towards morning Anna sank into a doze, sitting in her place, and when she waked it was daylight and the train was near Petersburg. At once thoughts of home, of husband and of son, and the details of that day and the following came upon her.

> Russian: — Довольно, довольно! — вскрикнула она, тщетно стараясь придать строгое выражение своему лицу, в которое он жадно всматривался. И, взявшись рукой зa холодный столбик, она поднялась на ступеньки и быстро вошла в сени вагона. Но в этих маленьких сенях она остановилась, обдумывая в своем воображении то, что было. Не вспоминая ни своих, ни его слов, она чувством поняла, что этот минутный разговор страшно сблизил их; и она была испугана и счастлива этим. Постояв несколько секунд, она вошла в вагон и села на свое место. То напряженное состояние, которое ее мучало сначала, не только возобновилось, но усилилось и дошло до того, что она боялась, что всякую минуту порвется в ней что-то слишком натянутое. Она не спала всю ночь. Но в том напряжении и тех грезах, которые наполняли ее воображение, не было ничего неприятного и мрачного; напротив, было что-то радостное, жгучее и возбуждающее. К утру Анна задремала, сидя в кресле, и когда проснулась, то уже было бело, светло, и поезд подходил к Петербургу. Тотчас же мысли о доме, о муже, о сыне и заботы предстоящего дня и следующих обступили ее.

[¶9] At Petersburg, as soon as the train stopped and she got out, the first person that attracted her attention was her husband. “Oh, mercy! why do his ears look like that?” she thought, looking at his frigid and imposing figure, and especially the ears that struck her at the moment as propping up the brim of his round hat. Catching sight of her, he came to meet her, his lips falling into their habitual sarcastic smile, and his big, tired eyes looking straight at her. An unpleasant sensation gripped at her heart when she met his obstinate and weary glance, as though she had expected to see him different. She was especially struck by the feeling of dissatisfaction with herself that she experienced on meeting him. That feeling was an intimate, familiar feeling, like a consciousness of hypocrisy, which she experienced in her relations with her husband. But hitherto she had not taken note of the feeling, now she was clearly and painfully aware of it.

> Russian: В Петербурге, только что остановился поезд и она вышла, первое лицо, обратившее ее внимание, было лицо мужа. «Ах, Боже мой! отчего у него стали такие уши?» подумала она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравшие поля круглой шляпы. Увидав ее, он пошел к ней навстречу, сложив губы в привычную ему насмешливую улыбку и прямо глядя на нее большими усталыми глазами. Какое-то неприятное чувство щемило ей сердце, когда она встретила его упорный и усталый взгляд, как будто она ожидала увидеть его другим. В особенности поразило ее чувство недовольства собой, которое она испытала при встрече с ним. Чувство то было давнишнее, знакомое чувство, похожее на состояние притворства, которое она испытывала в отношениях к мужу; но прежде она не замечала этого чувства, теперь она ясно и больно сознала его.

[¶10] “Yes, as you see, your tender spouse, as devoted as the first year after marriage, burned with impatience to see you,” he said in his deliberate, high-pitched voice, and in that tone which he almost always took with her, a tone of jeering at anyone who should say in earnest what he said.

> Russian: — Да, как видишь, нежный муж, нежный, как на другой год женитьбы, сгорал желанием увидеть тебя, — сказал он своим медлительным тонким голосом и тем тоном, который он всегда почти употреблял с ней, тоном насмешки над тем, кто бы в самом деле так говорил.

[¶11] “Is Seryozha quite well?” she asked.

> Russian: — Сережа здоров? — спросила она.

[¶12] “And is this all the reward,” said he, “for my ardor? He’s quite well....”

> Russian: — И это вся награда, — сказал он, — зa мою пылкость? Здоров, здоров....

## 31. Part One · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/31/#p-N

[¶0] Vronsky had not even tried to sleep all that night. He sat in his armchair, looking straight before him or scanning the people who got in and out. If he had indeed on previous occasions struck and impressed people who did not know him by his air of unhesitating composure, he seemed now more haughty and self-possessed than ever. He looked at people as if they were things. A nervous young man, a clerk in a law court, sitting opposite him, hated him for that look. The young man asked him for a light, and entered into conversation with him, and even pushed against him, to make him feel that he was not a thing, but a person. But Vronsky gazed at him exactly as he did at the lamp, and the young man made a wry face, feeling that he was losing his self-possession under the oppression of this refusal to recognize him as a person.

> Russian: Вронский и не пытался заснуть всю эту ночь. Он сидел на своем кресле, то прямо устремив глаза вперед себя, то оглядывая входивших и выходивших, и если и прежде он поражал и волновал незнакомых ему людей своим видом непоколебимого спокойствия, то теперь он еще более казался горд и самодовлеющ. Он смотрел на людей, как на вещи. Молодой нервный человек, служащий в окружном суде, сидевший против него, возненавидел его за этот вид. Молодой человек и закуривал у него, и заговаривал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему почувствовать, что он не вещь, а человек, но Вронский смотрел па него всё так же, как на фонарь, и молодой человек гримасничал, чувствуя, что он теряет самообладание под давлением этого непризнавания его человеком.

[¶1] Vronsky saw nothing and no one. He felt himself a king, not because he believed that he had made an impression on Anna—he did not yet believe that,—but because the impression she had made on him gave him happiness and pride.

> Russian: Вронский ничего и никого не видал. Он чувствовал себя царем, не потому, чтоб он верил, что произвел впечатление на Анну, — он еще не верил этому, — но потому, что впечатление, которое она произвела на него, давало ему счастье и гордость.

[¶2] What would come of it all he did not know, he did not even think. He felt that all his forces, hitherto dissipated, wasted, were centered on one thing, and bent with fearful energy on one blissful goal. And he was happy at it. He knew only that he had told her the truth, that he had come where she was, that all the happiness of his life, the only meaning in life for him, now lay in seeing and hearing her. And when he got out of the carriage at Bologova to get some seltzer water, and caught sight of Anna, involuntarily his first word had told her just what he thought. And he was glad he had told her it, that she knew it now and was thinking of it. He did not sleep all night. When he was back in the carriage, he kept unceasingly going over every position in which he had seen her, every word she had uttered, and before his fancy, making his heart faint with emotion, floated pictures of a possible future.

> Russian: Что из этого всего выйдет, он не знал и даже не думал. Он чувствовал, что все его доселе распущенные, разбросанные силы были собраны в одно и с страшною энергией были направлены к одной блаженной цели. И он был счастлив этим. Он знал только, что сказал ей правду, что он ехал туда, где была она, что всё счастье жизни, единственный смысл жизни он находил теперь в том, чтобы видеть и слышать ее. И когда он вышел из вагона в Бологове, чтобы выпить сельтерской воды, и увидал Анну, невольно первое слово его сказало ей то самое, что он думал. И он рад был, что сказал ей это, что она знает теперь это и думает об этом. Он не спал всю ночь. Вернувшись в свой вагон, он не переставая перебирал все положения, в которых ее видел, все ея слова, и в его воображении, заставляя замирать сердце, носились, картины возможного будущего.

[¶3] When he got out of the train at Petersburg, he felt after his sleepless night as keen and fresh as after a cold bath. He paused near his compartment, waiting for her to get out. “Once more,” he said to himself, smiling unconsciously, “once more I shall see her walk, her face; she will say something, turn her head, glance, smile, maybe.” But before he caught sight of her, he saw her husband, whom the station-master was deferentially escorting through the crowd. “Ah, yes! The husband.” Only now for the first time did Vronsky realize clearly the fact that there was a person attached to her, a husband. He knew that she had a husband, but had hardly believed in his existence, and only now fully believed in him, with his head and shoulders, and his legs clad in black trousers; especially when he saw this husband calmly take her arm with a sense of property.

> Russian: Когда в Петербурге он вышел из вагона, он чувствовал себя после бессонной ночи оживленным и свежим, как после холодной ванны. Он остановился у своего вагона, ожидая ее выхода. «Еще раз увижу, — говорил он себе, невольно улыбаясь, — увижу ее походку, ее лицо; скажет что-нибудь, поворотит голову, взглянет, улыбнется, может быть». Но прежде еще, чем он увидал ее, он увидал ее мужа, которого начальник станции учтиво проводил между толпою. «Ах, да! муж!» Теперь только в первый раз Вронский ясно понял то, что муж было связанное с нею лицо. Он знал, что у ней есть муж, но не верил в существование его и поверил в него вполне, только когда увидел его, с его головой, плечами и ногами в черных панталонах; в особенности когда он увидал, как этот муж с чувством собственности спокойно взял ее руку.

[¶4] Seeing Alexey Alexandrovitch with his Petersburg face and severely self-confident figure, in his round hat, with his rather prominent spine, he believed in him, and was aware of a disagreeable sensation, such as a man might feel tortured by thirst, who, on reaching a spring, should find a dog, a sheep, or a pig, who has drunk of it and muddied the water. Alexey Alexandrovitch’s manner of walking, with a swing of the hips and flat feet, particularly annoyed Vronsky. He could recognize in no one but himself an indubitable right to love her. But she was still the same, and the sight of her affected him the same way, physically reviving him, stirring him, and filling his soul with rapture. He told his German valet, who ran up to him from the second class, to take his things and go on, and he himself went up to her. He saw the first meeting between the husband and wife, and noted with a lover’s insight the signs of slight reserve with which she spoke to her husband. “No, she does not love him and cannot love him,” he decided to himself.

> Russian: Увидев Алексея Александровича с его петербургски-свежим лицом и строго самоуверенною фигурой, в круглой шляпе, с немного-выдающеюся спиной, он поверил в него и испытал неприятное чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, мучимый жаждою и добравшийся до источника и находящий в этом источнике собаку, овцу или свинью, которая и выпила и взмутила воду. Походка Алексея Александровича, ворочавшего всем тазом и тупыми ногами, особенно оскорбляла Вронского. Он только зa собой признавал несомненное право любить ее. Но она была всё та же, и вид ея всё так же, физически оживляя, возбуждая и наполняя счастием его душу, подействовал на него. Он приказал подбежавшему к нему из второго класса Немцу-лакею взять вещи и ехать, а сам подошел к ней. Он видел первую встречу мужа с женою и заметил с проницательностью влюбленного признак легкого стеснения, с которым сна говорила с мужем. «Нет, она не любит и не может любить его», решил он сам с собою.

[¶5] At the moment when he was approaching Anna Arkadyevna he noticed too with joy that she was conscious of his being near, and looked round, and seeing him, turned again to her husband.

> Russian: Еще в то время, как он подходил к Анне Аркадьевне сзади, он заметил с радостью, что она чувствовала его приближение и оглянулась было и, узнав его, опять обратилась к мужу.

[¶6] “Have you passed a good night?” he asked, bowing to her and her husband together, and leaving it up to Alexey Alexandrovitch to accept the bow on his own account, and to recognize it or not, as he might see fit.

> Russian: — Хорошо ли вы провели ночь? — сказал он, наклоняясь пред нею и пред мужем вместе и предоставляя Алексею Александровичу принять этот поклон на свой счет и узнать его или не узнать, как ему будет угодно.

[¶7] “Thank you, very good,” she answered.

> Russian: — Благодарю вас, очень хорошо, — отвечала она.

[¶8] Her face looked weary, and there was not that play of eagerness in it, peeping out in her smile and her eyes; but for a single instant, as she glanced at him, there was a flash of something in her eyes, and although the flash died away at once, he was happy for that moment. She glanced at her husband to find out whether he knew Vronsky. Alexey Alexandrovitch looked at Vronsky with displeasure, vaguely recalling who this was. Vronsky’s composure and self-confidence here struck, like a scythe against a stone, upon the cold self-confidence of Alexey Alexandrovitch.

> Russian: Лицо ее казалось усталым, и не было на нем той игры просившегося то в улыбку, то в глаза оживления; но на одно мгновение при взгляде на него что-то мелькнуло в ее глазах, и, несмотря на то, что огонь этот сейчас же потух, он был счастлив этим мгновением. Она взглянула на мужа, чтоб узнать, знает ли он Вронского. Алексей Александрович смотрел на Вронского с неудовольствием, рассеянно вспоминая, кто это. Спокойствие и самоуверенность Вронского здесь, как коса на камень, наткнулись на холодную самоуверенность Алексея Александровича.

[¶9] “Count Vronsky,” said Anna.

> Russian: — Граф Вронский, — сказала Анна.

[¶10] “Ah! We are acquainted, I believe,” said Alexey Alexandrovitch indifferently, giving his hand. “You set off with the mother and you return with the son,” he said, articulating each syllable, as though each were a separate favor he was bestowing. “You’re back from leave, I suppose?” he said, and without waiting for a reply, he turned to his wife in his jesting tone: “Well, were a great many tears shed at Moscow at parting?”

> Russian: — А! Мы знакомы, кажется, — равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда ехала с матерью, а назад с сыном, — сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? — сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточным тоном: — что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?

[¶11] By addressing his wife like this he gave Vronsky to understand that he wished to be left alone, and, turning slightly towards him, he touched his hat; but Vronsky turned to Anna Arkadyevna.

> Russian: Обращением этим к жене он давал чувствовать Вронскому, что желает остаться один и, повернувшись к нему, коснулся шляпы; но Вронский обратился к Анне Аркадьевне:

[¶12] “I hope I may have the honor of calling on you,” he said.

> Russian: — Надеюсь иметь честь быть у вас, — сказал он.

[¶13] Alexey Alexandrovitch glanced with his weary eyes at Vronsky.

> Russian: Алексей Александрович усталыми глазами взглянул на Вронского.

[¶14] “Delighted,” he said coldly. “On Mondays we’re at home. Most fortunate,” he said to his wife, dismissing Vronsky altogether, “that I should just have half an hour to meet you, so that I can prove my devotion,” he went on in the same jesting tone.

> Russian: — Очень рад, — сказал он холодно, — по понедельникам мы принимаем. — Затем, отпустив совсем Вронского, он сказал жене: — и как хорошо, что у меня именно было полчаса времени, чтобы встретить тебя и что я мог показать тебе свою нежность, — продолжал он тем же шуточным тоном.

[¶15] “You lay too much stress on your devotion for me to value it much,” she responded in the same jesting tone, involuntarily listening to the sound of Vronsky’s steps behind them. “But what has it to do with me?” she said to herself, and she began asking her husband how Seryozha had got on without her.

> Russian: — Ты слишком уже подчеркиваешь свою нежность, чтоб я очень ценила, — сказала она тем же шуточным тоном, невольно прислушиваясь к звукам шагов Вронского, шедшего за ними. «Но что мне за дело?» подумала она и стала спрашивать у мужа, как без нее проводил время Сережа.

[¶16] “Oh, capitally! Mariette says he has been very good, And ... I must disappoint you ... but he has not missed you as your husband has. But once more _merci,_ my dear, for giving me a day. Our dear _Samovar_ will be delighted.” (He used to call the Countess Lidia Ivanovna, well known in society, a samovar, because she was always bubbling over with excitement.) “She has been continually asking after you. And, do you know, if I may venture to advise you, you should go and see her today. You know how she takes everything to heart. Just now, with all her own cares, she’s anxious about the Oblonskys being brought together.”

> Russian: — О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и... я должен тебя огорчить... не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.

[¶17] The Countess Lidia Ivanovna was a friend of her husband’s, and the center of that one of the coteries of the Petersburg world with which Anna was, through her husband, in the closest relations.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна была друг ее мужа и центр одного из кружков петербургского света, с которым по мужу ближе всех была связана Анна.

[¶18] “But you know I wrote to her?”

> Russian: — Да ведь я писала ей.

[¶19] “Still she’ll want to hear details. Go and see her, if you’re not too tired, my dear. Well, Kondraty will take you in the carriage, while I go to my committee. I shall not be alone at dinner again,” Alexey Alexandrovitch went on, no longer in a sarcastic tone. “You wouldn’t believe how I’ve missed....” And with a long pressure of her hand and a meaning smile, he put her in her carriage.

> Russian: — Но ей всё нужно подробно. Съезди, если не устала, мой друг. Ну, тебе карету подаст Кондратий, а я еду в комитет. Опять буду обедать не один, — продолжал Алексей Александрович уже не шуточным тоном. — Ты не поверишь, как я привык... И он, долго сжимая ей руку, с особенною улыбкой посадил ее в карету.

## 32. Part One · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/32/#p-N

[¶0] The first person to meet Anna at home was her son. He dashed down the stairs to her, in spite of the governess’s call, and with desperate joy shrieked: “Mother! mother!” Running up to her, he hung on her neck.

> Russian: Первое лицо, встретившее Анну дома, был сын. Он выскочил к ней по лестнице, несмотря на крик гувернантки, и с отчаянным восторгом кричал: «Мама, мама!» Добежав до нее, он повис ей на шее.

[¶1] “I told you it was mother!” he shouted to the governess. “I knew!”

> Russian: — Я говорил вам, что мама! — кричал он гувернантке. — Я знал!

[¶2] And her son, like her husband, aroused in Anna a feeling akin to disappointment. She had imagined him better than he was in reality. She had to let herself drop down to the reality to enjoy him as he really was. But even as he was, he was charming, with his fair curls, his blue eyes, and his plump, graceful little legs in tightly pulled-up stockings. Anna experienced almost physical pleasure in the sensation of his nearness, and his caresses, and moral soothing, when she met his simple, confiding, and loving glance, and heard his naïve questions. Anna took out the presents Dolly’s children had sent him, and told her son what sort of little girl was Tanya at Moscow, and how Tanya could read, and even taught the other children.

> Russian: И сын, так же, как и муж, произвел в Анне чувство, похожее на разочарованье. Она воображала его лучше, чем он был в действительности. Она была должна опуститься до действительности, чтобы наслаждаться им таким, каков он был. Но и такой, каков он был, он был прелестен с своими белокурыми кудрями, голубыми главами и полными стройными ножками в туго натянутых чулках. Анна испытывала почти физическое наслаждение в ощущении его близости и ласки и нравственное успокоение, когда встречала его простодушный, доверчивый и любящий взгляд и слышала его наивные вопросы. Анна достала подарки, которые посылали дети Долли, и рассказала сыну, какая в Москве есть девочка Таня и как Таня эта умеет читать и учит даже других детей.

[¶3] “Why, am I not so nice as she?” asked Seryozha.

> Russian: — Что же, я хуже ее? — спросил Сережа.

[¶4] “To me you’re nicer than anyone in the world.”

> Russian: — Для меня лучше всех на свете.

[¶5] “I know that,” said Seryozha, smiling.

> Russian: — Я это знаю, — сказал Сережа улыбаясь.

[¶6] Anna had not had time to drink her coffee when the Countess Lidia Ivanovna was announced. The Countess Lidia Ivanovna was a tall, stout woman, with an unhealthily sallow face and splendid, pensive black eyes. Anna liked her, but today she seemed to be seeing her for the first time with all her defects.

> Russian: Еще Анна не успела напиться кофе, как доложили про графиню Лидию Ивановну. Графиня Лидия Ивановна была высокая полная женщина с нездорово-желтым цветом лица и прекрасными задумчивыми черными глазами. Анна любила ее, но нынче она как будто в первый раз увидела ее со всеми ее недостатками.

[¶7] “Well, my dear, so you took the olive branch?” inquired Countess Lidia Ivanovna, as soon as she came into the room.

> Russian: — Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь? — спросила графиня Лидия Ивановна, только что вошла в комнату.

[¶8] “Yes, it’s all over, but it was all much less serious than we had supposed,” answered Anna. “My _belle-sœur_ is in general too hasty.”

> Russian: — Да, всё это кончилось, но всё это и было не так важно, как мы думали, — отвечала Анна. — Вообще моя belle soeur слишком решительна.

[¶9] But Countess Lidia Ivanovna, though she was interested in everything that did not concern her, had a habit of never listening to what interested her; she interrupted Anna:

> Russian: Но графиня Лидия Ивановна, всем до нее не касавшимся интересовавшаяся, имела привычку никогда не слушать того, что ее интересовало; она перебила Анну:

[¶10] “Yes, there’s plenty of sorrow and evil in the world. I am so worried today.”

> Russian: — Да, много горя и зла на свете, а я так измучена нынче.

[¶11] “Oh, why?” asked Anna, trying to suppress a smile.

> Russian: — А что? — спросила Анна, стараясь удержать улыбку.

[¶12] “I’m beginning to be weary of fruitlessly championing the truth, and sometimes I’m quite unhinged by it. The Society of the Little Sisters” (this was a religiously-patriotic, philanthropic institution) “was going splendidly, but with these gentlemen it’s impossible to do anything,” added Countess Lidia Ivanovna in a tone of ironical submission to destiny. “They pounce on the idea, and distort it, and then work it out so pettily and unworthily. Two or three people, your husband among them, understand all the importance of the thing, but the others simply drag it down. Yesterday Pravdin wrote to me....”

> Russian: — Я начинаю уставать от напрасного ломания копий за правду и иногда совсем развинчиваюсь. Дело сестричек (это было филантропическое, религиозно-патриотическое учреждение) пошло было прекрасно, но с этими господами ничего невозможно сделать, — прибавила графиня Лидия Ивановна с насмешливою покорностью судьбе. — Они ухватились зa мысль, изуродовали ее и потом обсуждают так мелко и ничтожно. Два-три человека, ваш муж в том числе, понимают всё значение этого дела, а другие только роняют. Вчера мне пишет Правдин...

[¶13] Pravdin was a well-known Panslavist abroad, and Countess Lidia Ivanovna described the purport of his letter.

> Russian: Правдин был известный панславист за границей, и графиня Лидия Ивановна рассказала содержание его письма.

[¶14] Then the countess told her of more disagreements and intrigues against the work of the unification of the churches, and departed in haste, as she had that day to be at the meeting of some society and also at the Slavonic committee.

> Russian: Затем графиня рассказала еще неприятности и козни против дела соединения церквей и уехала торопясь, так как ей в этот день приходилось быть еще на заседании одного общества и в Славянском комитете.

[¶15] “It was all the same before, of course; but why was it I didn’t notice it before?” Anna asked herself. “Or has she been very much irritated today? It’s really ludicrous; her object is doing good; she a Christian, yet she’s always angry; and she always has enemies, and always enemies in the name of Christianity and doing good.”

> Russian: «Ведь всё это было и прежде; но отчего я не замечала этого прежде?» — сказала себе Анна. — Или она очень раздражена нынче? А в самом деле, смешно: ее цель добродетель, она христианка, а она всё сердится, и всё у нее враги и всё враги по христианству и добродетели».

[¶16] After Countess Lidia Ivanovna another friend came, the wife of a chief secretary, who told her all the news of the town. At three o’clock she too went away, promising to come to dinner. Alexey Alexandrovitch was at the ministry. Anna, left alone, spent the time till dinner in assisting at her son’s dinner (he dined apart from his parents) and in putting her things in order, and in reading and answering the notes and letters which had accumulated on her table.

> Russian: После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости. В три часа и она уехала, обещаясь приехать к обеду. Алексей Александрович был в министерстве. Оставшись одна, Анна дообеденное время употребила на то, чтобы присутствовать при обеде сына (он обедал отдельно) и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть и ответить на записки и письма, которые у нее скопились на столе.

[¶17] The feeling of causeless shame, which she had felt on the journey, and her excitement, too, had completely vanished. In the habitual conditions of her life she felt again resolute and irreproachable.

> Russian: Чувство беспричинного стыда, которое она испытывала дорогой, и волнение совершенно исчезли. В привычных условиях жизни она чувствовала себя опять твердою и безупречною.

[¶18] She recalled with wonder her state of mind on the previous day. “What was it? Nothing. Vronsky said something silly, which it was easy to put a stop to, and I answered as I ought to have done. To speak of it to my husband would be unnecessary and out of the question. To speak of it would be to attach importance to what has no importance.” She remembered how she had told her husband of what was almost a declaration made her at Petersburg by a young man, one of her husband’s subordinates, and how Alexey Alexandrovitch had answered that every woman living in the world was exposed to such incidents, but that he had the fullest confidence in her tact, and could never lower her and himself by jealousy. “So then there’s no reason to speak of it? And indeed, thank God, there’s nothing to speak of,” she told herself.

> Russian: Она с удивлением вспомнила свое вчерашнее состояние. «Что же было? Ничего. Вронский сказал глупость, которой легко положить конец, и я ответила так, как нужно было. Говорить об этом мужу не надо и нельзя. Говорить об этом — значит придавать важность тому, что ее не имеет». Она вспомнила, как она рассказала почти признание, которое ей сделал в Петербурге молодой подчиненный ее мужа, и как Алексей Александрович ответил, что, живя в свете, всякая женщина может подвергнуться этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда не позволит себе унизить ее и себя до ревности. «Стало быть, не зачем говорить? Да, слава Богу, и нечего говорить», сказала она себе.

## 33. Part One · Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/33/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/33/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch came back from the meeting of the ministers at four o’clock, but as often happened, he had not time to come in to her. He went into his study to see the people waiting for him with petitions, and to sign some papers brought him by his chief secretary. At dinner time (there were always a few people dining with the Karenins) there arrived an old lady, a cousin of Alexey Alexandrovitch, the chief secretary of the department and his wife, and a young man who had been recommended to Alexey Alexandrovitch for the service. Anna went into the drawing-room to receive these guests. Precisely at five o’clock, before the bronze Peter the First clock had struck the fifth stroke, Alexey Alexandrovitch came in, wearing a white tie and evening coat with two stars, as he had to go out directly after dinner. Every minute of Alexey Alexandrovitch’s life was portioned out and occupied. And to make time to get through all that lay before him every day, he adhered to the strictest punctuality. “Unhasting and unresting,” was his motto. He came into the dining hall, greeted everyone, and hurriedly sat down, smiling to his wife.

> Russian: Алексей Александрович вернулся из министерства в четыре часа, но, как это часто бывало, не успел войти к ней. Он прошел в кабинет принимать дожидавшихся просителей и подписать некоторые бумаги, принесенные правителем дел. К обеду (всегда человека три обедали у Карениных) приехали: старая кузина Алексея Александровича, директор департамента с женой и один молодой человек, рекомендованный Алексею Александровичу на службе. Анна вышла в гостиную, чтобы занимать их. Ровно в пять часов, бронзовые часы Петр I не успели добить пятого удара, как вышел Алексей Александрович в белом галстуке и во фраке с двумя звездами, так как сейчас после обеда ему надо было ехать. Каждая минута жизни Алексея Александровича была занята и распределена. И для того чтоб успевать сделать то, что ему предстояло каждый день, он держался строжайшей аккуратности. «Без поспешности и без отдыха», — было его девизом. Он вошел в залу, раскланялся со всеми и поспешно сел, улыбаясь жене.

[¶1] “Yes, my solitude is over. You wouldn’t believe how uncomfortable” (he laid stress on the word _uncomfortable_) “it is to dine alone.”

> Russian: — Да, кончилось мое уединение. Ты не поверишь, как неловко (он ударил на слове неловко) обедать одному.

[¶2] At dinner he talked a little to his wife about Moscow matters, and, with a sarcastic smile, asked her after Stepan Arkadyevitch; but the conversation was for the most part general, dealing with Petersburg official and public news. After dinner he spent half an hour with his guests, and again, with a smile, pressed his wife’s hand, withdrew, and drove off to the council. Anna did not go out that evening either to the Princess Betsy Tverskaya, who, hearing of her return, had invited her, nor to the theater, where she had a box for that evening. She did not go out principally because the dress she had reckoned upon was not ready. Altogether, Anna, on turning, after the departure of her guests, to the consideration of her attire, was very much annoyed. She was generally a mistress of the art of dressing well without great expense, and before leaving Moscow she had given her dressmaker three dresses to transform. The dresses had to be altered so that they could not be recognized, and they ought to have been ready three days before. It appeared that two dresses had not been done at all, while the other one had not been altered as Anna had intended. The dressmaker came to explain, declaring that it would be better as she had done it, and Anna was so furious that she felt ashamed when she thought of it afterwards. To regain her serenity completely she went into the nursery, and spent the whole evening with her son, put him to bed herself, signed him with the cross, and tucked him up. She was glad she had not gone out anywhere, and had spent the evening so well. She felt so light-hearted and serene, she saw so clearly that all that had seemed to her so important on her railway journey was only one of the common trivial incidents of fashionable life, and that she had no reason to feel ashamed before anyone else or before herself. Anna sat down at the hearth with an English novel and waited for her husband. Exactly at half-past nine she heard his ring, and he came into the room.

> Russian: За обедом он поговорил с женой о московских делах, с насмешливою улыбкой спрашивал о Степане Аркадьиче; но разговор шел преимущественно общий, о петербургских служебных и общественных делах. После обеда он провел полчаса с гостями и, опять с улыбкой пожав руку жене, вышел и уехал в совет. Анна не поехала в этот раз ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее вечером, ни в театр, где нынче была у нее ложа. Она не поехала преимущественно потому, что платье, на которое она рассчитывала, было не готово. Вообще, занявшись после отъезда гостей своим туалетом, Анна была очень раздосадована. Пред отъездом в Москву она, вообще мастерица одеваться не очень дорого, отдала модистке для переделки три платья. Платья нужно было так переделать, чтоб их нельзя было узнать, и они должны были быть готовы уже три дня тому назад. Оказалось, что два платья были совсем не готовы, а одно переделано не так, как того хотела Анна. Модистка приехала объясняться, утверждая, что так будет лучше, и Анна разгорячилась так, что ей потом совестно было вспоминать. Чтобы совершенно успокоиться, она пошла в детскую и весь вечер провела с сыном, сама уложила его спать, перекрестила и покрыла его одеялом. Она рада была, что не поехала никуда и так хорошо провела этот вечер. Ей так легко и спокойно было, так ясно она видела, что всё, что ей на железной дороге представлялось столь значительным, был только один из обычных ничтожных случаев светской жизни и что ей ни пред кем, ни пред собой стыдиться нечего. Анна села у камина с английским романом и ждала мужа. Ровно в половине десятого послышался его звонок, и он вошел в комнату.

[¶3] “Here you are at last!” she observed, holding out her hand to him.

> Russian: — Наконец-то ты! — сказала она, протягивая ему руку.

[¶4] He kissed her hand and sat down beside her.

> Russian: Он поцеловал ее руку и подсел к ней.

[¶5] “Altogether then, I see your visit was a success,” he said to her.

> Russian: — Вообще я вижу, что поездка твоя удалась, — сказал он ей.

[¶6] “Oh, yes,” she said, and she began telling him about everything from the beginning: her journey with Countess Vronskaya, her arrival, the accident at the station. Then she described the pity she had felt, first for her brother, and afterwards for Dolly.

> Russian: — Да, очень, — отвечала она и стала рассказывать ему всё сначала: свое путешествие с Вронскою, свой приезд, случай на железной дороге. Потом рассказала свое впечатление жалости к брату сначала, потом к Долли.

[¶7] “I imagine one cannot exonerate such a man from blame, though he is your brother,” said Alexey Alexandrovitch severely.

> Russian: — Я не полагаю, чтобы можно было извинять такого человека, хотя он и твой брат, — сказал Алексей Александрович строго.

[¶8] Anna smiled. She knew that he said that simply to show that family considerations could not prevent him from expressing his genuine opinion. She knew that characteristic in her husband, and liked it.

> Russian: Анна улыбнулась. Она поняла, что он сказал это именно затем, чтобы показать, что соображения родства не могут остановить его в высказывании своего искреннего мнения. Она знала эту черту в своем муже и любила ее.

[¶9] “I am glad it has all ended so satisfactorily, and that you are back again,” he went on. “Come, what do they say about the new act I have got passed in the council?”

> Russian: — Я рад, что всё кончилось благополучно и что ты приехала? — продолжал он. — Ну, что говорят там про новое положение, которое я провел в совете?

[¶10] Anna had heard nothing of this act, and she felt conscience-stricken at having been able so readily to forget what was to him of such importance.

> Russian: Анна ничего не слышала об этом положении, и ей стало совестно, что она так легко могла забыть о том, что для него было так важно.

[¶11] “Here, on the other hand, it has made a great sensation,” he said, with a complacent smile.

> Russian: — Здесь, напротив, это наделало много шума, — сказал он с самодовольною улыбкой.

[¶12] She saw that Alexey Alexandrovitch wanted to tell her something pleasant to him about it, and she brought him by questions to telling it. With the same complacent smile he told her of the ovations he had received in consequence of the act he had passed.

> Russian: Она видела, что Алексей Александрович хотел что-то сообщить ей приятное для себя об этом деле, и она вопросами навела его на рассказ. Он с тою же самодовольною улыбкой рассказал об овациях, которые были сделаны ему вследствие этого проведенного положения.

[¶13] “I was very, very glad. It shows that at last a reasonable and steady view of the matter is becoming prevalent among us.”

> Russian: — Я очень, очень был рад. Это доказывает, что наконец у нас начинает устанавливаться разумный и твердый взгляд на это дело.

[¶14] Having drunk his second cup of tea with cream, and bread, Alexey Alexandrovitch got up, and was going towards his study.

> Russian: Допив со сливками и хлебом свой второй стакан чая, Алексей Александрович встал и пошел в свой кабинет.

[¶15] “And you’ve not been anywhere this evening? You’ve been dull, I expect?” he said.

> Russian: — А ты никуда не поехала; тебе, верно, скучно было? — сказал он.

[¶16] “Oh, no!” she answered, getting up after him and accompanying him across the room to his study. “What are you reading now?” she asked.

> Russian: — О, нет! — отвечала она, встав за ним и провожая его чрез залу в кабинет. — Что же ты читаешь теперь?— спросила она.

[¶17] “Just now I’m reading Duc de Lille, _Poésie des Enfers,_” he answered. “A very remarkable book.”

> Russian: — Теперь я читаю Duc de Lille, Poésie des enfers, — отвечал он. — Очень замечательная книга.

[¶18] Anna smiled, as people smile at the weaknesses of those they love, and, putting her hand under his, she escorted him to the door of the study. She knew his habit, that had grown into a necessity, of reading in the evening. She knew, too, that in spite of his official duties, which swallowed up almost the whole of his time, he considered it his duty to keep up with everything of note that appeared in the intellectual world. She knew, too, that he was really interested in books dealing with politics, philosophy, and theology, that art was utterly foreign to his nature; but, in spite of this, or rather, in consequence of it, Alexey Alexandrovitch never passed over anything in the world of art, but made it his duty to read everything. She knew that in politics, in philosophy, in theology, Alexey Alexandrovitch often had doubts, and made investigations; but on questions of art and poetry, and, above all, of music, of which he was totally devoid of understanding, he had the most distinct and decided opinions. He was fond of talking about Shakespeare, Raphael, Beethoven, of the significance of new schools of poetry and music, all of which were classified by him with very conspicuous consistency.

> Russian: Анна улыбнулась, как улыбаются слабостям любимых людей, и, положив свою руку под его, проводила его до дверей кабинета. Она знала его привычку, сделавшуюся необходимостью, вечером читать. Она знала, что, несмотря на поглощающие почти всё его время служебные обязанности, он считал своим долгом следить за всем замечательным, появлявшимся в умственной сфере. Она знала тоже, что действительно его интересовали книги политические, философские, богословские, что искусство было по его натуре совершенно чуждо ему, но что, несмотря на это, или лучше вследствие этого, Алексей Александрович не пропускал ничего из того, что делало шум в этой области, и считал своим долгом всё читать. Она знала, что в области политики, философии богословия Алексей Александрович сомневался или отыскивал; но в вопросах искусства и поэзии, в особенности музыки, понимания которой он был совершенно лишен, у него были самые определенные и твердые мнения. Он любил говорить о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении новых школ поэзии и музыки, которые все были у него распределены с очень ясною последовательностью.

[¶19] “Well, God be with you,” she said at the door of the study, where a shaded candle and a decanter of water were already put by his armchair. “And I’ll write to Moscow.”

> Russian: — Ну, и Бог с тобой, — сказала она у двери кабинета, где уже были приготовлены ему абажур на свече и графин воды у кресла. — А я напишу в Москву.

[¶20] He pressed her hand, and again kissed it.

> Russian: Он пожал ей руку и опять поцеловал ее.

[¶21] “All the same he’s a good man; truthful, good-hearted, and remarkable in his own line,” Anna said to herself going back to her room, as though she were defending him to someone who had attacked him and said that one could not love him. “But why is it his ears stick out so strangely? Or has he had his hair cut?”

> Russian: «Всё-таки он хороший человек, правдивый, добрый и замечательный в своей сфере, — говорила себе Анна, вернувшись к себе, как будто защищая его пред кем-то, кто обвинял его и говорил, что его нельзя любить. Но что это уши у него так странно выдаются! Или он обстригся?»

[¶22] Precisely at twelve o’clock, when Anna was still sitting at her writing-table, finishing a letter to Dolly, she heard the sound of measured steps in slippers, and Alexey Alexandrovitch, freshly washed and combed, with a book under his arm, came in to her.

> Russian: Ровно в двенадцать, когда Анна еще сидела за письменным столом, дописывая письмо к Долли, послышались ровные шаги в туфлях, и Алексей Александрович, вымытый и причесанный, с книгою под мышкой, подошел к ней.

[¶23] “It’s time, it’s time,” said he, with a meaning smile, and he went into their bedroom.

> Russian: — Пора, пора, — сказал он, особенно улыбаясь, и прошел в спальню.

[¶24] “And what right had he to look at him like that?” thought Anna, recalling Vronsky’s glance at Alexey Alexandrovitch.

> Russian: «И какое право имел он так смотреть на него?» подумала Анна, вспоминая взгляд Вронского на Алексея Александровича.

[¶25] Undressing, she went into the bedroom; but her face had none of the eagerness which, during her stay in Moscow, had fairly flashed from her eyes and her smile; on the contrary, now the fire seemed quenched in her, hidden somewhere far away.

> Russian: Раздевшись, она вошла в спальню, но на лице ее не только не было того оживления, которое в бытность ее в Москве так и брызгало из ее глаз и улыбки: напротив, теперь огонь казался потушенным в ней или где-то далеко припрятанным.

## 34. Part One · Chapter XXXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/34/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/34/#p-N

[¶0] When Vronsky went to Moscow from Petersburg, he had left his large set of rooms in Morskaia to his friend and favorite comrade Petritsky.

> Russian: Уезжая из Петербурга, Вронский оставил свою большую квартиру на Морской приятелю и любимому товарищу Петрицкому.

[¶1] Petritsky was a young lieutenant, not particularly well-connected, and not merely not wealthy, but always hopelessly in debt. Towards evening he was always drunk, and he had often been locked up after all sorts of ludicrous and disgraceful scandals, but he was a favorite both of his comrades and his superior officers. On arriving at twelve o’clock from the station at his flat, Vronsky saw, at the outer door, a hired carriage familiar to him. While still outside his own door, as he rang, he heard masculine laughter, the lisp of a feminine voice, and Petritsky’s voice. “If that’s one of the villains, don’t let him in!” Vronsky told the servant not to announce him, and slipped quietly into the first room. Baroness Shilton, a friend of Petritsky’s, with a rosy little face and flaxen hair, resplendent in a lilac satin gown, and filling the whole room, like a canary, with her Parisian chatter, sat at the round table making coffee. Petritsky, in his overcoat, and the cavalry captain Kamerovsky, in full uniform, probably just come from duty, were sitting each side of her.

> Russian: Петрицкий был молодой поручик, не особенно знатный и не только не богатый, но кругом в долгах, к вечеру всегда пьяный и часто за разные и смешные и грязные истории попадавший на гауптвахту, но любимый и товарищами и начальством. Подъезжая в двенадцатом часу с железной дороги к своей квартире, Вронский увидал у подъезда знакомую ему извозчичью карету. Из-за двери еще на свой звонок он услыхал хохот мужчин и лепет женского голоса и крик Петрицкого: «если кто из злодеев, то не пускать!» Вронский не велел денщику говорить о себе и потихоньку вошел в первую комнату. Баронесса Шильтон, приятельница Петрицкого, блестя лиловым атласом платья и румяным белокурым личиком и, как канарейка, наполняя всю комнату своим парижским говором, сидела пред круглым столом, варя кофе. Петрицкий в пальто и ротмистр Камеровский в полной форме, вероятно со службы, сидели вокруг нее.

[¶2] “Bravo! Vronsky!” shouted Petritsky, jumping up, scraping his chair. “Our host himself! Baroness, some coffee for him out of the new coffee pot. Why, we didn’t expect you! Hope you’re satisfied with the ornament of your study,” he said, indicating the baroness. “You know each other, of course?”

> Russian: — Браво! Вронский!— закричал Петрицкий, вскакивая и гремя стулом. — Сам хозяин! Баронесса, кофею ему из нового кофейника. Вот не ждали! Надеюсь, ты доволен украшением твоего кабинета, — сказал он, указывая на баронессу.— Вы ведь знакомы?

[¶3] “I should think so,” said Vronsky, with a bright smile, pressing the baroness’s little hand. “What next! I’m an old friend.”

> Russian: — Еще бы! — сказал Вронский, весело улыбаясь и пожимая маленькую ручку баронессы. — Как же! старый друг.

[¶4] “You’re home after a journey,” said the baroness, “so I’m flying. Oh, I’ll be off this minute, if I’m in the way.”

> Russian: — Вы домой с дороги, — сказала баронесса, — так я бегу. Ах, я уеду сию минуту, если я мешаю.

[¶5] “You’re home, wherever you are, baroness,” said Vronsky. “How do you do, Kamerovsky?” he added, coldly shaking hands with Kamerovsky.

> Russian: — Вы дома там, где вы, баронесса, — сказал Вронский. — Здравствуй, Камеровский, — прибавил он, холодно пожимая руку Камеровского.

[¶6] “There, you never know how to say such pretty things,” said the baroness, turning to Petritsky.

> Russian: — Вот вы никогда не умеете говорить такие хорошенькие вещи, — обратилась баронесса к Петрицкому.

[¶7] “No; what’s that for? After dinner I say things quite as good.”

> Russian: — Нет, отчего же? После обеда и я скажу не хуже.

[¶8] “After dinner there’s no credit in them? Well, then, I’ll make you some coffee, so go and wash and get ready,” said the baroness, sitting down again, and anxiously turning the screw in the new coffee pot. “Pierre, give me the coffee,” she said, addressing Petritsky, whom she called Pierre as a contraction of his surname, making no secret of her relations with him. “I’ll put it in.”

> Russian: — Да после обеда нет заслуги! Ну, так я вам дам кофею, идите умывайтесь и убирайтесь, — сказала баронесса, опять садясь и заботливо поворачивая винтик в новом кофейнике. — Пьер, дайте кофе, — обратилась она к Петрицкому, которого она называла Пьер, по его фамилии Петрицкий, не скрывая своих отношений с ним. — Я прибавлю.

[¶9] “You’ll spoil it!”

> Russian: — Испортите.

[¶10] “No, I won’t spoil it! Well, and your wife?” said the baroness suddenly, interrupting Vronsky’s conversation with his comrade. “We’ve been marrying you here. Have you brought your wife?”

> Russian: — Нет, не испорчу! Ну, а ваша жена? — сказала вдруг баронесса, перебивая разговор Вронского с товарищем. — Мы здесь женили вас. Привезли вашу жену?

[¶11] “No, baroness. I was born a Bohemian, and a Bohemian I shall die.”

> Russian: — Нет, баронесса. Я рожден Цыганом и умру Цыганом.

[¶12] “So much the better, so much the better. Shake hands on it.”

> Russian: — Тем лучше, тем лучше. Давайте руку.

[¶13] And the baroness, detaining Vronsky, began telling him, with many jokes, about her last new plans of life, asking his advice.

> Russian: И баронесса, не отпуская Вронского, стала ему рассказывать, пересыпая шутками, свои последние планы жизни и спрашивать его совета.

[¶14] “He persists in refusing to give me a divorce! Well, what am I to do?” (_He_ was her husband.) “Now I want to begin a suit against him. What do you advise? Kamerovsky, look after the coffee; it’s boiling over. You see, I’m engrossed with business! I want a lawsuit, because I must have my property. Do you understand the folly of it, that on the pretext of my being unfaithful to him,” she said contemptuously, “he wants to get the benefit of my fortune.”

> Russian: — Он всё не хочет давать мне развода! Ну что же мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс, потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и от этого он хочет пользоваться моим имением.

[¶15] Vronsky heard with pleasure this light-hearted prattle of a pretty woman, agreed with her, gave her half-joking counsel, and altogether dropped at once into the tone habitual to him in talking to such women. In his Petersburg world all people were divided into utterly opposed classes. One, the lower class, vulgar, stupid, and, above all, ridiculous people, who believe that one husband ought to live with the one wife whom he has lawfully married; that a girl should be innocent, a woman modest, and a man manly, self-controlled, and strong; that one ought to bring up one’s children, earn one’s bread, and pay one’s debts; and various similar absurdities. This was the class of old-fashioned and ridiculous people. But there was another class of people, the real people. To this class they all belonged, and in it the great thing was to be elegant, generous, plucky, gay, to abandon oneself without a blush to every passion, and to laugh at everything else.

> Russian: Вронский слушал с удовольствием этот веселый лепет хорошенькой женщины, поддакивал ей, давал полушутливые советы и вообще тотчас же принял свой привычный тон обращения с этого рода женщинами. В его петербургском мире все люди разделялись на два совершенно противоположные сорта. Один низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержным и твердым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, — и разные тому подобные глупости. Это был сорт людей старомодных и смешных. Но был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором надо быть главное элегантным, красивым, великодушным, смелым, веселым, отдаваться всякой страсти не краснея и над всем остальным смеяться.

[¶16] For the first moment only, Vronsky was startled after the impression of a quite different world that he had brought with him from Moscow. But immediately as though slipping his feet into old slippers, he dropped back into the light-hearted, pleasant world he had always lived in.

> Russian: Вронский только в первую минуту был ошеломлен после впечатлений совсем другого мира, привезенных им из Москвы; но тотчас же, как будто всунул ноги в старые туфли, он вошел в свой прежний веселый и приятный мир.

[¶17] The coffee was never really made, but spluttered over everyone, and boiled away, doing just what was required of it—that is, providing much cause for much noise and laughter, and spoiling a costly rug and the baroness’s gown.

> Russian: Кофе так и не сварился, а обрызгал всех и ушел и произвел именно то самое, что было нужно, то есть подал повод к шуму и смеху и залил дорогой ковер и платье баронессы.

[¶18] “Well now, good-bye, or you’ll never get washed, and I shall have on my conscience the worst sin a gentleman can commit. So you would advise a knife to his throat?”

> Russian: — Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и на моей совести будет главное преступление порядочного человека, нечистоплотность. Так вы советуете нож к горлу?

[¶19] “To be sure, and manage that your hand may not be far from his lips. He’ll kiss your hand, and all will end satisfactorily,” answered Vronsky.

> Russian: — Непременно, и так, чтобы ваша ручка была поближе от его губ. Он поцелует вашу ручку, и всё кончится благополучно, — отвечал Вронский.

[¶20] “So at the Français!” and, with a rustle of her skirts, she vanished.

> Russian: — Так нынче во Французском! — И, зашумев платьем, она исчезла.

[¶21] Kamerovsky got up too, and Vronsky, not waiting for him to go, shook hands and went off to his dressing-room. While he was washing, Petritsky described to him in brief outlines his position, as far as it had changed since Vronsky had left Petersburg. No money at all. His father said he wouldn’t give him any and pay his debts. His tailor was trying to get him locked up, and another fellow, too, was threatening to get him locked up. The colonel of the regiment had announced that if these scandals did not cease he would have to leave. As for the baroness, he was sick to death of her, especially since she’d taken to offering continually to lend him money. But he had found a girl—he’d show her to Vronsky—a marvel, exquisite, in the strict Oriental style, “genre of the slave Rebecca, don’t you know.” He’d had a row, too, with Berkoshov, and was going to send seconds to him, but of course it would come to nothing. Altogether everything was supremely amusing and jolly. And, not letting his comrade enter into further details of his position, Petritsky proceeded to tell him all the interesting news. As he listened to Petritsky’s familiar stories in the familiar setting of the rooms he had spent the last three years in, Vronsky felt a delightful sense of coming back to the careless Petersburg life that he was used to.

> Russian: Камеровский поднялся тоже, а Вронский, не дожидаясь его ухода, подал ему руку и отправился в уборную. Пока он умывался, Петрицкий описал ему в кратких чертах свое положение, насколько оно изменилось после отъезда Вронского. Денег нет ничего. Отец сказал, что не даст и не заплатит долгов. Портной хочет посадить, и другой тоже непременно грозит посадить. Полковой командир объявил, что если эти скандалы не прекратятся, то надо выходить. Баронесса надоела, как горькая редька, особенно тем, что всё хочет давать деньги; а есть одна, он ее покажет Вронскому, чудо, прелесть, в восточном строгом стиле, «genre рабыни Ребеки, понимаешь». С Беркошевым тоже вчера разбранился, и он хотел прислать секундантов, но, разумеется, ничего не выйдет. Вообще же всё превосходно и чрезвычайно весело. И, не давая товарищу углубляться в подробности своего положения, Петрицкий пустился рассказывать ему все интересные новости. Слушая столь знакомые рассказы Петрицкого в столь знакомой обстановке своей трехлетней квартиры, Вронский испытывал приятное чувство возвращения к привычной и беззаботной петербургской жизни.

[¶22] “Impossible!” he cried, letting down the pedal of the washing basin in which he had been sousing his healthy red neck. “Impossible!” he cried, at the news that Laura had flung over Fertinghof and had made up to Mileev. “And is he as stupid and pleased as ever? Well, and how’s Buzulukov?”

> Russian: — Не может быть! — закричал он, отпустив педаль умывальника, которым он обливал свою красную здоровую шею. — Не может быть! — закричал он при известии о том, что Лора сошлась с Милеевым и бросила Фертингофа. — И он всё так же глуп и доволен? Ну, а Бузулуков что?

[¶23] “Oh, there is a tale about Buzulukov—simply lovely!” cried Petritsky. “You know his weakness for balls, and he never misses a single court ball. He went to a big ball in a new helmet. Have you seen the new helmets? Very nice, lighter. Well, so he’s standing.... No, I say, do listen.”

> Russian: — Ах, с Бузулуковым была история — прелесть! — закричал Петрицкий. — Ведь его страсть — балы, и он ни одного придворного бала не пропускает. Отправился он на большой бал в новой каске. Ты видел новые каски? Очень хороши, легче. Только стоит он... Нет, ты слушай.

[¶24] “I am listening,” answered Vronsky, rubbing himself with a rough towel.

> Russian: — Да я слушаю, — растираясь мохнатым полотенцем, отвечал Вронский.

[¶25] “Up comes the Grand Duchess with some ambassador or other, and, as ill-luck would have it, she begins talking to him about the new helmets. The Grand Duchess positively wanted to show the new helmet to the ambassador. They see our friend standing there.” (Petritsky mimicked how he was standing with the helmet.) “The Grand Duchess asked him to give her the helmet; he doesn’t give it to her. What do you think of that? Well, everyone’s winking at him, nodding, frowning—give it to her, do! He doesn’t give it to her. He’s mute as a fish. Only picture it!... Well, the ... what’s his name, whatever he was ... tries to take the helmet from him ... he won’t give it up!... He pulls it from him, and hands it to the Grand Duchess. ‘Here, your Highness,’ says he, ‘is the new helmet.’ She turned the helmet the other side up, And—just picture it!—plop went a pear and sweetmeats out of it, two pounds of sweetmeats!... He’d been storing them up, the darling!”

> Russian: — Проходит великая княгиня с каким-то послом, и на его беду зашел у них разговор о новых касках. Великая княгиня и хотела показать новую каску... Видят, наш голубчик стоит. (Петрицкий представил, как он стоит с каской.) Великая княгиня попросила подать себе каску, — он не дает. Что такое? Только, ему мигают, кивают, хмурятся. Подай. Не дает. Замер. Можешь себе представить!... Только, этот... как его... хочет уже ваять у него каску.... не дает!... Он вырвал, подает великой княгине. «Вот это новая», говорит великая княгиня. Повернула каску, и, можешь себе представить, оттуда бух! груша, конфеты, два фунта конфет!... Он это набрал, голубчик!

[¶26] Vronsky burst into roars of laughter. And long afterwards, when he was talking of other things, he broke out into his healthy laugh, showing his strong, close rows of teeth, when he thought of the helmet.

> Russian: Вронский покатился со смеху. И долго потом, говоря уже о другом, закатывался он своим здоровым смехом, выставляя свои крепкие сплошные зубы, когда вспоминал о каске.

[¶27] Having heard all the news, Vronsky, with the assistance of his valet, got into his uniform, and went off to report himself. He intended, when he had done that, to drive to his brother’s and to Betsy’s and to pay several visits with a view to beginning to go into that society where he might meet Madame Karenina. As he always did in Petersburg, he left home not meaning to return till late at night.

> Russian: Узнав все новости, Вронский с помощию лакея оделся в мундир и поехал являться. Явившись, он намерен был съездить к брату, к Бетси и сделать несколько визитов с тем, чтоб начать ездить в тот свет, где бы он мог встречать Каренину. Как и всегда в Петербурге, он выехал из дома с тем, чтобы не возвращаться до поздней ночи.

## 35. Part Two · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/35/#p-N

### Part Two · Часть вторая

[¶1] At the end of the winter, in the Shtcherbatskys’ house, a consultation was being held, which was to pronounce on the state of Kitty’s health and the measures to be taken to restore her failing strength. She had been ill, and as spring came on she grew worse. The family doctor gave her cod liver oil, then iron, then nitrate of silver, but as the first and the second and the third were alike in doing no good, and as his advice when spring came was to go abroad, a celebrated physician was called in. The celebrated physician, a very handsome man, still youngish, asked to examine the patient. He maintained, with peculiar satisfaction, it seemed, that maiden modesty is a mere relic of barbarism, and that nothing could be more natural than for a man still youngish to handle a young girl naked. He thought it natural because he did it every day, and felt and thought, as it seemed to him, no harm as he did it and consequently he considered modesty in the girl not merely as a relic of barbarism, but also as an insult to himself.

> Russian: В конце зимы в доме Щербацких происходил консилиум, долженствовавший решить, в каком положении находится здоровье Кити и что нужно предпринять для восстановления ее ослабевающих сил. Она была больна, и с приближением весны здоровье ее становилось хуже. Домашний доктор давал ей рыбий жир, потом железо, потом лапис, но так как ни то, ни другое, ни третье не помогало и так как он советовал от весны уехать за границу, то приглашен был знаменитый доктор. Знаменитый доктор, не старый еще, весьма красивый мужчина, потребовал осмотра больной. Он с особенным удовольствием, казалось, настаивал на том, что девичья стыдливость есть только остаток варварства и что нет ничего естественнее, как то, чтоб еще не старый мужчина ощупывал молодую обнаженную девушку. Он находил это естественным, потому что делал это каждый день и при этом ничего не чувствовал и не думал, как ему казалось, дурного, и поэтому стыдливость в девушке он считал не только остатком варварства, но и оскорблением себе.

[¶2] There was nothing for it but to submit, since, although all the doctors had studied in the same school, had read the same books, and learned the same science, and though some people said this celebrated doctor was a bad doctor, in the princess’s household and circle it was for some reason accepted that this celebrated doctor alone had some special knowledge, and that he alone could save Kitty. After a careful examination and sounding of the bewildered patient, dazed with shame, the celebrated doctor, having scrupulously washed his hands, was standing in the drawing-room talking to the prince. The prince frowned and coughed, listening to the doctor. As a man who had seen something of life, and neither a fool nor an invalid, he had no faith in medicine, and in his heart was furious at the whole farce, specially as he was perhaps the only one who fully comprehended the cause of Kitty’s illness. “Conceited blockhead!” he thought, as he listened to the celebrated doctor’s chatter about his daughter’s symptoms. The doctor was meantime with difficulty restraining the expression of his contempt for this old gentleman, and with difficulty condescending to the level of his intelligence. He perceived that it was no good talking to the old man, and that the principal person in the house was the mother. Before her he decided to scatter his pearls. At that instant the princess came into the drawing-room with the family doctor. The prince withdrew, trying not to show how ridiculous he thought the whole performance. The princess was distracted, and did not know what to do. She felt she had sinned against Kitty.

> Russian: Надо было покориться, так как, несмотря на то, что все доктора учились в одной школе, по одним и тем же книгам, знали одну науку, и несмотря на то, что некоторые говорили, что этот знаменитый доктор был дурной доктор, в доме княгини и в ее кругу было признано почему-то, что этот знаменитый доктор один знает что-то особенное и один может спасти Кити. После внимательного осмотра и постукиванья растерянной и ошеломленной от стыда больной знаменитый доктор, старательно вымыв свои руки, стоял в гостиной и говорил с князем. Князь хмурился, покашливая, слушая доктора. Он, как доживший, не глупый и не больной человек, не верил в медицину и в душе злился на всю эту комедию, тем более, что едва ли не он один вполне понимал причину болезни Кити. «То-то пустобрех», думал он, применяя в мыслях это название из охотничьего словаря к знаменитому доктору и слушая его болтовню о признаках болезни дочери. Доктор между тем с трудом удерживал выражение презрения к этому старому баричу и с трудом спускался до низменности его понимания. Он понимал, что с стариком говорить нечего и что глава в этом доме — мать. Пред нею-то он намеревался рассыпать свой бисер. В это время княгиня вошла в гостиную с домашним доктором. Князь отошел, стараясь не дать заметить, как ему смешна была вся эта комедия. Княгиня была растеряна и не знала, что делать. Она чувствовала себя виноватою пред Кити.

[¶3] “Well, doctor, decide our fate,” said the princess. “Tell me everything.” “Is there hope?” she meant to say, but her lips quivered, and she could not utter the question. “Well, doctor?”

> Russian: — Ну, доктор, решайте нашу судьбу, — сказала княгиня. — Говорите мне всё. «Есть ли надежда?» — хотела она сказать, но губы ее задрожали, и она не могла выговорить этот вопрос. — Ну что, доктор?...

[¶4] “Immediately, princess. I will talk it over with my colleague, and then I will have the honor of laying my opinion before you.”

> Russian: — Сейчас, княгиня, переговорю с коллегой и тогда буду иметь честь доложить вам свое мнение.

[¶5] “So we had better leave you?”

> Russian: — Так нам вас оставить?

[¶6] “As you please.”

> Russian: — Как вам будет угодно.

[¶7] The princess went out with a sigh.

> Russian: Княгиня, вздохнув, вышла.

[¶8] When the doctors were left alone, the family doctor began timidly explaining his opinion, that there was a commencement of tuberculous trouble, but ... and so on. The celebrated doctor listened to him, and in the middle of his sentence looked at his big gold watch.

> Russian: Когда доктора остались одни, домашний врач робко стал излагать свое мнение, состоящее в том, что есть начало туберкулезного процесса, но... и т. д. Знаменитый доктор слушал его и в середине его речи посмотрел на свои крупные золотые часы.

[¶9] “Yes,” said he. “But....”

> Russian: — Так, — сказал он. — Но...

[¶10] The family doctor respectfully ceased in the middle of his observations.

> Russian: Домашний врач замолк почтительно на середине речи.

[¶11] “The commencement of the tuberculous process we are not, as you are aware, able to define; till there are cavities, there is nothing definite. But we may suspect it. And there are indications; malnutrition, nervous excitability, and so on. The question stands thus: in presence of indications of tuberculous process, what is to be done to maintain nutrition?”

> Russian: — Определить, как вы знаете, начало туберкулезного процесса мы не можем; до появления каверн нет ничего определенного. Но подозревать мы можем. И указание есть: дурное питание, нервное возбуждение и пр. Вопрос стоит так: при подозрении туберкулезного процесса что нужно сделать, чтобы поддержать питание?

[¶12] “But, you know, there are always moral, spiritual causes at the back in these cases,” the family doctor permitted himself to interpolate with a subtle smile.

> Russian: — Но, ведь вы знаете, тут всегда скрываются нравственные, духовные причины, — с тонкою улыбкой позволил себе вставить домашний доктор.

[¶13] “Yes, that’s an understood thing,” responded the celebrated physician, again glancing at his watch. “Beg pardon, is the Yausky bridge done yet, or shall I have to drive around?” he asked. “Ah! it is. Oh, well, then I can do it in twenty minutes. So we were saying the problem may be put thus: to maintain nutrition and to give tone to the nerves. The one is in close connection with the other, one must attack both sides at once.”

> Russian: — Да, это само собой разумеется, — отвечал знаменитый доктор, опять взглянув на часы. — Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо всё еще кругом объезжать? — спросил он. — А! поставлен. Да, ну так я в двадцать минут могу быть. Так мы говорили, что вопрос так поставлен: поддержать питание и исправить нервы. Одно в связи с другим, надо действовать на обе стороны круга.

[¶14] “And how about a tour abroad?” asked the family doctor.

> Russian: — Но поездка за границу? — спросил домашний доктор.

[¶15] “I’ve no liking for foreign tours. And take note: if there is an early stage of tuberculous process, of which we cannot be certain, a foreign tour will be of no use. What is wanted is means of improving nutrition, and not for lowering it.” And the celebrated doctor expounded his plan of treatment with Soden waters, a remedy obviously prescribed primarily on the ground that they could do no harm.

> Russian: — Я враг поездок за границу. И изволите видеть: если есть начало туберкулезного процесса, чего мы знать не можем, то поездка за границу не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и не вредило. И знаменитый доктор изложил свой план лечения водами Соденскими, при назначении которых главная цель, очевидно, состояла в том, что они повредить не могут.

[¶16] The family doctor listened attentively and respectfully.

> Russian: Домашний доктор внимательно и почтительно выслушал.

[¶17] “But in favor of foreign travel I would urge the change of habits, the removal from conditions calling up reminiscences. And then the mother wishes it,” he added.

> Russian: — Но в пользу поездки за границу я бы выставил перемену привычек, удаление от условий, вызывающих воспоминания. И потом матери хочется, — сказал он.

[¶18] “Ah! Well, in that case, to be sure, let them go. Only, those German quacks are mischievous.... They ought to be persuaded.... Well, let them go then.”

> Russian: — А! Ну, в этом случае что ж, пускай едут; только, повредят эти немецкие шарлатаны... Надо, чтобы слушались... Ну, так пускай едут.

[¶19] He glanced once more at his watch.

> Russian: Он опять взглянул на часы

[¶20] “Oh! time’s up already,” And he went to the door. The celebrated doctor announced to the princess (a feeling of what was due from him dictated his doing so) that he ought to see the patient once more.

> Russian: — О! уже пора, — и пошел к двери. Знаменитый доктор объявил княгине (чувство приличия подсказало это), что ему нужно видеть еще paз больную.

[¶21] “What! another examination!” cried the mother, with horror.

> Russian: — Как! еще раз осматривать! — с ужасом воскликнула мать.

[¶22] “Oh, no, only a few details, princess.”

> Russian: — О нет, мне некоторые подробности, княгиня.

[¶23] “Come this way.”

> Russian: — Милости просим.

[¶24] And the mother, accompanied by the doctor, went into the drawing-room to Kitty. Wasted and flushed, with a peculiar glitter in her eyes, left there by the agony of shame she had been put through, Kitty stood in the middle of the room. When the doctor came in she flushed crimson, and her eyes filled with tears. All her illness and treatment struck her as a thing so stupid, ludicrous even! Doctoring her seemed to her as absurd as putting together the pieces of a broken vase. Her heart was broken. Why would they try to cure her with pills and powders? But she could not grieve her mother, especially as her mother considered herself to blame.

> Russian: И мать, сопутствуемая доктором, вошла в гостиную к Кити. Исхудавшая и румяная, с особенным блеском в глазах вследствие перенесенного стыда, Кити стояла посреди комнаты. Когда доктор вошел, она вспыхнула, и глаза ее наполнились слезами. Вся ее болезнь и леченье представлялись ей такою глупою, даже смешною вещью! Лечение ее представлялось ей столь же смешным, как составление кусков разбитой вазы. Сердце ее было разбито. Что же они хотят лечить ее пилюлями и порошками? Но нельзя было оскорблять мать, тем более что мать считала себя виноватою.

[¶25] “May I trouble you to sit down, princess?” the celebrated doctor said to her.

> Russian: — Потрудитесь присесть, княжна, — сказал знаменитый доктор.

[¶26] He sat down with a smile, facing her, felt her pulse, and again began asking her tiresome questions. She answered him, and all at once got up, furious.

> Russian: Он с улыбкой сел против нее, взял пульс и опять стал делать скучные вопросы. Она отвечала ему и вдруг, рассердившись, встала.

[¶27] “Excuse me, doctor, but there is really no object in this. This is the third time you’ve asked me the same thing.”

> Russian: — Извините меня, доктор, но это право ни к чему не поведет. Вы у меня по три раза то же самое спрашиваете.

[¶28] The celebrated doctor did not take offense.

> Russian: Знаменитый доктор не обиделся.

[¶29] “Nervous irritability,” he said to the princess, when Kitty had left the room. “However, I had finished....”

> Russian: — Болезненное раздражение, — сказал он княгине, когда Кити вышла. — Впрочем, я кончил....

[¶30] And the doctor began scientifically explaining to the princess, as an exceptionally intelligent woman, the condition of the young princess, and concluded by insisting on the drinking of the waters, which were certainly harmless. At the question: Should they go abroad? the doctor plunged into deep meditation, as though resolving a weighty problem. Finally his decision was pronounced: they were to go abroad, but to put no faith in foreign quacks, and to apply to him in any need.

> Russian: И доктор пред княгиней, как пред исключительно умною женщиной, научно определил положение княжны и заключил наставлением о том, как пить те воды, которые были не нужны. На вопрос, ехать ли за границу, доктор углубился в размышления, как бы разрешая трудный вопрос. Решение наконец было изложено: ехать и не верить шарлатанам, а во всем обращаться к нему.

[¶31] It seemed as though some piece of good fortune had come to pass after the doctor had gone. The mother was much more cheerful when she went back to her daughter, and Kitty pretended to be more cheerful. She had often, almost always, to be pretending now.

> Russian: Как будто что-то веселое случилось после отъезда доктора. Мать повеселела, вернувшись к дочери, и Кити притворилась, что она повеселела. Ей часто, почти всегда, приходилось теперь притворяться.

[¶32] “Really, I’m quite well, mamma. But if you want to go abroad, let’s go!” she said, and trying to appear interested in the proposed tour, she began talking of the preparations for the journey.

> Russian: — Право, я здорова, maman. Но если вы хотите ехать, поедемте! — сказала она и, стараясь показать, что интересуется предстоящей поездкой, стала говорить о приготовлениях к отъезду.

## 36. Part Two · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/36/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/36/#p-N

[¶0] Soon after the doctor, Dolly had arrived. She knew that there was to be a consultation that day, and though she was only just up after her confinement (she had another baby, a little girl, born at the end of the winter), though she had trouble and anxiety enough of her own, she had left her tiny baby and a sick child, to come and hear Kitty’s fate, which was to be decided that day.

> Russian: Вслед за доктором приехала Долли. Она знала, что в этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно поднялась от родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у ней было много своего горя и забот, она, оставив грудного ребенка и заболевшую девочку, заехала узнать об участи Кити, которая решалась нынче.

[¶1] “Well, well?” she said, coming into the drawing-room, without taking off her hat. “You’re all in good spirits. Good news, then?”

> Russian: — Ну, что? — сказала она, входя в гостиную и не снимая шляпы. — Вы все веселые. Верно, хорошо?

[¶2] They tried to tell her what the doctor had said, but it appeared that though the doctor had talked distinctly enough and at great length, it was utterly impossible to report what he had said. The only point of interest was that it was settled they should go abroad.

> Russian: Ей попробовали рассказывать, что говорил доктор, но оказалось, что, хотя доктор и говорил очень складно и долго, никак нельзя было передать того, что он сказал. Интересно было только то, что решено ехать за границу.

[¶3] Dolly could not help sighing. Her dearest friend, her sister, was going away. And her life was not a cheerful one. Her relations with Stepan Arkadyevitch after their reconciliation had become humiliating. The union Anna had cemented turned out to be of no solid character, and family harmony was breaking down again at the same point. There had been nothing definite, but Stepan Arkadyevitch was hardly ever at home; money, too, was hardly ever forthcoming, and Dolly was continually tortured by suspicions of infidelity, which she tried to dismiss, dreading the agonies of jealousy she had been through already. The first onslaught of jealousy, once lived through, could never come back again, and even the discovery of infidelities could never now affect her as it had the first time. Such a discovery now would only mean breaking up family habits, and she let herself be deceived, despising him and still more herself, for the weakness. Besides this, the care of her large family was a constant worry to her: first, the nursing of her young baby did not go well, then the nurse had gone away, now one of the children had fallen ill.

> Russian: Долли невольно вздохнула. Лучший друг ее, сестра, уезжала. А жизнь ее была не весела. Отношения к Степану Аркадьичу после примирения сделались унизительны. Спайка, сделанная Анной, оказалась непрочна, и семейное согласие надломилось опять в том же месте. Определенного ничего не было, но Степана Аркадьича никогда почти не было дома, денег тоже никогда почти не было, и подозрения неверностей постоянно мучали Долли, и она уже отгоняла их от себя, боясь испытанного страдания ревности. Первый взрыв ревности, раз пережитый, уже не мог возвратиться, и даже открытие неверности не могло бы уже так подействовать на нее, как в первый раз. Такое открытие теперь только лишило бы ее ее семейных привычек, и она позволяла себя обманывать, презирая его и больше всего себя за эту слабость. Сверх того, заботы большого семейства беспрестанно мучали ее: то кормление грудного ребенка не шло, то нянька ушла, то, как теперь, заболел один из детей.

[¶4] “Well, how are all of you?” asked her mother.

> Russian: — Что, как твои?— спросила мать.

[¶5] “Ah, mamma, we have plenty of troubles of our own. Lili is ill, and I’m afraid it’s scarlatina. I have come here now to hear about Kitty, and then I shall shut myself up entirely, if—God forbid—it should be scarlatina.”

> Russian: — Ах, maman, у вас своего горя много. Лили заболела, и я боюсь, что скарлатина. Я вот теперь выехала, чтоб узнать, а то засяду уже безвыездно, если, избави Бог, скарлатина.

[¶6] The old prince too had come in from his study after the doctor’s departure, and after presenting his cheek to Dolly, and saying a few words to her, he turned to his wife:

> Russian: Старый князь после отъезда доктора тоже вышел из своего кабинета и, подставив свою щеку Долли и поговорив с ней, обратился к жене:

[¶7] “How have you settled it? you’re going? Well, and what do you mean to do with me?”

> Russian: — Как же решили, едете? Ну, а со мной что хотите делать?

[¶8] “I suppose you had better stay here, Alexander,” said his wife.

> Russian: — Я думаю, тебе остаться, Александр, — сказала жена.

[¶9] “That’s as you like.”

> Russian: — Как хотите.

[¶10] “Mamma, why shouldn’t father come with us?” said Kitty. “It would be nicer for him and for us too.”

> Russian: — Maman, отчего же папа не поехать с нами? — сказала Кити. — И ему веселее и нам.

[¶11] The old prince got up and stroked Kitty’s hair. She lifted her head and looked at him with a forced smile. It always seemed to her that he understood her better than anyone in the family, though he did not say much about her. Being the youngest, she was her father’s favorite, and she fancied that his love gave him insight. When now her glance met his blue kindly eyes looking intently at her, it seemed to her that he saw right through her, and understood all that was not good that was passing within her. Reddening, she stretched out towards him expecting a kiss, but he only patted her hair and said:

> Russian: Старый князь встал и погладил рукой волосы Кити. Она подняла лицо и, насильно улыбаясь, смотрела на него. Ей всегда казалось, что он лучше всех в семье понимает ее, хотя он мало говорил о ней. Она была, как меньшая, любимица отца, и ей казалось, что любовь его к ней делала его проницательным. Когда ее взгляд встретился теперь с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей казалось, что он насквозь видит ее и понимает всё то нехорошее, что в ней делается. Она краснея потянулась к нему, ожидая поцелуя, но он только потрепал ее по волосам и проговорил:

[¶12] “These stupid chignons! There’s no getting at the real daughter. One simply strokes the bristles of dead women. Well, Dolinka,” he turned to his elder daughter, “what’s your young buck about, hey?”

> Russian: — Эти глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб. Ну что, Долинька, — обратился он к старшей дочери, — твой козырь что поделывает?

[¶13] “Nothing, father,” answered Dolly, understanding that her husband was meant. “He’s always out; I scarcely ever see him,” she could not resist adding with a sarcastic smile.

> Russian: — Ничего, папа, — отвечала Долли, понимая, что речь идет о муже. — Всё ездит, я его почти не вижу, — не могла она не прибавить с насмешливою улыбкой.

[¶14] “Why, hasn’t he gone into the country yet—to see about selling that forest?”

> Russian: — Что ж, он не уехал еще в деревню лес продавать?

[¶15] “No, he’s still getting ready for the journey.”

> Russian: — Нет, всё собирается.

[¶16] “Oh, that’s it!” said the prince. “And so am I to be getting ready for a journey too? At your service,” he said to his wife, sitting down. “And I tell you what, Katia,” he went on to his younger daughter, “you must wake up one fine day and say to yourself: Why, I’m quite well, and merry, and going out again with father for an early morning walk in the frost. Hey?”

> Russian: — Вот как! — проговорил князь. — Так и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он к жене садясь. —А ты вот что, Катя, —прибавил он к меньшой дочери, —ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись и скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и пойдем с папа опять рано утром по морозцу гулять. А?

[¶17] What her father said seemed simple enough, yet at these words Kitty became confused and overcome like a detected criminal. “Yes, he sees it all, he understands it all, and in these words he’s telling me that though I’m ashamed, I must get over my shame.” She could not pluck up spirit to make any answer. She tried to begin, and all at once burst into tears, and rushed out of the room.

> Russian: Казалось, очень просто было то, что сказал отец, но Кити при этих словах смешалась и растерялась, как уличенный преступник. «Да, он всё знает, всё понимает и этими словами говорит мне, что хотя и стыдно, а надо пережить свой стыд». Она не могла собраться с духом ответить что-нибудь. Начала было и вдруг расплакалась и выбежала из комнаты.

[¶18] “See what comes of your jokes!” the princess pounced down on her husband. “You’re always....” she began a string of reproaches.

> Russian: — Вот твои шутки! — напустилась княгиня на мужа. — Ты всегда... начала она свою укоризненную речь.

[¶19] The prince listened to the princess’s scolding rather a long while without speaking, but his face was more and more frowning.

> Russian: Князь слушал довольно долго упреки княгини и молчал, но лицо его всё более и более хмурилось.

[¶20] “She’s so much to be pitied, poor child, so much to be pitied, and you don’t feel how it hurts her to hear the slightest reference to the cause of it. Ah! to be so mistaken in people!” said the princess, and by the change in her tone both Dolly and the prince knew she was speaking of Vronsky. “I don’t know why there aren’t laws against such base, dishonorable people.”

> Russian: — Она так жалка, бедняжка, так жалка, а ты не чувствуешь, что ей больно от всякого намека на то, что причиной. Ах! так ошибаться в людях! — сказала княгиня, и по перемене ее тона Долли и князь поняли, что она говорила о Вронском. — Я не понимаю, как нет законов против таких гадких, неблагородных людей.

[¶21] “Ah, I can’t bear to hear you!” said the prince gloomily, getting up from his low chair, and seeming anxious to get away, yet stopping in the doorway. “There are laws, madam, and since you’ve challenged me to it, I’ll tell you who’s to blame for it all: you and you, you and nobody else. Laws against such young gallants there have always been, and there still are! Yes, if there has been nothing that ought not to have been, old as I am, I’d have called him out to the barrier, the young dandy. Yes, and now you physic her and call in these quacks.”

> Russian: — Ах, не слушал бы! —мрачно проговорил князь, вставая с кресла и как бы желая уйти, но останавливаясь в дверях. — Законы есть, матушка, и если ты уж вызвала меня на это, то я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты, одна ты. Законы против таких молодчиков всегда были и есть! Да-с, если бы не было того, чего не должно было быть, я — старик, но я бы поставил его на барьер, этого франта. Да, а теперь и лечите, возите к себе этих шарлатанов.

[¶22] The prince apparently had plenty more to say, but as soon as the princess heard his tone she subsided at once, and became penitent, as she always did on serious occasions.

> Russian: Князь, казалось, имел сказать еще многое, но как только княгиня услыхала его тон, она, как это всегда бывало в серьезных вопросах, тотчас же смирилась и раскаялась.

[¶23] “Alexander, Alexander,” she whispered, moving to him and beginning to weep.

> Russian: — Alexandre, Alexandre, — шептала она подвигаясь, и расплакалась.

[¶24] As soon as she began to cry the prince too calmed down. He went up to her.

> Russian: Как только она заплакала, князь тоже затих. Он подошел к ней.

[¶25] “There, that’s enough, that’s enough! You’re wretched too, I know. It can’t be helped. There’s no great harm done. God is merciful ... thanks....” he said, not knowing what he was saying, as he responded to the tearful kiss of the princess that he felt on his hand. And the prince went out of the room.

> Russian: — Ну, будет, будет! И тебе тяжело, я знаю. Что делать? Беды большой нет. Бог милостив... благодарствуй... —говорил он, уже сам не зная, что говорит, и отвечая на мокрый поцелуй княгини, который он почувствовал на своей руке, и вышел из комнаты.

[¶26] Before this, as soon as Kitty went out of the room in tears, Dolly, with her motherly, family instincts, had promptly perceived that here a woman’s work lay before her, and she prepared to do it. She took off her hat, and, morally speaking, tucked up her sleeves and prepared for action. While her mother was attacking her father, she tried to restrain her mother, so far as filial reverence would allow. During the prince’s outburst she was silent; she felt ashamed for her mother, and tender towards her father for so quickly being kind again. But when her father left them she made ready for what was the chief thing needful—to go to Kitty and console her.

> Russian: Еще как только Кити в слезах вышла из комнаты, Долли с своею материнскою, семейною привычкой тотчас же увидала, что тут предстоит женское дело, и приготовилась сделать его. Она сняла шляпку и, нравственно засучив рукава, приготовилась действовать. Во время нападения матери на отца она пыталась удерживать мать, насколько позволяла дочерняя почтительность. Во время взрыва князя она молчала; она чувствовала стыд за мать и нежность к отцу за его сейчас же вернувшуюся доброту; но когда отец ушел, она собралась сделать главное, что было нужно, — итти к Кити и успокоить ее.

[¶27] “I’d been meaning to tell you something for a long while, mamma: did you know that Levin meant to make Kitty an offer when he was here the last time? He told Stiva so.”

> Russian: — Я вам давно хотела сказать, maman: вы знаете ли, что Левин хотел сделать предложение Кити, когда он был здесь в последний: раз? Он говорил Стиве.

[¶28] “Well, what then? I don’t understand....”

> Russian: — Ну что ж? Я не понимаю....

[¶29] “So did Kitty perhaps refuse him?... She didn’t tell you so?”

> Russian: — Так, может быть, Кити отказала ему?.. Она вам не говорила?

[¶30] “No, she has said nothing to me either of one or the other; she’s too proud. But I know it’s all on account of the other.”

> Russian: — Нет, она ничего не говорила ни про того ни про другого; она слишком горда. Но я знаю, что всё от этого...

[¶31] “Yes, but suppose she has refused Levin, and she wouldn’t have refused him if it hadn’t been for the other, I know. And then, he has deceived her so horribly.”

> Russian: — Да, вы представьте себе, если она отказала Левину, — а она бы не отказала ему, если б не было того, я знаю... И потом этот так ужасно обманул ее.

[¶32] It was too terrible for the princess to think how she had sinned against her daughter, and she broke out angrily.

> Russian: Княгине слишком страшно было думать, как много она виновата пред дочерью, и она рассердилась.

[¶33] “Oh, I really don’t understand! Nowadays they will all go their own way, and mothers haven’t a word to say in anything, and then....”

> Russian: — Ах, я уж ничего не понимаю! Нынче всё хотят своим умом жить, матери ничего не говорят, а потом вот и...

[¶34] “Mamma, I’ll go up to her.”

> Russian: — Maman, я пойду к ней.

[¶35] “Well, do. Did I tell you not to?” said her mother.

> Russian: — Поди. Разве я тебе запрещаю? —сказала мать.

## 37. Part Two · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/37/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/37/#p-N

[¶0] When she went into Kitty’s little room, a pretty, pink little room, full of knick-knacks in _vieux saxe,_ as fresh, and pink, and white, and gay as Kitty herself had been two months ago, Dolly remembered how they had decorated the room the year before together, with what love and gaiety. Her heart turned cold when she saw Kitty sitting on a low chair near the door, her eyes fixed immovably on a corner of the rug. Kitty glanced at her sister, and the cold, rather ill-tempered expression of her face did not change.

> Russian: Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, комнатку, такую же молоденькую, розовенькую и веселую, какою была сама Кити еще два месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого года эту комнатку, с каким весельем и любовью. У ней похолодело сердце, когда она увидала Кити, сидевшую на низеньком ближайшем от двери стуле и устремившую неподвижные глаза на угол ковра. Кити взглянула на сестру, и холодное, несколько суровое выражение ее лица не изменилось.

[¶1] “I’m just going now, and I shall have to keep in and you won’t be able to come to see me,” said Dolly, sitting down beside her. “I want to talk to you.”

> Russian: — Я теперь уеду и засяду дома, и тебе нельзя будет ко мне, — сказала Дарья Александровна, садясь подле нее. — Мне хочется поговорить с тобой.

[¶2] “What about?” Kitty asked swiftly, lifting her head in dismay.

> Russian: — О чем? —испуганно подняв голову, быстро спросила Кити.

[¶3] “What should it be, but your trouble?”

> Russian: — О чем, как не о твоем горе?

[¶4] “I have no trouble.”

> Russian: — У меня нет горя.

[¶5] “Nonsense, Kitty. Do you suppose I could help knowing? I know all about it. And believe me, it’s of so little consequence.... We’ve all been through it.”

> Russian: — Полно, Кити. Неужели ты думаешь, что я могу не знать? Я всё знаю. И поверь мне, это так ничтожно... Мы все прошли через это.

[¶6] Kitty did not speak, and her face had a stern expression.

> Russian: Кити молчала, и лицо ее имело строгое выражение.

[¶7] “He’s not worth your grieving over him,” pursued Darya Alexandrovna, coming straight to the point.

> Russian: — Он не стоит того, чтобы ты страдала из-за него, —продолжала Дарья Александровна, прямо приступая к делу.

[¶8] “No, because he has treated me with contempt,” said Kitty, in a breaking voice. “Don’t talk of it! Please, don’t talk of it!”

> Russian: — Да, потому что он мною пренебрег, —дребезжащим голосом проговорила Кити. — Не говори! Пожалуйста, не говори!

[¶9] “But who can have told you so? No one has said that. I’m certain he was in love with you, and would still be in love with you, if it hadn’t....”

> Russian: — Да кто же тебе это сказал? Никто этого не говорил. Я уверена, что он был влюблен в тебя и остался влюблен, но...

[¶10] “Oh, the most awful thing of all for me is this sympathizing!” shrieked Kitty, suddenly flying into a passion. She turned round on her chair, flushed crimson, and rapidly moving her fingers, pinched the clasp of her belt first with one hand and then with the other. Dolly knew this trick her sister had of clenching her hands when she was much excited; she knew, too, that in moments of excitement Kitty was capable of forgetting herself and saying a great deal too much, and Dolly would have soothed her, but it was too late.

> Russian: — Ах, ужаснее всего мне эти соболезнованья! —вскрикнула Кити, вдруг рассердившись. Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами, сжимая то тою, то другою рукой пряжку пояса, которую она держала. Долли знала эту манеру сестры перехватывать руками, когда она приходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горячности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.

[¶11] “What, what is it you want to make me feel, eh?” said Kitty quickly. “That I’ve been in love with a man who didn’t care a straw for me, and that I’m dying of love for him? And this is said to me by my own sister, who imagines that ... that ... that she’s sympathizing with me!... I don’t want these condolences and humbug!”

> Russian: — Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что? — говорила Кити быстро. — То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хотел, и что я умираю от любви к нему? И это мне говорит сестра, которая думает, что... что... что она соболезнует!.. Не хочу я этих сожалений и притворств!

[¶12] “Kitty, you’re unjust.”

> Russian: — Кити, ты несправедлива.

[¶13] “Why are you tormenting me?”

> Russian: — Зачем ты мучаешь меня?

[¶14] “But I ... quite the contrary ... I see you’re unhappy....”

> Russian: — Да я, напротив... Я вижу, что огорчена...

[¶15] But Kitty in her fury did not hear her.

> Russian: Но Кити в своей горячке не слышала ее.

[¶16] “I’ve nothing to grieve over and be comforted about. I am too proud ever to allow myself to care for a man who does not love me.”

> Russian: — Мне не о чем сокрушаться и утешаться. Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.

[¶17] “Yes, I don’t say so either.... Only one thing. Tell me the truth,” said Darya Alexandrovna, taking her by the hand: “tell me, did Levin speak to you?...”

> Russian: — Да я и не говорю... Одно — скажи мне правду, — проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, — скажи мне, Левин говорил тебе?..

[¶18] The mention of Levin’s name seemed to deprive Kitty of the last vestige of self-control. She leaped up from her chair, and flinging her clasp on the ground, she gesticulated rapidly with her hands and said:

> Russian: Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты руками, заговорила.

[¶19] “Why bring Levin in too? I can’t understand what you want to torment me for. I’ve told you, and I say it again, that I have some pride, and never, _never_ would I do as you’re doing—go back to a man who’s deceived you, who has cared for another woman. I can’t understand it! You may, but I can’t!”

> Russian: — К чему тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно мучать меня? Я сказала и повторяю, что я горда и никогда, никогда я не сделаю того, что ты делаешь, — чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину. Я не понимаю, не понимаю этого! Ты можешь, а я не могу!

[¶20] And saying these words she glanced at her sister, and seeing that Dolly sat silent, her head mournfully bowed, Kitty, instead of running out of the room as she had meant to do, sat down near the door, and hid her face in her handkerchief. The silence lasted for two minutes: Dolly was thinking of herself. That humiliation of which she was always conscious came back to her with a peculiar bitterness when her sister reminded her of it. She had not looked for such cruelty in her sister, and she was angry with her. But suddenly she heard the rustle of a skirt, and with it the sound of heart-rending, smothered sobbing, and felt arms about her neck. Kitty was on her knees before her.

> Russian: И, сказав эти слова, она взглянула на сестру и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову. Молчание продолжалось минуты две. Долли думала о себе. То свое унижение, которое она всегда чувствовала, особенно больно отозвалось в ней, когда о нем напомнила ей сестра. Она не ожидала такой жестокости от сестры и сердилась на нее. Но вдруг она услыхала шум платья и вместе звук разразившегося сдержанного рыданья, и чьи-то руки снизу обняли ее шею. Кити на коленях стояла пред ней.

[¶21] “Dolinka, I am so, so wretched!” she whispered penitently. And the sweet face covered with tears hid itself in Darya Alexandrovna’s skirt.

> Russian: — Долинька, я так, так несчастна! — виновато прошептала она. И покрытое слезами милое лицо спряталось в юбке платья Дарьи Александровны.

[¶22] As though tears were the indispensable oil, without which the machinery of mutual confidence could not run smoothly between the two sisters, the sisters after their tears talked, not of what was uppermost in their minds, but, though they talked of outside matters, they understood each other. Kitty knew that the words she had uttered in anger about her husband’s infidelity and her humiliating position had cut her poor sister to the heart, but that she had forgiven her. Dolly for her part knew all she had wanted to find out. She felt certain that her surmises were correct; that Kitty’s misery, her inconsolable misery, was due precisely to the fact that Levin had made her an offer and she had refused him, and Vronsky had deceived her, and that she was fully prepared to love Levin and to detest Vronsky. Kitty said not a word of that; she talked of nothing but her spiritual condition.

> Russian: Как будто слезы были та необходимая мазь, без которой не могла итти успешно машина взаимного общения между двумя сестрами, — сестры после слез разговорились не о том, что занимало их; но, и говоря о постороннем, они поняли друг друга. Кити поняла, что сказанное ею в сердцах слово о неверности мужа и об унижении до глубины сердца поразило бедную сестру, но что она прощала ей. Долли, с своей стороны, поняла всё, что она хотела знать; она убедилась, что догадки ее были верны, что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она готова была любить Левина и ненавидеть Вронского. Кити ни слова не сказала об этом; она говорила только о своем душевном состоянии.

[¶23] “I have nothing to make me miserable,” she said, getting calmer; “but can you understand that everything has become hateful, loathsome, coarse to me, and I myself most of all? You can’t imagine what loathsome thoughts I have about everything.”

> Russian: — У меня нет никакого горя, — говорила она успокоившись, — но ты можешь ли понять, что мне всё стало гадко, противно, грубо, и прежде всего я сама. Ты не можешь себе представить, какие у меня гадкие мысли обо всем.

[¶24] “Why, whatever loathsome thoughts can you have?” asked Dolly, smiling.

> Russian: — Да какие же могут быть у тебя гадкие мысли? — спросила Долли улыбаясь.

[¶25] “The most utterly loathsome and coarse: I can’t tell you. It’s not unhappiness, or low spirits, but much worse. As though everything that was good in me was all hidden away, and nothing was left but the most loathsome. Come, how am I to tell you?” she went on, seeing the puzzled look in her sister’s eyes. “Father began saying something to me just now.... It seems to me he thinks all I want is to be married. Mother takes me to a ball: it seems to me she only takes me to get me married off as soon as may be, and be rid of me. I know it’s not the truth, but I can’t drive away such thoughts. Eligible suitors, as they call them—I can’t bear to see them. It seems to me they’re taking stock of me and summing me up. In old days to go anywhere in a ball dress was a simple joy to me, I admired myself; now I feel ashamed and awkward. And then! The doctor.... Then....” Kitty hesitated; she wanted to say further that ever since this change had taken place in her, Stepan Arkadyevitch had become insufferably repulsive to her, and that she could not see him without the grossest and most hideous conceptions rising before her imagination.

> Russian: — Самые, самые гадкие и грубые; не могу тебе сказать. Это не тоска, не скука, а гораздо хуже. Как будто всё, что было хорошего во мне, всё спряталось, а осталось одно самое гадкое. Ну, как тебе сказать? — продолжала она, видя недоуменье в глазах сестры. — Папа сейчас мне начал говорить... мне кажется, он думает только, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на бал: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня. Я знаю, что это неправда, но не могу отогнать этих мыслей. Женихов так называемых я видеть не могу. Мне кажется, что они с меня мерку снимают. Прежде ехать куда-нибудь в бальном платье для меня было простое удовольствие, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко. Ну, что хочешь! Доктор... Ну... Кити замялась; она хотела далее сказать, что с тех пор, как с ней сделалась эта перемена, Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен и что она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных.

[¶26] “Oh, well, everything presents itself to me, in the coarsest, most loathsome light,” she went on. “That’s my illness. Perhaps it will pass off.”

> Russian: — Ну да, всё мне представляется в самом грубом, гадком виде, — продолжала она. — Это моя болезнь Может быть, это пройдет...

[¶27] “But you mustn’t think about it.”

> Russian: — А ты не думай...

[¶28] “I can’t help it. I’m never happy except with the children at your house.”

> Russian: — Не могу. Только с детьми мне хорошо, только у тебя.

[¶29] “What a pity you can’t be with me!”

> Russian: — Жаль, что нельзя тебе бывать у меня.

[¶30] “Oh, yes, I’m coming. I’ve had scarlatina, and I’ll persuade mamma to let me.”

> Russian: — Нет, я приеду. У меня была скарлатина, и я упрошу maman.

[¶31] Kitty insisted on having her way, and went to stay at her sister’s and nursed the children all through the scarlatina, for scarlatina it turned out to be. The two sisters brought all the six children successfully through it, but Kitty was no better in health, and in Lent the Shtcherbatskys went abroad.

> Russian: Кити настояла на своем и переехала к сестре и всю скарлатину, которая действительно пришла, ухаживала за детьми. Обе сестры благополучно выходили всех шестерых детей, но здоровье Кити не поправилось, и великим постом Щербацкие уехали за границу.

## 38. Part Two · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/38/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/38/#p-N

[¶0] The highest Petersburg society is essentially one: in it everyone knows everyone else, everyone even visits everyone else. But this great set has its subdivisions. Anna Arkadyevna Karenina had friends and close ties in three different circles of this highest society. One circle was her husband’s government official set, consisting of his colleagues and subordinates, brought together in the most various and capricious manner, and belonging to different social strata. Anna found it difficult now to recall the feeling of almost awe-stricken reverence which she had at first entertained for these persons. Now she knew all of them as people know one another in a country town; she knew their habits and weaknesses, and where the shoe pinched each one of them. She knew their relations with one another and with the head authorities, knew who was for whom, and how each one maintained his position, and where they agreed and disagreed. But the circle of political, masculine interests had never interested her, in spite of countess Lidia Ivanovna’s influence, and she avoided it.

> Russian: Петербургский высший круг собственно один; все знают друг друга, даже ездят друг к другу. Но в этом большом круге есть свои подразделения. Анна Аркадьевна Каренина имела друзей и тесные связи в трех различных кругах. Один круг был служебный, официальный круг ее мужа, состоявший из его сослуживцев и подчиненных, самым разнообразным и прихотливым образом связанных и разъединенных в общественных условиях. Анна теперь с трудом могла вспомнить то чувство почти набожного уважения, которое она в первое время имела к этим лицам. Теперь она знала всех их, как знают друг друга в уездном городе; знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какой сапог жмет ногу; знала их отношения друг к другу и к главному центру, знала, кто за кого и как и чем держится, и кто с кем и в чем сходятся и расходятся; но этот круг правительственных, мужских интересов никогда, несмотря на внушения графини Лидии Ивановны, не мог интересовать ее, и она избегала его.

[¶1] Another little set with which Anna was in close relations was the one by means of which Alexey Alexandrovitch had made his career. The center of this circle was the Countess Lidia Ivanovna. It was a set made up of elderly, ugly, benevolent, and godly women, and clever, learned, and ambitious men. One of the clever people belonging to the set had called it “the conscience of Petersburg society.” Alexey Alexandrovitch had the highest esteem for this circle, and Anna with her special gift for getting on with everyone, had in the early days of her life in Petersburg made friends in this circle also. Now, since her return from Moscow, she had come to feel this set insufferable. It seemed to her that both she and all of them were insincere, and she felt so bored and ill at ease in that world that she went to see the Countess Lidia Ivanovna as little as possible.

> Russian: Другой близкий Анне кружок — это был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру. Центром этого кружка была графиня Лидия Ивановна. Это был кружок старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин. Один из умных людей, принадлежащих к этому кружку, называл его «совестью Петербургского общества». Алексей Александрович очень дорожил этим кружком, и Анна, так умевшая сживаться со всеми, нашла себе в первое время своей петербургской жизни друзей и в этом круге. Теперь же, по возвращении из Москвы, кружок этот ей стал невыносим. Ей показалось, что и она и все они притворяются, и ей стало так скучно и неловко в этом обществе, что она сколько возможно менее ездила к графине Лидии Ивановне.

[¶2] The third circle with which Anna had ties was preeminently the fashionable world—the world of balls, of dinners, of sumptuous dresses, the world that hung on to the court with one hand, so as to avoid sinking to the level of the demi-monde. For the demi-monde the members of that fashionable world believed that they despised, though their tastes were not merely similar, but in fact identical. Her connection with this circle was kept up through Princess Betsy Tverskaya, her cousin’s wife, who had an income of a hundred and twenty thousand roubles, and who had taken a great fancy to Anna ever since she first came out, showed her much attention, and drew her into her set, making fun of Countess Lidia Ivanovna’s coterie.

> Russian: Третий круг наконец, где она имела связи, был собственно свет, — свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же. Связь ее с этим кругом держалась чрез княгиню Бетси Тверскую, жену ее двоюродного брата, у которой было сто двадцать тысяч дохода и которая с самого появления Анны в свет особенно полюбила ее, ухаживала зa ней и втягивала в свой круг, смеясь над кругом графини Лидии Ивановны.

[¶3] “When I’m old and ugly I’ll be the same,” Betsy used to say; “but for a pretty young woman like you it’s early days for that house of charity.”

> Russian: — Когда стара буду и дурна, я сделаюсь такая же, — говорила Бетси, — но для вас, для молодой, хорошенькой женщины еще рано в эту богадельню.

[¶4] Anna had at first avoided as far as she could Princess Tverskaya’s world, because it necessitated an expenditure beyond her means, and besides in her heart she preferred the first circle. But since her visit to Moscow she had done quite the contrary. She avoided her serious-minded friends, and went out into the fashionable world. There she met Vronsky, and experienced an agitating joy at those meetings. She met Vronsky specially often at Betsy’s for Betsy was a Vronsky by birth and his cousin. Vronsky was everywhere where he had any chance of meeting Anna, and speaking to her, when he could, of his love. She gave him no encouragement, but every time she met him there surged up in her heart that same feeling of quickened life that had come upon her that day in the railway carriage when she saw him for the first time. She was conscious herself that her delight sparkled in her eyes and curved her lips into a smile, and she could not quench the expression of this delight.

> Russian: Анна первое время избегала, сколько могла, этого света княгини Тверской, так как он требовал расходов выше ее средств, да и по душе она предпочитала первый; но после поездки в Москву сделалось наоборот. Она избегала нравственных друзей своих и ездила в большой свет. Там она встречала Вронского и испытывала волнующую радость при этих встречах. Особенно часто встречала она Вронского у Бетси, которая была урожденная Вронская и ему двоюродная. Вронский был везде, где только мог встречать Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви. Она ему не подавала никакого повода, но каждый раз, когда она встречалась с ним, в душе ее загоралось то самое чувство оживления, которое нашло на нее в тот день в вагоне, когда она в первый раз увидела его. Она сама чувствовала, что при виде его радость светилась в ее глазах и морщила ее губы в улыбку, и она не могла затушить выражение этой радости.

[¶5] At first Anna sincerely believed that she was displeased with him for daring to pursue her. Soon after her return from Moscow, on arriving at a _soirée_ where she had expected to meet him, and not finding him there, she realized distinctly from the rush of disappointment that she had been deceiving herself, and that this pursuit was not merely not distasteful to her, but that it made the whole interest of her life.

> Russian: Первое время Анна искренно верила, что она недовольна им за то, что он позволяет себе преследовать ее; но скоро по возвращении своем из Москвы, приехав на вечер, где она думала встретить его, a его не было, она по овладевшей ею грусти ясно поняла, что она обманывала себя, что это преследование не только не неприятно ей, но что оно составляет весь интерес ее жизни.

[¶6] The celebrated singer was singing for the second time, and all the fashionable world was in the theater. Vronsky, seeing his cousin from his stall in the front row, did not wait till the _entr’acte_, but went to her box.

> Russian: Знаменитая певица пела второй раз, и весь большой свет был в театре. Увидав из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дождавшись антракта, вошел к ней в ложу.

[¶7] “Why didn’t you come to dinner?” she said to him. “I marvel at the second sight of lovers,” she added with a smile, so that no one but he could hear; “_she wasn’t there_. But come after the opera.”

> Russian: — Что ж вы не приехали обедать? —сказала она ему. — Удивляюсь этому ясновиденью влюбленных, — прибавила она с улыбкой, так, чтоб он один слышал: — она не была. Но приезжайте после оперы.

[¶8] Vronsky looked inquiringly at her. She nodded. He thanked her by a smile, and sat down beside her.

> Russian: Вронский вопросительно взглянул на нее. Она нагнула голову. Он улыбкой поблагодарил ее и сел подле нее.

[¶9] “But how I remember your jeers!” continued Princess Betsy, who took a peculiar pleasure in following up this passion to a successful issue. “What’s become of all that? You’re caught, my dear boy.”

> Russian: — А как я вспоминаю ваши насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особенное удовольствие в следовании за успехом этой страсти. — Куда это все делось! Вы пойманы, мой милый.

[¶10] “That’s my one desire, to be caught,” answered Vronsky, with his serene, good-humored smile. “If I complain of anything it’s only that I’m not caught enough, to tell the truth. I begin to lose hope.”

> Russian: — Я только того и желаю, чтобы быть пойманным, — отвечал Вронский с своею спокойною добродушною улыбкой. — Если я жалуюсь, то на то только, что слишком мало пойман, если говорить правду. Я начинаю терять надежду.

[¶11] “Why, whatever hope can you have?” said Betsy, offended on behalf of her friend. “_Entendons nous...._” But in her eyes there were gleams of light that betrayed that she understood perfectly and precisely as he did what hope he might have.

> Russian: — Какую ж вы можете иметь надежду? — сказала Бетси, оскорбившись за своего друга — entendons nous... — Но в глазах ее бегали огоньки, говорившие, что она очень хорошо, и точно так же как и он, понимает, какую он мог иметь, надежду.

[¶12] “None whatever,” said Vronsky, laughing and showing his even rows of teeth. “Excuse me,” he added, taking an opera-glass out of her hand, and proceeding to scrutinize, over her bare shoulder, the row of boxes facing them. “I’m afraid I’m becoming ridiculous.”

> Russian: — Никакой, — смеясь и выставляя свои сплошные зубы, сказал Вронский. — Виноват, — прибавил он, взяв из ее руки бинокль и принявшись оглядывать чрез ее обнаженное плечо противуположный ряд лож. — Я боюсь, что становлюсь смешон.

[¶13] He was very well aware that he ran no risk of being ridiculous in the eyes of Betsy or any other fashionable people. He was very well aware that in their eyes the position of an unsuccessful lover of a girl, or of any woman free to marry, might be ridiculous. But the position of a man pursuing a married woman, and, regardless of everything, staking his life on drawing her into adultery, has something fine and grand about it, and can never be ridiculous; and so it was with a proud and gay smile under his mustaches that he lowered the opera-glass and looked at his cousin.

> Russian: Он знал очень хорошо, что в глазах Бетси и всех светских людей он не рисковал быть сметным. Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.

[¶14] “But why was it you didn’t come to dinner?” she said, admiring him.

> Russian: — А отчего вы не приехали обедать? — сказала она, любуясь им.

[¶15] “I must tell you about that. I was busily employed, and doing what, do you suppose? I’ll give you a hundred guesses, a thousand ... you’d never guess. I’ve been reconciling a husband with a man who’d insulted his wife. Yes, really!”

> Russian: — Это надо рассказать вам. Я был занят, и чем? Даю вам это из ста, из тысячи... не угадаете. Я мирил мужа с оскорбителем его жены. Да, право!

[¶16] “Well, did you succeed?”

> Russian: — Что ж, и помирили?

[¶17] “Almost.”

> Russian: — Почти.

[¶18] “You really must tell me about it,” she said, getting up. “Come to me in the next _entr’acte._”

> Russian: — Надо, чтобы вы мне это рассказали, — сказала она вставая. — Приходите в тот антракт.

[¶19] “I can’t; I’m going to the French theater.”

> Russian: — Нельзя; я еду во Французский театр.

[¶20] “From Nilsson?” Betsy queried in horror, though she could not herself have distinguished Nilsson’s voice from any chorus girl’s.

> Russian: — От Нильсон? — с ужасом спросила Бетси, которая ни зa что бы не распознала Нильсон от всякой хористки.

[¶21] “Can’t help it. I’ve an appointment there, all to do with my mission of peace.”

> Russian: — Что ж делать? Мне там свиданье, всё по этому делу моего миротворства.

[¶22] “‘Blessed are the peacemakers; theirs is the kingdom of heaven,’” said Betsy, vaguely recollecting she had heard some similar saying from someone. “Very well, then, sit down, and tell me what it’s all about.”

> Russian: — Блаженны миротворцы, они спасутся, —сказала Бетси, вспоминая что-то подобное, слышанное ею от кого-то. — Ну, так садитесь, расскажите, что такое?

[¶23] And she sat down again.

> Russian: И она опять села.

## 39. Part Two · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/39/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/39/#p-N

[¶0] “This is rather indiscreet, but it’s so good it’s an awful temptation to tell the story,” said Vronsky, looking at her with his laughing eyes. “I’m not going to mention any names.”

> Russian: — Это немножко нескромно, но так мило, что ужасно хочется рассказать, — сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. — Я не буду называть фамилий.

[¶1] “But I shall guess, so much the better.”

> Russian: — Но я буду угадывать, тем лучше.

[¶2] “Well, listen: two festive young men were driving—”

> Russian: — Слушайте же: едут два веселые молодые человека...

[¶3] “Officers of your regiment, of course?”

> Russian: — Разумеется, офицеры вашего полка?

[¶4] “I didn’t say they were officers,—two young men who had been lunching.”

> Russian: — Я не говорю офицеры, просто два позавтракавшие молодые человека...

[¶5] “In other words, drinking.”

> Russian: — Переводите: выпившие.

[¶6] “Possibly. They were driving on their way to dinner with a friend in the most festive state of mind. And they beheld a pretty woman in a hired sledge; she overtakes them, looks round at them, and, so they fancy anyway, nods to them and laughs. They, of course, follow her. They gallop at full speed. To their amazement, the fair one alights at the entrance of the very house to which they were going. The fair one darts upstairs to the top story. They get a glimpse of red lips under a short veil, and exquisite little feet.”

> Russian: — Может быть. Едут на обед к товарищу, в самом веселом расположении духа. И видят, хорошенькая женщина обгоняет их на извозчике, оглядывается и, им по крайней мере кажется, кивает им и смеется. Они, разумеется, зa ней. Скачут во весь дух. К удивлению их, красавица останавливается у подъезда того самого дома, куда они едут. Красавица взбегает на верхний этаж. Они видят только румяные губки из-под короткого вуаля и прекрасные маленькие ножки.

[¶7] “You describe it with such feeling that I fancy you must be one of the two.”

> Russian: — Вы с таким чувством это рассказываете, что, мне кажется, вы сами один из этих двух.

[¶8] “And after what you said, just now! Well, the young men go in to their comrade’s; he was giving a farewell dinner. There they certainly did drink a little too much, as one always does at farewell dinners. And at dinner they inquire who lives at the top in that house. No one knows; only their host’s valet, in answer to their inquiry whether any ‘young ladies’ are living on the top floor, answered that there were a great many of them about there. After dinner the two young men go into their host’s study, and write a letter to the unknown fair one. They compose an ardent epistle, a declaration in fact, and they carry the letter upstairs themselves, so as to elucidate whatever might appear not perfectly intelligible in the letter.”

> Russian: — А сейчас вы мне что говорили? Ну, молодые люди входят к товарищу, у него обед прощальный. Тут точно они выпивают, может быть, лишнее, как всегда на прощальных обедах. И за обедом расспрашивают, кто живет наверху в этом доме. Никто не знает, и только лакей хозяина на их вопрос: живут ли наверху мамзели, отвечает, что их тут очень много. После обеда молодые люди отправляются в кабинет к хозяину и пишут письмо к неизвестной. Написали страстное письмо, признание, и сами несут письмо наверх, чтобы разъяснить то, что в письме оказалось бы не совсем понятным.

[¶9] “Why are you telling me these horrible stories? Well?”

> Russian: — Зачем вы мне такие гадости рассказываете? Ну?

[¶10] “They ring. A maid-servant opens the door, they hand her the letter, and assure the maid that they’re both so in love that they’ll die on the spot at the door. The maid, stupefied, carries in their messages. All at once a gentleman appears with whiskers like sausages, as red as a lobster, announces that there is no one living in the flat except his wife, and sends them both about their business.”

> Russian: — Звонят. Выходит девушка, они дают письмо и уверяют девушку, что оба так влюблены, что сейчас умрут тут у двери. Девушка в недоумении ведет переговоры. Вдруг является господин с бакенбардами колбасиками, красный, как рак, объявляет, что в доме никого не живет, кроме его жены, и выгоняет обоих.

[¶11] “How do you know he had whiskers like sausages, as you say?”

> Russian: — Почему же вы знаете, что у него бакенбарды, как вы говорите, колбасиками?

[¶12] “Ah, you shall hear. I’ve just been to make peace between them.”

> Russian: — А вот слушайте. Нынче я ездил мирить их.

[¶13] “Well, and what then?”

> Russian: — Ну, и что же?

[¶14] “That’s the most interesting part of the story. It appears that it’s a happy couple, a government clerk and his lady. The government clerk lodges a complaint, and I became a mediator, and such a mediator!... I assure you Talleyrand couldn’t hold a candle to me.”

> Russian: — Тут-то самое интересное. Оказывается, что это счастливая чета титулярного советника и титулярной советницы. Титулярный советник подает жалобу, и я делаюсь примирителем, и каким!... Уверяю вас, Талейран ничто в сравнении со мной.

[¶15] “Why, where was the difficulty?”

> Russian: — В чем же трудность?

[¶16] “Ah, you shall hear.... We apologize in due form: we are in despair, we entreat forgiveness for the unfortunate misunderstanding. The government clerk with the sausages begins to melt, but he, too, desires to express his sentiments, and as soon as ever he begins to express them, he begins to get hot and say nasty things, and again I’m obliged to trot out all my diplomatic talents. I allowed that their conduct was bad, but I urged him to take into consideration their heedlessness, their youth; then, too, the young men had only just been lunching together. ‘You understand. They regret it deeply, and beg you to overlook their misbehavior.’ The government clerk was softened once more. ‘I consent, count, and am ready to overlook it; but you perceive that my wife—my wife’s a respectable woman—has been exposed to the persecution, and insults, and effrontery of young upstarts, scoundrels....’ And you must understand, the young upstarts are present all the while, and I have to keep the peace between them. Again I call out all my diplomacy, and again as soon as the thing was about at an end, our friend the government clerk gets hot and red, and his sausages stand on end with wrath, and once more I launch out into diplomatic wiles.”

> Russian: — Да вот послушайте... Мы извинились как следует: «мы в отчаянии, мы просим простить за несчастное недоразумение». Титулярный советник с колбасиками начинает таять, но желает тоже выразить свои чувства и как только он начинает выражать их, так начинает горячиться и говорить грубости, и опять я должен пускать в ход все свои дипломатические таланты. «Я согласен, что поступок их нехорош, но прошу вас принять во внимание недоразумение, молодость; потом молодые люди только позавтракали. Вы понимаете. Они раскаиваются от всей души, просят простить их вину». Титулярный советник опять смягчается: «Я согласен, граф, и я готов простить, но понимаете, что моя жена, моя жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз...» А вы понимаете, мальчишка этот тут, и мне надо примирять их. Опять я пускаю в ход дипломацию, и опять, как только надо заключить всё дело, мой титулярный советник горячится, краснеет, колбасики поднимаются, и опять я разливаюсь в дипломатических тонкостях.

[¶17] “Ah, he must tell you this story!” said Betsy, laughing, to a lady who came into her box. “He has been making me laugh so.”

> Russian: — Ах, это надо рассказать вам! — смеясь обратилась Бетси к входившей в ее ложу даме. — Он так насмешил меня.

[¶18] “Well, _bonne chance_!” she added, giving Vronsky one finger of the hand in which she held her fan, and with a shrug of her shoulders she twitched down the bodice of her gown that had worked up, so as to be duly naked as she moved forward towards the footlights into the light of the gas, and the sight of all eyes.

> Russian: — Ну, bonne chance, — прибавила она, подавая Вронскому палец, свободный от держания веера, и движением плеч опуская поднявшийся лиф платья, с тем чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед, к рампе, на свет газа и на все глаза.

[¶19] Vronsky drove to the French theater, where he really had to see the colonel of his regiment, who never missed a single performance there. He wanted to see him, to report on the result of his mediation, which had occupied and amused him for the last three days. Petritsky, whom he liked, was implicated in the affair, and the other culprit was a capital fellow and first-rate comrade, who had lately joined the regiment, the young Prince Kedrov. And what was most important, the interests of the regiment were involved in it too.

> Russian: Вронский поехал во Французский театр, где ему действительно нужно было видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во Французском театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве, которое занимало и забавляло его уже третий день. В деле этом был замешан Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый, отличный товарищ, молодой князь Кедров. А главное, тут были замешаны интересы полка.

[¶20] Both the young men were in Vronsky’s company. The colonel of the regiment was waited upon by the government clerk, Venden, with a complaint against his officers, who had insulted his wife. His young wife, so Venden told the story—he had been married half a year—was at church with her mother, and suddenly overcome by indisposition, arising from her interesting condition, she could not remain standing, she drove home in the first sledge, a smart-looking one, she came across. On the spot the officers set off in pursuit of her; she was alarmed, and feeling still more unwell, ran up the staircase home. Venden himself, on returning from his office, heard a ring at their bell and voices, went out, and seeing the intoxicated officers with a letter, he had turned them out. He asked for exemplary punishment.

> Russian: Оба были в эскадроне Вронского. К полковому командиру приезжал чиновник, титулярный советник Венден, с жалобой на его офицеров, которые оскорбили его жену. Молодая жена его, как рассказывал Венден, — он был женат полгода, — была в церкви с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного положения, не могла больше стоять и поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике. Тут за ней погнались офицеры, она испугалась и, еще более разболевшись, взбежала по лестнице домой. Сам Венден, вернувшись из присутствия, услыхал звонок и какие-то голоса, вышел и, увидав пьяных офицеров с письмом, вытолкал их. Он просил строгого наказания.

[¶21] “Yes, it’s all very well,” said the colonel to Vronsky, whom he had invited to come and see him. “Petritsky’s becoming impossible. Not a week goes by without some scandal. This government clerk won’t let it drop, he’ll go on with the thing.”

> Russian: — Нет, как хотите, — сказал полковой командир Вронскому, пригласив его к себе, — Петрицкий становится невозможным. Не проходит недели без истории. Этот чиновник не оставит дела, он пойдет дальше.

[¶22] Vronsky saw all the thanklessness of the business, and that there could be no question of a duel in it, that everything must be done to soften the government clerk, and hush the matter up. The colonel had called in Vronsky just because he knew him to be an honorable and intelligent man, and, more than all, a man who cared for the honor of the regiment. They talked it over, and decided that Petritsky and Kedrov must go with Vronsky to Venden’s to apologize. The colonel and Vronsky were both fully aware that Vronsky’s name and rank would be sure to contribute greatly to the softening of the injured husband’s feelings. And these two influences were not in fact without effect; though the result remained, as Vronsky had described, uncertain.

> Russian: Вронский видел всю неблаговидность этого дела и что тут дуэли быть не может, что надо всё сделать, чтобы смягчить этого титулярного советника и замять дело. Полковой командир призвал Вронского именно потому, что знал его за благородного и умного человека и, главное, зa человека, дорожащего честью полка. Они потолковали и решили, что надо ехать Петрицкому и Кедрову с Вронским к этому титулярному советнику извиняться. Полковой командир и Вронский оба понимали, что имя Вронского и флигель-адъютантский вензель должны много содействовать смягчению титулярного советника. И действительно, эти два средства оказались отчасти действительны; но результат примирения остался сомнительным, как и рассказывал Вронский.

[¶23] On reaching the French theater, Vronsky retired to the foyer with the colonel, and reported to him his success, or non-success. The colonel, thinking it all over, made up his mind not to pursue the matter further, but then for his own satisfaction proceeded to cross-examine Vronsky about his interview; and it was a long while before he could restrain his laughter, as Vronsky described how the government clerk, after subsiding for a while, would suddenly flare up again, as he recalled the details, and how Vronsky, at the last half word of conciliation, skillfully manœuvered a retreat, shoving Petritsky out before him.

> Russian: Приехав во Французский театр, Вронский удалился с полковым командиром в фойе и рассказал ему свой успех или неуспех. Обдумав всё, полковой командир решил оставить дело без последствий, но потом ради удовольствия стал расспрашивать Вронского о подробностях его свиданья и долго не мог удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского о том, как затихавший титулярный советник вдруг опять разгорался, вспоминая подробности дела, и как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался, толкая вперед себя Петрицкого.

[¶24] “It’s a disgraceful story, but killing. Kedrov really can’t fight the gentleman! Was he so awfully hot?” he commented, laughing. “But what do you say to Claire today? She’s marvelous,” he went on, speaking of a new French actress. “However often you see her, every day she’s different. It’s only the French who can do that.”

> Russian: — Скверная история, но уморительная. Не может же Кедров драться с этим господином! Так ужасно горячился? —смеясь переспросил он. — А какова нынче Клер? Чудо! — сказал он про новую французскую актрису. — Сколько ни смотри, каждый день новая. Только одни французы могут это.

## 40. Part Two · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/40/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/40/#p-N

[¶0] Princess Betsy drove home from the theater, without waiting for the end of the last act. She had only just time to go into her dressing-room, sprinkle her long, pale face with powder, rub it, set her dress to rights, and order tea in the big drawing-room, when one after another carriages drove up to her huge house in Bolshaia Morskaia. Her guests stepped out at the wide entrance, and the stout porter, who used to read the newspapers in the mornings behind the glass door, to the edification of the passers-by, noiselessly opened the immense door, letting the visitors pass by him into the house.

> Russian: Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.

[¶1] Almost at the same instant the hostess, with freshly arranged coiffure and freshened face, walked in at one door and her guests at the other door of the drawing-room, a large room with dark walls, downy rugs, and a brightly lighted table, gleaming with the light of candles, white cloth, silver samovar, and transparent china tea-things.

> Russian: Почти в одно и то же время вошли: хозяйка с освеженною прической и освеженным лицом из одной двери и гости из другой в большую гостиную с темными стенами, пушистыми коврами и ярко освещенным столом, блестевшим под огнями в свеч белизною скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором чайного прибора.

[¶2] The hostess sat down at the table and took off her gloves. Chairs were set with the aid of footmen, moving almost imperceptibly about the room; the party settled itself, divided into two groups: one round the samovar near the hostess, the other at the opposite end of the drawing-room, round the handsome wife of an ambassador, in black velvet, with sharply defined black eyebrows. In both groups conversation wavered, as it always does, for the first few minutes, broken up by meetings, greetings, offers of tea, and as it were, feeling about for something to rest upon.

> Russian: Хозяйка села за самовар и сняла перчатки. Передвигая стулья с помощью незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, — у самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной — около красивой жены посланника в черном бархате и с черными резкими бровями. Разговор в обоих центрах, как и всегда в первые минуты, колебался, перебиваемый встречами, приветствиями, предложением чая, как бы отыскивая, на чем остановиться.

[¶3] “She’s exceptionally good as an actress; one can see she’s studied Kaulbach,” said a diplomatic attaché in the group round the ambassador’s wife. “Did you notice how she fell down?...”

> Russian: — Она необыкновенно хороша как актриса; видно, что она изучила Каульбаха, — говорил дипломат в кружке жены посланника, — вы заметили, как она упала...

[¶4] “Oh, please, don’t let us talk about Nilsson! No one can possibly say anything new about her,” said a fat, red-faced, flaxen-headed lady, without eyebrows and chignon, wearing an old silk dress. This was Princess Myakaya, noted for her simplicity and the roughness of her manners, and nicknamed _enfant terrible_. Princess Myakaya, sitting in the middle between the two groups, and listening to both, took part in the conversation first of one and then of the other. “Three people have used that very phrase about Kaulbach to me today already, just as though they had made a compact about it. And I can’t see why they liked that remark so.”

> Russian: — Ах, пожалуйста, не будем говорить про Нильсон! Про нее нельзя ничего сказать нового, — сказала толстая, красная, без бровей и без шиньона, белокурая дама в старом шелковом платье. Это была княгиня Мягкая, известная своею простотой, грубостью обращения и прозванная enfant terrible. Княгиня Мягкая сидела посередине между обоими кружками и, прислушиваясь, принимала участие то в том, то в другом. — Мне нынче три человека сказали эту самую фразу про Каульбаха, точно сговорились. И фраза, не знаю чем, так понравилась им.

[¶5] The conversation was cut short by this observation, and a new subject had to be thought of again.

> Russian: Разговор был прерван этим замечанием, и надо было придумывать опять новую тему.

[¶6] “Do tell me something amusing but not spiteful,” said the ambassador’s wife, a great proficient in the art of that elegant conversation called by the English _small talk_. She addressed the attaché, who was at a loss now what to begin upon.

> Russian: — Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, — сказала жена посланника, великая мастерица изящного разговора, называемого по-английски small-talk обращаясь к дипломату, тоже не знавшему, что теперь начать.

[¶7] “They say that that’s a difficult task, that nothing’s amusing that isn’t spiteful,” he began with a smile. “But I’ll try. Get me a subject. It all lies in the subject. If a subject’s given me, it’s easy to spin something round it. I often think that the celebrated talkers of the last century would have found it difficult to talk cleverly now. Everything clever is so stale....”

> Russian: — Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, — начал он с улыбкою. — Но я попробую. Дайте тему. Всё дело в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого века были бы теперь в затруднении говорить умно. Всё умное так надоело...

[¶8] “That has been said long ago,” the ambassador’s wife interrupted him, laughing.

> Russian: — Давно уж сказано, — смеясь перебила его жена посланника.

[¶9] The conversation began amiably, but just because it was too amiable, it came to a stop again. They had to have recourse to the sure, never-failing topic—gossip.

> Russian: Разговор начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он опять остановился. Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству — злословию.

[¶10] “Don’t you think there’s something Louis Quinze about Tushkevitch?” he said, glancing towards a handsome, fair-haired young man, standing at the table.

> Russian: — Вы не находите, что в Тушкевиче есть что-то Louis XV? — сказал он, указывая глазами на красивого белокурого молодого человека, стоявшего у стола.

[¶11] “Oh, yes! He’s in the same style as the drawing-room and that’s why it is he’s so often here.”

> Russian: — О, да! Он в одном вкусе с гостиной, от этого он так часто и бывает здесь.

[¶12] This conversation was maintained, since it rested on allusions to what could not be talked of in that room—that is to say, of the relations of Tushkevitch with their hostess.

> Russian: Этот разговор поддержался, так как говорилось намеками именно о том, чего нельзя было говорить в этой гостиной, то есть об отношениях Тушкевича к хозяйке.

[¶13] Round the samovar and the hostess the conversation had been meanwhile vacillating in just the same way between three inevitable topics: the latest piece of public news, the theater, and scandal. It, too, came finally to rest on the last topic, that is, ill-natured gossip.

> Russian: Около самовара и хозяйки разговор между тем, точно так же поколебавшись несколько времени между тремя неизбежными темами: последнею общественною новостью, театром и осуждением ближнего, тоже установился, попав на последнюю тему, то есть на злословие.

[¶14] “Have you heard the Maltishtcheva woman—the mother, not the daughter—has ordered a costume in _diable rose_ color?”

> Russian: — Вы слышали, и Мальтищева, —не дочь, а мать, — шьет себе костюм diable rose.

[¶15] “Nonsense! No, that’s too lovely!”

> Russian: — Не может быть! Нет, это прелестно!

[¶16] “I wonder that with her sense—for she’s not a fool, you know—that she doesn’t see how funny she is.”

> Russian: — Я удивляюсь, как с ее умом, — она ведь не глупа, — не видеть, как она смешна.

[¶17] Everyone had something to say in censure or ridicule of the luckless Madame Maltishtcheva, and the conversation crackled merrily, like a burning faggot-stack.

> Russian: Каждый имел что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал, как разгоревшийся костер.

[¶18] The husband of Princess Betsy, a good-natured fat man, an ardent collector of engravings, hearing that his wife had visitors, came into the drawing-room before going to his club. Stepping noiselessly over the thick rugs, he went up to Princess Myakaya.

> Russian: Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный собиратель гравюр, узнав, что у жены гости, зашел пред клубом в гостиную. Неслышно, по мягкому ковру, он подошел к княгине Мягкой.

[¶19] “How did you like Nilsson?” he asked.

> Russian: — Как вам понравилась Нильсон? — сказал он.

[¶20] “Oh, how can you steal upon anyone like that! How you startled me!” she responded. “Please don’t talk to me about the opera; you know nothing about music. I’d better meet you on your own ground, and talk about your majolica and engravings. Come now, what treasure have you been buying lately at the old curiosity shops?”

> Russian: — Ах, можно ли так подкрадываться? Как вы меня испугали, — отвечала она. — Не говорите, пожалуйста, со мной про оперу, вы ничего не понимаете в музыке. Лучше я спущусь до вас и буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры. Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?

[¶21] “Would you like me to show you? But you don’t understand such things.”

> Russian: — Хотите, я вам покажу? Но вы не знаете толку.

[¶22] “Oh, do show me! I’ve been learning about them at those—what’s their names?... the bankers ... they’ve some splendid engravings. They showed them to us.”

> Russian: — Покажите. Я выучилась у этих, как их зовут... банкиры... у них прекрасные есть гравюры. Они нам показывали.

[¶23] “Why, have you been at the Schützburgs?” asked the hostess from the samovar.

> Russian: — Как, вы были у Шюцбург? —спросила хозяйка от самовара.

[¶24] “Yes, _ma chère_. They asked my husband and me to dinner, and told us the sauce at that dinner cost a hundred pounds,” Princess Myakaya said, speaking loudly, and conscious everyone was listening; “and very nasty sauce it was, some green mess. We had to ask them, and I made them sauce for eighteen pence, and everybody was very much pleased with it. I can’t run to hundred-pound sauces.”

> Russian: — Были, ma chère. Они нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что соус на этом обеде стоил тысячу рублей, — громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все ее слушают, — и очень гадкий соус, что-то зеленое. Надо было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны. Я не могу делать тысячерублевых соусов.

[¶25] “She’s unique!” said the lady of the house.

> Russian: — Она единственна! — сказала хозяйка.

[¶26] “Marvelous!” said someone.

> Russian: — Удивительна! — сказал кто-то.

[¶27] The sensation produced by Princess Myakaya’s speeches was always unique, and the secret of the sensation she produced lay in the fact that though she spoke not always appropriately, as now, she said simple things with some sense in them. In the society in which she lived such plain statements produced the effect of the wittiest epigram. Princess Myakaya could never see why it had that effect, but she knew it had, and took advantage of it.

> Russian: Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим.

[¶28] As everyone had been listening while Princess Myakaya spoke, and so the conversation around the ambassador’s wife had dropped, Princess Betsy tried to bring the whole party together, and turned to the ambassador’s wife.

> Russian: Так как во время речи княгини Мягкой все ее слушали и разговор около жены посланника прекратился, хозяйка хотела связать всё общество воедино и обратилась к жене посланника.

[¶29] “Will you really not have tea? You should come over here by us.”

> Russian: — Решительно вы не хотите чаю? Вы бы перешли к нам.

[¶30] “No, we’re very happy here,” the ambassador’s wife responded with a smile, and she went on with the conversation that had been begun.

> Russian: — Нет, нам очень хорошо здесь, — с улыбкой отвечала жена посланника и продолжала начатый разговор.

[¶31] It was a very agreeable conversation. They were criticizing the Karenins, husband and wife.

> Russian: Разговор был очень приятный. Осуждали Карениных, жену и мужа.

[¶32] “Anna is quite changed since her stay in Moscow. There’s something strange about her,” said her friend.

> Russian: — Анна очень переменилась с своей московской поездки. В ней есть что-то странное, — говорила ее приятельница.

[¶33] “The great change is that she brought back with her the shadow of Alexey Vronsky,” said the ambassador’s wife.

> Russian: — Перемена главная та, что она привезла с собою тень Алексея Вронского, — сказала жена посланника.

[¶34] “Well, what of it? There’s a fable of Grimm’s about a man without a shadow, a man who’s lost his shadow. And that’s his punishment for something. I never could understand how it was a punishment. But a woman must dislike being without a shadow.”

> Russian: — Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени. И это ему наказанье за что-то. Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но женщине должно быть неприятно без тени.

[¶35] “Yes, but women with a shadow usually come to a bad end,” said Anna’s friend.

> Russian: — Да, но женщины с тенью обыкновенно дурно кончают, — сказала приятельница Анны.

[¶36] “Bad luck to your tongue!” said Princess Myakaya suddenly. “Madame Karenina’s a splendid woman. I don’t like her husband, but I like her very much.”

> Russian: — Типун вам на язык, — сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. — Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.

[¶37] “Why don’t you like her husband? He’s such a remarkable man,” said the ambassador’s wife. “My husband says there are few statesmen like him in Europe.”

> Russian: — Отчего же вы не любите мужа? Он такой замечательный человек, —сказала жена посланника. — Муж говорит, что таких государственных людей мало в Европе.

[¶38] “And my husband tells me just the same, but I don’t believe it,” said Princess Myakaya. “If our husbands didn’t talk to us, we should see the facts as they are. Alexey Alexandrovitch, to my thinking, is simply a fool. I say it in a whisper ... but doesn’t it really make everything clear? Before, when I was told to consider him clever, I kept looking for his ability, and thought myself a fool for not seeing it; but directly I said, _he’s a fool,_ though only in a whisper, everything’s explained, isn’t it?”

> Russian: — И мне то же говорит муж, но я не верю, — сказала княгиня Мягкая. — Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это... Не правда ли, как всё ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила, что я сама глупа, не видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно стало, не правда ли?

[¶39] “How spiteful you are today!”

> Russian: — Как вы злы нынче!

[¶40] “Not a bit. I’d no other way out of it. One of the two had to be a fool. And, well, you know one can’t say that of oneself.”

> Russian: — Нисколько. У меня нет другого выхода. Кто-нибудь из нас двух глуп. Ну, а вы знаете, про себя нельзя этого никогда сказать.

[¶41] “‘No one is satisfied with his fortune, and everyone is satisfied with his wit.’” The attaché repeated the French saying.

> Russian: — Никто не доволен своим состоянием, и всякий доволен своим умом, — сказал дипломат французский стих.

[¶42] “That’s just it, just it,” Princess Myakaya turned to him. “But the point is that I won’t abandon Anna to your mercies. She’s so nice, so charming. How can she help it if they’re all in love with her, and follow her about like shadows?”

> Russian: — Вот-вот именно, — поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. — Но дело в том, что Анну я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей делать, если все влюблены в нее и как тени ходят за ней?

[¶43] “Oh, I had no idea of blaming her for it,” Anna’s friend said in self-defense.

> Russian: — Да я и не думаю осуждать, — оправдывалась приятельница Анны.

[¶44] “If no one follows us about like a shadow, that’s no proof that we’ve any right to blame her.”

> Russian: — Если за нами никто не ходит как тень, то это не доказывает, что мы имеем право осуждать.

[¶45] And having duly disposed of Anna’s friend, the Princess Myakaya got up, and together with the ambassador’s wife, joined the group at the table, where the conversation was dealing with the king of Prussia.

> Russian: И, отделав как следовало приятельницу Анны, княгиня Мягкая встала и вместе с женой посланника присоединилась к столу, где шел общий разговор о Прусском короле.

[¶46] “What wicked gossip were you talking over there?” asked Betsy.

> Russian: — О чем вы там злословили? — спросила Бетси.

[¶47] “About the Karenins. The princess gave us a sketch of Alexey Alexandrovitch,” said the ambassador’s wife with a smile, as she sat down at the table.

> Russian: — О Карениных. Княгиня делала характеристику Алексея Александровича, — отвечала жена посланника, с улыбкой садясь к столу.

[¶48] “Pity we didn’t hear it!” said Princess Betsy, glancing towards the door. “Ah, here you are at last!” she said, turning with a smile to Vronsky, as he came in.

> Russian: — Жалко, что мы не слыхали, — сказала хозяйка, взглядывая на входную дверь. — А, вот и вы наконец! — обратилась она с улыбкой к входившему Вронскому.

[¶49] Vronsky was not merely acquainted with all the persons whom he was meeting here; he saw them all every day; and so he came in with the quiet manner with which one enters a room full of people from whom one has only just parted.

> Russian: Вронский был не только знаком со всеми, но видал каждый день всех, кого он тут встретил, и потому он вошел с теми спокойными приемами, с какими входят в комнату к людям, от которых только что вышли.

[¶50] “Where do I come from?” he said, in answer to a question from the ambassador’s wife. “Well, there’s no help for it, I must confess. From the _opera bouffe_. I do believe I’ve seen it a hundred times, and always with fresh enjoyment. It’s exquisite! I know it’s disgraceful, but I go to sleep at the opera, and I sit out the _opera bouffe_ to the last minute, and enjoy it. This evening....”

> Russian: — Откуда я? — отвечал он на вопрос жены посланника. — Что же делать, надо признаться. Из Буфф. Кажется, в сотый раз, и всё с новым удовольствием. Прелесть! Я знаю, что это стыдно; но в опере я сплю, а в Буффах до последней минуты досиживаю, и весело. Нынче...

[¶51] He mentioned a French actress, and was going to tell something about her; but the ambassador’s wife, with playful horror, cut him short.

> Russian: Он назвал французскую актрису и хотел что-то рассказывать про нее; но жена посланника с шутливым ужасом перебила его.

[¶52] “Please don’t tell us about that horror.”

> Russian: — Пожалуйста, не рассказывайте про этот ужас.

[¶53] “All right, I won’t especially as everyone knows those horrors.”

> Russian: — Ну, не буду, тем более, что все знают эти ужасы.

[¶54] “And we should all go to see them if it were accepted as the correct thing, like the opera,” chimed in Princess Myakaya.

> Russian: — И все бы поехали туда, еслиб это было так же принято, как опера, — подхватила княгиня Мягкая.

## 41. Part Two · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/41/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/41/#p-N

[¶0] Steps were heard at the door, and Princess Betsy, knowing it was Madame Karenina, glanced at Vronsky. He was looking towards the door, and his face wore a strange new expression. Joyfully, intently, and at the same time timidly, he gazed at the approaching figure, and slowly he rose to his feet. Anna walked into the drawing-room. Holding herself extremely erect, as always, looking straight before her, and moving with her swift, resolute, and light step, that distinguished her from all other society women, she crossed the short space to her hostess, shook hands with her, smiled, and with the same smile looked around at Vronsky. Vronsky bowed low and pushed a chair up for her.

> Russian: У входной двери послышались шаги, и княгиня Бетси, зная, что это Каренина, взглянула на Вронского. Он смотрел на дверь, и лицо его имело странное новое выражение. Он радостно, пристально и вместе робко смотрел на входившую и медленно приподнимался. В гостиную входила Анна. Как всегда держась чрезвычайно прямо, своим быстрым, твердым и легким шагом, отличавшим ее от походки других светских женщин, и не изменяя направления взгляда, она сделала те несколько шагов, которые отделяли ее от хозяйки, пожала ей руку, улыбнулась и с этою улыбкой оглянулась на Вронского. Вронский низко поклонился и подвинул ей стул.

[¶1] She acknowledged this only by a slight nod, flushed a little, and frowned. But immediately, while rapidly greeting her acquaintances, and shaking the hands proffered to her, she addressed Princess Betsy:

> Russian: Она отвечала только наклонением головы, покраснела и нахмурилась. Но тотчас же, быстро кивая знакомым и пожимая протягиваемые руки, она обратилась к хозяйке.

[¶2] “I have been at Countess Lidia’s, and meant to have come here earlier, but I stayed on. Sir John was there. He’s very interesting.”

> Russian: — Я была у графини Лидии и хотела раньше приехать, но засиделась. У ней был сэр Джон. Очень интересный.

[¶3] “Oh, that’s this missionary?”

> Russian: — Ах, это миссионер этот?

[¶4] “Yes; he told us about the life in India, most interesting things.”

> Russian: — Да, он рассказывал про индейскую жизнь очень интересно.

[¶5] The conversation, interrupted by her coming in, flickered up again like the light of a lamp being blown out.

> Russian: Разговор, перебитый приездом, опять замотался, как огонь задуваемой лампы.

[¶6] “Sir John! Yes, Sir John; I’ve seen him. He speaks well. The Vlassieva girl’s quite in love with him.”

> Russian: — Сэр Джон! Да, сэр Джон. Я его видела. Он хорошо говорит. Власьева совсем влюблена в него.

[¶7] “And is it true the younger Vlassieva girl’s to marry Topov?”

> Russian: — А правда, что Власьева меньшая выходит зa Топова?

[¶8] “Yes, they say it’s quite a settled thing.”

> Russian: — Да, говорят, что это совсем решено.

[¶9] “I wonder at the parents! They say it’s a marriage for love.”

> Russian: — Я удивляюсь родителям. Говорят, это брак по страсти.

[¶10] “For love? What antediluvian notions you have! Can one talk of love in these days?” said the ambassador’s wife.

> Russian: — По страсти? Какие у вас антидилювиальные мысли! Кто нынче говорит про страсти? —сказала жена посланника.

[¶11] “What’s to be done? It’s a foolish old fashion that’s kept up still,” said Vronsky.

> Russian: — Что делать? Эта глупая старая мода всё еще не выводится, — сказал Вронский.

[¶12] “So much the worse for those who keep up the fashion. The only happy marriages I know are marriages of prudence.”

> Russian: — Тем хуже для тех, кто держится этой моды. Я знаю счастливые браки только по рассудку.

[¶13] “Yes, but then how often the happiness of these prudent marriages flies away like dust just because that passion turns up that they have refused to recognize,” said Vronsky.

> Russian: — Да, но зато, как часто счастье браков по рассудку разлетается как пыль именно оттого, что появляется та самая страсть, которую не признавали, — сказал Вронский.

[¶14] “But by marriages of prudence we mean those in which both parties have sown their wild oats already. That’s like scarlatina—one has to go through it and get it over.”

> Russian: — Но браками по рассудку мы называем те, когда уже оба перебесились. Это как скарлатина, чрез это надо пройти.

[¶15] “Then they ought to find out how to vaccinate for love, like smallpox.”

> Russian: — Тогда надо выучиться искусственно прививать любовь, как оспу.

[¶16] “I was in love in my young days with a deacon,” said the Princess Myakaya. “I don’t know that it did me any good.”

> Russian: — Я была в молодости влюблена в дьячка, — сказала княгиня Мягкая. — Не знаю, помогло ли мне это.

[¶17] “No; I imagine, joking apart, that to know love, one must make mistakes and then correct them,” said Princess Betsy.

> Russian: — Нет, я думаю, без шуток, что для того чтоб узнать любовь, надо ошибиться и потом поправиться, — сказала княгиня Бетси.

[¶18] “Even after marriage?” said the ambassador’s wife playfully.

> Russian: — Даже после брака? — шутливо сказала жена посланника.

[¶19] “‘It’s never too late to mend.’” The attaché repeated the English proverb.

> Russian: — Никогда не поздно раскаяться, — сказал дипломат английскую пословицу.

[¶20] “Just so,” Betsy agreed; “one must make mistakes and correct them. What do you think about it?” she turned to Anna, who, with a faintly perceptible resolute smile on her lips, was listening in silence to the conversation.

> Russian: — Вот именно, —подхватила Бетси, — надо ошибиться и поправиться. Как вы об этом думаете? — обратилась она к Анне, которая с чуть заметною твердою улыбкой на губах молча слушала этот разговор.

[¶21] “I think,” said Anna, playing with the glove she had taken off, “I think ... of so many men, so many minds, certainly so many hearts, so many kinds of love.”

> Russian: — Я думаю, — сказала Анна, играя снятою перчаткой, —я думаю... если сколько голов, столько умов, то и сколько сердец, столько родов любви.

[¶22] Vronsky was gazing at Anna, and with a fainting heart waiting for what she would say. He sighed as after a danger escaped when she uttered these words.

> Russian: Вронский смотрел на Анну и с замиранием сердца ждал, что она скажет. Он вздохнул как бы после опасности, когда она выговорила эти слова.

[¶23] Anna suddenly turned to him.

> Russian: Анна вдруг обратилась к нему:

[¶24] “Oh, I have had a letter from Moscow. They write me that Kitty Shtcherbatskaya’s very ill.”

> Russian: — А я получила из Москвы письмо. Мне пишут, что Кити Щербацкая очень больна.

[¶25] “Really?” said Vronsky, knitting his brows.

> Russian: — Неужели? — нахмурившись сказал Вронский.

[¶26] Anna looked sternly at him.

> Russian: Анна строго посмотрела на него.

[¶27] “That doesn’t interest you?”

> Russian: — Вас не интересует это?

[¶28] “On the contrary, it does, very much. What was it exactly they told you, if I may know?” he questioned.

> Russian: — Напротив, очень. Что именно вам пишут, если можно узнать? — спросил он.

[¶29] Anna got up and went to Betsy.

> Russian: Анна встала и подошла к Бетси.

[¶30] “Give me a cup of tea,” she said, standing at her table.

> Russian: — Дайте мне чашку чая, — сказала она, останавливаясь за ее стулом.

[¶31] While Betsy was pouring out the tea, Vronsky went up to Anna.

> Russian: Пока княгиня Бетси наливала ей чай, Вронский подошел к Анне.

[¶32] “What is it they write to you?” he repeated.

> Russian: — Что же вам пишут? — повторил он.

[¶33] “I often think men have no understanding of what’s not honorable though they’re always talking of it,” said Anna, without answering him. “I’ve wanted to tell you so a long while,” she added, and moving a few steps away, she sat down at a table in a corner covered with albums.

> Russian: — Я часто думаю, что мужчины не понимают того, что неблагородно, а всегда говорят об этом, —сказала Анна, не отвечая ему. — Я давно хотела сказать вам, — прибавила она и, перейдя несколько шагов, села у углового стола с альбомами.

[¶34] “I don’t quite understand the meaning of your words,” he said, handing her the cup.

> Russian: — Я не совсем понимаю значение ваших слов, — сказал он, подавая ей чашку.

[¶35] She glanced towards the sofa beside her, and he instantly sat down.

> Russian: Она взглянула на диван подле себя, и он тотчас же сел.

[¶36] “Yes, I have been wanting to tell you,” she said, not looking at him. “You behaved wrongly, very wrongly.”

> Russian: — Да, я хотела сказать вам, — сказала она, не глядя на него. — Вы дурно поступили, дурно, очень дурно.

[¶37] “Do you suppose I don’t know that I’ve acted wrongly? But who was the cause of my doing so?”

> Russian: — Разве я не знаю, что я дурно поступил? Но кто причиной, что я поступил так?

[¶38] “What do you say that to me for?” she said, glancing severely at him.

> Russian: — Зачем вы говорите мне это? — сказала она, строго взглядывая на него.

[¶39] “You know what for,” he answered boldly and joyfully, meeting her glance and not dropping his eyes.

> Russian: — Вы знаете зачем, — отвечал он смело и радостно, встречая ее взгляд и не спуская глаз.

[¶40] Not he, but she, was confused.

> Russian: Не он, а она смутилась.

[¶41] “That only shows you have no heart,” she said. But her eyes said that she knew he had a heart, and that was why she was afraid of him.

> Russian: — Это доказывает только то, что у вас нет сердца, — сказала она. Но взгляд ее говорил, что она знает, что у него есть сердце, и от этого-то боится его.

[¶42] “What you spoke of just now was a mistake, and not love.”

> Russian: — То, о чем вы сейчас говорили, была ошибка, а не любовь.

[¶43] “Remember that I have forbidden you to utter that word, that hateful word,” said Anna, with a shudder. But at once she felt that by that very word “forbidden” she had shown that she acknowledged certain rights over him, and by that very fact was encouraging him to speak of love. “I have long meant to tell you this,” she went on, looking resolutely into his eyes, and hot all over from the burning flush on her cheeks. “I’ve come on purpose this evening, knowing I should meet you. I have come to tell you that this must end. I have never blushed before anyone, and you force me to feel to blame for something.”

> Russian: — Вы помните, что я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, — вздрогнув сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь. — Я вам давно это хотела сказать, — продолжала она, решительно глядя ему в глаза и вся пылая жегшим ее лицо румянцем, — а нынче я нарочно приехала, зная, что я вас встречу. Я приехала сказать вам, что это должно кончиться. Я никогда ни перед кем не краснела, а вы заставляете меня чувствовать себя виновною в чем-то.

[¶44] He looked at her and was struck by a new spiritual beauty in her face.

> Russian: Он смотрел на нее и был поражен новою духовною красотой ее лица.

[¶45] “What do you wish of me?” he said simply and seriously.

> Russian: — Чего вы хотите от меня? — сказал он просто и серьезно.

[¶46] “I want you to go to Moscow and ask for Kitty’s forgiveness,” she said.

> Russian: — Я хочу, чтобы вы поехали в Москву и просили прощенья у Кити, — сказала она.

[¶47] “You don’t wish that?” he said.

> Russian: — Вы не хотите этого, — сказал он.

[¶48] He saw she was saying what she forced herself to say, not what she wanted to say.

> Russian: Он видел, что она говорит то, что принуждает себя сказать, но не то, чего хочет.

[¶49] “If you love me, as you say,” she whispered, “do so that I may be at peace.”

> Russian: — Если вы любите меня, как вы говорите, — прошептала она, — то сделайте, чтоб я была спокойна.

[¶50] His face grew radiant.

> Russian: Лицо его просияло.

[¶51] “Don’t you know that you’re all my life to me? But I know no peace, and I can’t give it to you; all myself—and love ... yes. I can’t think of you and myself apart. You and I are one to me. And I see no chance before us of peace for me or for you. I see a chance of despair, of wretchedness ... or I see a chance of bliss, what bliss!... Can it be there’s no chance of it?” he murmured with his lips; but she heard.

> Russian: — Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь... да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас. Я вижу возможность отчаяния, несчастия... или я вижу возможность счастья, какого счастья!.. Разве оно не возможно? —прибавил он одними губами; но она слышала.

[¶52] She strained every effort of her mind to say what ought to be said. But instead of that she let her eyes rest on him, full of love, and made no answer.

> Russian: Она все силы ума своего напрягла на то, чтобы сказать то, что должно; но вместо того она остановила на нем свой взгляд, полный любви, и ничего не ответила.

[¶53] “It’s come!” he thought in ecstasy. “When I was beginning to despair, and it seemed there would be no end—it’s come! She loves me! She owns it!”

> Russian: «Вот оно!—с восторгом думал он. —Тогда, когда я уже отчаивался и когда, казалось, не будет конца, — вот оно! Она любит меня. Она признается в этом».

[¶54] “Then do this for me: never say such things to me, and let us be friends,” she said in words; but her eyes spoke quite differently.

> Russian: — Так сделайте это для меня, никогда не говорите мне этих слов, и будем добрыми друзьями, —сказала она словами; но совсем другое говорил ее взгляд.

[¶55] “Friends we shall never be, you know that yourself. Whether we shall be the happiest or the wretchedest of people—that’s in your hands.”

> Russian: — Друзьями мы не будем, вы это сами знаете. А будем ли мы счастливейшими или несчастнейшими из людей, — это в вашей власти.

[¶56] She would have said something, but he interrupted her.

> Russian: Она хотела сказать что-то, но он перебил ее.

[¶57] “I ask one thing only: I ask for the right to hope, to suffer as I do. But if even that cannot be, command me to disappear, and I disappear. You shall not see me if my presence is distasteful to you.”

> Russian: — Ведь я прошу одного, прошу права надеяться, мучаться, как теперь; но, если и этого нельзя, велите мне исчезнуть, и я исчезну. Вы не будете видеть меня, если мое присутствие тяжело вам.

[¶58] “I don’t want to drive you away.”

> Russian: — Я не хочу никуда прогонять вас.

[¶59] “Only don’t change anything, leave everything as it is,” he said in a shaky voice. “Here’s your husband.”

> Russian: — Только не изменяйте ничего. Оставьте всё как есть, — сказал он дрожащим голосом. — Вот ваш муж.

[¶60] At that instant Alexey Alexandrovitch did in fact walk into the room with his calm, awkward gait.

> Russian: Действительно, в эту минуту Алексей Александрович своею спокойною, неуклюжею походкой входил в гостиную.

[¶61] Glancing at his wife and Vronsky, he went up to the lady of the house, and sitting down for a cup of tea, began talking in his deliberate, always audible voice, in his habitual tone of banter, ridiculing someone.

> Russian: Оглянув жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись зa чашкой чая, стал говорить своим неторопливым, всегда слышным голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то.

[¶62] “Your Rambouillet is in full conclave,” he said, looking round at all the party; “the graces and the muses.”

> Russian: — Ваш Рамбулье в полном составе, — сказал он, оглядывая всё общество, — грации и музы.

[¶63] But Princess Betsy could not endure that tone of his—“sneering,” as she called it, using the English word, and like a skillful hostess she at once brought him into a serious conversation on the subject of universal conscription. Alexey Alexandrovitch was immediately interested in the subject, and began seriously defending the new imperial decree against Princess Betsy, who had attacked it.

> Russian: Но княгиня Бетси терпеть не могла этого тона его, sneering, как она называла это, и, как умная хозяйка, тотчас же навела его на серьезный разговор об общей воинской повинности. Алексей Александрович тотчас же увлекся разговором и стал защищать уже серьезно новый указ пред княгиней Бетси, которая нападала на него.

[¶64] Vronsky and Anna still sat at the little table.

> Russian: Вронский и Анна продолжали сидеть у маленького стола.

[¶65] “This is getting indecorous,” whispered one lady, with an expressive glance at Madame Karenina, Vronsky, and her husband.

> Russian: — Это становится неприлично, — шепнула одна дама, указывая глазами на Каренину, Вронского и ее мужа.

[¶66] “What did I tell you?” said Anna’s friend.

> Russian: — Что я вам говорила? — отвечала приятельница Анны.

[¶67] But not only those ladies, almost everyone in the room, even the Princess Myakaya and Betsy herself, looked several times in the direction of the two who had withdrawn from the general circle, as though that were a disturbing fact. Alexey Alexandrovitch was the only person who did not once look in that direction, and was not diverted from the interesting discussion he had entered upon.

> Russian: Но не одни эти дамы, почти все, бывшие в гостиной, даже княгиня Мягкая и сама Бетси, по нескольку раз взглядывали на удалившихся от общего кружка, как будто это мешало им. Только один Алексей Александрович ни разу не взглянул в ту сторону и не был отвлечен от интереса начатого разговора.

[¶68] Noticing the disagreeable impression that was being made on everyone, Princess Betsy slipped someone else into her place to listen to Alexey Alexandrovitch, and went up to Anna.

> Russian: Заметив производимое на всех неприятное впечатление, княгиня Бетси подсунула на свое место для слушания Алексея Александровича другое лицо и подошла к Анне.

[¶69] “I’m always amazed at the clearness and precision of your husband’s language,” she said. “The most transcendental ideas seem to be within my grasp when he’s speaking.”

> Russian: — Я всегда удивляюсь ясности и точности выражений вашего мужа, — сказала она. — Самые трансцендентные понятия становятся мне доступны, когда он говорит.

[¶70] “Oh, yes!” said Anna, radiant with a smile of happiness, and not understanding a word of what Betsy had said. She crossed over to the big table and took part in the general conversation.

> Russian: — О, да! — сказала Анна, сияя улыбкой счастья и не понимая ни одного слова из того, что говорила ей Бетси. Она перешла к большому столу и приняла участие в общем разговоре.

[¶71] Alexey Alexandrovitch, after staying half an hour, went up to his wife and suggested that they should go home together. But she answered, not looking at him, that she was staying to supper. Alexey Alexandrovitch made his bows and withdrew.

> Russian: Алексей Александрович, просидев полчаса, подошел к жене и предложил ей ехать вместе домой; но она, не глядя на него, отвечала, что останется ужинать. Алексей Александрович раскланялся и вышел.

[¶72] The fat old Tatar, Madame Karenina’s coachman, was with difficulty holding one of her pair of grays, chilled with the cold and rearing at the entrance. A footman stood opening the carriage door. The hall-porter stood holding open the great door of the house. Anna Arkadyevna, with her quick little hand, was unfastening the lace of her sleeve, caught in the hook of her fur cloak, and with bent head listening to the words Vronsky murmured as he escorted her down.

> Russian: Старый, толстый Татарин, кучер Карениной, в глянцовом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда. Лакей стоял, отворив дверцу. Швейцар стоял, держа наружную дверь. Анна Аркадьевна отцепляла маленькою быстрою рукой кружева рукава от крючка шубки и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил, провожая ее, Вронский.

[¶73] “You’ve said nothing, of course, and I ask nothing,” he was saying; “but you know that friendship’s not what I want: that there’s only one happiness in life for me, that word that you dislike so ... yes, love!...”

> Russian: — Вы ничего не сказали; положим, я ничего и не требую, — говорил он, — но вы знаете, что не дружба мне нужна, мне возможно одно счастье в жизни, это слово, которого вы так не любите... да, любовь...

[¶74] “Love,” she repeated slowly, in an inner voice, and suddenly, at the very instant she unhooked the lace, she added, “Why I don’t like the word is that it means too much to me, far more than you can understand,” and she glanced into his face. “_Au revoir!_”

> Russian: — Любовь... — повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила: — Я оттого и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, — и она взглянула ему в лицо. — До свиданья!

[¶75] She gave him her hand, and with her rapid, springy step she passed by the porter and vanished into the carriage.

> Russian: Она подала ему руку и быстрым, упругим шагом прошла мимо швейцара и скрылась в карете.

[¶76] Her glance, the touch of her hand, set him aflame. He kissed the palm of his hand where she had touched it, and went home, happy in the sense that he had got nearer to the attainment of his aims that evening than during the last two months.

> Russian: Ее взгляд, прикосновение руки прожгли его. Он поцеловал свою ладонь в том месте, где она тронула его, и поехал домой, счастливый сознанием того, что в нынешний вечер он приблизился к достижению своей цели более, чем в два последние месяца.

## 42. Part Two · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/42/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/42/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch had seen nothing striking or improper in the fact that his wife was sitting with Vronsky at a table apart, in eager conversation with him about something. But he noticed that to the rest of the party this appeared something striking and improper, and for that reason it seemed to him too to be improper. He made up his mind that he must speak of it to his wife.

> Russian: Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том, что жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно разговаривала; но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему. Он решил, что нужно сказать об этом жене.

[¶1] On reaching home Alexey Alexandrovitch went to his study, as he usually did, seated himself in his low chair, opened a book on the Papacy at the place where he had laid the paper-knife in it, and read till one o’clock, just as he usually did. But from time to time he rubbed his high forehead and shook his head, as though to drive away something. At his usual time he got up and made his toilet for the night. Anna Arkadyevna had not yet come in. With a book under his arm he went upstairs. But this evening, instead of his usual thoughts and meditations upon official details, his thoughts were absorbed by his wife and something disagreeable connected with her. Contrary to his usual habit, he did not get into bed, but fell to walking up and down the rooms with his hands clasped behind his back. He could not go to bed, feeling that it was absolutely needful for him first to think thoroughly over the position that had just arisen.

> Russian: Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то. В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет. Анны Аркадьевны еще не было. С книгой под мышкой он пришел наверх; но в нынешний вечер, вместо обычных мыслей и соображений о служебных делах, мысли его были наполнены женою и чем-то неприятным, случившимся с нею. Он, противно своей привычке, не лег в постель, а, заложив за спину сцепившиеся руки, принялся ходить взад и вперед по комнатам. Он не мог лечь, чувствуя, что ему прежде необходимо обдумать вновь возникшее обстоятельство.

[¶2] When Alexey Alexandrovitch had made up his mind that he must talk to his wife about it, it had seemed a very easy and simple matter. But now, when he began to think over the question that had just presented itself, it seemed to him very complicated and difficult.

> Russian: Когда Алексей Александрович решил сам с собою, что нужно переговорить с женою, ему казалось это очень легко и просто; но теперь, когда он стал обдумывать это вновь возникшее обстоятельство, оно показалось ему очень сложным и затруднительным.

[¶3] Alexey Alexandrovitch was not jealous. Jealousy according to his notions was an insult to one’s wife, and one ought to have confidence in one’s wife. Why one ought to have confidence—that is to say, complete conviction that his young wife would always love him—he did not ask himself. But he had no experience of lack of confidence, because he had confidence in her, and told himself that he ought to have it. Now, though his conviction that jealousy was a shameful feeling and that one ought to feel confidence, had not broken down, he felt that he was standing face to face with something illogical and irrational, and did not know what was to be done. Alexey Alexandrovitch was standing face to face with life, with the possibility of his wife’s loving someone other than himself, and this seemed to him very irrational and incomprehensible because it was life itself. All his life Alexey Alexandrovitch had lived and worked in official spheres, having to do with the reflection of life. And every time he had stumbled against life itself he had shrunk away from it. Now he experienced a feeling akin to that of a man who, while calmly crossing a precipice by a bridge, should suddenly discover that the bridge is broken, and that there is a chasm below. That chasm was life itself, the bridge that artificial life in which Alexey Alexandrovitch had lived. For the first time the question presented itself to him of the possibility of his wife’s loving someone else, and he was horrified at it.

> Russian: Алексей Александрович был не ревнив. Ревность, по его убеждению, оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие. Почему должно иметь доверие, то есть полную уверенность в том, что его молодая жена всегда будет его любить, он себя не спрашивал; но он не испытывал недоверия, потому имел доверие и говорил себе, что надо его иметь. Теперь же, хотя убеждение его о том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не было разрушено, он чувствовал, что стоит лицом к лицу пред чем-то нелогичным и бестолковым, и не знал, что надо делать. Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.

[¶4] He did not undress, but walked up and down with his regular tread over the resounding parquet of the dining-room, where one lamp was burning, over the carpet of the dark drawing-room, in which the light was reflected on the big new portrait of himself hanging over the sofa, and across her boudoir, where two candles burned, lighting up the portraits of her parents and woman friends, and the pretty knick-knacks of her writing-table, that he knew so well. He walked across her boudoir to the bedroom door, and turned back again. At each turn in his walk, especially at the parquet of the lighted dining-room, he halted and said to himself, “Yes, this I must decide and put a stop to; I must express my view of it and my decision.” And he turned back again. “But express what—what decision?” he said to himself in the drawing-room, and he found no reply. “But after all,” he asked himself before turning into the boudoir, “what has occurred? Nothing. She was talking a long while with him. But what of that? Surely women in society can talk to whom they please. And then, jealousy means lowering both myself and her,” he told himself as he went into her boudoir; but this dictum, which had always had such weight with him before, had now no weight and no meaning at all. And from the bedroom door he turned back again; but as he entered the dark drawing-room some inner voice told him that it was not so, and that if others noticed it that showed that there was something. And he said to himself again in the dining-room, “Yes, I must decide and put a stop to it, and express my view of it....” And again at the turn in the drawing-room he asked himself, “Decide how?” And again he asked himself, “What had occurred?” and answered, “Nothing,” and recollected that jealousy was a feeling insulting to his wife; but again in the drawing-room he was convinced that something had happened. His thoughts, like his body, went round a complete circle, without coming upon anything new. He noticed this, rubbed his forehead, and sat down in her boudoir.

> Russian: Он не раздеваясь ходил своим ровным шагом взад и вперед по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался. На каждом протяжении своей прогулки, и большею частью на паркете светлой столовой, он останавливался и говорил себе: «Да, это необходимо решить и прекратить, высказать свой взгляд на это и свое решение». И он поворачивался назад. «Но высказать что же? какое решение?» говорил он себе в гостиной и не находил ответа. «Да наконец, — спрашивал он себя пред поворотом в кабинет, — что же случилось? Ничего. Она долго говорила с ним. Ну что же? Мало ли женщина в свете с кем может говорить? И потом, ревновать — значит унижать и себя и ее», говорил он себе, входя в ее кабинет; но рассуждение это, прежде имевшее такой вес для него, теперь ничего не весило и не значило. И он от двери спальной поворачивался опять к зале; но, как только он входил назад в темную гостиную, ему какой-то голос говорил, что это не так и что если другие заметили это, то значит, что есть что-нибудь. И он опять говорил себе в столовой: «да, это необходимо решить и прекратить и высказать свой взгляд...» И опять в гостиной пред поворотом он спрашивал себя: как решить? И потом спрашивал себя, что случилось? И отвечал: ничего, и вспоминал о том, что ревность есть чувство, унижающее жену, но опять в гостиной убеждался, что случилось что-то. Мысли его, как и тело, совершали полный круг, не нападая ни на что новое. Он заметил это, потер себе лоб и сел в ее кабинете.

[¶5] There, looking at her table, with the malachite blotting case lying at the top and an unfinished letter, his thoughts suddenly changed. He began to think of her, of what she was thinking and feeling. For the first time he pictured vividly to himself her personal life, her ideas, her desires, and the idea that she could and should have a separate life of her own seemed to him so alarming that he made haste to dispel it. It was the chasm which he was afraid to peep into. To put himself in thought and feeling in another person’s place was a spiritual exercise not natural to Alexey Alexandrovitch. He looked on this spiritual exercise as a harmful and dangerous abuse of the fancy.

> Russian: Тут, глядя на ее стол с лежащим наверху малахитовым бюваром и начатою запиской, мысли его вдруг изменились. Он стал думать о ней, о том, что она думает и чувствует. Он впервые живо представил себе ее личную жизнь, ее мысли, ее желания, и мысль, что у нее может и должна быть своя особенная жизнь, показалась ему так страшна, что он поспешил отогнать ее. Это была та пучина, куда ему страшно было заглянуть. Переноситься мыслью и чувством в другое существо было душевное действие, чуждое Алексею Александровичу. Он считал это душевное действие вредным и опасным фантазерством.

[¶6] “And the worst of it all,” thought he, “is that just now, at the very moment when my great work is approaching completion” (he was thinking of the project he was bringing forward at the time), “when I stand in need of all my mental peace and all my energies, just now this stupid worry should fall foul of me. But what’s to be done? I’m not one of those men who submit to uneasiness and worry without having the force of character to face them.

> Russian: «И ужаснее всего то, — думал он, — что теперь именно, когда подходит к концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно всё спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что ж делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо».

[¶7] “I must think it over, come to a decision, and put it out of my mind,” he said aloud.

> Russian: — Я должен обдумать, решить и отбросить, — проговорил он вслух.

[¶8] “The question of her feelings, of what has passed and may be passing in her soul, that’s not my affair; that’s the affair of her conscience, and falls under the head of religion,” he said to himself, feeling consolation in the sense that he had found to which division of regulating principles this new circumstance could be properly referred.

> Russian: «Вопросы о ее чувствах, о том, что делалось и может делаться в ее душе, это не мое дело, это дело ее совести и подлежит религии», сказал он себе, чувствуя облегчение при сознании, что найден тот пункт узаконений, которому подлежало возникшее обстоятельство.

[¶9] “And so,” Alexey Alexandrovitch said to himself, “questions as to her feelings, and so on, are questions for her conscience, with which I can have nothing to do. My duty is clearly defined. As the head of the family, I am a person bound in duty to guide her, and consequently, in part the person responsible; I am bound to point out the danger I perceive, to warn her, even to use my authority. I ought to speak plainly to her.” And everything that he would say tonight to his wife took clear shape in Alexey Alexandrovitch’s head. Thinking over what he would say, he somewhat regretted that he should have to use his time and mental powers for domestic consumption, with so little to show for it, but, in spite of that, the form and contents of the speech before him shaped itself as clearly and distinctly in his head as a ministerial report. “I must say and express fully the following points: first, exposition of the value to be attached to public opinion and to decorum; secondly, exposition of religious significance of marriage; thirdly, if need be, reference to the calamity possibly ensuing to our son; fourthly, reference to the unhappiness likely to result to herself.” And, interlacing his fingers, Alexey Alexandrovitch stretched them, and the joints of the fingers cracked. This trick, a bad habit, the cracking of his fingers, always soothed him, and gave precision to his thoughts, so needful to him at this juncture. There was the sound of a carriage driving up to the front door. Alexey Alexandrovitch halted in the middle of the room.

> Russian: «Итак, — сказал себе Алексей Александрович, — вопросы о ее чувствах и так далее — суть вопросы ее совести, до которой мне не может быть дела. Моя же обязанность ясно определяется. Как глава семьи, я лицо, обязанное руководить ею и потому отчасти лицо ответственное; я должен указать опасность, которую я вижу, предостеречь и даже употребить власть. Я должен ей высказать». И в голове Алексея Александровича сложилось ясно всё, что он теперь скажет жене. Обдумывая, что он скажет, он пожалел о том, что для домашнего употребления, так незаметно, он должен употребить свое время и силы ума; но, несмотря на то, в голове его ясно и отчетливо, как доклад, составилась форма и последовательность предстоящей речи. «Я должен сказать и высказать следующее: во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в-третьих, если нужно, указание на могущее произойти несчастье для сына; в-четвертых, указание на ее собственное несчастье». И, заложив пальцы зa пальцы, ладонями книзу, Алексей Александрович потянул, и пальцы затрещали в суставах. Этот жест, дурная привычка — соединение рук и трещанье пальцев — всегда успокоивал его и приводил в аккуратность, которая теперь так нужна была ему. У подъезда послышался звук подъехавшей кареты. Алексей Александрович остановился посреди залы.

[¶10] A woman’s step was heard mounting the stairs. Alexey Alexandrovitch, ready for his speech, stood compressing his crossed fingers, waiting to see if the crack would not come again. One joint cracked.

> Russian: На лестницу всходили женские шаги. Алексей Александрович, готовый к своей речи, стоял, пожимая свои скрещенные пальцы и ожидая, не треснет ли еще где. Один сустав треснул.

[¶11] Already, from the sound of light steps on the stairs, he was aware that she was close, and though he was satisfied with his speech, he felt frightened of the explanation confronting him....

> Russian: Еще по звуку легких шагов на лестнице он почувствовал ее приближение, и, хотя он был доволен своею речью, ему стало страшно за предстоящее объяснение...

## 43. Part Two · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/43/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/43/#p-N

[¶0] Anna came in with hanging head, playing with the tassels of her hood. Her face was brilliant and glowing; but this glow was not one of brightness; it suggested the fearful glow of a conflagration in the midst of a dark night. On seeing her husband, Anna raised her head and smiled, as though she had just waked up.

> Russian: Анна шла, опустив голову и играя кистями башлыка. Лицо ее блестело ярким блеском; но блеск этот был не веселый, — он напоминал страшный блеск пожара среди темной ночи. Увидав мужа, Анна подняла голову и, как будто просыпаясь, улыбнулась.

[¶1] “You’re not in bed? What a wonder!” she said, letting fall her hood, and without stopping, she went on into the dressing-room. “It’s late, Alexey Alexandrovitch,” she said, when she had gone through the doorway.

> Russian: — Ты не в постели? Вот чудо! — сказала она, скинула башлык и не останавливаясь пошла дальше, в уборную. — Пора, Алексей Александрович, — проговорила она из-за двери.

[¶2] “Anna, it’s necessary for me to have a talk with you.”

> Russian: — Анна, мне нужно поговорить с тобой.

[¶3] “With me?” she said, wonderingly. She came out from behind the door of the dressing-room, and looked at him. “Why, what is it? What about?” she asked, sitting down. “Well, let’s talk, if it’s so necessary. But it would be better to get to sleep.”

> Russian: — Со мной? — сказала она удивленно, вышла из двери и посмотрела на него. — Что же это такое? О чем это? — спросила она садясь. — Ну, давай переговорим, если так нужно. А лучше бы спать.

[¶4] Anna said what came to her lips, and marveled, hearing herself, at her own capacity for lying. How simple and natural were her words, and how likely that she was simply sleepy! She felt herself clad in an impenetrable armor of falsehood. She felt that some unseen force had come to her aid and was supporting her.

> Russian: Анна говорила, что приходило ей на язык, и сама удивлялась, слушая себя, своей способности лжи. Как просты, естественны были ее слова и как похоже было, что ей просто хочется спать! Она чувствовала себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила помогала ей и поддерживала ее.

[¶5] “Anna, I must warn you,” he began.

> Russian: — Анна, я должен предостеречь тебя, — сказал он.

[¶6] “Warn me?” she said. “Of what?”

> Russian: — Предостеречь? — сказала она. — В чем?

[¶7] She looked at him so simply, so brightly, that anyone who did not know her as her husband knew her could not have noticed anything unnatural, either in the sound or the sense of her words. But to him, knowing her, knowing that whenever he went to bed five minutes later than usual, she noticed it, and asked him the reason; to him, knowing that every joy, every pleasure and pain that she felt she communicated to him at once; to him, now to see that she did not care to notice his state of mind, that she did not care to say a word about herself, meant a great deal. He saw that the inmost recesses of her soul, that had always hitherto lain open before him, were closed against him. More than that, he saw from her tone that she was not even perturbed at that, but as it were said straight out to him: “Yes, it’s shut up, and so it must be, and will be in future.” Now he experienced a feeling such as a man might have, returning home and finding his own house locked up. “But perhaps the key may yet be found,” thought Alexey Alexandrovitch.

> Russian: Она смотрела так просто, так весело, что кто не знал ее, как знал муж, не мог бы заметить ничего неестественного ни в звуках, ни в смысле ее слов. Но для него, знавшего ее, знавшего, что, когда он ложился пятью минутами позже, она замечала и спрашивала о причине, для него, знавшего, что всякие свои радости, веселье, горе, она тотчас сообщала ему, — для него теперь видеть, что она не хотела замечать его состояние, что не хотела ни слова сказать о себе, означало многое. Он видел, что глубина ее души, всегда прежде открытая пред ним, была закрыта от него. Мало того, по тону ее он видел, что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, возвратившийся домой и находящий дом свой запертым. «Но может быть, ключ еще найдется», думал Алексей Александрович.

[¶8] “I want to warn you,” he said in a low voice, “that through thoughtlessness and lack of caution you may cause yourself to be talked about in society. Your too animated conversation this evening with Count Vronsky” (he enunciated the name firmly and with deliberate emphasis) “attracted attention.”

> Russian: — Я хочу предостеречь тебя в том, — сказал он тихим голосом, — что по неосмотрительности и легкомыслию ты можешь подать в свете повод говорить о тебе. Твой слишком оживленный разговор сегодня с графом Вронским (он твердо и с спокойною расстановкой выговорил это имя) обратил на себя внимание.

[¶9] He talked and looked at her laughing eyes, which frightened him now with their impenetrable look, and, as he talked, he felt all the uselessness and idleness of his words.

> Russian: Он говорил и смотрел на ее смеющиеся, страшные теперь для него своею непроницаемостью глаза и, говоря, чувствовал всю бесполезность и праздность своих слов.

[¶10] “You’re always like that,” she answered, as though completely misapprehending him, and of all he had said only taking in the last phrase. “One time you don’t like my being dull, and another time you don’t like my being lively. I wasn’t dull. Does that offend you?”

> Russian: — Ты всегда так, — отвечала она, как будто совершенно не понимая его и изо всего того, что он сказал, умышленно понимая только последнее. — То тебе неприятно, что я скучна, то тебе неприятно, что я весела. Мне не скучно было. Это тебя оскорбляет?

[¶11] Alexey Alexandrovitch shivered, and bent his hands to make the joints crack.

> Russian: Алексей Александрович вздрогнул и загнул руки, чтобы трещать ими.

[¶12] “Oh, please, don’t do that, I do so dislike it,” she said.

> Russian: — Ах, пожалуйста, не трещи, я так не люблю, — сказала она.

[¶13] “Anna, is this you?” said Alexey Alexandrovitch, quietly making an effort over himself, and restraining the motion of his fingers.

> Russian: — Анна, ты ли это? — сказал Алексей Александрович, тихо сделав усилие над собою и удержав движение рук.

[¶14] “But what is it all about?” she said, with such genuine and droll wonder. “What do you want of me?”

> Russian: — Да что ж это такое? — сказала она с таким искренним и комическим удивлением. — Что тебе от меня надо?

[¶15] Alexey Alexandrovitch paused, and rubbed his forehead and his eyes. He saw that instead of doing as he had intended—that is to say, warning his wife against a mistake in the eyes of the world—he had unconsciously become agitated over what was the affair of her conscience, and was struggling against the barrier he fancied between them.

> Russian: Алексей Александрович помолчал и потер рукою лоб и глаза. Он увидел, что вместо того, что он хотел сделать, то есть предостеречь свою жену от ошибки в глазах света, он волновался невольно о том, что касалось ее совести, и боролся с воображаемою им какою-то стеной.

[¶16] “This is what I meant to say to you,” he went on coldly and composedly, “and I beg you to listen to it. I consider jealousy, as you know, a humiliating and degrading feeling, and I shall never allow myself to be influenced by it; but there are certain rules of decorum which cannot be disregarded with impunity. This evening it was not I observed it, but judging by the impression made on the company, everyone observed that your conduct and deportment were not altogether what could be desired.”

> Russian: — Я вот что намерен сказать, — продолжал он холодно и спокойно, — и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.

[¶17] “I positively don’t understand,” said Anna, shrugging her shoulders—“He doesn’t care,” she thought. “But other people noticed it, and that’s what upsets him.”—“You’re not well, Alexey Alexandrovitch,” she added, and she got up, and would have gone towards the door; but he moved forward as though he would stop her.

> Russian: — Решительно ничего не понимаю, — сказала Анна, пожимая плечами. «Ему всё равно, подумала она. Но в обществе заметили, и это тревожит его». — Ты нездоров, Алексей Александрович, — прибавила она, встала и хотела уйти в дверь; но он двинулся вперед, как бы желая остановить ее.

[¶18] His face was ugly and forbidding, as Anna had never seen him. She stopped, and bending her head back and on one side, began with her rapid hand taking out her hairpins.

> Russian: Лицо его было некрасиво и мрачно, каким никогда не видала его Анна. Она остановилась и, отклонив голову назад, на бок, начала своею быстрою рукой выбирать шпильки.

[¶19] “Well, I’m listening to what’s to come,” she said, calmly and ironically; “and indeed I listen with interest, for I should like to understand what’s the matter.”

> Russian: — Ну-с, я слушаю, что будет, — проговорила она спокойно и насмешливо. — И даже с интересом слушаю, потому, что желала бы понять, в чем дело.

[¶20] She spoke, and marveled at the confident, calm, and natural tone in which she was speaking, and the choice of the words she used.

> Russian: Она говорила и удивлялась тому натурально-спокойному, верному тону, которым она говорила, и выбору слов, которые она употребляла.

[¶21] “To enter into all the details of your feelings I have no right, and besides, I regard that as useless and even harmful,” began Alexey Alexandrovitch. “Ferreting in one’s soul, one often ferrets out something that might have lain there unnoticed. Your feelings are an affair of your own conscience; but I am in duty bound to you, to myself, and to God, to point out to you your duties. Our life has been joined, not by man, but by God. That union can only be severed by a crime, and a crime of that nature brings its own chastisement.”

> Russian: — Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.

[¶22] “I don’t understand a word. And, oh dear! how sleepy I am, unluckily,” she said, rapidly passing her hand through her hair, feeling for the remaining hairpins.

> Russian: — Ничего не понимаю. Ах, Боже мой, и как мне на беду спать хочется! — сказала она, быстро перебирая рукой волосы и отыскивая оставшиеся шпильки.

[¶23] “Anna, for God’s sake don’t speak like that!” he said gently. “Perhaps I am mistaken, but believe me, what I say, I say as much for myself as for you. I am your husband, and I love you.”

> Russian: — Анна, ради Бога не говори так, — сказал он кротко. — Может быть, я ошибаюсь, но поверь, что то, что я говорю, я говорю столько же за себя, как и за тебя. Я муж твой и люблю тебя.

[¶24] For an instant her face fell, and the mocking gleam in her eyes died away; but the word _love_ threw her into revolt again. She thought: “Love? Can he love? If he hadn’t heard there was such a thing as love, he would never have used the word. He doesn’t even know what love is.”

> Russian: На мгновение лицо ее опустилось, и потухла насмешливая искра во взгляде; но слово «люблю» опять возмутило ее. Она подумала: «любит? Разве он может любить? Если б он не слыхал, что бывает любовь, он никогда и не употреблял бы этого слова. Он и не знает, что такое любовь».

[¶25] “Alexey Alexandrovitch, really I don’t understand,” she said. “Define what it is you find....”

> Russian: — Алексей Александрович, право, я не понимаю, — сказала она. — Определи, что ты находишь...

[¶26] “Pardon, let me say all I have to say. I love you. But I am not speaking of myself; the most important persons in this matter are our son and yourself. It may very well be, I repeat, that my words seem to you utterly unnecessary and out of place; it may be that they are called forth by my mistaken impression. In that case, I beg you to forgive me. But if you are conscious yourself of even the smallest foundation for them, then I beg you to think a little, and if your heart prompts you, to speak out to me....”

> Russian: — Позволь, дай договорить мне. Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне...

[¶27] Alexey Alexandrovitch was unconsciously saying something utterly unlike what he had prepared.

> Russian: Алексей Александрович, сам не замечая того, говорил совершенно не то, что приготовил.

[¶28] “I have nothing to say. And besides,” she said hurriedly, with difficulty repressing a smile, “it’s really time to be in bed.”

> Russian: — Мне нечего говорить. Да и... — вдруг быстро сказала она, с трудом удерживая улыбку, — право пора спать.

[¶29] Alexey Alexandrovitch sighed, and, without saying more, went into the bedroom.

> Russian: Алексей Александрович вздохнул и, не сказав больше ничего, отправился в спальню.

[¶30] When she came into the bedroom, he was already in bed. His lips were sternly compressed, and his eyes looked away from her. Anna got into her bed, and lay expecting every minute that he would begin to speak to her again. She both feared his speaking and wished for it. But he was silent. She waited for a long while without moving, and had forgotten about him. She thought of that other; she pictured him, and felt how her heart was flooded with emotion and guilty delight at the thought of him. Suddenly she heard an even, tranquil snore. For the first instant Alexey Alexandrovitch seemed, as it were, appalled at his own snoring, and ceased; but after an interval of two breathings the snore sounded again, with a new tranquil rhythm.

> Russian: Когда она вошла в спальню, он уже лежал. Губы его были строго сжаты, и глаза не смотрели на нее. Анна легла на свою постель и ждала каждую минуту, что он еще раз заговорит с нею. Она и боялась того, что он заговорит, и ей хотелось этого. Но он молчал. Она долго ждала неподвижно и уже забыла о нем. Она думала о другом, она видела его и чувствовала, как ее сердце при этой мысли наполнялось волнением и преступною радостью. Вдруг она услыхала ровный и спокойный носовой свист. В первую минуту Алексей Александрович как будто испугался своего свиста и остановился; но, переждав два дыхания, свист раздался с новою, спокойною ровностью.

[¶31] “It’s late, it’s late,” she whispered with a smile. A long while she lay, not moving, with open eyes, whose brilliance she almost fancied she could herself see in the darkness.

> Russian: — Поздно, поздно, уж поздно, — прошептала она с улыбкой. Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела.

## 44. Part Two · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/44/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/44/#p-N

[¶0] From that time a new life began for Alexey Alexandrovitch and for his wife. Nothing special happened. Anna went out into society, as she had always done, was particularly often at Princess Betsy’s, and met Vronsky everywhere. Alexey Alexandrovitch saw this, but could do nothing. All his efforts to draw her into open discussion she confronted with a barrier which he could not penetrate, made up of a sort of amused perplexity. Outwardly everything was the same, but their inner relations were completely changed. Alexey Alexandrovitch, a man of great power in the world of politics, felt himself helpless in this. Like an ox with head bent, submissively he awaited the blow which he felt was lifted over him. Every time he began to think about it, he felt that he must try once more, that by kindness, tenderness, and persuasion there was still hope of saving her, of bringing her back to herself, and every day he made ready to talk to her. But every time he began talking to her, he felt that the spirit of evil and deceit, which had taken possession of her, had possession of him too, and he talked to her in a tone quite unlike that in which he had meant to talk. Involuntarily he talked to her in his habitual tone of jeering at anyone who should say what he was saying. And in that tone it was impossible to say what needed to be said to her.

> Russian: С этого вечера началась новая жизнь для Алексея Александровича и для его жены. Ничего особенного не случилось. Анна, как всегда, ездила в свет, особенно часто бывала у княгини Бетси и встречалась везде с Вронским. Алексей Александрович видел это, но ничего не мог сделать. На все попытки его вызвать ее на объяснение она противопоставляла ему непроницаемую стену какого-то веселого недоумения. Снаружи было то же, но внутренние отношения их совершенно изменились. Алексей Александрович, столь сильный человек в государственной деятельности, тут чувствовал себя бессильным. Как бык, покорно опустив голову, он ждал обуха, который, он чувствовал, был над ним поднят. Каждый раз, как он начинал думать об этом, он чувствовал, что нужно попытаться еще раз, что добротою, нежностью, убеждением еще есть надежда спасти ее, заставить опомниться, и он каждый день сбирался говорить с ней. Но каждый раз, как он начинал говорить с ней, он чувствовал, что тот дух зла и обмана, который владел ею, овладевал и им, и он говорил с ней совсем не то и не тем тоном, каким хотел говорить. Он говорил с ней невольно своим привычным тоном подшучиванья над тем, кто бы так говорил. А в этом тоне нельзя было сказать того, что требовалось сказать ей. ............................................................... ...............................................................

## 45. Part Two · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/45/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/45/#p-N

[¶0] That which for Vronsky had been almost a whole year the one absorbing desire of his life, replacing all his old desires; that which for Anna had been an impossible, terrible, and even for that reason more entrancing dream of bliss, that desire had been fulfilled. He stood before her, pale, his lower jaw quivering, and besought her to be calm, not knowing how or why.

> Russian: То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, — это желание было удовлетворено. Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем.

[¶1] “Anna! Anna!” he said with a choking voice, “Anna, for pity’s sake!...”

> Russian: — Анна! Анна! — говорил он дрожащим голосом. — Анна, ради Бога!...

[¶2] But the louder he spoke, the lower she dropped her once proud and gay, now shame-stricken head, and she bowed down and sank from the sofa where she was sitting, down on the floor, at his feet; she would have fallen on the carpet if he had not held her.

> Russian: Но чем громче он говорил, тем ниже она опускала свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову, и она вся сгибалась и падала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если б он не держал ее.

[¶3] “My God! Forgive me!” she said, sobbing, pressing his hands to her bosom.

> Russian: — Боже мой! Прости меня! — всхлипывая говорила она, прижимая к своей груди его руки.

[¶4] She felt so sinful, so guilty, that nothing was left her but to humiliate herself and beg forgiveness; and as now there was no one in her life but him, to him she addressed her prayer for forgiveness. Looking at him, she had a physical sense of her humiliation, and she could say nothing more. He felt what a murderer must feel, when he sees the body he has robbed of life. That body, robbed by him of life, was their love, the first stage of their love. There was something awful and revolting in the memory of what had been bought at this fearful price of shame. Shame at their spiritual nakedness crushed her and infected him. But in spite of all the murderer’s horror before the body of his victim, he must hack it to pieces, hide the body, must use what he has gained by his murder.

> Russian: Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить. Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви. Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этою страшною ценой стыда. Стыд пред духовною наготою своей давил ее и сообщался ему. Но, несмотря на весь ужас убийцы пред телом убитого, надо резать на куски, прятать это тело, надо пользоваться тем, что убийца приобрел убийством.

[¶5] And with fury, as it were with passion, the murderer falls on the body, and drags it and hacks at it; so he covered her face and shoulders with kisses. She held his hand, and did not stir. “Yes, these kisses—that is what has been bought by this shame. Yes, and one hand, which will always be mine—the hand of my accomplice.” She lifted up that hand and kissed it. He sank on his knees and tried to see her face; but she hid it, and said nothing. At last, as though making an effort over herself, she got up and pushed him away. Her face was still as beautiful, but it was only the more pitiful for that.

> Russian: И с озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело, и тащит, и режет его; так и он покрывал поцелуями ее лицо и плечи. Она держала его руку и не шевелилась. Да, эти поцелуи — то, что куплено этим стыдом. Да, и эта одна рука, которая будет всегда моею, — рука моего сообщника. Она подняла эту руку и поцеловала ее. Он опустился на колена и хотел видеть ее лицо; но она прятала его и ничего не говорила. Наконец, как бы сделав усилие над собой, она поднялась и оттолкнула его. Лицо ее было всё так же красиво, но тем более было оно жалко.

[¶6] “All is over,” she said; “I have nothing but you. Remember that.”

> Russian: — Всё кончено, — сказала она. — У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.

[¶7] “I can never forget what is my whole life. For one instant of this happiness....”

> Russian: — Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь. За минуту этого счастья...

[¶8] “Happiness!” she said with horror and loathing and her horror unconsciously infected him. “For pity’s sake, not a word, not a word more.”

> Russian: — Какое счастье! — с отвращением и ужасом сказала она, и ужас невольно сообщился ему. — Ради Бога, ни слова, ни слова больше.

[¶9] She rose quickly and moved away from him.

> Russian: Она быстро встала и отстранилась от него.

[¶10] “Not a word more,” she repeated, and with a look of chill despair, incomprehensible to him, she parted from him. She felt that at that moment she could not put into words the sense of shame, of rapture, and of horror at this stepping into a new life, and she did not want to speak of it, to vulgarize this feeling by inappropriate words. But later too, and the next day and the third day, she still found no words in which she could express the complexity of her feelings; indeed, she could not even find thoughts in which she could clearly think out all that was in her soul.

> Russian: — Ни слова больше, — повторила она, и с странным для него выражением холодного отчаяния на лице она рассталась с ним. Она чувствовала, что в эту минуту не могла выразить словами того чувства стыда, радости и ужаса пред этим вступлением в новую жизнь и не хотела говорить об этом, опошливать это чувство неточными словами. Но и после, и на другой и на третий день, она не только не нашла слов, которыми бы она могла выразить всю сложность этих чувств, но не находила и мыслей, которыми бы она сама с собой могла обдумать всё, что было в ее душе.

[¶11] She said to herself: “No, just now I can’t think of it, later on, when I am calmer.” But this calm for thought never came; every time the thought rose of what she had done and what would happen to her, and what she ought to do, a horror came over her and she drove those thoughts away.

> Russian: Она говорила себе: «Нет, теперь я не могу об этом думать; после, когда я буду спокойнее». Но это спокойствие для мыслей никогда не наступало; каждый paз, как являлась ей мысль о том, что она сделала, и что с ней будет, и что она должна сделать, на нее находил ужас, и она отгоняла от себя эти мысли.

[¶12] “Later, later,” she said—“when I am calmer.”

> Russian: — После, после, — говорила она, — когда я буду спокойнее.

[¶13] But in dreams, when she had no control over her thoughts, her position presented itself to her in all its hideous nakedness. One dream haunted her almost every night. She dreamed that both were her husbands at once, that both were lavishing caresses on her. Alexey Alexandrovitch was weeping, kissing her hands, and saying, “How happy we are now!” And Alexey Vronsky was there too, and he too was her husband. And she was marveling that it had once seemed impossible to her, was explaining to them, laughing, that this was ever so much simpler, and that now both of them were happy and contented. But this dream weighed on her like a nightmare, and she awoke from it in terror.

> Russian: Зато во сне, когда она не имела власти над своими мыслями, ее положение представлялось ей во всей безобразной наготе своей. Одно сновиденье почти каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба расточали ей свои ласки. Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы. Но это сновидение, как кошмар, давило ее, и она просыпалась с ужасом.

## 46. Part Two · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/46/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/46/#p-N

[¶0] In the early days after his return from Moscow, whenever Levin shuddered and grew red, remembering the disgrace of his rejection, he said to himself: “This was just how I used to shudder and blush, thinking myself utterly lost, when I was plucked in physics and did not get my remove; and how I thought myself utterly ruined after I had mismanaged that affair of my sister’s that was entrusted to me. And yet, now that years have passed, I recall it and wonder that it could distress me so much. It will be the same thing too with this trouble. Time will go by and I shall not mind about this either.”

> Russian: Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же будет и с этим горем. Пройдет время, и я буду к этому равнодушен».

[¶1] But three months had passed and he had not left off minding about it; and it was as painful for him to think of it as it had been those first days. He could not be at peace because after dreaming so long of family life, and feeling himself so ripe for it, he was still not married, and was further than ever from marriage. He was painfully conscious himself, as were all about him, that at his years it is not well for man to be alone. He remembered how before starting for Moscow he had once said to his cowman Nikolay, a simple-hearted peasant, whom he liked talking to: “Well, Nikolay! I mean to get married,” and how Nikolay had promptly answered, as of a matter on which there could be no possible doubt: “And high time too, Konstantin Dmitrievitch.” But marriage had now become further off than ever. The place was taken, and whenever he tried to imagine any of the girls he knew in that place, he felt that it was utterly impossible. Moreover, the recollection of the rejection and the part he had played in the affair tortured him with shame. However often he told himself that he was in no wise to blame in it, that recollection, like other humiliating reminiscences of a similar kind, made him twinge and blush. There had been in his past, as in every man’s, actions, recognized by him as bad, for which his conscience ought to have tormented him; but the memory of these evil actions was far from causing him so much suffering as those trivial but humiliating reminiscences. These wounds never healed. And with these memories was now ranged his rejection and the pitiful position in which he must have appeared to others that evening. But time and work did their part. Bitter memories were more and more covered up by the incidents—paltry in his eyes, but really important—of his country life. Every week he thought less often of Kitty. He was impatiently looking forward to the news that she was married, or just going to be married, hoping that such news would, like having a tooth out, completely cure him.

> Russian: Но прошло три месяца, и он не стал к этому равнодушен, и ему так же, как и в первые дни, было больно вспоминать об этом. Он не мог успокоиться, потому что он, так долго мечтавший о семейной жизни, так чувствовавший себя созревшим для нее, всё-таки не был женат и был дальше, чем когда-нибудь, от женитьбы. Он болезненно чувствовал сам, как чувствовали все его окружающие, что нехорошо в его года человеку единому быти. Он помнил, как он пред отъездом в Москву сказал раз своему скотнику Николаю, наивному мужику, с которым он любил поговорить: «Что, Николай! хочу жениться», и как Николай поспешно отвечал, как о деле, в котором не может быть никакого сомнения: «И давно пора, Константин Дмитрич». Но женитьба теперь стала от него дальше, чем когда-либо. Место было занято, и, когда он теперь в воображении ставил на это место кого-нибудь из своих знакомых девушек, он чувствовал, что это было совершенно невозможно. Кроме того, воспоминание об отказе и о роли, которую он играл при этом, мучало его стыдом. Сколько он ни говорил себе, что он тут ни в чем не виноват, воспоминание это, наравне с другими такого же рода стыдными воспоминаниями, заставляло его вздрагивать и краснеть. Были в его прошедшем, как у всякого человека, сознанные им дурные поступки, за которые совесть должна была бы мучать его; но воспоминание о дурных поступках далеко не так мучало его, как эти ничтожные, но стыдные воспоминания. Эти раны никогда не затягивались. И наравне с этими воспоминаниями стояли теперь отказ и то жалкое положение, в котором он должен был представляться другим в этот вечер. Но время и работа делали свое. Тяжелые воспоминания более и более застилались для него невидными, но значительными событиями деревенской жизни. С каждою неделей он всё реже вспоминал о Кити. Он ждал с нетерпением известия, что она уже вышла или выходит на-днях замуж, надеясь, что такое известие, как выдергиванье зуба, совсем вылечит его.

[¶2] Meanwhile spring came on, beautiful and kindly, without the delays and treacheries of spring,—one of those rare springs in which plants, beasts, and man rejoice alike. This lovely spring roused Levin still more, and strengthened him in his resolution of renouncing all his past and building up his lonely life firmly and independently. Though many of the plans with which he had returned to the country had not been carried out, still his most important resolution—that of purity—had been kept by him. He was free from that shame, which had usually harassed him after a fall; and he could look everyone straight in the face. In February he had received a letter from Marya Nikolaevna telling him that his brother Nikolay’s health was getting worse, but that he would not take advice, and in consequence of this letter Levin went to Moscow to his brother’s and succeeded in persuading him to see a doctor and to go to a watering-place abroad. He succeeded so well in persuading his brother, and in lending him money for the journey without irritating him, that he was satisfied with himself in that matter. In addition to his farming, which called for special attention in spring, and in addition to reading, Levin had begun that winter a work on agriculture, the plan of which turned on taking into account the character of the laborer on the land as one of the unalterable data of the question, like the climate and the soil, and consequently deducing all the principles of scientific culture, not simply from the data of soil and climate, but from the data of soil, climate, and a certain unalterable character of the laborer. Thus, in spite of his solitude, or in consequence of his solitude, his life was exceedingly full. Only rarely he suffered from an unsatisfied desire to communicate his stray ideas to someone besides Agafea Mihalovna. With her indeed he not infrequently fell into discussion upon physics, the theory of agriculture, and especially philosophy; philosophy was Agafea Mihalovna’s favorite subject.

> Russian: Между тем пришла весна, прекрасная, дружная, без ожидания и обманов весны, одна из тех редких весен, которым вместе радуются растения, животные и люди. Эта прекрасная весна еще более возбудила Левина и утвердила его в намерении отречься от всего прежнего, с тем чтоб устроить твердо и независимо свою одинокую жизнь. Хотя многие из тех планов, с которыми он вернулся в деревню, и не были им исполнены, однако самое главное, чистота жизни, была соблюдена им. Он не испытывал того стыда, который обыкновенно мучал его после падения, и он мог смело смотреть в глаза людям. Еще в феврале он получил письмо от Марьи Николаевны о том, что здоровье брата Николая становится хуже, но что он не хочет лечиться, и вследствие этого письма Левин ездил в Москву к брату и успел уговорить его посоветоваться с доктором и ехать на воды за границу. Ему так хорошо удалось уговорить брата и дать ему взаймы денег на поездку, не раздражая его, что в этом отношении он был собой доволен. Кроме хозяйства, требовавшего особенного внимания весною, кроме чтения, Левин начал этою зимой еще сочинение о хозяйстве, план которого состоял в том, чтобы характер рабочего в хозяйстве был принимаем зa абсолютное данное, как климат и почва, и чтобы, следовательно, все положения науки о хозяйстве выводились не из одних данных почвы и климата, но из данных почвы, климата и известного неизменного характера рабочего. Так что, несмотря на уединение или вследствие уединения, жизнь eго была чрезвычайно наполнена, и только изредка он испытывал неудовлетворенное желание сообщения бродящих у него в голове мыслей кому-нибудь, кроме Агафьи Михайловны хотя и с нею ему случалось нередко рассуждать о физике, теории хозяйства и в особенности о философии; философия составляла любимый предмет Агафьи Михайловны.

[¶3] Spring was slow in unfolding. For the last few weeks it had been steadily fine frosty weather. In the daytime it thawed in the sun, but at night there were even seven degrees of frost. There was such a frozen surface on the snow that they drove the wagons anywhere off the roads. Easter came in the snow. Then all of a sudden, on Easter Monday, a warm wind sprang up, storm clouds swooped down, and for three days and three nights the warm, driving rain fell in streams. On Thursday the wind dropped, and a thick gray fog brooded over the land as though hiding the mysteries of the transformations that were being wrought in nature. Behind the fog there was the flowing of water, the cracking and floating of ice, the swift rush of turbid, foaming torrents; and on the following Monday, in the evening, the fog parted, the storm clouds split up into little curling crests of cloud, the sky cleared, and the real spring had come. In the morning the sun rose brilliant and quickly wore away the thin layer of ice that covered the water, and all the warm air was quivering with the steam that rose up from the quickened earth. The old grass looked greener, and the young grass thrust up its tiny blades; the buds of the guelder-rose and of the currant and the sticky birch-buds were swollen with sap, and an exploring bee was humming about the golden blossoms that studded the willow. Larks trilled unseen above the velvety green fields and the ice-covered stubble-land; peewits wailed over the low lands and marshes flooded by the pools; cranes and wild geese flew high across the sky uttering their spring calls. The cattle, bald in patches where the new hair had not grown yet, lowed in the pastures; the bowlegged lambs frisked round their bleating mothers. Nimble children ran about the drying paths, covered with the prints of bare feet. There was a merry chatter of peasant women over their linen at the pond, and the ring of axes in the yard, where the peasants were repairing ploughs and harrows. The real spring had come.

> Russian: Весна долго не открывалась. Последние недели поста стояла ясная, морозная погода. Днем таяло на солнце, а ночью доходило до семи градусов; наст был такой, что на возах ездили без дороги. Пасха была на снегу. Потом вдруг, на второй день Святой, понесло теплым ветром, надвинулись тучи, и три дня и три ночи лил бурный и теплый дождь. В четверг ветер зaтих, и надвинулся густой серый туман, как бы скрывая тайны совершавшихся в природе перемен. В тумане полились воды, затрещали и сдвинулись льдины, быстрее двинулись мутные, вспенившиеся потоки, и на самую Красную Горку, с вечера, разорвался туман, тучи разбежались барашками, прояснело, и открылась настоящая весна. На утро поднявшееся яркое солнце быстро съело тонкий ледок, подернувший воды, и весь теплый воздух задрожал от наполнивших его испарений отжившей земли. Зазеленела старая и вылезающая иглами молодая трава, надулись почки калины, смородины и липкой спиртовой березы, и на обсыпанной золотым цветом лозине загудела выставленная облетавшаяся пчела. Залились невидимые жаворонки над бархатом зеленей и обледеневшим жнивьем, заплакали чибисы над налившимися бурою неубравшеюся водой нивами и болотами, и высоко пролетели с весенним гоготаньем журавли и гуси. Заревела на выгонах облезшая, только местами еще неперелинявшая скотина, заиграли кривоногие ягнята вокруг теряющих волну блеющих матерей, побежали быстроногие ребята по просыхающим с отпечатками босых ног тропинкам, затрещали на пруду веселые голоса баб с холстами, и застучали по дворам топоры мужиков, налаживающих сохи и бороны. Пришла настоящая весна.

## 47. Part Two · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/47/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/47/#p-N

[¶0] Levin put on his big boots, and, for the first time, a cloth jacket, instead of his fur cloak, and went out to look after his farm, stepping over streams of water that flashed in the sunshine and dazzled his eyes, and treading one minute on ice and the next into sticky mud.

> Russian: Левин надел большие сапоги и в первый paз не шубу, а суконную поддевку, и пошел по хозяйству, шагая через ручьи, режущие глаза своим блеском на солнце, ступая то на ледок, то в липкую грязь.

[¶1] Spring is the time of plans and projects. And, as he came out into the farmyard, Levin, like a tree in spring that knows not what form will be taken by the young shoots and twigs imprisoned in its swelling buds, hardly knew what undertakings he was going to begin upon now in the farm work that was so dear to him. But he felt that he was full of the most splendid plans and projects. First of all he went to the cattle. The cows had been let out into their paddock, and their smooth sides were already shining with their new, sleek, spring coats; they basked in the sunshine and lowed to go to the meadow. Levin gazed admiringly at the cows he knew so intimately to the minutest detail of their condition, and gave orders for them to be driven out into the meadow, and the calves to be let into the paddock. The herdsman ran gaily to get ready for the meadow. The cowherd girls, picking up their petticoats, ran splashing through the mud with bare legs, still white, not yet brown from the sun, waving brush wood in their hands, chasing the calves that frolicked in the mirth of spring.

> Russian: Весна — время планов и предположений. И, выйдя на двор, Левин, как дерево весною, еще не знающее, куда и как разрастутся его молодые побеги и ветви, заключенные в налитых почках, сам не знал хорошенько, за какие предприятия в любимом его хозяйстве он примется теперь, но чувствовал, что он полон планов и предположений самых хороших. Прежде всего он прошел к скотине. Коровы были выпущены на варок и, сияя перелинявшею гладкою шерстью, пригревшись на солнце, мычали, просясь в поле. Полюбовавшись знакомыми ему до малейших подробностей коровами, Левин велел выгнать их в поле, а на варок выпустить телят. Пастух весело побежал собираться в поле. Бабы-скотницы, подбирая поневы, босыми, еще белыми, не загоревшими ногами шлепая по грязи, с хворостинами бегали за мычавшими, ошалевшими от весенней радости телятами, загоняя их на двор.

[¶2] After admiring the young ones of that year, who were particularly fine—the early calves were the size of a peasant’s cow, and Pava’s daughter, at three months old, was as big as a yearling—Levin gave orders for a trough to be brought out and for them to be fed in the paddock. But it appeared that as the paddock had not been used during the winter, the hurdles made in the autumn for it were broken. He sent for the carpenter, who, according to his orders, ought to have been at work at the thrashing machine. But it appeared that the carpenter was repairing the harrows, which ought to have been repaired before Lent. This was very annoying to Levin. It was annoying to come upon that everlasting slovenliness in the farm work against which he had been striving with all his might for so many years. The hurdles, as he ascertained, being not wanted in winter, had been carried to the cart-horses’ stable; and there broken, as they were of light construction, only meant for feeding calves. Moreover, it was apparent also that the harrows and all the agricultural implements, which he had directed to be looked over and repaired in the winter, for which very purpose he had hired three carpenters, had not been put into repair, and the harrows were being repaired when they ought to have been harrowing the field. Levin sent for his bailiff, but immediately went off himself to look for him. The bailiff, beaming all over, like everyone that day, in a sheepskin bordered with astrachan, came out of the barn, twisting a bit of straw in his hands.

> Russian: Полюбовавшись на приплод нынешнего года, который был необыкновенно хорош, — ранние телята были с мужицкую корову, Павина дочь, трех месяцев, была ростом с годовых, — Левин велел вынести им наружу корыто и задать сено за решетки. Но оказалось, что на неупотребляемом зимой варке сделанные с осени решетки были поломаны. Он послал за плотником, который по наряду должен был работать молотилку. Но оказалось, что плотник чинил бороны, которые должны были быть починены еще с масляницы. Это было очень досадно Левину. Досадно было, что повторялось это вечное неряшество хозяйства, против которого он столько лет боролся всеми своими силами. Решетки, как он узнал, ненужные зимой, были перенесены в рабочую конюшню и там поломаны, так как они и были сделаны легко, для телят. Кроме того, из этого же оказывалось, что бороны и все земледельческие орудия, которые велено было осмотреть и починить еще зимой и для которых нарочно взяты были три плотника, были не починены, и бороны всё-таки чинили, когда надо было ехать скородить. Левин послал за приказчиком, но тотчас и сам пошел отыскивать его. Приказчик, сияя так же, как и всё в этот день, в обшитом мерлушкой тулупчике шел с гумна, ломая в руках соломинку.

[¶3] “Why isn’t the carpenter at the thrashing machine?”

> Russian: — Отчего плотник не на молотилке?

[¶4] “Oh, I meant to tell you yesterday, the harrows want repairing. Here it’s time they got to work in the fields.”

> Russian: — Да я хотел вчера доложить: бороны починить надо. Ведь вот пахать.

[¶5] “But what were they doing in the winter, then?”

> Russian: — Да зимой-то что ж?

[¶6] “But what did you want the carpenter for?”

> Russian: — Да вам на счет чего угодно плотника?

[¶7] “Where are the hurdles for the calves’ paddock?”

> Russian: — Где решетки с телячьего двора?

[¶8] “I ordered them to be got ready. What would you have with those peasants!” said the bailiff, with a wave of his hand.

> Russian: — Приказал снести на места. Что прикажете с этим народом! — сказал приказчик, махая рукой.

[¶9] “It’s not those peasants but this bailiff!” said Levin, getting angry. “Why, what do I keep you for?” he cried. But, bethinking himself that this would not help matters, he stopped short in the middle of a sentence, and merely sighed. “Well, what do you say? Can sowing begin?” he asked, after a pause.

> Russian: — Не с этим народом, а с этим приказчиком! — сказал Левин, вспыхнув. — Ну для чего я вас держу! — закричал он. Но вспомнив, что этим не поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. — Ну что, сеять можно? — спросил он, помолчав.

[¶10] “Behind Turkin tomorrow or the next day they might begin.”

> Russian: — За Туркиным завтра или послезавтра можно будет.

[¶11] “And the clover?”

> Russian: — А клевер?

[¶12] “I’ve sent Vassily and Mishka; they’re sowing. Only I don’t know if they’ll manage to get through; it’s so slushy.”

> Russian: — Послал Василия с Мишкой, рассевают. Не знаю только, пролезут ли: топко.

[¶13] “How many acres?”

> Russian: — На сколько десятин?

[¶14] “About fifteen.”

> Russian: — На шесть.

[¶15] “Why not sow all?” cried Levin.

> Russian: — Отчего же не на все? — вскрикнул Левин.

[¶16] That they were only sowing the clover on fifteen acres, not on all the forty-five, was still more annoying to him. Clover, as he knew, both from books and from his own experience, never did well except when it was sown as early as possible, almost in the snow. And yet Levin could never get this done.

> Russian: Что клевер сеяли только на шесть, а не на двадцать десятин, это было еще досаднее. Посев клевера, и по теории и по собственному его опыту, бывал только тогда хорош, когда сделан как можно раньше, почти по снегу. И никогда Левин не мог добиться этого.

[¶17] “There’s no one to send. What would you have with such a set of peasants? Three haven’t turned up. And there’s Semyon....”

> Russian: — Народу нет. Что прикажете с этим народом делать? Трое не приходили. Вот и Семен...

[¶18] “Well, you should have taken some men from the thatching.”

> Russian: — Ну, вы бы отставили от соломы.

[¶19] “And so I have, as it is.”

> Russian: — Да я и то отставил.

[¶20] “Where are the peasants, then?”

> Russian: — Где же народ?

[¶21] “Five are making compôte” (which meant compost), “four are shifting the oats for fear of a touch of mildew, Konstantin Dmitrievitch.”

> Russian: — Пятеро компот делают — (это значило компост). Четверо овес пересыпают; как бы не тронулся, Константин Дмитрич.

[¶22] Levin knew very well that “a touch of mildew” meant that his English seed oats were already ruined. Again they had not done as he had ordered.

> Russian: Левин очень хорошо знал, что «как бы не тронулся» значило, что семянной английский овес уже испортили, — опять не сделали того, что он приказывал.

[¶23] “Why, but I told you during Lent to put in pipes,” he cried.

> Russian: — Да ведь я говорил еще постом, трубы!.. — вскрикнул он.

[¶24] “Don’t put yourself out; we shall get it all done in time.”

> Russian: — Не беспокойтесь, всё сделаем во-время.

[¶25] Levin waved his hand angrily, went into the granary to glance at the oats, and then to the stable. The oats were not yet spoiled. But the peasants were carrying the oats in spades when they might simply let them slide down into the lower granary; and arranging for this to be done, and taking two workmen from there for sowing clover, Levin got over his vexation with the bailiff. Indeed, it was such a lovely day that one could not be angry.

> Russian: Левин сердито махнул рукой, пошел к амбарам взглянуть овес и вернулся к конюшне. Овес еще не испортился. Но рабочие пересыпали его лопатами, тогда как можно было спустить его прямо в нижний амбар, и, распорядившись этим и оторвав отсюда двух рабочих для посева клевера, Левин успокоился от досады на приказчика. Да и день был так хорош, что нельзя было сердиться.

[¶26] “Ignat!” he called to the coachman, who, with his sleeves tucked up, was washing the carriage wheels, “saddle me....”

> Russian: — Игнат! — крикнул он кучеру, который с засученными рукавами у колодца обмывал коляску. — Оседлай мне...

[¶27] “Which, sir?”

> Russian: — Кого прикажете?

[¶28] “Well, let it be Kolpik.”

> Russian: — Ну, хоть Колпика.

[¶29] “Yes, sir.”

> Russian: — Слушаю-с.

[¶30] While they were saddling his horse, Levin again called up the bailiff, who was hanging about in sight, to make it up with him, and began talking to him about the spring operations before them, and his plans for the farm.

> Russian: Пока седлали лошадь, Левин опять подозвал вертевшегося на виду приказчика, чтобы помириться с ним, и стал говорить ему о предстоящих весенних работах и хозяйственных планах.

[¶31] The wagons were to begin carting manure earlier, so as to get all done before the early mowing. And the ploughing of the further land to go on without a break so as to let it ripen lying fallow. And the mowing to be all done by hired labor, not on half-profits. The bailiff listened attentively, and obviously made an effort to approve of his employer’s projects. But still he had that look Levin knew so well that always irritated him, a look of hopelessness and despondency. That look said: “That’s all very well, but as God wills.” Nothing mortified Levin so much as that tone. But it was the tone common to all the bailiffs he had ever had. They had all taken up that attitude to his plans, and so now he was not angered by it, but mortified, and felt all the more roused to struggle against this, as it seemed, elemental force continually ranged against him, for which he could find no other expression than “as God wills.”

> Russian: Возку навоза начать раньше, чтобы до раннего покоса всё было кончено. А плугами пахать без отрыву дальнее поле, так чтобы продержать его черным паром. Покосы убрать все не исполу, а работниками. Приказчик слушал внимательно и, видимо, делал усилия, чтоб одобрять предположения хозяина; но он всё-таки имел столь знакомый Левину и всегда раздражающий его безнадежный и унылый вид. Вид этот говорил: всё это хорошо, да как Бог даст. Ничто так не огорчало Левина, как этот тон. Но такой тон был общий у всех приказчиков, сколько их у него ни перебывало. У всех было то же отношение к его предположениям, и потому он теперь уже не сердился, но огорчался и чувствовал себя еще более возбужденным для борьбы с этою какою-то стихийною силой, которую он иначе не умел назвать, как «что Бог даст», и которая постоянно противопоставлялась ему.

[¶32] “If we can manage it, Konstantin Dmitrievitch,” said the bailiff.

> Russian: — Как успеем, Константин Дмитрич, — сказал приказчик.

[¶33] “Why ever shouldn’t you manage it?”

> Russian: — Отчего же не успеете?

[¶34] “We positively must have another fifteen laborers. And they don’t turn up. There were some here today asking seventy roubles for the summer.”

> Russian: — Рабочих надо непременно нанять еще человек пятнадцать. Вот не приходят. Нынче были, по семидесяти рублей на лето просят.

[¶35] Levin was silent. Again he was brought face to face with that opposing force. He knew that however much they tried, they could not hire more than forty—thirty-seven perhaps or thirty-eight—laborers for a reasonable sum. Some forty had been taken on, and there were no more. But still he could not help struggling against it.

> Russian: Левин замолчал. Опять противопоставлялась эта сила. Он знал, что, сколько они ни пытались, они не могли нанять больше сорока, тридцати семи, тридцати восьми рабочих за настоящую цену; сорок нанимались, а больше нет. Но всё-таки он не мог не бороться.

[¶36] “Send to Sury, to Tchefirovka; if they don’t come we must look for them.”

> Russian: — Пошлите в Суры, в Чефировку, если не придут. Надо искать.

[¶37] “Oh, I’ll send, to be sure,” said Vassily Fedorovitch despondently. “But there are the horses, too, they’re not good for much.”

> Russian: — Послать-пошлю, — уныло сказал Василий Федорович. — Да вот и лошади слабы стали.

[¶38] “We’ll get some more. I know, of course,” Levin added laughing, “you always want to do with as little and as poor quality as possible; but this year I’m not going to let you have things your own way. I’ll see to everything myself.”

> Russian: — Прикупим. Да ведь я знаю, — прибавил он смеясь, — вы всё поменьше да похуже; но я нынешний год уж не дам вам по-своему делать. Всё буду сам.

[¶39] “Why, I don’t think you take much rest as it is. It cheers us up to work under the master’s eye....”

> Russian: — Да вы и то, кажется, мало спите. Нам веселей, как у хозяина на глазах...

[¶40] “So they’re sowing clover behind the Birch Dale? I’ll go and have a look at them,” he said, getting on to the little bay cob, Kolpik, who was led up by the coachman.

> Russian: — Так за Березовым Долом рассевают клевер? Поеду посмотрю, — сказал он, садясь на маленького буланого Колпика, подведенного кучером.

[¶41] “You can’t get across the streams, Konstantin Dmitrievitch,” the coachman shouted.

> Russian: — Через ручей не проедете, Константин Дмитрич, — крикнул кучер.

[¶42] “All right, I’ll go by the forest.”

> Russian: — Ну, так лесом.

[¶43] And Levin rode through the slush of the farmyard to the gate and out into the open country, his good little horse, after his long inactivity, stepping out gallantly, snorting over the pools, and asking, as it were, for guidance. If Levin had felt happy before in the cattle pens and farmyard, he felt happier yet in the open country. Swaying rhythmically with the ambling paces of his good little cob, drinking in the warm yet fresh scent of the snow and the air, as he rode through his forest over the crumbling, wasted snow, still left in parts, and covered with dissolving tracks, he rejoiced over every tree, with the moss reviving on its bark and the buds swelling on its shoots. When he came out of the forest, in the immense plain before him, his grass fields stretched in an unbroken carpet of green, without one bare place or swamp, only spotted here and there in the hollows with patches of melting snow. He was not put out of temper even by the sight of the peasants’ horses and colts trampling down his young grass (he told a peasant he met to drive them out), nor by the sarcastic and stupid reply of the peasant Ipat, whom he met on the way, and asked, “Well, Ipat, shall we soon be sowing?” “We must get the ploughing done first, Konstantin Dmitrievitch,” answered Ipat. The further he rode, the happier he became, and plans for the land rose to his mind each better than the last; to plant all his fields with hedges along the southern borders, so that the snow should not lie under them; to divide them up into six fields of arable and three of pasture and hay; to build a cattle yard at the further end of the estate, and to dig a pond and to construct movable pens for the cattle as a means of manuring the land. And then eight hundred acres of wheat, three hundred of potatoes, and four hundred of clover, and not one acre exhausted.

> Russian: И бойкою иноходью доброй, застоявшейся лошадки, похрапывающей над лужами и попрашивающей поводья, Левин поехал по грязи двора за ворота и в поле. Если Левину весело было на скотном и житном дворах, то ему еще стало веселее в поле. Мерно покачиваясь на иноходи доброго конька, впивая теплый со свежестью запах снега и воздуха при проезде через лес по оставшемуся кое-где праховому, осовывавшемуся снегу с расплывшими следами, он радовался на каждое свое дерево с оживавшим на коре его мохом и с напухшими почками. Когда он выехал за лес, пред ним на огромном пространстве раскинулись ровным бархатным ковром зеленя, без одной плешины и вымочки, только кое-где в лощинах запятнанные остатками тающего снега. Его не рассердили ни вид крестьянской лошади и стригуна, топтавших его зеленя (он велел согнать их встретившемуся мужику), ни насмешливый и глупый ответ мужика Ипата, которого он встретил и спросил: «Что, Ипат, скоро сеять?» — «Надо прежде вспахать, Константин Дмитрич», отвечал Ипат. Чем дальше он ехал, тем веселее ему становилось, и хозяйственные планы один лучше другого представлялись ему: обсадить все поля лозинами по полуденным линиям, так чтобы не залеживался снег под ними; перерезать на шесть полей навозных и три запасных с травосеянием, выстроить скотный двор на дальнем конце поля и вырыть пруд, а для удобрения устроить переносные загороды для скота. И тогда 300 десятин пшеницы, 100 картофеля и 150 клевера и ни одной истощенной десятины.

[¶44] Absorbed in such dreams, carefully keeping his horse by the hedges, so as not to trample his young crops, he rode up to the laborers who had been sent to sow clover. A cart with the seed in it was standing, not at the edge, but in the middle of the crop, and the winter corn had been torn up by the wheels and trampled by the horse. Both the laborers were sitting in the hedge, probably smoking a pipe together. The earth in the cart, with which the seed was mixed, was not crushed to powder, but crusted together or adhering in clods. Seeing the master, the laborer, Vassily, went towards the cart, while Mishka set to work sowing. This was not as it should be, but with the laborers Levin seldom lost his temper. When Vassily came up, Levin told him to lead the horse to the hedge.

> Russian: С такими мечтами, осторожно поворачивая лошадь межами, чтобы не топтать свои зеленя, он подъехал к работникам, рассевавшим клевер. Телега с семенами стояла не на рубеже, а на пашне, и пшеничная озимь была изрыта колесами и ископана лошадью. Оба работника сидели на меже, вероятно раскуривая общую трубку. Земля в телеге, с которою смешаны были семена, была не размята, а слежалась или смерзлась комьями. Увидав хозяина, Василий работник пошел к телеге, а Мишка принялся рассевать. Это было нехорошо, но на рабочих Левин редко сердился. Когда Василий подошел, Левин велел ему отвесть лошадь на рубеж.

[¶45] “It’s all right, sir, it’ll spring up again,” responded Vassily.

> Russian: — Ничего, сударь, затянет, — отвечал Василий.

[¶46] “Please don’t argue,” said Levin, “but do as you’re told.”

> Russian: — Пожалуйста, не рассуждай, — сказал Левин, — а делай, что говорят.

[¶47] “Yes, sir,” answered Vassily, and he took the horse’s head. “What a sowing, Konstantin Dmitrievitch,” he said, hesitating; “first rate. Only it’s a work to get about! You drag a ton of earth on your shoes.”

> Russian: — Слушаю-с, — ответил Василий и взялся за голову лошади. — А уж сев, Константин Дмитрич, — сказал он заискивая, — первый сорт. Только ходить страсть! По пудовику на лапте волочишь.

[¶48] “Why is it you have earth that’s not sifted?” said Levin.

> Russian: — А отчего у вас земля непросеянная? — сказал Левин.

[¶49] “Well, we crumble it up,” answered Vassily, taking up some seed and rolling the earth in his palms.

> Russian: — Да мы разминаем, — отвечал Василий, набирая семян и в ладонях растирая землю.

[¶50] Vassily was not to blame for their having filled up his cart with unsifted earth, but still it was annoying.

> Russian: Василий не был виноват, что ему насыпали непросеянной земли, но всё-таки было досадно.

[¶51] Levin had more than once already tried a way he knew for stifling his anger, and turning all that seemed dark right again, and he tried that way now. He watched how Mishka strode along, swinging the huge clods of earth that clung to each foot; and getting off his horse, he took the sieve from Vassily and started sowing himself.

> Russian: Уж не раз испытав с пользою известное ему средство заглушать свою досаду и всё, кажущееся дурным, сделать опять хорошим, Левин и теперь употребил это средство. Он посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшей на каждой ноге, слез с лошади, взял у Василья севалку и пошел рассевать.

[¶52] “Where did you stop?”

> Russian: — Где ты остановился?

[¶53] Vassily pointed to the mark with his foot, and Levin went forward as best he could, scattering the seed on the land. Walking was as difficult as on a bog, and by the time Levin had ended the row he was in a great heat, and he stopped and gave up the sieve to Vassily.

> Russian: Василий указал на метку ногой, и Левин пошел, как умел, высевать землю с семенами. Ходить было трудно, как по болоту, и Левин, пройдя леху, запотел и, остановившись, отдал севалку.

[¶54] “Well, master, when summer’s here, mind you don’t scold me for these rows,” said Vassily.

> Russian: — Ну, барин, на лето чур меня не ругать зa эту леху, — сказал Василий.

[¶55] “Eh?” said Levin cheerily, already feeling the effect of his method.

> Russian: — А что? — весело сказал Левин, чувствуя уже действительность употребленного средства.

[¶56] “Why, you’ll see in the summer time. It’ll look different. Look you where I sowed last spring. How I did work at it! I do my best, Konstantin Dmitrievitch, d’ye see, as I would for my own father. I don’t like bad work myself, nor would I let another man do it. What’s good for the master’s good for us too. To look out yonder now,” said Vassily, pointing, “it does one’s heart good.”

> Russian: — Да вот посмотрите на лето. Отличится. Вы гляньте-ка, где я сеял прошлую весну. Как рассадил! Ведь я, Константин Дмитрич, кажется, вот как отцу родному стараюсь. Я и сам не люблю дурно делать и другим не велю. Хозяину хорошо, и нам хорошо. Как глянешь вон, — сказал Василий, указывая на поле, — сердце радуется.

[¶57] “It’s a lovely spring, Vassily.”

> Russian: — А хороша весна, Василий.

[¶58] “Why, it’s a spring such as the old men don’t remember the like of. I was up home; an old man up there has sown wheat too, about an acre of it. He was saying you wouldn’t know it from rye.”

> Russian: — Да уж такая весна, старики не запомнят. Я вот дома был, там у нас старик тоже пшеницы три осминника посеял. Так сказывает, ото ржей не отличишь.

[¶59] “Have you been sowing wheat long?”

> Russian: — А вы давно стали сеять пшеницу?

[¶60] “Why, sir, it was you taught us the year before last. You gave me two measures. We sold about eight bushels and sowed a rood.”

> Russian: — Да вы ж научили позалетошный год; вы же мне две меры пожертвовали. Четверть продали, да три осминника посеяли.

[¶61] “Well, mind you crumble up the clods,” said Levin, going towards his horse, “and keep an eye on Mishka. And if there’s a good crop you shall have half a rouble for every acre.”

> Russian: — Ну, смотри же, растирай комья-то, — сказал Левин, подходя к лошади, — да за Мишкой смотри. А хороший будет всход, тебе по пятидесяти копеек за десятину.

[¶62] “Humbly thankful. We are very well content, sir, as it is.”

> Russian: — Благодарим покорно. Мы вами, кажется, и так много довольны.

[¶63] Levin got on his horse and rode towards the field where was last year’s clover, and the one which was ploughed ready for the spring corn.

> Russian: Левин сел на лошадь и поехал на поле, где был прошлогодний клевер, и на то, которое плугом было приготовлено под яровую пшеницу.

[¶64] The crop of clover coming up in the stubble was magnificent. It had survived everything, and stood up vividly green through the broken stalks of last year’s wheat. The horse sank in up to the pasterns, and he drew each hoof with a sucking sound out of the half-thawed ground. Over the ploughland riding was utterly impossible; the horse could only keep a foothold where there was ice, and in the thawing furrows he sank deep in at each step. The ploughland was in splendid condition; in a couple of days it would be fit for harrowing and sowing. Everything was capital, everything was cheering. Levin rode back across the streams, hoping the water would have gone down. And he did in fact get across, and startled two ducks. “There must be snipe too,” he thought, and just as he reached the turning homewards he met the forest keeper, who confirmed his theory about the snipe.

> Russian: Всход клевера по жнивью был чудесный. Он уж весь отжил и твердо зеленел из-за посломанных прошлогодних стеблей пшеницы. Лошадь вязла по ступицу, и каждая нога ее чмокала, вырываясь из полуоттаявшей земли. По плужной пахоте и вовсе нельзя было проехать: только там и держало, где был ледок, а в оттаявших бороздах нога вязла выше ступицы. Пахота была превосходная; через два дня можно будет бороновать и сеять. Всё было прекрасно, всё было весело. Назад Левин поехал через ручей, надеясь, что вода сбыла. И действительно, он переехал и вспугнул двух уток. «Должны быть и вальдшнепы», подумал он и как раз у поворота к дому встретил лесного караульщика, который подтвердил его предположение о вальдшнепах.

[¶65] Levin went home at a trot, so as to have time to eat his dinner and get his gun ready for the evening.

> Russian: Левин поехал рысью домой, чтоб успеть пообедать и приготовить ружье к вечеру.

## 48. Part Two · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/48/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/48/#p-N

[¶0] As he rode up to the house in the happiest frame of mind, Levin heard the bell ring at the side of the principal entrance of the house.

> Russian: Подъезжая домой в самом веселом расположении духа, Левин услыхал колокольчик со стороны главного подъезда к дому.

[¶1] “Yes, that’s someone from the railway station,” he thought, “just the time to be here from the Moscow train ... Who could it be? What if it’s brother Nikolay? He did say: ‘Maybe I’ll go to the waters, or maybe I’ll come down to you.’” He felt dismayed and vexed for the first minute, that his brother Nikolay’s presence should come to disturb his happy mood of spring. But he felt ashamed of the feeling, and at once he opened, as it were, the arms of his soul, and with a softened feeling of joy and expectation, now he hoped with all his heart that it was his brother. He pricked up his horse, and riding out from behind the acacias he saw a hired three-horse sledge from the railway station, and a gentleman in a fur coat. It was not his brother. “Oh, if it were only some nice person one could talk to a little!” he thought.

> Russian: «Да, это с железной дороги», — подумал он, — самое время московского поезда... Кто бы это? Что, если это брат Николай? Он ведь сказал: может быть, уеду на воды, а может быть, к тебе приеду». Ему страшно и неприятно стало в первую минуту, что присутствие брата Николая расстроит это его счастливое весеннее расположение. Но ему стало стыдно за это чувство, и тотчас же он как бы раскрыл свои душевные объятия и с умиленною радостью ожидал и желал теперь всею душой, чтоб это был брат. Он тронул лошадь и, выехав за акацию, увидал подъезжавшую ямскую тройку с железнодорожной станции и господина в шубе. Это не был брат. «Ах, если бы кто-нибудь приятный человек, с кем бы поговорить», подумал он.

[¶2] “Ah,” cried Levin joyfully, flinging up both his hands. “Here’s a delightful visitor! Ah, how glad I am to see you!” he shouted, recognizing Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — A! — радостно прокричал Левин, поднимая обе руки кверху. — Вот радостный-то гость! Ах, как я рад тебе! — вскрикнул он, узнав Степана Аркадьича.

[¶3] “I shall find out for certain whether she’s married, or when she’s going to be married,” he thought. And on that delicious spring day he felt that the thought of her did not hurt him at all.

> Russian: «Узнàю верно, вышла ли или когда выходит замуж», подумал он. И в этот прекрасный весенний день он почувствовал, что воспоминанье о ней совсем не больно ему.

[¶4] “Well, you didn’t expect me, eh?” said Stepan Arkadyevitch, getting out of the sledge, splashed with mud on the bridge of his nose, on his cheek, and on his eyebrows, but radiant with health and good spirits. “I’ve come to see you in the first place,” he said, embracing and kissing him, “to have some stand-shooting second, and to sell the forest at Ergushovo third.”

> Russian: — Что, не ждал? — сказал Степан Аркадьич, вылезая из саней, с комком грязи на переносице, на щеке и брови, но сияющий весельем и здоровьем. — Приехал тебя видеть — раз, — сказал он, обнимая и целуя его, — на тяге постоять — два, и лес в Ергушове продать — три.

[¶5] “Delightful! What a spring we’re having! How ever did you get along in a sledge?”

> Russian: — Прекрасно! А какова весна? Как это ты на санях доехал?

[¶6] “In a cart it would have been worse still, Konstantin Dmitrievitch,” answered the driver, who knew him.

> Russian: — В телеге еще хуже, Константин Дмитрич, — отвечал знакомый ямщик.

[¶7] “Well, I’m very, very glad to see you,” said Levin, with a genuine smile of childlike delight.

> Russian: — Ну, я очень, очень рад тебе, — искренно улыбаясь детски-радостною улыбкою, сказал Левин.

[¶8] Levin led his friend to the room set apart for visitors, where Stepan Arkadyevitch’s things were carried also—a bag, a gun in a case, a satchel for cigars. Leaving him there to wash and change his clothes, Levin went off to the counting house to speak about the ploughing and clover. Agafea Mihalovna, always very anxious for the credit of the house, met him in the hall with inquiries about dinner.

> Russian: Левин провел своего гостя в комнату для приезжих, куда и были внесены вещи Степана Аркадьича: мешок, ружье в чехле, сумка для сигар, и, оставив его умываться и переодеваться, сам пока прошел в контору сказать о пахоте и клевере. Агафья Михайловна, всегда очень озабоченная честью дома, встретила его в передней вопросами насчет обеда.

[¶9] “Do just as you like, only let it be as soon as possible,” he said, and went to the bailiff.

> Russian: — Как хотите делайте, только поскорей, — сказал он и пошел к приказчику.

[¶10] When he came back, Stepan Arkadyevitch, washed and combed, came out of his room with a beaming smile, and they went upstairs together.

> Russian: Когда он вернулся, Степан Аркадьич, вымытый, расчесанный и сияя улыбкой, выходил из своей двери, и они вместе пошли наверх.

[¶11] “Well, I am glad I managed to get away to you! Now I shall understand what the mysterious business is that you are always absorbed in here. No, really, I envy you. What a house, how nice it all is! So bright, so cheerful!” said Stepan Arkadyevitch, forgetting that it was not always spring and fine weather like that day. “And your nurse is simply charming! A pretty maid in an apron might be even more agreeable, perhaps; but for your severe monastic style it does very well.”

> Russian: — Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму, в чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную в фартучке; но с твоим монашеством и строгим стилем — это очень хорошо.

[¶12] Stepan Arkadyevitch told him many interesting pieces of news; especially interesting to Levin was the news that his brother, Sergey Ivanovitch, was intending to pay him a visit in the summer.

> Russian: Степан Аркадьич рассказал много интересных новостей и в особенности интересную для Левина новость, что брат его Сергей Иванович собирался на нынешнее лето к нему в деревню.

[¶13] Not one word did Stepan Arkadyevitch say in reference to Kitty and the Shtcherbatskys; he merely gave him greetings from his wife. Levin was grateful to him for his delicacy and was very glad of his visitor. As always happened with him during his solitude, a mass of ideas and feelings had been accumulating within him, which he could not communicate to those about him. And now he poured out upon Stepan Arkadyevitch his poetic joy in the spring, and his failures and plans for the land, and his thoughts and criticisms on the books he had been reading, and the idea of his own book, the basis of which really was, though he was unaware of it himself, a criticism of all the old books on agriculture. Stepan Arkadyevitch, always charming, understanding everything at the slightest reference, was particularly charming on this visit, and Levin noticed in him a special tenderness, as it were, and a new tone of respect that flattered him.

> Russian: Ни одного слова Степан Аркадьич не сказал про Кити и вообще Щербацких; только передал поклон жены. Левин был ему благодарен за его деликатность и был очень рад гостю. Как всегда, у него за время его уединения набралось пропасть мыслей и чувств, которых он не мог передать окружающим, и теперь он изливал в Степана Аркадьича и поэтическую радость весны, и неудачи и планы хозяйства, и мысли и замечания о книгах, которые он читал, и в особенности идею своего сочинения, основу которого, хотя он сам не замечал этого, составляла критика всех старых сочинений о хозяйстве. Степан Аркадьич, всегда милый, понимающий всё с намека, в этот приезд был особенно мил, и Левин заметил в нем еще новую, польстившую ему черту уважения и как будто нежности к себе.

[¶14] The efforts of Agafea Mihalovna and the cook, that the dinner should be particularly good, only ended in the two famished friends attacking the preliminary course, eating a great deal of bread and butter, salt goose and salted mushrooms, and in Levin’s finally ordering the soup to be served without the accompaniment of little pies, with which the cook had particularly meant to impress their visitor. But though Stepan Arkadyevitch was accustomed to very different dinners, he thought everything excellent: the herb brandy, and the bread, and the butter, and above all the salt goose and the mushrooms, and the nettle soup, and the chicken in white sauce, and the white Crimean wine—everything was superb and delicious.

> Russian: Старания Агафьи Михайловны и повара, чтоб обед был особенно хорош, имели своим последствием только то, что оба проголодавшиеся приятеля, подсев к закуске, наелись хлеба с маслом, полотка и соленых грибов, и еще то, что Левин велел подавать суп без пирожков, которыми повар хотел особенна удивить гостя. Но Степан Аркадьич, хотя и привыкший к другим обедам, всё находил превосходным; и травник, и хлеб, и масло, и особенно полоток, и грибки, и крапивные щи, и курица под белым соусом, и белое крымское вино — всё было превосходно и чудесно.

[¶15] “Splendid, splendid!” he said, lighting a fat cigar after the roast. “I feel as if, coming to you, I had landed on a peaceful shore after the noise and jolting of a steamer. And so you maintain that the laborer himself is an element to be studied and to regulate the choice of methods in agriculture. Of course, I’m an ignorant outsider; but I should fancy theory and its application will have its influence on the laborer too.”

> Russian: — Отлично, отлично, — говорил он, закуривая толстую папиросу после жаркого. — Я к тебе точно с парохода после шума и тряски на тихий берег вышел. Так ты говоришь, что самый элемент рабочего должен быть изучаем и руководить в выборе приемов хозяйства. Я ведь в этом профан; но мне кажется, что теория и приложение ее будет иметь влияние и на рабочего.

[¶16] “Yes, but wait a bit. I’m not talking of political economy, I’m talking of the science of agriculture. It ought to be like the natural sciences, and to observe given phenomena and the laborer in his economic, ethnographical....”

> Russian: — Да, но постой: я говорю не о политической экономии, я говорю о науке хозяйства. Она должна быть как естественные науки и наблюдать данные явления и рабочего с его экономическим, этнографическим...

[¶17] At that instant Agafea Mihalovna came in with jam.

> Russian: В это время вошла Агафья Михайловна с вареньем.

[¶18] “Oh, Agafea Mihalovna,” said Stepan Arkadyevitch, kissing the tips of his plump fingers, “what salt goose, what herb brandy!... What do you think, isn’t it time to start, Kostya?” he added.

> Russian: — Ну, Агафья Михайловна, — сказал ей Степан Аркадьич, целуя кончики своих пухлых пальцев, — какой полоток у вас, какой травничок!... А что, не пора ли, Костя? — прибавил он.

[¶19] Levin looked out of the window at the sun sinking behind the bare tree-tops of the forest.

> Russian: Левин взглянул в окно на спускавшееся зa оголенные макуши леса солнце.

[¶20] “Yes, it’s time,” he said. “Kouzma, get ready the trap,” and he ran downstairs.

> Russian: — Пора, пора, — сказал он. — Кузьма, закладывать линейку! — и побежал вниз.

[¶21] Stepan Arkadyevitch, going down, carefully took the canvas cover off his varnished gun case with his own hands, and opening it, began to get ready his expensive new-fashioned gun. Kouzma, who already scented a big tip, never left Stepan Arkadyevitch’s side, and put on him both his stockings and boots, a task which Stepan Arkadyevitch readily left him.

> Russian: Степан Аркадьич, сойдя вниз, сам аккуратно снял парусинный чехол с лакированного ящика и, отворив его, стал собирать свое дорогое, нового фасона ружье. Кузьма, уже чуявший большую дачу на водку, не отходил от Степана Аркадьича и надевал ему и чулки и сапоги, что Степан Аркадьич охотно предоставлял ему делать.

[¶22] “Kostya, give orders that if the merchant Ryabinin comes ... I told him to come today, he’s to be brought in and to wait for me....”

> Russian: — Прикажи, Костя, если приедет Рябинин купец — я ему велел нынче приехать, — принять и подождать...

[¶23] “Why, do you mean to say you’re selling the forest to Ryabinin?”

> Russian: — А ты разве Рябинину продаешь лес?

[¶24] “Yes. Do you know him?”

> Russian: — Да. Ты разве знаешь его?

[¶25] “To be sure I do. I have had to do business with him, ‘positively and conclusively.’”

> Russian: — Как же, знаю. Я с ним имел дела «положительно и окончательно».

[¶26] Stepan Arkadyevitch laughed. “Positively and conclusively” were the merchant’s favorite words.

> Russian: Степан Аркадьич засмеялся. «Окончательно и положительно» были любимые слова купца.

[¶27] “Yes, it’s wonderfully funny the way he talks. She knows where her master’s going!” he added, patting Laska, who hung about Levin, whining and licking his hands, his boots, and his gun.

> Russian: — Да, он удивительно смешно говорит. Поняла, куда хозяин идет! — прибавил он, потрепав рукой Ласку, которая, подвизгивая, вилась около Левина и лизала то его руку, то его сапоги и ружье.

[¶28] The trap was already at the steps when they went out.

> Russian: Долгуша стояла уже у крыльца, когда они вышли.

[¶29] “I told them to bring the trap round; or would you rather walk?”

> Russian: — Я велел заложить, хотя недалеко; а то пешком пройдем?

[¶30] “No, we’d better drive,” said Stepan Arkadyevitch, getting into the trap. He sat down, tucked the tiger-skin rug round him, and lighted a cigar. “How is it you don’t smoke? A cigar is a sort of thing, not exactly a pleasure, but the crown and outward sign of pleasure. Come, this is life! How splendid it is! This is how I should like to live!”

> Russian: — Нет, лучше поедем, — сказал Степан Аркадьич, подходя к долгуше. Он сел, обвернул себе ноги тигровым пледом и закурил сигару. — Как это ты не куришь! Сигара — это такое не то что удовольствие, а венец и признак удовольствия. Вот это жизнь! Как хорошо! Вот бы как я желал жить!

[¶31] “Why, who prevents you?” said Levin, smiling.

> Russian: — Да кто же тебе мешает? — улыбаясь сказал Левин.

[¶32] “No, you’re a lucky man! You’ve got everything you like. You like horses—and you have them; dogs—you have them; shooting—you have it; farming—you have it.”

> Russian: — Нет, ты счастливый человек. Всё, что ты любишь, у тебя есть. Лошадей любишь — есть, собаки — есть, охота — есть, хозяйство — есть.

[¶33] “Perhaps because I rejoice in what I have, and don’t fret for what I haven’t,” said Levin, thinking of Kitty.

> Russian: — Может быть, оттого, что я радуюсь тому, что у меня есть, и не тужу о том, чего нету, — сказал Левин, вспомнив о Кити.

[¶34] Stepan Arkadyevitch comprehended, looked at him, but said nothing.

> Russian: Степан Аркадьич понял, поглядел на него, но ничего не сказал.

[¶35] Levin was grateful to Oblonsky for noticing, with his never-failing tact, that he dreaded conversation about the Shtcherbatskys, and so saying nothing about them. But now Levin was longing to find out what was tormenting him so, yet he had not the courage to begin.

> Russian: Левин был благодарен Облонскому за то, что тот со своим всегдашним тактом, заметив, что Левин боялся разговора о Щербацких, ничего не говорил о них; но теперь Левину уже хотелось узнать то, что его так мучало, но он не смел заговорить.

[¶36] “Come, tell me how things are going with you,” said Levin, bethinking himself that it was not nice of him to think only of himself.

> Russian: — Ну что, твои дела как? — сказал Левин, подумав о том, как нехорошо с его стороны думать только о себе.

[¶37] Stepan Arkadyevitch’s eyes sparkled merrily.

> Russian: Глаза Степана Аркадьича весело заблестели.

[¶38] “You don’t admit, I know, that one can be fond of new rolls when one has had one’s rations of bread—to your mind it’s a crime; but I don’t count life as life without love,” he said, taking Levin’s question his own way. “What am I to do? I’m made that way. And really, one does so little harm to anyone, and gives oneself so much pleasure....”

> Russian: — Ты ведь не признаешь, чтобы можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, — по твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, — сказал он, поняв по своему вопрос Левина. Что ж делать, я так сотворен. И право, так мало делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия...

[¶39] “What! is there something new, then?” queried Levin.

> Russian: — Что ж, или новое что-нибудь? — спросил Левин.

[¶40] “Yes, my boy, there is! There, do you see, you know the type of Ossian’s women.... Women, such as one sees in dreams.... Well, these women are sometimes to be met in reality ... and these women are terrible. Woman, don’t you know, is such a subject that however much you study it, it’s always perfectly new.”

> Russian: — Есть, брат! Вот видишь ли, ты знаешь тип женщин Оссиановских... женщин, которых видишь во сне... Вот эти женщины бывают на яву... и эти женщины ужасны. Женщина, видишь ли, это такой предмет, что, сколько ты ни изучай ее, всё будет совершенно новое.

[¶41] “Well, then, it would be better not to study it.”

> Russian: — Так уж лучше не изучать.

[¶42] “No. Some mathematician has said that enjoyment lies in the search for truth, not in the finding it.”

> Russian: — Нет. Какой-то математик сказал, что наслаждение не в открытии истины, но в искании ее.

[¶43] Levin listened in silence, and in spite of all the efforts he made, he could not in the least enter into the feelings of his friend and understand his sentiments and the charm of studying such women.

> Russian: Левин слушал молча, и, несмотря на все усилия, которые он делал над собой, он никак не мог перенестись в душу своего приятеля и понять его чувства и прелести изучения таких женщин.

## 49. Part Two · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/49/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/49/#p-N

[¶0] The place fixed on for the stand-shooting was not far above a stream in a little aspen copse. On reaching the copse, Levin got out of the trap and led Oblonsky to a corner of a mossy, swampy glade, already quite free from snow. He went back himself to a double birch tree on the other side, and leaning his gun on the fork of a dead lower branch, he took off his full overcoat, fastened his belt again, and worked his arms to see if they were free.

> Russian: Место тяги было недалеко над речкой в мелком осиннике. Подъехав к лесу, Левин слез и провел Облонского на угол мшистой и топкой полянки, уже освободившейся от снега. Сам он вернулся на другой край к двойняшке-березе и, прислонив ружье к развилине сухого нижнего сучка, снял кафтан, перепоясался и попробовал свободы движений рук.

[¶1] Gray old Laska, who had followed them, sat down warily opposite him and pricked up her ears. The sun was setting behind a thick forest, and in the glow of sunset the birch trees, dotted about in the aspen copse, stood out clearly with their hanging twigs, and their buds swollen almost to bursting.

> Russian: Старая, седая Ласка, ходившая за ними следом, села осторожно против него и насторожила уши. Солнце спускалось на крупный лес; и на свете зари березки, рассыпанные по осиннику, отчетливо рисовались своими висящими ветвями с надутыми, готовыми лопнуть почками.

[¶2] From the thickest parts of the copse, where the snow still remained, came the faint sound of narrow winding threads of water running away. Tiny birds twittered, and now and then fluttered from tree to tree.

> Russian: Из частого лесу, где оставался еще снег, чуть слышно текла еще извилистыми узкими ручейками вода. Мелкие птицы щебетали и изредка пролетали с дерева на дерево.

[¶3] In the pauses of complete stillness there came the rustle of last year’s leaves, stirred by the thawing of the earth and the growth of the grass.

> Russian: В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав.

[¶4] “Imagine! One can hear and see the grass growing!” Levin said to himself, noticing a wet, slate-colored aspen leaf moving beside a blade of young grass. He stood, listened, and gazed sometimes down at the wet mossy ground, sometimes at Laska listening all alert, sometimes at the sea of bare tree tops that stretched on the slope below him, sometimes at the darkening sky, covered with white streaks of cloud. A hawk flew high over a forest far away with slow sweep of its wings; another flew with exactly the same motion in the same direction and vanished. The birds twittered more and more loudly and busily in the thicket. An owl hooted not far off, and Laska, starting, stepped cautiously a few steps forward, and putting her head on one side, began to listen intently. Beyond the stream was heard the cuckoo. Twice she uttered her usual cuckoo call, and then gave a hoarse, hurried call and broke down.

> Russian: «Каково! Слышно и видно, как трава растет!» сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы. Он стоял, слушал и глядел вниз, то на мокрую мшистую землю, то на прислушивающуюся Ласку, то на расстилавшееся пред ним под горою море оголенных макуш леса, то на подернутое белыми полосками туч тускневшее небо. Ястреб, неспешно махая крыльями, пролетел высоко над дальним лесом; другой точно так же пролетел в том же направлении и скрылся. Птицы всё громче и хлопотливее щебетали в чаще. Недалеко заухал филин, и Ласка, вздрогнув, переступила осторожно несколько шагов и, склонив на бок голову, стала прислушиваться. Из-за речки послышалась кукушка. Она два раза прокуковала обычным криком, а потом захрипела, заторопилась и запуталась.

[¶5] “Imagine! the cuckoo already!” said Stepan Arkadyevitch, coming out from behind a bush.

> Russian: — Каково! уж кукушка! — сказал Степан Аркадьич, выходя из-зa куста.

[¶6] “Yes, I hear it,” answered Levin, reluctantly breaking the stillness with his voice, which sounded disagreeable to himself. “Now it’s coming!”

> Russian: — Да, я слышу, — отвечал Левин, с неудовольствием нарушая тишину леса своим неприятным самому себе голосом. — Теперь скоро.

[¶7] Stepan Arkadyevitch’s figure again went behind the bush, and Levin saw nothing but the bright flash of a match, followed by the red glow and blue smoke of a cigarette.

> Russian: Фигура Степана Аркадьича опять зашла за куст, и Левин видел только яркий огонек спички, вслед затем заменившийся красным углем папиросы и синим дымком.

[¶8] “Tchk! tchk!” came the snapping sound of Stepan Arkadyevitch cocking his gun.

> Russian: Чик! чик! щелкнули взводимые Степаном Аркадьичем курки.

[¶9] “What’s that cry?” asked Oblonsky, drawing Levin’s attention to a prolonged cry, as though a colt were whinnying in a high voice, in play.

> Russian: — А это что кричит? — спросил Облонский, обращая внимание Левина на протяжное гуканье, как будто тонким голоском, шаля, ржал жеребенок.

[¶10] “Oh, don’t you know it? That’s the hare. But enough talking! Listen, it’s flying!” almost shrieked Levin, cocking his gun.

> Russian: — А, это не знаешь? Это заяц-самец. Да будет говорить! Слушай, летит! — почти вскрикнул Левин, взводя курки.

[¶11] They heard a shrill whistle in the distance, and in the exact time, so well known to the sportsman, two seconds later—another, a third, and after the third whistle the hoarse, guttural cry could be heard.

> Russian: Послышался дальний, тонкий свисток и, ровно в тот обычный такт, столь знакомый охотнику, чрез две секунды — другой, третий, и за третьим свистком уже слышно стало хорканье.

[¶12] Levin looked about him to right and to left, and there, just facing him against the dusky blue sky above the confused mass of tender shoots of the aspens, he saw the flying bird. It was flying straight towards him; the guttural cry, like the even tearing of some strong stuff, sounded close to his ear; the long beak and neck of the bird could be seen, and at the very instant when Levin was taking aim, behind the bush where Oblonsky stood, there was a flash of red lightning: the bird dropped like an arrow, and darted upwards again. Again came the red flash and the sound of a blow, and fluttering its wings as though trying to keep up in the air, the bird halted, stopped still an instant, and fell with a heavy splash on the slushy ground.

> Russian: Левин кинул глазами направо, налево, и вот пред ним на мутно-голубом небе, над сливающимися нежными побегами макушек осин показалась летящая птица. Она летела прямо на него: близкие звуки хорканья, похожие на равномерное наддирание тугой ткани, раздались над самым ухом; уже виден был длинный нос и шея птицы, и в ту минуту, как Левин приложился, из-за куста, где стоял Облонский, блеснула красная молния; птица, как стрела, спустилась и взмыла опять кверху. Опять блеснула молния, и послышался удар; и, трепля крыльями, как бы стараясь удержаться на воздухе, птица остановилась, постояла мгновенье и тяжело шлепнулась о топкую землю.

[¶13] “Can I have missed it?” shouted Stepan Arkadyevitch, who could not see for the smoke.

> Russian: — Неужели промах? — крикнул Степан Аркадьич, которому из-за дыму не видно было.

[¶14] “Here it is!” said Levin, pointing to Laska, who with one ear raised, wagging the end of her shaggy tail, came slowly back as though she would prolong the pleasure, and as it were smiling, brought the dead bird to her master. “Well, I’m glad you were successful,” said Levin, who, at the same time, had a sense of envy that he had not succeeded in shooting the snipe.

> Russian: — Вот он! — сказал Левин, указывая на Ласку, которая, подняв одно ухо и высоко махая кончиком пушистого хвоста, тихим шагом, как бы желая продлить удовольствие и как бы улыбаясь, подносила убитую птицу к хозяину. — Ну, я рад, что тебе удалось, — сказал Левин, вместе с тем уже испытывая чувство зависти, что не ему удалось убить этого вальдшнепа.

[¶15] “It was a bad shot from the right barrel,” responded Stepan Arkadyevitch, loading his gun. “Sh... it’s flying!”

> Russian: — Скверный промах из правого ствола, — отвечал Степан Аркадьич, заряжая ружье. — Шш... летит.

[¶16] The shrill whistles rapidly following one another were heard again. Two snipe, playing and chasing one another, and only whistling, not crying, flew straight at the very heads of the sportsmen. There was the report of four shots, and like swallows the snipe turned swift somersaults in the air and vanished from sight.

> Russian: Действительно, послышались пронзительные, быстро следовавшие один зa другим свистки. Два вальдшнепа, играя и догоняя друг друга и только свистя, а не хоркая, налетели на самые головы охотников. Раздались четыре выстрела, и, как ласточки, вальдшнепы дали быстрый заворот и исчезли из виду.

[¶17] The stand-shooting was capital. Stepan Arkadyevitch shot two more birds and Levin two, of which one was not found. It began to get dark. Venus, bright and silvery, shone with her soft light low down in the west behind the birch trees, and high up in the east twinkled the red lights of Arcturus. Over his head Levin made out the stars of the Great Bear and lost them again. The snipe had ceased flying; but Levin resolved to stay a little longer, till Venus, which he saw below a branch of birch, should be above it, and the stars of the Great Bear should be perfectly plain. Venus had risen above the branch, and the ear of the Great Bear with its shaft was now all plainly visible against the dark blue sky, yet still he waited.

> Russian: ............................................................... Тяга была прекрасная. Степан Аркадьич убил еще две штуки и Левин двух, из которых одного не нашел. Стало темнеть. Ясная, серебряная Венера низко на западе уже сияла из-за березок своим нежным блеском, и высоко на востоке уже переливался своими красными огнями мрачный Арктурус. Над головой у себя Левин ловил и терял звезды Медведицы. Вальдшнепы уже перестали летать; но Левин решил подождать еще, пока видная ему ниже сучка березы Венера перейдет выше его и когда ясны будут везде звезды Медведицы. Венера перешла уже выше сучка, колесница Медведицы с своим дышлом была уже вся видна на темносинем небе, но он всё еще ждал.

[¶18] “Isn’t it time to go home?” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Не пора ли? — сказал Степан Аркадьич.

[¶19] It was quite still now in the copse, and not a bird was stirring.

> Russian: В лесу уже было тихо, и ни одна птичка не шевелилась.

[¶20] “Let’s stay a little while,” answered Levin.

> Russian: — Постоим еще, — отвечал Левин.

[¶21] “As you like.”

> Russian: — Как хочешь.

[¶22] They were standing now about fifteen paces from one another.

> Russian: Они стояли теперь шагах в пятнадцати друг от друга.

[¶23] “Stiva!” said Levin unexpectedly; “how is it you don’t tell me whether your sister-in-law’s married yet, or when she’s going to be?”

> Russian: — Стива! — вдруг неожиданно сказал Левин, — что ж ты мне не скажешь, вышла твоя свояченица замуж или когда выходит?

[¶24] Levin felt so resolute and serene that no answer, he fancied, could affect him. But he had never dreamed of what Stepan Arkadyevitch replied.

> Russian: Левин чувствовал себя столь твердым и спокойным, что никакой ответ, он думал, не мог бы взволновать его. Но он никак не ожидал того, что отвечал Степан Аркадьич.

[¶25] “She’s never thought of being married, and isn’t thinking of it; but she’s very ill, and the doctors have sent her abroad. They’re positively afraid she may not live.”

> Russian: — И не думала и не думает выходить замуж, а она очень больна, и доктора послали ее за границу. Даже боятся за ее жизнь.

[¶26] “What!” cried Levin. “Very ill? What is wrong with her? How has she...?”

> Russian: — Что ты! — вскрикнул Левин. — Очень больна? Что же с ней? Как она...

[¶27] While they were saying this, Laska, with ears pricked up, was looking upwards at the sky, and reproachfully at them.

> Russian: В то время, как они говорили это, Ласка, насторожив уши, оглядывалась вверх на небо и укоризненно на них.

[¶28] “They have chosen a time to talk,” she was thinking. “It’s on the wing.... Here it is, yes, it is. They’ll miss it,” thought Laska.

> Russian: «Вот нашли время разговаривать, — думала она. — А он летит... Вот он, так и есть. Прозевают»... думала Ласка.

[¶29] But at that very instant both suddenly heard a shrill whistle which, as it were, smote on their ears, and both suddenly seized their guns and two flashes gleamed, and two bangs sounded at the very same instant. The snipe flying high above instantly folded its wings and fell into a thicket, bending down the delicate shoots.

> Russian: Но в это самое мгновенье оба вдруг услыхали пронзительный свист, который как будто стегнул их по уху, и оба вдруг схватились за ружья, и две молнии блеснули, и два удара раздались в одно и то же мгновение. Высоко летевший вальдшнеп мгновенно сложил крылья и упал в чащу, пригибая тонкие побеги.

[¶30] “Splendid! Together!” cried Levin, and he ran with Laska into the thicket to look for the snipe. “Oh, yes, what was it that was unpleasant?” he wondered. “Yes, Kitty’s ill.... Well, it can’t be helped; I’m very sorry,” he thought.

> Russian: — Вот отлично! Общий! — вскрикнул Левин и побежал с Лаской в чащу отыскивать вальдшнепа. «Ах да, о чем это неприятно было? — вспоминал он. — Да, больна Кити... Что ж делать, очень жаль», думал он.

[¶31] “She’s found it! Isn’t she a clever thing?” he said, taking the warm bird from Laska’s mouth and packing it into the almost full game bag. “I’ve got it, Stiva!” he shouted.

> Russian: — А, нашла! Вот умница, — сказал он, вынимая изо рта Ласки теплую птицу и кладя ее в полный почти ягдташ. — Нашел, Стива! — крикнул он.

## 50. Part Two · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/50/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/50/#p-N

[¶0] On the way home Levin asked all details of Kitty’s illness and the Shtcherbatskys’ plans, and though he would have been ashamed to admit it, he was pleased at what he heard. He was pleased that there was still hope, and still more pleased that she should be suffering who had made him suffer so much. But when Stepan Arkadyevitch began to speak of the causes of Kitty’s illness, and mentioned Vronsky’s name, Levin cut him short.

> Russian: Возвращаясь домой, Левин расспросил все подробности о болезни Кити и планах Щербацких, и, хотя ему совестно бы было признаться в этом, то, что он узнал, было приятно ему. Приятно и потому, что была еще надежда, и еще более приятно потому, что больно было ей, той, которая сделала ему так больно. Но, когда Степан Аркадьич начал говорить о причинах болезни Кити и упомянул имя Вронского, Левин перебил его.

[¶1] “I have no right whatever to know family matters, and, to tell the truth, no interest in them either.”

> Russian: — Я не имею никакого права знать семейные подробности, но правде сказать, и никакого интереса.

[¶2] Stepan Arkadyevitch smiled hardly perceptibly, catching the instantaneous change he knew so well in Levin’s face, which had become as gloomy as it had been bright a minute before.

> Russian: Степан Аркадьич чуть заметно улыбнулся, уловив мгновенную и столь знакомую ему перемену в лице Левина, сделавшегося столь же мрачным, сколько он был весел минуту тому назад.

[¶3] “Have you quite settled about the forest with Ryabinin?” asked Levin.

> Russian: — Ты уже совсем кончил о лесе с Рябининым? — спросил Левин.

[¶4] “Yes, it’s settled. The price is magnificent; thirty-eight thousand. Eight straight away, and the rest in six years. I’ve been bothering about it for ever so long. No one would give more.”

> Russian: — Да, кончил. Цена прекрасная, тридцать восемь тысяч. Восемь вперед, а остальные на шесть лет. Я долго с этим возился. Никто больше не давал.

[¶5] “Then you’ve as good as given away your forest for nothing,” said Levin gloomily.

> Russian: — Это значит, ты даром отдал лес, — мрачно сказал Левин.

[¶6] “How do you mean for nothing?” said Stepan Arkadyevitch with a good-humored smile, knowing that nothing would be right in Levin’s eyes now.

> Russian: — То есть почему же даром? — с добродушною улыбкой сказал Степан Аркадьич, зная, что теперь всё будет нехорошо для Левина.

[¶7] “Because the forest is worth at least a hundred and fifty roubles the acre,” answered Levin.

> Russian: — Потому что лес стòит по крайней мере пятьсот рублей за десятину, — отвечал Левин.

[¶8] “Oh, these farmers!” said Stepan Arkadyevitch playfully. “Your tone of contempt for us poor townsfolk!... But when it comes to business, we do it better than anyone. I assure you I have reckoned it all out,” he said, “and the forest is fetching a very good price—so much so that I’m afraid of this fellow’s crying off, in fact. You know it’s not ‘timber,’” said Stepan Arkadyevitch, hoping by this distinction to convince Levin completely of the unfairness of his doubts. “And it won’t run to more than twenty-five yards of fagots per acre, and he’s giving me at the rate of seventy roubles the acre.”

> Russian: — Ах, эти мне сельские хозяева! — шутливо сказал Степан Аркадьич. — Этот ваш тон презрения к нашему брату городским!... А как дело сделать, так мы лучше всегда сделаем. Поверь, что я всё расчел, — сказал он, — и лес очень выгодно продан, так что я боюсь, как бы тот не отказался даже. Ведь это не обидной лес, — сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина в несправедливости его сомнений, — а дровяной больше. И станет не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.

[¶9] Levin smiled contemptuously. “I know,” he thought, “that fashion not only in him, but in all city people, who, after being twice in ten years in the country, pick up two or three phrases and use them in season and out of season, firmly persuaded that they know all about it. ‘_Timber, run to so many yards the acre._’ He says those words without understanding them himself.”

> Russian: Левин презрительно улыбнулся. «Знаю, — подумал он, — эту манеру не одного его, но и всех городских жителей, которые, побывав раза два в десять лет в деревне и заметив два-три слова деревенские, употребляют их кстати и некстати, твердо уверенные, что они уже всё знают. Обидной, станет 30 сажен. Говорит слова, а сам ничего не понимает».

[¶10] “I wouldn’t attempt to teach you what you write about in your office,” said he, “and if need arose, I should come to you to ask about it. But you’re so positive you know all the lore of the forest. It’s difficult. Have you counted the trees?”

> Russian: — Я не стану тебя учить тому, что ты там пишешь в присутствии, — сказал он, — а если нужно, то спрошу у тебя. А ты так уверен, что понимаешь всю эту грамоту о лесе. Она трудна. Счел ли ты деревья?

[¶11] “How count the trees?” said Stepan Arkadyevitch, laughing, still trying to draw his friend out of his ill-temper. “Count the sands of the sea, number the stars. Some higher power might do it.”

> Russian: — Kaк счесть деревья? — смеясь сказал Степан Аркадьич, всё желая вывести приятеля из его дурного расположения духа. — Сочесть пески, лучи планет хотя и мог бы ум высокий....

[¶12] “Oh, well, the higher power of Ryabinin can. Not a single merchant ever buys a forest without counting the trees, unless they get it given them for nothing, as you’re doing now. I know your forest. I go there every year shooting, and your forest’s worth a hundred and fifty roubles an acre paid down, while he’s giving you sixty by installments. So that in fact you’re making him a present of thirty thousand.”

> Russian: — Ну да, а ум высокий Рябинина может. И ни один купец не купит не считая, если ему не отдают даром, как ты. Твой лес я знаю. Я каждый год там бываю на охоте, и твой лес стòит пятьсот рублей чистыми деньгами, а он тебе дал двести в рассрочку. Значит, ты ему подарил тысяч тридцать.

[¶13] “Come, don’t let your imagination run away with you,” said Stepan Arkadyevitch piteously. “Why was it none would give it, then?”

> Russian: — Ну, полно увлекаться, — жалостно сказал Степан Аркадьич, — отчего же никто не давал?

[¶14] “Why, because he has an understanding with the merchants; he’s bought them off. I’ve had to do with all of them; I know them. They’re not merchants, you know: they’re speculators. He wouldn’t look at a bargain that gave him ten, fifteen per cent. profit, but holds back to buy a rouble’s worth for twenty kopecks.”

> Russian: — Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного. Я со всеми ими имел дела, я их знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить за двадцать копеек рубль.

[¶15] “Well, enough of it! You’re out of temper.”

> Russian: — Ну, полно! Ты не в духе.

[¶16] “Not the least,” said Levin gloomily, as they drove up to the house.

> Russian: — Нисколько, — мрачно сказал Левин, когда они подъезжали к дому.

[¶17] At the steps there stood a trap tightly covered with iron and leather, with a sleek horse tightly harnessed with broad collar-straps. In the trap sat the chubby, tightly belted clerk who served Ryabinin as coachman. Ryabinin himself was already in the house, and met the friends in the hall. Ryabinin was a tall, thinnish, middle-aged man, with mustache and a projecting clean-shaven chin, and prominent muddy-looking eyes. He was dressed in a long-skirted blue coat, with buttons below the waist at the back, and wore high boots wrinkled over the ankles and straight over the calf, with big galoshes drawn over them. He rubbed his face with his handkerchief, and wrapping round him his coat, which sat extremely well as it was, he greeted them with a smile, holding out his hand to Stepan Arkadyevitch, as though he wanted to catch something.

> Russian: У крыльца уже стояла туго обтянутая железом и кожей тележка с туго запряженною широкими гужами сытою лошадью. В тележке сидел туго налитой кровью и туго подпоясанный приказчик, служивший кучером Рябинину. Сам Рябинин был уже в доме и встретил приятелей в передней. Рябинин был высокий, худощавый человек средних лет, с усами и бритым выдающимся подбородком и выпуклыми мутными глазами. Он был одет в длиннополый синий сюртук с пуговицами ниже зада и в высоких, сморщенных на щиколках и прямых на икрах сапогах, сверх которых были надеты большие калоши. Он округло вытер платком свое лицо и, запахнув сюртук, который и без того держался очень хорошо, с улыбкой приветствовал вошедших, протягивая Степану Аркадьичу руку, как бы желая поймать что-то.

[¶18] “So here you are,” said Stepan Arkadyevitch, giving him his hand. “That’s capital.”

> Russian: — А вот и вы приехали, — сказал Степан Аркадьич, подавая ему руку. — Прекрасно.

[¶19] “I did not venture to disregard your excellency’s commands, though the road was extremely bad. I positively walked the whole way, but I am here at my time. Konstantin Dmitrievitch, my respects”; he turned to Levin, trying to seize his hand too. But Levin, scowling, made as though he did not notice his hand, and took out the snipe. “Your honors have been diverting yourselves with the chase? What kind of bird may it be, pray?” added Ryabinin, looking contemptuously at the snipe: “a great delicacy, I suppose.” And he shook his head disapprovingly, as though he had grave doubts whether this game were worth the candle.

> Russian: — Не осмелился ослушаться приказаний вашего сиятельства, хоть слишком дурна дорога. Положительно всю дорогу пешком шел, но явился в срок. Константин Дмитрич, мое почтение, — обратился он к Левину, стараясь поймать и его руку. Но Левин, нахмурившись, делал вид, что не замечает его руки, и вынимал вальдшнепов. — Изволили потешаться охотой? Это какая птица, значит, будет? — прибавил Рябинин, презрительно глядя на вальдшнепов, — вкус, значит, имеет. — И он неодобрительно покачал головой, как бы сильно сомневаясь в том, чтоб эта овчинка стоила выделки.

[¶20] “Would you like to go into my study?” Levin said in French to Stepan Arkadyevitch, scowling morosely. “Go into my study; you can talk there.”

> Russian: — Хочешь в кабинет? — мрачно хмурясь, сказал Левин по-французски Степану Аркадьичу. — Пройдите в кабинет, вы там переговорите.

[¶21] “Quite so, where you please,” said Ryabinin with contemptuous dignity, as though wishing to make it felt that others might be in difficulties as to how to behave, but that he could never be in any difficulty about anything.

> Russian: — Очень можно, куда угодно-с, — с презрительным достоинством сказал Рябинин, как бы желая дать почувствовать, что для других могут быть затруднения, как и с кем обойтись, но для него никогда и ни в чем не может быть затруднений.

[¶22] On entering the study Ryabinin looked about, as his habit was, as though seeking the holy picture, but when he had found it, he did not cross himself. He scanned the bookcases and bookshelves, and with the same dubious air with which he had regarded the snipe, he smiled contemptuously and shook his head disapprovingly, as though by no means willing to allow that this game were worth the candle.

> Russian: Войдя в кабинет, Рябинин осмотрелся по привычке, как бы отыскивая образ, но, найдя его, не перекрестился. Он оглядел шкапы и полки с книгами и с тем же сомнением, как и насчет вальдшнепов, презрительно улыбнулся и неодобрительно покачал головой, никак уже не допуская, чтоб эта овчинка могла стоить выделки.

[¶23] “Well, have you brought the money?” asked Oblonsky. “Sit down.”

> Russian: — Что ж, привезли деньги? — спросил Облонский. — Садитесь.

[¶24] “Oh, don’t trouble about the money. I’ve come to see you to talk it over.”

> Russian: — Мы за деньгами не постоим. Повидаться, переговорить приехал.

[¶25] “What is there to talk over? But do sit down.”

> Russian: — О чем же переговорить? Да вы садитесь.

[¶26] “I don’t mind if I do,” said Ryabinin, sitting down and leaning his elbows on the back of his chair in a position of the intensest discomfort to himself. “You must knock it down a bit, prince. It would be too bad. The money is ready conclusively to the last farthing. As to paying the money down, there’ll be no hitch there.”

> Russian: — Это можно, — сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь. Грех будет. A деньги готовы окончательно, до одной копейки. За деньгами остановки не бывает.

[¶27] Levin, who had meanwhile been putting his gun away in the cupboard, was just going out of the door, but catching the merchant’s words, he stopped.

> Russian: Левин, ставивший между тем ружье в шкап, уже выходил из двери, но, услыхав слова купца, остановился.

[¶28] “Why, you’ve got the forest for nothing as it is,” he said. “He came to me too late, or I’d have fixed the price for him.”

> Russian: — И так задаром лес взяли, — сказал он. — Поздно он ко мне приехал, а то я бы цену назначил.

[¶29] Ryabinin got up, and in silence, with a smile, he looked Levin down and up.

> Russian: Рябинин встал и молча с улыбкой поглядел снизу вверх на Левина.

[¶30] “Very close about money is Konstantin Dmitrievitch,” he said with a smile, turning to Stepan Arkadyevitch; “there’s positively no dealing with him. I was bargaining for some wheat of him, and a pretty price I offered too.”

> Russian: — Оченно скупы Константин Дмитрич, — сказал он с улыбкой, обращаясь к Степану Аркадьичу, — окончательно ничего не укупишь. Торговал пшеницу, хорошие деньги давал.

[¶31] “Why should I give you my goods for nothing? I didn’t pick it up on the ground, nor steal it either.”

> Russian: — Зачем мне вам свое даром давать? Я ведь не на земле нашел и не украл.

[¶32] “Mercy on us! nowadays there’s no chance at all of stealing. With the open courts and everything done in style, nowadays there’s no question of stealing. We are just talking things over like gentlemen. His excellency’s asking too much for the forest. I can’t make both ends meet over it. I must ask for a little concession.”

> Russian: — Помилуйте, по нынешнему времю воровать положительно невозможно. Всё окончательно по нынешнему времю гласное судопроизводство, всё нынче благородно; а не то что воровать. Мы говорили по чести. Дорого кладут зa лec, расчетов не сведешь. Прошу уступить хоть малость.

[¶33] “But is the thing settled between you or not? If it’s settled, it’s useless haggling; but if it’s not,” said Levin, “I’ll buy the forest.”

> Russian: — Да кончено у вас дело или нет? Если кончено, нечего торговаться, а если не кончено, — сказал Левин, — я покупаю лес.

[¶34] The smile vanished at once from Ryabinin’s face. A hawklike, greedy, cruel expression was left upon it. With rapid, bony fingers he unbuttoned his coat, revealing a shirt, bronze waistcoat buttons, and a watch chain, and quickly pulled out a fat old pocketbook.

> Russian: Улыбка вдруг исчезла с лица Рябинина. Ястребиное, хищное и жесткое выражение установилось на нем. Он быстрыми костлявыми пальцами расстегнул сюртук, открыв рубаху на выпуск, медные пуговицы жилета и цепочку часов, и быстро достал толстый старый бумажник.

[¶35] “Here you are, the forest is mine,” he said, crossing himself quickly, and holding out his hand. “Take the money; it’s my forest. That’s Ryabinin’s way of doing business; he doesn’t haggle over every half-penny,” he added, scowling and waving the pocketbook.

> Russian: — Пожалуйте, лес мой, — проговорил он, быстро перекрестившись и протягивая руку. — Возьми деньги, мой лес. Вот как Рябинин торгует, а не гроши считать, — заговорил он, хмурясь и размахивая бумажником.

[¶36] “I wouldn’t be in a hurry if I were you,” said Levin.

> Russian: — Я бы на твоем месте не торопился, — сказал Левин.

[¶37] “Come, really,” said Oblonsky in surprise. “I’ve given my word, you know.”

> Russian: — Помилуй, — с удивлением сказал Облонский, — ведь я слово дал.

[¶38] Levin went out of the room, slamming the door. Ryabinin looked towards the door and shook his head with a smile.

> Russian: Левин вышел из комнаты, хлопнув дверью. Рябинин, глядя на дверь, с улыбкой покачал головой.

[¶39] “It’s all youthfulness—positively nothing but boyishness. Why, I’m buying it, upon my honor, simply, believe me, for the glory of it, that Ryabinin, and no one else, should have bought the copse of Oblonsky. And as to the profits, why, I must make what God gives. In God’s name. If you would kindly sign the title-deed....”

> Russian: — Всё молодость, окончательно ребячество одно. Ведь покупаю, верьте чести, так, значит, для славы одной, что вот Рябинин, а не кто другой у Облонского рощу купил. А еще как Бог даст расчеты найти. Верьте Богу. Пожалуйте-с. Условьице написать...

[¶40] Within an hour the merchant, stroking his big overcoat neatly down, and hooking up his jacket, with the agreement in his pocket, seated himself in his tightly covered trap, and drove homewards.

> Russian: Через час, купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув крючки сюртука, с условием в кармане сел в свою туго окованную тележку и поехал домой.

[¶41] “Ugh, these gentlefolks!” he said to the clerk. “They—they’re a nice lot!”

> Russian: — Ох, эти господа! — сказал он приказчику, — один предмет.

[¶42] “That’s so,” responded the clerk, handing him the reins and buttoning the leather apron. “But I can congratulate you on the purchase, Mihail Ignatitch?”

> Russian: — Это как есть, — отвечал приказчик, передавая ему вожжи и застегивая кожаный фартук. — А с покупочкой, Михаил Игнатьич?

[¶43] “Well, well....”

> Russian: — Ну, ну...

## 51. Part Two · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch went upstairs with his pocket bulging with notes, which the merchant had paid him for three months in advance. The business of the forest was over, the money in his pocket; their shooting had been excellent, and Stepan Arkadyevitch was in the happiest frame of mind, and so he felt specially anxious to dissipate the ill-humor that had come upon Levin. He wanted to finish the day at supper as pleasantly as it had been begun.

> Russian: Степан Аркадьич с оттопыренным карманом серий, которые за три месяца вперед отдал ему купец, вошел наверх. Дело с лесом было кончено, деньги в кармане, тяга была прекрасная, и Степан Аркадьич находился в самом веселом расположении духа, а потому ему особенно хотелось рассеять дурное настроение, нашедшее на Левина. Ему хотелось окончить день зa ужином так же приятно, как он был начат.

[¶1] Levin certainly was out of humor, and in spite of all his desire to be affectionate and cordial to his charming visitor, he could not control his mood. The intoxication of the news that Kitty was not married had gradually begun to work upon him.

> Russian: Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на всё свое желание быть ласковым и любезным со своим милым гостем, не мог преодолеть себя. Хмель известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разбирать его.

[¶2] Kitty was not married, but ill, and ill from love for a man who had slighted her. This slight, as it were, rebounded upon him. Vronsky had slighted her, and she had slighted him, Levin. Consequently Vronsky had the right to despise Levin, and therefore he was his enemy. But all this Levin did not think out. He vaguely felt that there was something in it insulting to him, and he was not angry now at what had disturbed him, but he fell foul of everything that presented itself. The stupid sale of the forest, the fraud practiced upon Oblonsky and concluded in his house, exasperated him.

> Russian: Кити не замужем и больна, больна от любви к человеку, который пренебрег ею. Это оскорбление как будто падало на него. Вронский пренебрег ею, а она пренебрегла им, Левиным. Следовательно, Вронский имел право презирать Левина и потому был его враг. Но этого всего не думал Левин. Он смутно чувствовал, что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то, что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему. Глупая продажа леса, обман, на который попался Облонский и который совершился у него в доме, раздражал его.

[¶3] “Well, finished?” he said, meeting Stepan Arkadyevitch upstairs. “Would you like supper?”

> Russian: — Ну, кончил? — сказал он, встречая наверху Степана Аркадьича. — Хочешь ужинать?

[¶4] “Well, I wouldn’t say no to it. What an appetite I get in the country! Wonderful! Why didn’t you offer Ryabinin something?”

> Russian: — Да, не откажусь. Какой аппетит у меня в деревне, чудо. Что ж ты Рябинину не предложил поесть?

[¶5] “Oh, damn him!”

> Russian: — А, чорт с ним!

[¶6] “Still, how you do treat him!” said Oblonsky. “You didn’t even shake hands with him. Why not shake hands with him?”

> Russian: — Однако как ты обходишься с ним! — сказал Облонский. — Ты и руки ему не подал. Отчего же не подать ему руки?

[¶7] “Because I don’t shake hands with a waiter, and a waiter’s a hundred times better than he is.”

> Russian: — Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.

[¶8] “What a reactionist you are, really! What about the amalgamation of classes?” said Oblonsky.

> Russian: — Какой ты однако ретроград! А слияние сословий? — сказал Облонский.

[¶9] “Anyone who likes amalgamating is welcome to it, but it sickens me.”

> Russian: — Кому приятно сливаться — на здоровье, а мне противно.

[¶10] “You’re a regular reactionist, I see.”

> Russian: — Ты, я вижу, решительно ретроград.

[¶11] “Really, I have never considered what I am. I am Konstantin Levin, and nothing else.”

> Russian: — Право, я никогда не думал, кто я. Я — Константин Левин, больше ничего.

[¶12] “And Konstantin Levin very much out of temper,” said Stepan Arkadyevitch, smiling.

> Russian: — И Константин Левин, который очень не в духе, — улыбаясь сказал Степан Аркадьич.

[¶13] “Yes, I am out of temper, and do you know why? Because—excuse me—of your stupid sale....”

> Russian: — Да, я не в духе, и знаешь отчего? От, извини меня, твоей глупой продажи...

[¶14] Stepan Arkadyevitch frowned good-humoredly, like one who feels himself teased and attacked for no fault of his own.

> Russian: Степан Аркадьич добродушно сморщился, как человек, которого безвинно обижают и расстраивают.

[¶15] “Come, enough about it!” he said. “When did anybody ever sell anything without being told immediately after the sale, ‘It was worth much more’? But when one wants to sell, no one will give anything.... No, I see you’ve a grudge against that unlucky Ryabinin.”

> Russian: — Ну, полно! — сказал он. — Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: «это гораздо дороже стоит»? А покуда продают, никто не дает... Нет, я вижу у тебя есть зуб против этого несчастного Рябинина.

[¶16] “Maybe I have. And do you know why? You’ll say again that I’m a reactionist, or some other terrible word; but all the same it does annoy and anger me to see on all sides the impoverishing of the nobility to which I belong, and, in spite of the amalgamation of classes, I’m glad to belong. And their impoverishment is not due to extravagance—that would be nothing; living in good style—that’s the proper thing for noblemen; it’s only the nobles who know how to do it. Now the peasants about us buy land, and I don’t mind that. The gentleman does nothing, while the peasant works and supplants the idle man. That’s as it ought to be. And I’m very glad for the peasant. But I do mind seeing the process of impoverishment from a sort of—I don’t know what to call it—innocence. Here a Polish speculator bought for half its value a magnificent estate from a young lady who lives in Nice. And there a merchant will get three acres of land, worth ten roubles, as security for the loan of one rouble. Here, for no kind of reason, you’ve made that rascal a present of thirty thousand roubles.” “Well, what should I have done? Counted every tree?”

> Russian: — Может быть, и есть. А ты знаешь, за что? Ты скажешь опять, что я ретроград, или еще какое страшное слово; но всё-таки мне досадно и обидно видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к которому я принадлежу и, несмотря на слияние сословий, очень рад, что принадлежу... И обеднение не вследствие роскоши — это бы ничего; прожить по-барски — это дворянское дело, это только дворяне умеют. Теперь мужики около нас скупают земли, — мне не обидно. Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет праздного человека. Так должно быть. И я очень рад мужику. Но мне обидно смотреть на это обеднение по какой-то, не знаю как назвать, невинности. Тут арендатор-Поляк купил за полцены у барыни, которая живет в Ницце, чудесное имение. Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит десять рублей. Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать тысяч. — Так что же? считать каждое дерево?

[¶17] “Of course, they must be counted. You didn’t count them, but Ryabinin did. Ryabinin’s children will have means of livelihood and education, while yours maybe will not!”

> Russian: — Непременно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!

[¶18] “Well, you must excuse me, but there’s something mean in this counting. We have our business and they have theirs, and they must make their profit. Anyway, the thing’s done, and there’s an end of it. And here come some poached eggs, my favorite dish. And Agafea Mihalovna will give us that marvelous herb-brandy....”

> Russian: — Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считаньи. У нас свои занятия, у них свои, и им надо барыши. Ну, впрочем, дело сделано, и конец. А вот и глазунья, самая моя любимая яичница. И Агафья Михайловна даст нам этого травничку чудесного...

[¶19] Stepan Arkadyevitch sat down at the table and began joking with Agafea Mihalovna, assuring her that it was long since he had tasted such a dinner and such a supper.

> Russian: Степан Аркадьич сел к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной, уверяя ее, что такого обеда и ужина он давно не ел.

[¶20] “Well, you do praise it, anyway,” said Agafea Mihalovna, “but Konstantin Dmitrievitch, give him what you will—a crust of bread—he’ll eat it and walk away.”

> Russian: — Вот вы хоть похвàлите, — сказала Агафья Михайловна, — а Константин Дмитрич, что ему ни подай, хоть хлеба корку, — поел и пошел.

[¶21] Though Levin tried to control himself, he was gloomy and silent. He wanted to put one question to Stepan Arkadyevitch, but he could not bring himself to the point, and could not find the words or the moment in which to put it. Stepan Arkadyevitch had gone down to his room, undressed, again washed, and attired in a nightshirt with goffered frills, he had got into bed, but Levin still lingered in his room, talking of various trifling matters, and not daring to ask what he wanted to know.

> Russian: Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.

[¶22] “How wonderfully they make this soap,” he said gazing at a piece of soap he was handling, which Agafea Mihalovna had put ready for the visitor but Oblonsky had not used. “Only look; why, it’s a work of art.”

> Russian: — Как это удивительно делают мыло, — сказал он, оглядывая и развертывая душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайловна, но который Облонский не употреблял. — Ты посмотри, ведь это произведение искусства.

[¶23] “Yes, everything’s brought to such a pitch of perfection nowadays,” said Stepan Arkadyevitch, with a moist and blissful yawn. “The theater, for instance, and the entertainments ... a—a—a!” he yawned. “The electric light everywhere ... a—a—a!”

> Russian: — Да, до всего дошло теперь всякое усовершенствование, — сказал Степан Аркадьич, влажно и блаженно зевая. — Театры, например, и эти увеселительные.... а-а-а! — зевал он. — Электрический свет везде.... а-а!

[¶24] “Yes, the electric light,” said Levin. “Yes. Oh, and where’s Vronsky now?” he asked suddenly, laying down the soap.

> Russian: — Да, электрический свет, — сказал Левин. — Да. Ну, а где Вронский теперь? — спросил он, вдруг положив мыло.

[¶25] “Vronsky?” said Stepan Arkadyevitch, checking his yawn; “he’s in Petersburg. He left soon after you did, and he’s not once been in Moscow since. And do you know, Kostya, I’ll tell you the truth,” he went on, leaning his elbow on the table, and propping on his hand his handsome ruddy face, in which his moist, good-natured, sleepy eyes shone like stars. “It’s your own fault. You took fright at the sight of your rival. But, as I told you at the time, I couldn’t say which had the better chance. Why didn’t you fight it out? I told you at the time that....” He yawned inwardly, without opening his mouth.

> Russian: — Вронский? — сказал Степан Аркадьич, остановив зевоту, — он в Петербурге. Уехал вскоре после тебя и затем ни разу не был в Москве. И знаешь, Костя, я тебе правду скажу, — продолжал он, облокотившись на стол и положив на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как звезды, масляные, добрые и сонные глаза. — Ты сам был виноват. Ты испугался соперника. А я, как и тогда тебе говорил, — я не знаю, на чьей стороне было более шансов. Отчего ты не шел на пролом? Я тебе говорил тогда, что.... — Он зевнул одними челюстями, не раскрывая рта.

[¶26] “Does he know, or doesn’t he, that I did make an offer?” Levin wondered, gazing at him. “Yes, there’s something humbugging, diplomatic in his face,” and feeling he was blushing, he looked Stepan Arkadyevitch straight in the face without speaking.

> Russian: «Знает он или не знает, что я делал предложение? — подумал Левин, глядя на него. — Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в его лице», и, чувствуя, что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Аркадьича.

[¶27] “If there was anything on her side at the time, it was nothing but a superficial attraction,” pursued Oblonsky. “His being such a perfect aristocrat, don’t you know, and his future position in society, had an influence not with her, but with her mother.”

> Russian: — Если было с ее стороны что-нибудь тогда, то это было увлеченье внешностью, — продолжал Облонский. — Этот, знаешь, совершенный аристократизм и будущее положение в свете подействовали не на нее, а на мать.

[¶28] Levin scowled. The humiliation of his rejection stung him to the heart, as though it were a fresh wound he had only just received. But he was at home, and the walls of home are a support.

> Russian: Левин нахмурился. Оскорбление отказа, через которое он прошел, как будто свежею, только что полученною раной зажгло его в сердце. Он был дома, а дома стены помогают.

[¶29] “Stay, stay,” he began, interrupting Oblonsky. “You talk of his being an aristocrat. But allow me to ask what it consists in, that aristocracy of Vronsky or of anybody else, beside which I can be looked down upon? You consider Vronsky an aristocrat, but I don’t. A man whose father crawled up from nothing at all by intrigue, and whose mother—God knows whom she wasn’t mixed up with.... No, excuse me, but I consider myself aristocratic, and people like me, who can point back in the past to three or four honorable generations of their family, of the highest degree of breeding (talent and intellect, of course that’s another matter), and have never curried favor with anyone, never depended on anyone for anything, like my father and my grandfather. And I know many such. You think it mean of me to count the trees in my forest, while you make Ryabinin a present of thirty thousand; but you get rents from your lands and I don’t know what, while I don’t and so I prize what’s come to me from my ancestors or been won by hard work.... We are aristocrats, and not those who can only exist by favor of the powerful of this world, and who can be bought for twopence halfpenny.”

> Russian: — Постой, постой, — заговорил он, перебивая Облонского, — ты говоришь: аристократизм. А позволь тебя спросить, в чем состоит этот аристократизм Вронского или кого бы то ни было, — такой аристократизм, чтобы можно было пренебречь мною? Ты считаешь Вронского аристократом, но я нет. Человек, отец которого вылез из ничего пронырством, мать которого Бог знает с кем не была в связи... Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей подобных мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум — это другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой дед. И я знаю много таких. Тебе низко кажется, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину; но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу родовым и трудовым.... Мы аристократы, а не те, которые могут существовать только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.

[¶30] “Well, but whom are you attacking? I agree with you,” said Stepan Arkadyevitch, sincerely and genially; though he was aware that in the class of those who could be bought for twopence halfpenny Levin was reckoning him too. Levin’s warmth gave him genuine pleasure. “Whom are you attacking? Though a good deal is not true that you say about Vronsky, but I won’t talk about that. I tell you straight out, if I were you, I should go back with me to Moscow, and....”

> Russian: — Да на кого ты? Я с тобой согласен, — говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить зa двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нравилось. — На кого ты? Хотя многое и неправда, что ты говоришь про Вронского, но я не про то говорю. Я говорю тебе прямо, я на твоем месте поехал бы со мной в Москву и...

[¶31] “No; I don’t know whether you know it or not, but I don’t care. And I tell you—I did make an offer and was rejected, and Katerina Alexandrovna is nothing now to me but a painful and humiliating reminiscence.”

> Russian: — Нет, я не знаю, знаешь ли ты или нет, но мне всё равно. И я скажу тебе, — я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна для меня теперь тяжелое и постыдное воспоминанье.

[¶32] “What ever for? What nonsense!”

> Russian: — Отчего? Вот вздор!

[¶33] “But we won’t talk about it. Please forgive me, if I’ve been nasty,” said Levin. Now that he had opened his heart, he became as he had been in the morning. “You’re not angry with me, Stiva? Please don’t be angry,” he said, and smiling, he took his hand.

> Russian: — Но не будем говорить. Извини меня, пожалуйста, если я был груб с тобой, — сказал Левин. Теперь, высказав всё, он опять стал тем, каким был поутру. — Ты не сердишься на меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, — сказал он и улыбаясь взял его за руку.

[¶34] “Of course not; not a bit, and no reason to be. I’m glad we’ve spoken openly. And do you know, stand-shooting in the morning is unusually good—why not go? I couldn’t sleep the night anyway, but I might go straight from shooting to the station.”

> Russian: — Да нет, нисколько, и не за что. Я рад, что мы объяснились. А знаешь, утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли? Я бы так и не спал, а прямо с тяги на станцию.

[¶35] “Capital.”

> Russian: — И прекрасно.

## 52. Part Two · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/52/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/52/#p-N

[¶0] Although all Vronsky’s inner life was absorbed in his passion, his external life unalterably and inevitably followed along the old accustomed lines of his social and regimental ties and interests. The interests of his regiment took an important place in Vronsky’s life, both because he was fond of the regiment, and because the regiment was fond of him. They were not only fond of Vronsky in his regiment, they respected him too, and were proud of him; proud that this man, with his immense wealth, his brilliant education and abilities, and the path open before him to every kind of success, distinction, and ambition, had disregarded all that, and of all the interests of life had the interests of his regiment and his comrades nearest to his heart. Vronsky was aware of his comrades’ view of him, and in addition to his liking for the life, he felt bound to keep up that reputation.

> Russian: Несмотря на то, что вся внутренняя жизнь Вронского была наполнена его страстью, внешняя жизнь его неизменно и неудержимо катилась по прежним, привычным рельсам светских и полковых связей и интересов. Полковые интересы занимали важное место в жизни Вронского и потому, что он любил полк, и еще более потому, что его любили в полку. В полку не только любили Вронского, но его уважали и гордились им, гордились тем, что этот человек, огромно-богатый, с прекрасным образованием и способностями, с открытою дорогой ко всякого рода успеху и честолюбия и тщеславия, пренебрегал этим всем и из всех жизненных интересов ближе всего принимал к сердцу интересы полка и товарищества. Вронский сознавал этот взгляд на себя товарищей и кроме того, что любил эту жизнь, чувствовал себя обязанным поддерживать установившийся на него взгляд.

[¶1] It need not be said that he did not speak of his love to any of his comrades, nor did he betray his secret even in the wildest drinking bouts (though indeed he was never so drunk as to lose all control of himself). And he shut up any of his thoughtless comrades who attempted to allude to his connection. But in spite of that, his love was known to all the town; everyone guessed with more or less confidence at his relations with Madame Karenina. The majority of the younger men envied him for just what was the most irksome factor in his love—the exalted position of Karenin, and the consequent publicity of their connection in society.

> Russian: Само собою разумеется, что он не говорил ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь. Но, несмотря на то, что его любовь была известна всему городу — все более или менее верно догадывались об его отношениях к Карениной, — большинство молодых людей завидовали ему именно в том, что было самое тяжелое в его любви, — в высоком положении Каренина и потому в выставленности этой связи для света.

[¶2] The greater number of the young women, who envied Anna and had long been weary of hearing her called _virtuous_, rejoiced at the fulfillment of their predictions, and were only waiting for a decisive turn in public opinion to fall upon her with all the weight of their scorn. They were already making ready their handfuls of mud to fling at her when the right moment arrived. The greater number of the middle-aged people and certain great personages were displeased at the prospect of the impending scandal in society.

> Russian: Большинство молодых женщин, завидовавших Анне, которым уже давно наскучило то, что ее называют справедливою, радовались тому, чтò они предполагали, и ждали только подтверждения оборота общественного мнения, чтоб обрушиться на нее всею тяжестью своего презрения. Они приготавливали уже те комки грязи, которыми они бросят в нее, когда придет время. Большинство пожилых людей и люди высокопоставленные были недовольны этим готовящимся общественным скандалом.

[¶3] Vronsky’s mother, on hearing of his connection, was at first pleased at it, because nothing to her mind gave such a finishing touch to a brilliant young man as a _liaison_ in the highest society; she was pleased, too, that Madame Karenina, who had so taken her fancy, and had talked so much of her son, was, after all, just like all other pretty and well-bred women,—at least according to the Countess Vronskaya’s ideas. But she had heard of late that her son had refused a position offered him of great importance to his career, simply in order to remain in the regiment, where he could be constantly seeing Madame Karenina. She learned that great personages were displeased with him on this account, and she changed her opinion. She was vexed, too, that from all she could learn of this connection it was not that brilliant, graceful, worldly _liaison_ which she would have welcomed, but a sort of Wertherish, desperate passion, so she was told, which might well lead him into imprudence. She had not seen him since his abrupt departure from Moscow, and she sent her elder son to bid him come to see her.

> Russian: Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна — и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была всё-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской. Но в последнее время она узнала, что сын отказался от предложенного ему, важного для карьеры, положения, только с тем, чтоб оставаться в полку, где он мог видеться с Карениной, узнала, что им недовольны за это высокопоставленные лица, и она переменила свое мнение. Не нравилось ей тоже то, что по всему, что она узнала про эту связь, это не была та блестящая, грациозная светская связь, какую она бы одобрила, но какая-то Вертеровская, отчаянная страсть, как ей рассказывали, которая могла вовлечь его в глупости. Она не видала его со времени его неожиданного отъезда из Москвы и через старшего сына требовала, чтоб он приехал к ней.

[¶4] This elder son, too, was displeased with his younger brother. He did not distinguish what sort of love his might be, big or little, passionate or passionless, lasting or passing (he kept a ballet girl himself, though he was the father of a family, so he was lenient in these matters), but he knew that this love affair was viewed with displeasure by those whom it was necessary to please, and therefore he did not approve of his brother’s conduct.

> Russian: Старший брат был тоже недоволен меньшим. Он не разбирал, какая это была любовь, большая или маленькая, страстная или не страстная, порочная или непорочная (он сам, имея детей, содержал танцовщицу и потому был снисходителен на это); по он знал, что это любовь ненравящаяся тем, кому нужна нравиться, и потому не одобрял поведения брата.

[¶5] Besides the service and society, Vronsky had another great interest—horses; he was passionately fond of horses.

> Russian: Кроме занятий службы и света, у Вронского было еще занятие — лошади, до которых он был страстный охотник.

[¶6] That year races and a steeplechase had been arranged for the officers. Vronsky had put his name down, bought a thoroughbred English mare, and in spite of his love affair, he was looking forward to the races with intense, though reserved, excitement....

> Russian: В нынешнем же году назначены были офицерские скачки с препятствиями. Вронский записался на скачки, купил английскую кровную кобылу и, несмотря на свою любовь, был страстно хотя и сдержанно, увлечен предстоящими скачками...

[¶7] These two passions did not interfere with one another. On the contrary, he needed occupation and distraction quite apart from his love, so as to recruit and rest himself from the violent emotions that agitated him.

> Russian: Две страсти эти не мешали одна другой. Напротив, ему нужно было занятие и увлечение, независимое от его любви, на котором он освежался и отдыхал от слишком волновавших его впечатлений.

## 53. Part Two · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/53/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/53/#p-N

[¶0] On the day of the races at Krasnoe Selo, Vronsky had come earlier than usual to eat beefsteak in the common messroom of the regiment. He had no need to be strict with himself, as he had very quickly been brought down to the required light weight; but still he had to avoid gaining flesh, and so he eschewed farinaceous and sweet dishes. He sat with his coat unbuttoned over a white waistcoat, resting both elbows on the table, and while waiting for the steak he had ordered he looked at a French novel that lay open on his plate. He was only looking at the book to avoid conversation with the officers coming in and out; he was thinking.

> Russian: В день Красносельских скачек Вронский раньше обыкновенного пришел съесть бифстек в общую залу артели полка. Ему не нужно было очень строго выдерживать себя, так как вес его как раз равнялся положенным четырем пудам с половиною; но надо было и не потолстеть, и потому он избегал мучного и сладкого. Он сидел в расстегнутом над белым жилетом сюртуке, облокотившись обеими руками на стол и, ожидая заказанного бифстека, смотрел в книгу французского романа, лежавшую на тарелке. Он смотрел в книгу только затем, чтобы не разговаривать с входившими и выходившими офицерами, и думал.

[¶1] He was thinking of Anna’s promise to see him that day after the races. But he had not seen her for three days, and as her husband had just returned from abroad, he did not know whether she would be able to meet him today or not, and he did not know how to find out. He had had his last interview with her at his cousin Betsy’s summer villa. He visited the Karenins’ summer villa as rarely as possible. Now he wanted to go there, and he pondered the question how to do it.

> Russian: Он думал о том, что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не знал, возможно ли это нынче или нет, и не знал, как узнать это. Он виделся с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал вопрос, как это сделать.

[¶2] “Of course I shall say Betsy has sent me to ask whether she’s coming to the races. Of course, I’ll go,” he decided, lifting his head from the book. And as he vividly pictured the happiness of seeing her, his face lighted up.

> Russian: «Разумеется, я скажу, что Бетси прислала меня спросить, приедет ли она на скачки. Разумеется, поеду», решил он сам с собой, поднимая голову от книги. И, живо представив себе счастье увидать ее, он просиял лицом.

[¶3] “Send to my house, and tell them to have out the carriage and three horses as quick as they can,” he said to the servant, who handed him the steak on a hot silver dish, and moving the dish up he began eating.

> Russian: — Пошли ко мне на дом, чтобы закладывали поскорей коляску тройкой, — сказал он слуге, подававшему ему бифстек на серебряном горячем блюде, и, придвинув блюдо, стал есть.

[¶4] From the billiard room next door came the sound of balls knocking, of talk and laughter. Two officers appeared at the entrance-door: one, a young fellow, with a feeble, delicate face, who had lately joined the regiment from the Corps of Pages; the other, a plump, elderly officer, with a bracelet on his wrist, and little eyes, lost in fat.

> Russian: В соседней бильярдной слышались удары шаров, говор и смех. Из входной двери появились два офицера: один молоденький, с слабым, тонким лицом, недавно поступивший из Пажеского корпуса в их полк; другой пухлый, старый офицер с браслетом на руке и заплывшими маленькими глазами.

[¶5] Vronsky glanced at them, frowned, and looking down at his book as though he had not noticed them, he proceeded to eat and read at the same time.

> Russian: Вронский взглянул на них, нахмурился и, как будто не заметив их, косясь на книгу, стал есть и читать вместе.

[¶6] “What? Fortifying yourself for your work?” said the plump officer, sitting down beside him.

> Russian: — Что? подкрепляешься на работу? — сказал пухлый офицер, садясь подле него.

[¶7] “As you see,” responded Vronsky, knitting his brows, wiping his mouth, and not looking at the officer.

> Russian: — Видишь, — отвечал Вронский, хмурясь, отирая рот и не глядя на него.

[¶8] “So you’re not afraid of getting fat?” said the latter, turning a chair round for the young officer.

> Russian: — А не боишься потолстеть? — сказал тот, поворачивая стул для молоденького офицера.

[¶9] “What?” said Vronsky angrily, making a wry face of disgust, and showing his even teeth.

> Russian: — Что? — сердито сказал Вронский, делая гримасу отвращения и показывая свои сплошные зубы.

[¶10] “You’re not afraid of getting fat?”

> Russian: — Не боишься потолстеть?

[¶11] “Waiter, sherry!” said Vronsky, without replying, and moving the book to the other side of him, he went on reading.

> Russian: — Человек, хересу! — сказал Вронский, не отвечая, и, переложив книгу на другую сторону, продолжал читать.

[¶12] The plump officer took up the list of wines and turned to the young officer.

> Russian: Пухлый офицер взял карту вин и обратился к молоденькому офицеру.

[¶13] “You choose what we’re to drink,” he said, handing him the card, and looking at him.

> Russian: — Ты сам выбери, что будем пить, — сказал он, подавая ему карту и глядя на него.

[¶14] “Rhine wine, please,” said the young officer, stealing a timid glance at Vronsky, and trying to pull his scarcely visible mustache. Seeing that Vronsky did not turn round, the young officer got up.

> Russian: — Пожалуй, рейнвейну, — сказал молодой офицер, робко косясь на Вронского и стараясь поймать пальцами чуть отросшие усики. Видя, что Вронский не оборачивается, молодой офицер встал.

[¶15] “Let’s go into the billiard room,” he said.

> Russian: — Пойдем в бильярдную, — сказал он.

[¶16] The plump officer rose submissively, and they moved towards the door.

> Russian: Пухлый офицер покорно встал, и они направились к двери.

[¶17] At that moment there walked into the room the tall and well-built Captain Yashvin. Nodding with an air of lofty contempt to the two officers, he went up to Vronsky.

> Russian: В это время в комнату вошел высокий и статный ротмистр Яшвин и, кверху, презрительно кивнув головой двум офицерам, подошел ко Вронскому.

[¶18] “Ah! here he is!” he cried, bringing his big hand down heavily on his epaulet. Vronsky looked round angrily, but his face lighted up immediately with his characteristic expression of genial and manly serenity.

> Russian: — A! вот он! — крикнул он, крепко ударив его своею большою рукой по погону. Вронский оглянулся сердито, но тотчас же лицо его просияло свойственною ему спокойною и твердою лаской.

[¶19] “That’s it, Alexey,” said the captain, in his loud baritone. “You must just eat a mouthful, now, and drink only one tiny glass.”

> Russian: — Умно, Алеша, — сказал ротмистр громким баритоном. — Теперь поешь и выпей одну рюмочку.

[¶20] “Oh, I’m not hungry.”

> Russian: — Да не хочется есть.

[¶21] “There go the inseparables,” Yashvin dropped, glancing sarcastically at the two officers who were at that instant leaving the room. And he bent his long legs, swathed in tight riding breeches, and sat down in the chair, too low for him, so that his knees were cramped up in a sharp angle. “Why didn’t you turn up at the Red Theater yesterday? Numerova wasn’t at all bad. Where were you?”

> Russian: — Вот неразлучные, — прибавил Яшвин, насмешливо глядя на двух офицеров, которые выходили в это время из комнаты. И он сел подле Вронского, согнув острыми углами свои слишком длинные по высоте стульев стегна и голени в узких рейтузах. — Что ж ты вчера не заехал в красненский театр? — Нумерова совсем недурна была. Где ты был?

[¶22] “I was late at the Tverskoys’,” said Vronsky.

> Russian: — Я у Тверских засиделся, — отвечал Вронский.

[¶23] “Ah!” responded Yashvin.

> Russian: — А! — отозвался Яшвин.

[¶24] Yashvin, a gambler and a rake, a man not merely without moral principles, but of immoral principles, Yashvin was Vronsky’s greatest friend in the regiment. Vronsky liked him both for his exceptional physical strength, which he showed for the most part by being able to drink like a fish, and do without sleep without being in the slightest degree affected by it; and for his great strength of character, which he showed in his relations with his comrades and superior officers, commanding both fear and respect, and also at cards, when he would play for tens of thousands and however much he might have drunk, always with such skill and decision that he was reckoned the best player in the English Club. Vronsky respected and liked Yashvin particularly because he felt Yashvin liked him, not for his name and his money, but for himself. And of all men he was the only one with whom Vronsky would have liked to speak of his love. He felt that Yashvin, in spite of his apparent contempt for every sort of feeling, was the only man who could, so he fancied, comprehend the intense passion which now filled his whole life. Moreover, he felt certain that Yashvin, as it was, took no delight in gossip and scandal, and interpreted his feeling rightly, that is to say, knew and believed that this passion was not a jest, not a pastime, but something more serious and important.

> Russian: Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с безнравственными правилами, — Яшвин был в полку лучший приятель Вронского. Вронский любил его и зa его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал тем, что мог пить как бочка, не спать и быть всё таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком в Английском Клубе. Вронский уважал и любил его в особенности за то, что чувствовал, что Яшвин любит его не зa его имя и богатство, а за него самого. И из всех людей с ним одним Вронский хотел бы говорить про свою любовь. Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, — один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь. Кроме того, он был уверен, что Яшвин уже наверное не находит удовольствия в сплетне и скандале, а понимает это чувство как должно, то есть знает и верит, что любовь эта — не шутка, не забава, а что-то серьезнее и важнее.

[¶25] Vronsky had never spoken to him of his passion, but he was aware that he knew all about it, and that he put the right interpretation on it, and he was glad to see that in his eyes.

> Russian: Вронский не говорил с ним о своей любви, но знал, что он всё знает, всё понимает как должно, и ему приятно было видеть это по его глазам.

[¶26] “Ah! yes,” he said, to the announcement that Vronsky had been at the Tverskoys’; and his black eyes shining, he plucked at his left mustache, and began twisting it into his mouth, a bad habit he had.

> Russian: — A, да! — сказал он на то, что Вронский был у Тверских, и, блеснув своими черными глазами, взялся за левый ус и стал заправлять его в рот, по своей дурной привычке.

[¶27] “Well, and what did you do yesterday? Win anything?” asked Vronsky.

> Russian: — Ну, а ты вчера что сделал? Выиграл? — спросил Вронский.

[¶28] “Eight thousand. But three don’t count; he won’t pay up.”

> Russian: — Восемь тысяч. Да три не хороши, едва ли отдаст.

[¶29] “Oh, then you can afford to lose over me,” said Vronsky, laughing. (Yashvin had bet heavily on Vronsky in the races.)

> Russian: — Ну, так можешь зa меня и проиграть, — сказал Вронский смеясь. (Яшвин держал большое пари за Вронского.)

[¶30] “No chance of my losing. Mahotin’s the only one that’s risky.”

> Russian: — Ни зa что не проиграю. Один Махотин опасен.

[¶31] And the conversation passed to forecasts of the coming race, the only thing Vronsky could think of just now.

> Russian: И разговор перешел на ожидания нынешней скачки, о которой только и мог думать теперь Вронский.

[¶32] “Come along, I’ve finished,” said Vronsky, and getting up he went to the door. Yashvin got up too, stretching his long legs and his long back.

> Russian: — Пойдем, я кончил, — сказал Вронский и, встав, пошел к двери. Яшвин встал тоже, растянув свои огромные ноги и длинную спину.

[¶33] “It’s too early for me to dine, but I must have a drink. I’ll come along directly. Hi, wine!” he shouted, in his rich voice, that always rang out so loudly at drill, and set the windows shaking now. “No, all right,” he shouted again immediately after. “You’re going home, so I’ll go with you.”

> Russian: — Мне обедать еще рано, а выпить надо. Я приду сейчас. Ей, вина! — крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать стекла голосом. — Нет, не надо, — тотчас же опять крикнул он. — Ты домой, так я с тобой пойду.

[¶34] And he walked out with Vronsky.

> Russian: И они пошли с Вронским.

## 54. Part Two · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/54/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/54/#p-N

[¶0] Vronsky was staying in a roomy, clean, Finnish hut, divided into two by a partition. Petritsky lived with him in camp too. Petritsky was asleep when Vronsky and Yashvin came into the hut.

> Russian: Вронский стоял в просторной и чистой, разгороженной надвое чухонской избе. Петрицкий жил с ним вместе и в лагерях. Петрицкий спал, когда Вронский с Яшвиным вошли в избу.

[¶1] “Get up, don’t go on sleeping,” said Yashvin, going behind the partition and giving Petritsky, who was lying with ruffled hair and with his nose in the pillow, a prod on the shoulder.

> Russian: — Вставай, будет спать, — сказал Яшвин, заходя за перегородку и толкая за плечо уткнувшегося носом в подушку взлохмаченного Петрицкого.

[¶2] Petritsky jumped up suddenly onto his knees and looked round.

> Russian: Петрицкий вдруг вскочил на коленки и оглянулся.

[¶3] “Your brother’s been here,” he said to Vronsky. “He waked me up, damn him, and said he’d look in again.” And pulling up the rug he flung himself back on the pillow. “Oh, do shut up, Yashvin!” he said, getting furious with Yashvin, who was pulling the rug off him. “Shut up!” He turned over and opened his eyes. “You’d better tell me what to drink; such a nasty taste in my mouth, that....”

> Russian: — Твой брат был здесь, — сказал он Вронскому. — Разбудил меня, чорт его возьми, сказал, что придет опять. — И он опять, натягивая одеяло, бросился на подушку. — Да оставь же, Яшвин, — говорил он, сердясь на Яшвина, тащившего с него одеяло. — Оставь! — Он повернулся и открыл глаза. — Ты лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что...

[¶4] “Brandy’s better than anything,” boomed Yashvin. “Tereshtchenko! brandy for your master and cucumbers,” he shouted, obviously taking pleasure in the sound of his own voice.

> Russian: — Водки лучше всего, — пробасил Яшвин. — Терещенко! водки барину и огурцов, — крикнул он, видимо любя слушать свой голос.

[¶5] “Brandy, do you think? Eh?” queried Petritsky, blinking and rubbing his eyes. “And you’ll drink something? All right then, we’ll have a drink together! Vronsky, have a drink?” said Petritsky, getting up and wrapping the tiger-skin rug round him. He went to the door of the partition wall, raised his hands, and hummed in French, “There was a king in Thule.” “Vronsky, will you have a drink?”

> Russian: — Водки, ты думаешь? А? — спросил Петрицкий, морщась и протирая глава: — А ты выпьешь? Вместе, так выпьем! Вронский, выпьешь? — сказал Петрицкий, вставая и закутываясь под руками в тигровое одеяло. Он вышел в дверь перегородки, поднял руки и запел по- французски: «Был король в Ту-у-ле». — Вронский, выпьешь?

[¶6] “Go along,” said Vronsky, putting on the coat his valet handed to him.

> Russian: — Убирайся, — сказал Вронский, надевавший подаваемый лакеем сюртук.

[¶7] “Where are you off to?” asked Yashvin. “Oh, here are your three horses,” he added, seeing the carriage drive up.

> Russian: — Это куда? — спросил его Яшвин. — Вот и тройка, — прибавил он, увидев подъезжавшую коляску.

[¶8] “To the stables, and I’ve got to see Bryansky, too, about the horses,” said Vronsky.

> Russian: — В конюшню, да еще мне нужно к Брянскому об лошадях, — сказал Вронский.

[¶9] Vronsky had as a fact promised to call at Bryansky’s, some eight miles from Peterhof, and to bring him some money owing for some horses; and he hoped to have time to get that in too. But his comrades were at once aware that he was not only going there.

> Russian: Вронский действительно обещал быть у Брянского, в десяти верстах от Петергофа, и привезти ему за лошадей деньги; и он хотел успеть побывать и там. Но товарищи тотчас же поняли, что он не туда только едет.

[¶10] Petritsky, still humming, winked and made a pout with his lips, as though he would say: “Oh, yes, we know your Bryansky.”

> Russian: Петрицкий, продолжая петь, подмигнул глазом и надул губы, как бы говоря: знаем, какой это Брянский.

[¶11] “Mind you’re not late!” was Yashvin’s only comment; and to change the conversation: “How’s my roan? is he doing all right?” he inquired, looking out of the window at the middle one of the three horses, which he had sold Vronsky.

> Russian: — Смотри не опоздай — сказал только Яшвин, и, чтобы переменить разговор: — Что мой саврасый, служит хорошо? — спросил он, глядя в окно, про коренного, которого он продал.

[¶12] “Stop!” cried Petritsky to Vronsky as he was just going out. “Your brother left a letter and a note for you. Wait a bit; where are they?”

> Russian: — Стой! — закричал Петрицкий уже уходившему Вронскому. — Брат твой оставил письмо тебе и записку. Постой, где они?

[¶13] Vronsky stopped.

> Russian: Вронский остановился.

[¶14] “Well, where are they?”

> Russian: — Ну, где же они?

[¶15] “Where are they? That’s just the question!” said Petritsky solemnly, moving his forefinger upwards from his nose.

> Russian: — Где они? Вот в чем вопрос! — проговорил торжественно Петрицкий, проводя кверху от носа указательным пальцем.

[¶16] “Come, tell me; this is silly!” said Vronsky smiling.

> Russian: — Да говори же, это глупо! — улыбаясь сказал Вронский.

[¶17] “I have not lighted the fire. Here somewhere about.”

> Russian: — Камина я не топил. Здесь где-нибудь.

[¶18] “Come, enough fooling! Where is the letter?”

> Russian: — Ну, полно врать! Где же письмо?

[¶19] “No, I’ve forgotten really. Or was it a dream? Wait a bit, wait a bit! But what’s the use of getting in a rage. If you’d drunk four bottles yesterday as I did you’d forget where you were lying. Wait a bit, I’ll remember!”

> Russian: — Нет, право забыл. Или я во сне видел? Постой, постой! Да что ж сердиться! Если бы ты, как я вчера, выпил четыре бутылки на брата, ты бы забыл, где ты лежишь. Постой, сейчас вспомню!

[¶20] Petritsky went behind the partition and lay down on his bed.

> Russian: Петрицкий пошел за перегородку и лег на свою кровать.

[¶21] “Wait a bit! This was how I was lying, and this was how he was standing. Yes—yes—yes.... Here it is!”—and Petritsky pulled a letter out from under the mattress, where he had hidden it.

> Russian: — Стой! Так я лежал, так он стоял. Да-да-да-да... Вот оно! — и Петрицкий вынул письмо из-под матраца, куда он запрятал его.

[¶22] Vronsky took the letter and his brother’s note. It was the letter he was expecting—from his mother, reproaching him for not having been to see her—and the note was from his brother to say that he must have a little talk with him. Vronsky knew that it was all about the same thing. “What business is it of theirs!” thought Vronsky, and crumpling up the letters he thrust them between the buttons of his coat so as to read them carefully on the road. In the porch of the hut he was met by two officers; one of his regiment and one of another.

> Russian: Вронский взял письмо и записку брата. Это было то самое, что он ожидал, — письмо от матери с упреками за то, что он не приезжал, и записка от брата, в которой говорилось, что нужно переговорить. Вронский знал, что это всё о том же. «Что им за делo!» подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть дорогой. В сенях избы ему встретились два офицера: один их, а другой другого полка.

[¶23] Vronsky’s quarters were always a meeting place for all the officers.

> Russian: Квартира Вронского всегда была притоном всех офицеров.

[¶24] “Where are you off to?”

> Russian: — Куда?

[¶25] “I must go to Peterhof.”

> Russian: — Нужно, в Петергоф.

[¶26] “Has the mare come from Tsarskoe?”

> Russian: — А лошадь пришла из Царского?

[¶27] “Yes, but I’ve not seen her yet.”

> Russian: — Пришла, да я не видал еще.

[¶28] “They say Mahotin’s Gladiator’s lame.”

> Russian: — Говорят, Махотина Гладиатор захромал.

[¶29] “Nonsense! But however are you going to race in this mud?” said the other.

> Russian: — Вздор! Только как вы по этой грязи поскачете? — сказал другой.

[¶30] “Here are my saviors!” cried Petritsky, seeing them come in. Before him stood the orderly with a tray of brandy and salted cucumbers. “Here’s Yashvin ordering me to drink a pick-me-up.”

> Russian: — Вот мои спасители! — закричал, увидав вошедших, Петрицкий, пред которым стоял денщик с водкой и соленым огурцом на подносе. — Вот Яшвин велит пить, чтоб освежиться.

[¶31] “Well, you did give it to us yesterday,” said one of those who had come in; “you didn’t let us get a wink of sleep all night.”

> Russian: — Ну, уж вы нам задали вчера, — сказал один из пришедших, — всю ночь не давали спать.

[¶32] “Oh, didn’t we make a pretty finish!” said Petritsky. “Volkov climbed onto the roof and began telling us how sad he was. I said: ‘Let’s have music, the funeral march!’ He fairly dropped asleep on the roof over the funeral march.”

> Russian: — Нет, каково мы окончили! — рассказывал Петрицкий. — Волков залез на крышу и говорит, что ему грустно. Я говорю: давай музыку, погребальный марш! Он так и заснул на крыше под погребальный марш.

[¶33] “Drink it up; you positively must drink the brandy, and then seltzer water and a lot of lemon,” said Yashvin, standing over Petritsky like a mother making a child take medicine, “and then a little champagne—just a small bottle.”

> Russian: — Выпей, выпей водки непременно, а потом сельтерской воды и много лимона, — говорил Яшвин, стоя над Петрицким, как мать, заставляющая ребенка принимать лекарство, — а потом уж шампанского немножечко, — так, бутылочку.

[¶34] “Come, there’s some sense in that. Stop a bit, Vronsky. We’ll all have a drink.”

> Russian: — Вот это умно. Постой, Вронский, выпьем.

[¶35] “No; good-bye all of you. I’m not going to drink today.”

> Russian: — Нет, прощайте, господа, нынче я не пью.

[¶36] “Why, are you gaining weight? All right, then we must have it alone. Give us the seltzer water and lemon.”

> Russian: — Что ж, потяжелеешь? Ну, так мы одни. Давай сельтерской воды и лимона.

[¶37] “Vronsky!” shouted someone when he was already outside.

> Russian: — Вронский! — закричал кто-то, когда он уж выходил в сени.

[¶38] “Well?”

> Russian: — Что?

[¶39] “You’d better get your hair cut, it’ll weigh you down, especially at the top.”

> Russian: — Ты бы волоса обстриг, а то они у тебя тяжелы, особенно на лысине.

[¶40] Vronsky was in fact beginning, prematurely, to get a little bald. He laughed gaily, showing his even teeth, and pulling his cap over the thin place, went out and got into his carriage.

> Russian: Вронский действительно преждевременно начинал плешиветь. Он весело засмеялся, показывая свои сплошные зубы и, надвинув фуражку на лысину, вышел и сел в коляску.

[¶41] “To the stables!” he said, and was just pulling out the letters to read them through, but he thought better of it, and put off reading them so as not to distract his attention before looking at the mare. “Later!”

> Russian: — В конюшню! — сказал он и достал было письма, чтобы прочесть их, но потом раздумал, чтобы не развлекаться до осмотра лошади. — «Потом»!...

## 55. Part Two · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/55/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/55/#p-N

[¶0] The temporary stable, a wooden shed, had been put up close to the race course, and there his mare was to have been taken the previous day. He had not yet seen her there. During the last few days he had not ridden her out for exercise himself, but had put her in the charge of the trainer, and so now he positively did not know in what condition his mare had arrived yesterday and was today. He had scarcely got out of his carriage when his groom, the so-called “stable boy,” recognizing the carriage some way off, called the trainer. A dry-looking Englishman, in high boots and a short jacket, clean-shaven, except for a tuft below his chin, came to meet him, walking with the uncouth gait of jockey, turning his elbows out and swaying from side to side.

> Russian: Временная конюшня, балаган из досок, была построена подле самого гипподрома, и туда вчера должна была быть приведена его лошадь. Он еще не видал ее. В эти последние дни он сам не ездил на проездку, а поручил тренеру и теперь решительно не знал, в каком состоянии пришла и была его лошадь. Едва он вышел из коляски, как конюх его (грум), так называемый мальчик, узнав еще издалека его коляску, вызвал тренера. Сухой Англичанин в высоких сапогах и в короткой жакетке, с клочком волос, оставленным только под подбородком, неумелою походкой жокеев, растопыривая локти и раскачиваясь, вышел навстречу.

[¶1] “Well, how’s Frou-Frou?” Vronsky asked in English.

> Russian: — Ну что Фру-Фру? — спросил Вронский по-английски.

[¶2] “All right, sir,” the Englishman’s voice responded somewhere in the inside of his throat. “Better not go in,” he added, touching his hat. “I’ve put a muzzle on her, and the mare’s fidgety. Better not go in, it’ll excite the mare.”

> Russian: — All right, sir — все исправно, сударь, — где-то внутри горла проговорил голос Англичанина. — Лучше не ходите, — прибавил он, поднимая шляпу. — Я надел намордник, и лошадь возбуждена. Лучше не ходить, это тревожит лошадь.

[¶3] “No, I’m going in. I want to look at her.”

> Russian: — Нет, уж я войду. Мне хочется взглянуть.

[¶4] “Come along, then,” said the Englishman, frowning, and speaking with his mouth shut, and, with swinging elbows, he went on in front with his disjointed gait.

> Russian: — Пойдем, — всё так же не открывая рта, нахмурившись сказал Англичанин и, размахивая локтями, пошел вперед своею развинченною походкой.

[¶5] They went into the little yard in front of the shed. A stable boy, spruce and smart in his holiday attire, met them with a broom in his hand, and followed them. In the shed there were five horses in their separate stalls, and Vronsky knew that his chief rival, Gladiator, a very tall chestnut horse, had been brought there, and must be standing among them. Even more than his mare, Vronsky longed to see Gladiator, whom he had never seen. But he knew that by the etiquette of the race course it was not merely impossible for him to see the horse, but improper even to ask questions about him. Just as he was passing along the passage, the boy opened the door into the second horse-box on the left, and Vronsky caught a glimpse of a big chestnut horse with white legs. He knew that this was Gladiator, but, with the feeling of a man turning away from the sight of another man’s open letter, he turned round and went into Frou-Frou’s stall.

> Russian: Они вошли в дворик пред бараком. Дежурный, в чистой куртке, нарядный, молодцоватый мальчик, с метлой в руке, встретил входивших и пошел за ними. В бараке стояло пять лошадей по денникам, и Вронский знал, что тут же нынче должен быть приведен и стоит его главный соперник, рыжий, пятивершковый Гладиатор Махотина. Еще более, чем свою лошадь, Вронскому хотелось видеть Гладиатора, которого он не видал; но Вронский знал, что, по законам приличия конской охоты, не только нельзя видеть его, но неприлично и расспрашивать про него. В то время когда он шел по коридору, мальчик отворил дверь во второй денник налево, и Вронский увидел рыжую крупную лошадь и белые ноги. Он знал, что это был Гладиатор, но с чувством человека, отворачивающегося от чужого раскрытого письма, он отвернулся и подошел к деннику Фру-Фру.

[¶6] “The horse is here belonging to Mak... Mak... I never can say the name,” said the Englishman, over his shoulder, pointing his big finger and dirty nail towards Gladiator’s stall.

> Russian: — Здесь лошадь Ma-к... Мак... никогда не могу выговорить это имя, — сказал Англичанин через плечо, указывая большим, с грязным ногтем пальцем на денник Гладиатора.

[¶7] “Mahotin? Yes, he’s my most serious rival,” said Vronsky.

> Russian: — Махотина? Да, это мой один серьезный соперник, — сказал Вронский.

[¶8] “If you were riding him,” said the Englishman, “I’d bet on you.”

> Russian: — Если бы вы ехали на нем, — сказал Англичанин, — я бы зa вас держал.

[¶9] “Frou-Frou’s more nervous; he’s stronger,” said Vronsky, smiling at the compliment to his riding.

> Russian: — Фру-Фру нервнее, он сильнее, — сказал Вронский, улыбаясь от похвалы своей езде.

[¶10] “In a steeplechase it all depends on riding and on pluck,” said the Englishman.

> Russian: — С препятствиями всё дело в езде и в pluck, — сказал Англичанин.

[¶11] Of pluck—that is, energy and courage—Vronsky did not merely feel that he had enough; what was of far more importance, he was firmly convinced that no one in the world could have more of this “pluck” than he had.

> Russian: Pluck, то есть энергии и смелости, Вронский не только чувствовал в себе достаточно, но, что гораздо важнее, он был твердо убежден, что ни у кого в мире не могло быть этого pluck больше, чем у него.

[¶12] “Don’t you think I want more thinning down?”

> Russian: — А вы верно знаете, что не нужно было большего потнения?

[¶13] “Oh, no,” answered the Englishman. “Please, don’t speak loud. The mare’s fidgety,” he added, nodding towards the horse-box, before which they were standing, and from which came the sound of restless stamping in the straw.

> Russian: — Не нужно, — отвечал Англичанин. — Пожалуйста, не говорите громко. Лошадь волнуется, — прибавил он, кивая головою на запертый денник, пред которым они стояли и где слышалась перестановка ног по соломе.

[¶14] He opened the door, and Vronsky went into the horse-box, dimly lighted by one little window. In the horse-box stood a dark bay mare, with a muzzle on, picking at the fresh straw with her hoofs. Looking round him in the twilight of the horse-box, Vronsky unconsciously took in once more in a comprehensive glance all the points of his favorite mare. Frou-Frou was a beast of medium size, not altogether free from reproach, from a breeder’s point of view. She was small-boned all over; though her chest was extremely prominent in front, it was narrow. Her hind-quarters were a little drooping, and in her fore-legs, and still more in her hind-legs, there was a noticeable curvature. The muscles of both hind- and fore-legs were not very thick; but across her shoulders the mare was exceptionally broad, a peculiarity specially striking now that she was lean from training. The bones of her legs below the knees looked no thicker than a finger from in front, but were extraordinarily thick seen from the side. She looked altogether, except across the shoulders, as it were, pinched in at the sides and pressed out in depth. But she had in the highest degree the quality that makes all defects forgotten: that quality was _blood_, the blood _that tells_, as the English expression has it. The muscles stood up sharply under the network of sinews, covered with the delicate, mobile skin, soft as satin, and they were hard as bone. Her clean-cut head, with prominent, bright, spirited eyes, broadened out at the open nostrils, that showed the red blood in the cartilage within. About all her figure, and especially her head, there was a certain expression of energy, and, at the same time, of softness. She was one of those creatures which seem only not to speak because the mechanism of their mouth does not allow them to.

> Russian: Он отворил дверь, и Вронский вошел в слабо освещенный из одного маленького окошечка денник. В деннике, перебирая ногами по свежей соломе, стояла караковая лошадь с намордником. Оглядевшись в полусвете денника, Вронский опять невольно обнял одним общим взглядом все стати своей любимой лошади. Фру-Фру была среднего роста лошадь и по статям небезукоризненная. Она была вся узка костью; хотя ее грудина и сильно выдавалась вперед, грудь была узка. Зад был немного свислый и в ногах передних, и особенно задних, была значительная косолапина. Мышцы задних и передних ног не были особенно крупны; но зато в подпруге лошадь была необыкновенно широкая, что особенно поражало теперь, при ее выдержке и поджаром животе. Кости ее ног ниже колен казались не толще пальца, глядя спереди, но зa то были необыкновенно широки, глядя с боку. Она вся, кроме ребер, как будто была сдавлена с боков и вытянута в глубину. Но у ней в высшей степени было качество, заставляющее забывать все недостатки; это качество была кровь, та кровь, которая сказывается, по английскому выражению. Резко выступающие мышцы из-под сетки жил, растянутой в тонкой, подвижной и гладкой, как атлас, коже, казались столь же крепкими, как кость. Сухая голова ее с выпуклыми, блестящими, веселыми глазами, расширялась у храпа в выдающиеся ноздри с налитою внутри кровью перепонкой. Во всей фигуре и в особенности в голове ее было определенное, энергическое и вместе нежное выражение. Она была одно из тех животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого.

[¶15] To Vronsky, at any rate, it seemed that she understood all he felt at that moment, looking at her.

> Russian: Вронскому по крайней мере показалось, что она поняла всё, что он теперь, глядя на нее, чувствовал.

[¶16] Directly Vronsky went towards her, she drew in a deep breath, and, turning back her prominent eye till the white looked bloodshot, she started at the approaching figures from the opposite side, shaking her muzzle, and shifting lightly from one leg to the other.

> Russian: Как только Вронский вошел к ней, она глубоко втянула в себя воздух и, скашивая свой выпуклый глаз так, что белок налился кровью, с противуположной стороны глядела на вошедших, потряхивая намордником и упруго переступая с ноги на ногу.

[¶17] “There, you see how fidgety she is,” said the Englishman.

> Russian: — Ну, вот видите, как она взволнована, — сказал Англичанин.

[¶18] “There, darling! There!” said Vronsky, going up to the mare and speaking soothingly to her.

> Russian: — О, милая! О! — говорил Вронский, подходя к лошади и уговаривая ее.

[¶19] But the nearer he came, the more excited she grew. Only when he stood by her head, she was suddenly quieter, while the muscles quivered under her soft, delicate coat. Vronsky patted her strong neck, straightened over her sharp withers a stray lock of her mane that had fallen on the other side, and moved his face near her dilated nostrils, transparent as a bat’s wing. She drew a loud breath and snorted out through her tense nostrils, started, pricked up her sharp ear, and put out her strong, black lip towards Vronsky, as though she would nip hold of his sleeve. But remembering the muzzle, she shook it and again began restlessly stamping one after the other her shapely legs.

> Russian: Но чем ближе он подходил, тем более она волновалась. Только когда он подошел к её голове, она вдруг затихла, и мускулы её затряслись под тонкою, нежною шерстью. Вронский погладил ее крепкую шею, поправил на остром загривке перекинувшуюся на другую сторону прядь гривы и придвинулся лицом к её растянутым, тонким, как крыло летучей мыши, ноздрям. Она звучно втянула и выпустила воздух из напряженных ноздрей, вздрогнув, прижала острое ухо и вытянула крепкую черную губу ко Вронскому, как бы желая поймать его за рукав. Но, вспомнив о наморднике, она встряхнула им и опять начала переставлять одну за другою свои точеные ножки.

[¶20] “Quiet, darling, quiet!” he said, patting her again over her hind-quarters; and with a glad sense that his mare was in the best possible condition, he went out of the horse-box.

> Russian: — Успокойся, милая, успокойся! — сказал он, погладив ее еще рукой по заду, и с радостным сознанием, что лошадь в самом хорошем состоянии, вышел из денника.

[¶21] The mare’s excitement had infected Vronsky. He felt that his heart was throbbing, and that he, too, like the mare, longed to move, to bite; it was both dreadful and delicious.

> Russian: Волнение лошади сообщилось и Вронскому; он чувствовал, что кровь приливала ему к сердцу и что ему так же, как и лошади, хочется двигаться, кусаться; было и страшно и весело.

[¶22] “Well, I rely on you, then,” he said to the Englishman; “half-past six on the ground.”

> Russian: — Ну, так я на вас надеюсь, — сказал он Англичанину, — в шесть с половиной на месте.

[¶23] “All right,” said the Englishman. “Oh, where are you going, my lord?” he asked suddenly, using the title “my lord,” which he had scarcely ever used before.

> Russian: — Всё исправно, — сказал Англичанин. — А вы куда едете, милорд? — спросил он неожиданно, употребив это название my-Lord, которого он почти никогда не употреблял.

[¶24] Vronsky in amazement raised his head, and stared, as he knew how to stare, not into the Englishman’s eyes, but at his forehead, astounded at the impertinence of his question. But realizing that in asking this the Englishman had been looking at him not as an employer, but as a jockey, he answered:

> Russian: Вронский с удивлением приподнял голову и посмотрел, как он умел смотреть, не в глаза, а на лоб Англичанина, удивляясь смелости его вопроса. Но поняв, что Англичанин, делая этот вопрос, смотрел на него не как на хозяина, но как на жокея, ответил ему:

[¶25] “I’ve got to go to Bryansky’s; I shall be home within an hour.”

> Russian: — Мне нужно к Брянскому, я через час буду дома.

[¶26] “How often I’m asked that question today!” he said to himself, and he blushed, a thing which rarely happened to him. The Englishman looked gravely at him; and, as though he, too, knew where Vronsky was going, he added:

> Russian: «Который раз мне делают нынче этот вопрос!» сказал он себе и покраснел, что с ним редко бывало. Англичанин внимательно посмотрел на него. И, как будто он знал, куда едет Вронский, прибавил:

[¶27] “The great thing’s to keep quiet before a race,” said he; “don’t get out of temper or upset about anything.”

> Russian: — Первое дело быть спокойным пред ездой, — сказал он, — не будьте не в духе и ничем не расстраивайтесь.

[¶28] “All right,” answered Vronsky, smiling; and jumping into his carriage, he told the man to drive to Peterhof.

> Russian: — All right, — улыбаясь отвечал Вронский и, вскочив в коляску, велел ехать в Петергоф.

[¶29] Before he had driven many paces away, the dark clouds that had been threatening rain all day broke, and there was a heavy downpour of rain.

> Russian: Едва он отъехал несколько шагов, как туча, с утра угрожавшая дождем, надвинулась, и хлынул ливень.

[¶30] “What a pity!” thought Vronsky, putting up the roof of the carriage. “It was muddy before, now it will be a perfect swamp.” As he sat in solitude in the closed carriage, he took out his mother’s letter and his brother’s note, and read them through.

> Russian: «Плохо! — подумал Вронский, поднимая коляску. — И то грязно было, а теперь совсем болото будет». Сидя в уединении закрытой коляски, он достал письмо матери и записку брата и прочел их.

[¶31] Yes, it was the same thing over and over again. Everyone, his mother, his brother, everyone thought fit to interfere in the affairs of his heart. This interference aroused in him a feeling of angry hatred—a feeling he had rarely known before. “What business is it of theirs? Why does everybody feel called upon to concern himself about me? And why do they worry me so? Just because they see that this is something they can’t understand. If it were a common, vulgar, worldly intrigue, they would have left me alone. They feel that this is something different, that this is not a mere pastime, that this woman is dearer to me than life. And this is incomprehensible, and that’s why it annoys them. Whatever our destiny is or may be, we have made it ourselves, and we do not complain of it,” he said, in the word _we_ linking himself with Anna. “No, they must needs teach us how to live. They haven’t an idea of what happiness is; they don’t know that without our love, for us there is neither happiness nor unhappiness—no life at all,” he thought.

> Russian: Да, всё это было то же и то же. Все, его мать, его брат, все находили нужным вмешиваться в его сердечные дела. Это вмешательство возбуждало в нем злобу — чувство, которое он редко испытывал. «Какое им дело? Почему всякий считает своим долгом заботиться обо мне? И отчего они пристают ко мне? Оттого, что они видят, что это что-то такое, чего они не могут понять. Если б это была обыкновенная пошлая светская связь, они бы оставили меня в покое. Они чувствуют, что это что-то другое, что это не игрушка, эта женщина дороже для меня жизни. И это-то непонятно и потому досадно им. Какая ни есть и ни будет наша судьба, мы ее сделали, и мы на нее не жалуемся,—говорил он, в слове мы соединяя себя с Анною. — Нет, им надо научить нас, как жить. Они и понятия не имеют о том, что такое счастье, они не знают, что без этой любви для нас ни счастья, ни несчастья — нет жизни», думал он.

[¶32] He was angry with all of them for their interference just because he felt in his soul that they, all these people, were right. He felt that the love that bound him to Anna was not a momentary impulse, which would pass, as worldly intrigues do pass, leaving no other traces in the life of either but pleasant or unpleasant memories. He felt all the torture of his own and her position, all the difficulty there was for them, conspicuous as they were in the eye of all the world, in concealing their love, in lying and deceiving; and in lying, deceiving, feigning, and continually thinking of others, when the passion that united them was so intense that they were both oblivious of everything else but their love.

> Russian: Он сердился на всех зa вмешательство именно потому, что он чувствовал в душе, что они, эти все, были правы. Он чувствовал, что любовь, связывавшая его с Анной, не была минутное увлечение, которое пройдет, как проходят светские связи не оставив других следов в жизни того и другого, кроме приятных или неприятных воспоминаний. Он чувствовал всю мучительность своего и её положения, всю трудность при той выставленности для глаз всего света, в которой они находились, скрывать свою любовь, лгать и обманывать; и лгать, обманывать, хитрить и постоянно думать о других тогда, когда страсть, связывавшая их, была так сильна, что они оба забывали оба всем другом, кроме своей любви.

[¶33] He vividly recalled all the constantly recurring instances of inevitable necessity for lying and deceit, which were so against his natural bent. He recalled particularly vividly the shame he had more than once detected in her at this necessity for lying and deceit. And he experienced the strange feeling that had sometimes come upon him since his secret love for Anna. This was a feeling of loathing for something—whether for Alexey Alexandrovitch, or for himself, or for the whole world, he could not have said. But he always drove away this strange feeling. Now, too, he shook it off and continued the thread of his thoughts.

> Russian: Он живо вспомнил все те часто повторявшиеся случаи необходимости лжи и обмана, которые были так противны его натуре; вспомнил особенно живо не paз замеченное в ней чувство стыда за эту необходимость обмана и лжи. И он испытал странное чувство, со времени его связи с Анною иногда находившее на него. Это было чувство омерзения к чему-то: к Алексею ли Александровичу, к себе ли, ко всему ли свету, — он не знал хорошенько. Но он всегда отгонял от себя это странное чувство. И теперь, встряхнувшись, продолжал ход своих мыслей.

[¶34] “Yes, she was unhappy before, but proud and at peace; and now she cannot be at peace and feel secure in her dignity, though she does not show it. Yes, we must put an end to it,” he decided.

> Russian: «Да, она прежде была несчастлива, но горда и спокойна; а теперь она не может быть спокойна и достойна, хотя она и не показывает этого. Да, это нужно кончить», решил он сам с собою.

[¶35] And for the first time the idea clearly presented itself that it was essential to put an end to this false position, and the sooner the better. “Throw up everything, she and I, and hide ourselves somewhere alone with our love,” he said to himself.

> Russian: И ему в первый раз пришла в голову ясная мысль о том, что необходимо прекратить эту ложь, и чем скорее, тем лучше. «Бросить всё ей и мне и скрыться куда-нибудь одним с своею любовью», сказал он себе.

## 56. Part Two · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/56/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/56/#p-N

[¶0] The rain did not last long, and by the time Vronsky arrived, his shaft-horse trotting at full speed and dragging the trace-horses galloping through the mud, with their reins hanging loose, the sun had peeped out again, the roofs of the summer villas and the old limetrees in the gardens on both sides of the principal streets sparkled with wet brilliance, and from the twigs came a pleasant drip and from the roofs rushing streams of water. He thought no more of the shower spoiling the race course, but was rejoicing now that—thanks to the rain—he would be sure to find her at home and alone, as he knew that Alexey Alexandrovitch, who had lately returned from a foreign watering place, had not moved from Petersburg.

> Russian: Ливень был непродолжительный, и, когда Вронский подъезжал на всей рыси коренного, вытягивавшего скакавших уже без вожжей по грязи пристяжных, солнце опять выглянуло, и крыши дач, старые липы садов по обеим сторонам главной улицы блестели мокрым блеском, и с ветвей весело капала, а с крыш бежала вода. Он не думал уже о том, как этот ливень испортит гипподром, но теперь радовался тому, что, благодаря этому дождю, наверное застанет ее дома и одну, так как он знал, что Алексей Александрович, недавно вернувшийся с вод, не переезжал из Петербурга.

[¶1] Hoping to find her alone, Vronsky alighted, as he always did, to avoid attracting attention, before crossing the bridge, and walked to the house. He did not go up the steps to the street door, but went into the court.

> Russian: Надеясь застать ее одну, Вронский, как он и всегда делал это, чтобы меньше обратить на себя внимание, слез, не переезжая мостика, и пошел пешком. Он не пошел на крыльцо с улицы, но вошел во двор.

[¶2] “Has your master come?” he asked a gardener.

> Russian: — Барин приехал? — спросил он у садовника.

[¶3] “No, sir. The mistress is at home. But will you please go to the front door; there are servants there,” the gardener answered. “They’ll open the door.”

> Russian: — Никак нет. Барыня дома. Да вы с крыльца пожалуйте; там люди есть, отопрут, — отвечал садовник.

[¶4] “No, I’ll go in from the garden.”

> Russian: — Нет, я из сада пройду.

[¶5] And feeling satisfied that she was alone, and wanting to take her by surprise, since he had not promised to be there today, and she would certainly not expect him to come before the races, he walked, holding his sword and stepping cautiously over the sandy path, bordered with flowers, to the terrace that looked out upon the garden. Vronsky forgot now all that he had thought on the way of the hardships and difficulties of their position. He thought of nothing but that he would see her directly, not in imagination, but living, all of her, as she was in reality. He was just going in, stepping on his whole foot so as not to creak, up the worn steps of the terrace, when he suddenly remembered what he always forgot, and what caused the most torturing side of his relations with her, her son with his questioning—hostile, as he fancied—eyes.

> Russian: И убедившись, что она одна, и желая застать ее врасплох, так как он не обещался быть нынче и она, верно, не думала, что он приедет пред скачками, он пошел, придерживая саблю и осторожно шагая по песку дорожки, обсаженной цветами, к террасе, выходившей в сад. Вронский теперь забыл всё, что он думал дорогой о тяжести и трудности своего положения. Он думал об одном, что сейчас увидит ее не в одном воображении, но живую, всю, какая она есть в действительности. Он уже входил, ступая во всю ногу, чтобы не шуметь, по отлогим ступеням террасы, когда вдруг вспомнил то, что он всегда забывал, и то, что составляло самую мучительную сторону его отношений к ней, — ее сына с его вопрошающим, противным, как ему казалось, взглядом.

[¶6] This boy was more often than anyone else a check upon their freedom. When he was present, both Vronsky and Anna did not merely avoid speaking of anything that they could not have repeated before everyone; they did not even allow themselves to refer by hints to anything the boy did not understand. They had made no agreement about this, it had settled itself. They would have felt it wounding themselves to deceive the child. In his presence they talked like acquaintances. But in spite of this caution, Vronsky often saw the child’s intent, bewildered glance fixed upon him, and a strange shyness, uncertainty, at one time friendliness, at another, coldness and reserve, in the boy’s manner to him; as though the child felt that between this man and his mother there existed some important bond, the significance of which he could not understand.

> Russian: Мальчик этот чаще всех других был помехой их отношений. Когда он был тут, ни Вронский, ни Анна не только не позволяли себе говорить о чем-нибудь таком, чего бы они не могли повторить при всех, но они не позволяли себе даже и намеками говорить то, чего бы мальчик не понял. Они не сговаривались об этом, но это установилось само собою. Они считали бы оскорблением самих себя обманывать этого ребенка. При нем они говорили между собой как знакомые. Но, несмотря на эту осторожность, Вронский часто видел устремленный на него внимательный и недоумевающий взгляд ребенка и странную робость, неровность, то ласку, то холодность и застенчивость в отношении к себе этого мальчика. Как будто ребенок чувствовал, что между этим человеком и его матерью есть какое-то важное отношение, значения которого он понять не может.

[¶7] As a fact, the boy did feel that he could not understand this relation, and he tried painfully, and was not able to make clear to himself what feeling he ought to have for this man. With a child’s keen instinct for every manifestation of feeling, he saw distinctly that his father, his governess, his nurse,—all did not merely dislike Vronsky, but looked on him with horror and aversion, though they never said anything about him, while his mother looked on him as her greatest friend.

> Russian: Действительно, мальчик чувствовал, что он не может понять этого отношения, и силился и не мог уяснить себе то чувство, которое он должен иметь к этому человеку. С чуткостью ребенка к проявлению чувства он ясно видел, что отец, гувернантка, няня — все не только не любили, но с отвращением и страхом смотрели на Вронского, хотя и ничего не говорили про него, а что мать смотрела на него как на лучшего друга.

[¶8] “What does it mean? Who is he? How ought I to love him? If I don’t know, it’s my fault; either I’m stupid or a naughty boy,” thought the child. And this was what caused his dubious, inquiring, sometimes hostile, expression, and the shyness and uncertainty which Vronsky found so irksome. This child’s presence always and infallibly called up in Vronsky that strange feeling of inexplicable loathing which he had experienced of late. This child’s presence called up both in Vronsky and in Anna a feeling akin to the feeling of a sailor who sees by the compass that the direction in which he is swiftly moving is far from the right one, but that to arrest his motion is not in his power, that every instant is carrying him further and further away, and that to admit to himself his deviation from the right direction is the same as admitting his certain ruin.

> Russian: «Что же это значит? Кто он такой? Как надо любить его? Если я не понимаю, я виноват, или я глупый или дурной мальчик», думал ребенок; и от этого происходило его испытующее, вопросительное, отчасти неприязненное выражение, и робость, и неровность, которые так стесняли Вронского. Присутствие этого ребенка всегда и неизменно вызывало во Вронском то странное чувство беспричинного омерзения, которое он испытывал последнее время. Присутствие этого ребенка вызывало во Вронском и в Анне чувство, подобное чувству мореплавателя, видящего по компасу, что направление, по которому он быстро движется, далеко расходится с надлежащим, но что остановить движение не в его силах, что каждая минута удаляет его больше и больше от должного направления и что признаться себе в отступлении — всё равно, что признаться в погибели.

[¶9] This child, with his innocent outlook upon life, was the compass that showed them the point to which they had departed from what they knew, but did not want to know.

> Russian: Ребенок этот с своим наивным взглядом на жизнь был компас, который показывал им степень их отклонения от того, что они знали, но не хотели знать.

[¶10] This time Seryozha was not at home, and she was completely alone. She was sitting on the terrace waiting for the return of her son, who had gone out for his walk and been caught in the rain. She had sent a manservant and a maid out to look for him. Dressed in a white gown, deeply embroidered, she was sitting in a corner of the terrace behind some flowers, and did not hear him. Bending her curly black head, she pressed her forehead against a cool watering pot that stood on the parapet, and both her lovely hands, with the rings he knew so well, clasped the pot. The beauty of her whole figure, her head, her neck, her hands, struck Vronsky every time as something new and unexpected. He stood still, gazing at her in ecstasy. But, directly he would have made a step to come nearer to her, she was aware of his presence, pushed away the watering pot, and turned her flushed face towards him.

> Russian: На этот раз Сережи не было дома, и она была совершенно одна и сидела на террасе, ожидая возвращения сына, ушедшего гулять и застигнутого дождем. Она послала человека и девушку искать его и сидела ожидая. Одетая в белое с широким шитьем платье, она сидела в углу террасы за цветами и не слыхала его. Склонив свою чернокурчавую голову, она прижала лоб к холодной лейке, стоявшей на перилах, и обеими своими прекрасными руками, со столь знакомыми ему кольцами, придерживала лейку. Красота всей ее фигуры, головы, шеи, рук каждый раз, как неожиданностью, поражала Вронского. Он остановился, с восхищением глядя на нее. Но только что он хотел ступить шаг, чтобы приблизиться к ней, она уже почувствовала его приближение, оттолкнула лейку и повернула к нему свое разгоряченное лицо.

[¶11] “What’s the matter? You are ill?” he said to her in French, going up to her. He would have run to her, but remembering that there might be spectators, he looked round towards the balcony door, and reddened a little, as he always reddened, feeling that he had to be afraid and be on his guard.

> Russian: — Что с вами? Вы нездоровы? — сказал он по-французски, подходя к ней. Он хотел подбежать к ней; но, вспомнив, что могли быть посторонние, оглянулся на балконную дверь и покраснел, как он всякий раз краснел, чувствуя, что должен бояться и оглядываться.

[¶12] “No, I’m quite well,” she said, getting up and pressing his outstretched hand tightly. “I did not expect ... thee.”

> Russian: — Нет, я здорова, — сказала она, вставая и крепко пожимая его протянутую руку. — Я не ждала... тебя.

[¶13] “Mercy! what cold hands!” he said.

> Russian: — Боже мой! какие холодные руки! — сказал он.

[¶14] “You startled me,” she said. “I’m alone, and expecting Seryozha; he’s out for a walk; they’ll come in from this side.”

> Russian: — Ты испугал меня, — сказала она. — Я одна и жду Сережу, он пошел гулять; они отсюда придут.

[¶15] But, in spite of her efforts to be calm, her lips were quivering.

> Russian: Но, несмотря на то, что она старалась быть спокойна, губы ее тряслись.

[¶16] “Forgive me for coming, but I couldn’t pass the day without seeing you,” he went on, speaking French, as he always did to avoid using the stiff Russian plural form, so impossibly frigid between them, and the dangerously intimate singular.

> Russian: — Простите меня, что я приехал, но я не мог провести дня, не видав вас, — продолжал он по-французски, как он всегда говорил, избегая невозможно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски.

[¶17] “Forgive you? I’m so glad!”

> Russian: — За что ж простить? Я так рада!

[¶18] “But you’re ill or worried,” he went on, not letting go her hands and bending over her. “What were you thinking of?”

> Russian: — Но вы нездоровы или огорчены, — продолжал он, не выпуская ее руки и нагибаясь над нею. — О чем вы думали?

[¶19] “Always the same thing,” she said, with a smile.

> Russian: — Всё об одном, — сказала она с улыбкой.

[¶20] She spoke the truth. If ever at any moment she had been asked what she was thinking of, she could have answered truly: of the same thing, of her happiness and her unhappiness. She was thinking, just when he came upon her, of this: why was it, she wondered, that to others, to Betsy (she knew of her secret connection with Tushkevitch) it was all easy, while to her it was such torture? Today this thought gained special poignancy from certain other considerations. She asked him about the races. He answered her questions, and, seeing that she was agitated, trying to calm her, he began telling her in the simplest tone the details of his preparations for the races.

> Russian: Она говорила правду. Когда бы, в какую минуту ни спросили бы ее, о чем она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастьи и о своем несчастьи. Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем: она думала, почему для других, для Бетси, например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), всё это было легко, а для нее так мучительно? Нынче эта мысль, по некоторым соображениям, особенно мучала ее. Она спросила его о скачках. Он отвечал ей и, видя, что она взволнована, стараясь развлечь ее, стал рассказывать ей самым простым тоном подробности приготовлений к скачкам.

[¶21] “Tell him or not tell him?” she thought, looking into his quiet, affectionate eyes. “He is so happy, so absorbed in his races that he won’t understand as he ought, he won’t understand all the gravity of this fact to us.”

> Russian: «Сказать или не сказать? — думала она, глядя в его спокойные ласковые глаза. — Он так счастлив, так занят своими скачками, что не поймет этого как надо, не поймет всего значения для нас этого события».

[¶22] “But you haven’t told me what you were thinking of when I came in,” he said, interrupting his narrative; “please tell me!”

> Russian: — Но вы не сказали, о чем вы думали, когда я вошел, — сказал он, перервав свой рассказ, — пожалуйста, скажите!

[¶23] She did not answer, and, bending her head a little, she looked inquiringly at him from under her brows, her eyes shining under their long lashes. Her hand shook as it played with a leaf she had picked. He saw it, and his face expressed that utter subjection, that slavish devotion, which had done so much to win her.

> Russian: Она не отвечала и, склонив немного голову, смотрела на него из-подлобья вопросительно своими блестящими из-за длинных ресниц глазами. Рука ее, игравшая сорванным листом, дрожала. Он видел это, и лицо его выразило ту покорность, рабскую преданность, которая так подкупала ее.

[¶24] “I see something has happened. Do you suppose I can be at peace, knowing you have a trouble I am not sharing? Tell me, for God’s sake,” he repeated imploringly.

> Russian: — Я вижу, что случилось что-то. Разве я могу быть минуту спокоен, зная, что у вас есть горе, которого я не разделяю? Скажите ради Бога! — умоляюще повторил он.

[¶25] “Yes, I shan’t be able to forgive him if he does not realize all the gravity of it. Better not tell; why put him to the proof?” she thought, still staring at him in the same way, and feeling the hand that held the leaf was trembling more and more.

> Russian: «Да, я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?» думала она, всё так же глядя на него и чувствуя, что рука ее с листком всё больше и больше трясется.

[¶26] “For God’s sake!” he repeated, taking her hand.

> Russian: — Ради Бога! — повторил он, взяв ее руку.

[¶27] “Shall I tell you?”

> Russian: — Сказать?

[¶28] “Yes, yes, yes....”

> Russian: — Да, да, да...

[¶29] “I’m with child,” she said, softly and deliberately. The leaf in her hand shook more violently, but she did not take her eyes off him, watching how he would take it. He turned white, would have said something, but stopped; he dropped her hand, and his head sank on his breast. “Yes, he realizes all the gravity of it,” she thought, and gratefully she pressed his hand.

> Russian: — Я беременна, — сказала она тихо и медленно. Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она не спускала с него глаз, чтобы видеть, как он примет это. Он побледнел, хотел что-то сказать, но остановился, выпустил ее руку и опустил голову. «Да, он понял всё значение этого события», подумала она и благодарно пожала ему руку.

[¶30] But she was mistaken in thinking he realized the gravity of the fact as she, a woman, realized it. On hearing it, he felt come upon him with tenfold intensity that strange feeling of loathing of someone. But at the same time, he felt that the turning-point he had been longing for had come now; that it was impossible to go on concealing things from her husband, and it was inevitable in one way or another that they should soon put an end to their unnatural position. But, besides that, her emotion physically affected him in the same way. He looked at her with a look of submissive tenderness, kissed her hand, got up, and, in silence, paced up and down the terrace.

> Russian: Но она ошибалась в том, что он понял значение известия так, как она, женщина, его понимала. При этом известии он с удесятеренною силой почувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзения к кому-то; но вместе с тем он понял, что тот кризис, которого он желал, наступит теперь, что нельзя более скрывать от мужа, и необходимо так или иначе paзорвать скорее это неестественное положение. Но, кроме того, ее волнение физически сообщалось ему. Он взглянул на нее умиленным, покорным взглядом, поцеловал ее руку, встал и молча прошелся по террасе.

[¶31] “Yes,” he said, going up to her resolutely. “Neither you nor I have looked on our relations as a passing amusement, and now our fate is sealed. It is absolutely necessary to put an end”—he looked round as he spoke—“to the deception in which we are living.”

> Russian: — Да, — сказал он, решительно подходя к ней. — Ни я, ни вы не смотрели на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена. Необходимо кончить, — сказал он оглядываясь, — ту ложь, в которой мы живем.

[¶32] “Put an end? How put an end, Alexey?” she said softly.

> Russian: — Кончить? Как же кончить, Алексей? — сказала она тихо.

[¶33] She was calmer now, and her face lighted up with a tender smile.

> Russian: Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.

[¶34] “Leave your husband and make our life one.”

> Russian: — Оставить мужа и соединить нашу жизнь.

[¶35] “It is one as it is,” she answered, scarcely audibly.

> Russian: — Она соединена и так, — чуть-слышно отвечала она.

[¶36] “Yes, but altogether; altogether.”

> Russian: — Да, но совсем, совсем.

[¶37] “But how, Alexey, tell me how?” she said in melancholy mockery at the hopelessness of her own position. “Is there any way out of such a position? Am I not the wife of my husband?”

> Russian: — Но как, Алексей, научи меня, как? — сказала она с грустною насмешкой над безвыходностью своего положения. — Разве есть выход из такого положения? Разве я не жена своего мужа?

[¶38] “There is a way out of every position. We must take our line,” he said. “Anything’s better than the position in which you’re living. Of course, I see how you torture yourself over everything—the world and your son and your husband.”

> Russian: — Из всякого положения есть выход. Нужно решиться, — сказал он. — Всё лучше, чем то положение, в котором ты живешь. Я ведь вижу, как ты мучаешься всем, и светом, и сыном, и мужем.

[¶39] “Oh, not over my husband,” she said, with a quiet smile. “I don’t know him, I don’t think of him. He doesn’t exist.”

> Russian: — Ах, только не мужем, с простою усмешкой сказала она. — Я не знаю, я не думаю о нем. Его нет.

[¶40] “You’re not speaking sincerely. I know you. You worry about him too.”

> Russian: — Ты говоришь неискренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем.

[¶41] “Oh, he doesn’t even know,” she said, and suddenly a hot flush came over her face; her cheeks, her brow, her neck crimsoned, and tears of shame came into her eyes. “But we won’t talk of him.”

> Russian: — Да он и не знает,— сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на глаза. — Да и не будем говорить об нем.

## 57. Part Two · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/57/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/57/#p-N

[¶0] Vronsky had several times already, though not so resolutely as now, tried to bring her to consider their position, and every time he had been confronted by the same superficiality and triviality with which she met his appeal now. It was as though there were something in this which she could not or would not face, as though directly she began to speak of this, she, the real Anna, retreated somehow into herself, and another strange and unaccountable woman came out, whom he did not love, and whom he feared, and who was in opposition to him. But today he was resolved to have it out.

> Russian: Вронский уже несколько раз пытался, хотя и не так решительно, как теперь, наводить ее на обсуждение своего положения и каждый раз сталкивался с тою поверхностностию и легкостью суждений, с которою она теперь отвечала на его вызов. Как будто было что-то в этом такое, чего она не могла или не хотела уяснить себе, как будто, как только она начинала говорить про это, она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая, странная, чуждая ему женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор. Но нынче он решился высказать всё.

[¶1] “Whether he knows or not,” said Vronsky, in his usual quiet and resolute tone, “that’s nothing to do with us. We cannot ... you cannot stay like this, especially now.”

> Russian: — Знает ли он или нет, — сказал Вронский своим обычным твердым и спокойным тоном, — знает ли он или нет, нам до этого дела нет. Мы не можем... вы не можете так оставаться, особенно теперь.

[¶2] “What’s to be done, according to you?” she asked with the same frivolous irony. She who had so feared he would take her condition too lightly was now vexed with him for deducing from it the necessity of taking some step.

> Russian: — Что ж делать, по вашему? — спросила она с тою же легкою насмешливостью. Ей, которая так боялась, чтоб он не принял легко ее беременность, теперь было досадно зa то, что он из этого выводил необходимость предпринять что-то.

[¶3] “Tell him everything, and leave him.”

> Russian: — Объявить ему всё и оставить его.

[¶4] “Very well, let us suppose I do that,” she said. “Do you know what the result of that would be? I can tell you it all beforehand,” and a wicked light gleamed in her eyes, that had been so soft a minute before. “‘Eh, you love another man, and have entered into criminal intrigues with him?’” (Mimicking her husband, she threw an emphasis on the word “criminal,” as Alexey Alexandrovitch did.) “‘I warned you of the results in the religious, the civil, and the domestic relation. You have not listened to me. Now I cannot let you disgrace my name,—’” “and my son,” she had meant to say, but about her son she could not jest,—“‘disgrace my name, and’—and more in the same style,” she added. “In general terms, he’ll say in his official manner, and with all distinctness and precision, that he cannot let me go, but will take all measures in his power to prevent scandal. And he will calmly and punctually act in accordance with his words. That’s what will happen. He’s not a man, but a machine, and a spiteful machine when he’s angry,” she added, recalling Alexey Alexandrovitch as she spoke, with all the peculiarities of his figure and manner of speaking, and reckoning against him every defect she could find in him, softening nothing for the great wrong she herself was doing him.

> Russian: — Очень хорошо; положим, что я сделаю это, — сказала она. — Вы знаете, что из этого будет? Я вперед всё расскажу,— и злой свет зажегся в ее за минуту пред этим нежных глазах. — «А, вы любите другого и вступили с ним в преступную связь? (Она, представляя мужа, сделала, точно так, как это делал Алексей Александрович, ударение на слове преступную,) Я предупреждал вас о последствиях в религиозном, гражданском и семейном отношениях. Вы не послушали меня. Теперь я не могу отдать позору свое имя... — и своего сына, — хотела она сказать, но сыном она не могла шутить... — позору свое имя», и еще что-нибудь в таком роде, — добавила она. — Вообще он скажет со своею государственною манерой и с ясностью и точностью, что он не может отпустить меня, но примет зависящие от него меры остановить скандал. И сделает спокойно, аккуратно то, что скажет. Вот что будет. Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, — прибавила она, вспоминая при этом Алексея Александровича со всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему всё, что только могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего зa ту страшную вину, которою она была пред ним виновата.

[¶5] “But, Anna,” said Vronsky, in a soft and persuasive voice, trying to soothe her, “we absolutely must, anyway, tell him, and then be guided by the line he takes.”

> Russian: — Но, Анна, — сказал Вронский убедительным, мягким голосом, стараясь успокоить ее, — всё-таки необходимо сказать ему, а потом уж руководиться тем, что он предпримет.

[¶6] “What, run away?”

> Russian: — Что ж, бежать?

[¶7] “And why not run away? I don’t see how we can keep on like this. And not for my sake—I see that you suffer.”

> Russian: — Отчего ж и не бежать? Я не вижу возможности продолжать это. И не для себя, — я вижу, что вы страдаете.

[¶8] “Yes, run away, and become your mistress,” she said angrily.

> Russian: — Да, бежать, и мне сделаться вашею любовницей? — злобно сказала она.

[¶9] “Anna,” he said, with reproachful tenderness.

> Russian: — Анна! — укоризненно-нежно проговорил он.

[¶10] “Yes,” she went on, “become your mistress, and complete the ruin of....”

> Russian: — Да, — продолжала она, — сделаться вашею любовницей и погубить всё...

[¶11] Again she would have said “my son,” but she could not utter that word.

> Russian: Она опять хотела сказать: сына, но не могла выговорить этого слова.

[¶12] Vronsky could not understand how she, with her strong and truthful nature, could endure this state of deceit, and not long to get out of it. But he did not suspect that the chief cause of it was the word—_son_, which she could not bring herself to pronounce. When she thought of her son, and his future attitude to his mother, who had abandoned his father, she felt such terror at what she had done, that she could not face it; but, like a woman, could only try to comfort herself with lying assurances that everything would remain as it always had been, and that it was possible to forget the fearful question of how it would be with her son.

> Russian: Вронский не мог понять, как она, со своею сильною, честною натурой, могла переносить это положение обмана и не желать выйти из него; но он не догадывался, что главная причина этого было то слово сын, которого она не могла выговорить. Когда она думала о сыне и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно за то, что она сделала, что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только успокоить себя лживыми рассуждениями и словами, с тем чтобы всё оставалось по старому и чтобы можно было забыть про страшный вопрос, что будет с сыном.

[¶13] “I beg you, I entreat you,” she said suddenly, taking his hand, and speaking in quite a different tone, sincere and tender, “never speak to me of that!”

> Russian: — Я прошу тебя, я умоляю тебя, — вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она, взяв его зa руку, — никогда не говори со мной об этом!

[¶14] “But, Anna....”

> Russian: — Но, Анна...

[¶15] “Never. Leave it to me. I know all the baseness, all the horror of my position; but it’s not so easy to arrange as you think. And leave it to me, and do what I say. Never speak to me of it. Do you promise me?... No, no, promise!...”

> Russian: — Никогда. Предоставь мне. Всю низость, весь ужас своего положения я знаю; но это не так легко решить, как ты думаешь. И предоставь мне, и слушайся меня. Никогда со мной не говори об этом. Обещаешь ты мне?... Нет, нет, обещай!...

[¶16] “I promise everything, but I can’t be at peace, especially after what you have told me. I can’t be at peace, when you can’t be at peace....”

> Russian: — Я всё обещаю, но я не могу быть спокоен, особенно после того, что ты сказала. Я не могу быть спокоен, когда ты не можешь быть спокойна...

[¶17] “I?” she repeated. “Yes, I am worried sometimes; but that will pass, if you will never talk about this. When you talk about it—it’s only then it worries me.”

> Russian: — Я! — повторила она. — Да, я мучаюсь иногда; но это пройдет, если ты никогда не будешь говорить со мной об этом. Когда ты говоришь со мной об этом, тогда только это меня мучает.

[¶18] “I don’t understand,” he said.

> Russian: — Я не понимаю, — сказал он.

[¶19] “I know,” she interrupted him, “how hard it is for your truthful nature to lie, and I grieve for you. I often think that you have ruined your whole life for me.”

> Russian: — Я знаю, — перебила она его, — как тяжело твоей честной натуре лгать, и жалею тебя. Я часто думаю, как для меня ты погубил свою жизнь.

[¶20] “I was just thinking the very same thing,” he said; “how could you sacrifice everything for my sake? I can’t forgive myself that you’re unhappy!”

> Russian: — Я то же самое сейчас думал, — сказал он, — как из-за меня ты могла пожертвовать всем? Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.

[¶21] “I unhappy?” she said, coming closer to him, and looking at him with an ecstatic smile of love. “I am like a hungry man who has been given food. He may be cold, and dressed in rags, and ashamed, but he is not unhappy. I unhappy? No, this is my unhappiness....”

> Russian: — Я несчастлива? — сказала она, приближаясь к нему и с восторженною улыбкой любви глядя на него, — я — как голодный человек, которому дали есть. Может быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно ему, но он не несчастлив. Я несчастлива? Нет, вот мое счастье...

[¶22] She could hear the sound of her son’s voice coming towards them, and glancing swiftly round the terrace, she got up impulsively. Her eyes glowed with the fire he knew so well; with a rapid movement she raised her lovely hands, covered with rings, took his head, looked a long look into his face, and, putting up her face with smiling, parted lips, swiftly kissed his mouth and both eyes, and pushed him away. She would have gone, but he held her back.

> Russian: Она услыхала голос возвращавшегося сына и, окинув быстрым взглядом террасу, порывисто встала. Взгляд ее зажегся знакомым ему огнем, она быстрым движением подняла свои красивые, покрытые кольцами руки, взяла его за голову, посмотрела на него долгим взглядом и, приблизив свое лицо с открытыми, улыбающимися губами, быстро поцеловала его рот и оба глаза и оттолкнула. Она хотела итти, но он удержал ее.

[¶23] “When?” he murmured in a whisper, gazing in ecstasy at her.

> Russian: — Когда? — проговорил он шопотом, восторженно глядя на нее.

[¶24] “Tonight, at one o’clock,” she whispered, and, with a heavy sigh, she walked with her light, swift step to meet her son.

> Russian: — Нынче, в час, — прошептала она и, тяжело вздохнув, пошла своим легким и быстрым шагом навстречу сыну.

[¶25] Seryozha had been caught by the rain in the big garden, and he and his nurse had taken shelter in an arbor.

> Russian: Сережу дождь застал в большом саду, и они с няней просидели в беседке.

[¶26] “Well, _au revoir_,” she said to Vronsky. “I must soon be getting ready for the races. Betsy promised to fetch me.”

> Russian: — Ну, до свиданья, — сказала она Вронскому. — Теперь скоро надо на скачки. Бетси обещала заехать за мной.

[¶27] Vronsky, looking at his watch, went away hurriedly.

> Russian: Вронский, взглянув на часы, поспешно уехал.

## 58. Part Two · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/58/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/58/#p-N

[¶0] When Vronsky looked at his watch on the Karenins’ balcony, he was so greatly agitated and lost in his thoughts that he saw the figures on the watch’s face, but could not take in what time it was. He came out on to the highroad and walked, picking his way carefully through the mud, to his carriage. He was so completely absorbed in his feeling for Anna, that he did not even think what o’clock it was, and whether he had time to go to Bryansky’s. He had left him, as often happens, only the external faculty of memory, that points out each step one has to take, one after the other. He went up to his coachman, who was dozing on the box in the shadow, already lengthening, of a thick limetree; he admired the shifting clouds of midges circling over the hot horses, and, waking the coachman, he jumped into the carriage, and told him to drive to Bryansky’s. It was only after driving nearly five miles that he had sufficiently recovered himself to look at his watch, and realize that it was half-past five, and he was late.

> Russian: Когда Вронский смотрел на часы на балконе Карениных, он был так растревожен и занят своими мыслями, что видел стрелки на циферблате, но не мог понять, который час. Он вышел на шоссе и направился, осторожно ступая по грязи, к своей коляске. Он был до такой степени переполнен чувством к Анне, что и не подумал о том, который час и есть ли ему еще время ехать к Брянскому. У него оставалась, как это часто бывает, только внешняя способность памяти, указывающая, что вслед за чем решено сделать. Он подошел к своему кучеру, задремавшему на козлах в косой уже тени густой липы, полюбовался переливающимися столбами толкачиков-мошек, вившихся над плотными лошадьми и, разбудив кучера, вскочил в коляску и велел ехать к Брянскому. Только отъехав верст семь, он настолько опомнился, что посмотрел на часы и понял, что было половина шестого и что он опоздал.

[¶1] There were several races fixed for that day: the Mounted Guards’ race, then the officers’ mile-and-a-half race, then the three-mile race, and then the race for which he was entered. He could still be in time for his race, but if he went to Bryansky’s he could only just be in time, and he would arrive when the whole of the court would be in their places. That would be a pity. But he had promised Bryansky to come, and so he decided to drive on, telling the coachman not to spare the horses.

> Russian: В этот день было несколько скачек: скачка конвойных, потом двухверстная офицерская, четырехверстная и та скачка, в которой он скакал. К своей скачке он мог поспеть, но если он поедет к Брянскому, то он только так приедет, и приедет, когда уже будет весь Двор. Это было нехорошо. Но он дал Брянскому слово быть у него и потому решил ехать дальше, приказав кучеру не жалеть тройки.

[¶2] He reached Bryansky’s, spent five minutes there, and galloped back. This rapid drive calmed him. All that was painful in his relations with Anna, all the feeling of indefiniteness left by their conversation, had slipped out of his mind. He was thinking now with pleasure and excitement of the race, of his being anyhow, in time, and now and then the thought of the blissful interview awaiting him that night flashed across his imagination like a flaming light.

> Russian: Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять минут и поскакал назад. Эта быстрая езда успокоила его. Всё тяжелое, что было в его отношениях к Анне, вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, всё выскочило из его головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о том, что он всё-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи вспыхивало ярким светом в его воображении.

[¶3] The excitement of the approaching race gained upon him as he drove further and further into the atmosphere of the races, overtaking carriages driving up from the summer villas or out of Petersburg.

> Russian: Чувство предстоящей скачки всё более и более охватывало его по мере того, как он въезжал дальше и дальше в атмосферу скачек, обгоняя экипажи ехавших с дач и из Петербурга на скачки.

[¶4] At his quarters no one was left at home; all were at the races, and his valet was looking out for him at the gate. While he was changing his clothes, his valet told him that the second race had begun already, that a lot of gentlemen had been to ask for him, and a boy had twice run up from the stables. Dressing without hurry (he never hurried himself, and never lost his self-possession), Vronsky drove to the sheds. From the sheds he could see a perfect sea of carriages, and people on foot, soldiers surrounding the race course, and pavilions swarming with people. The second race was apparently going on, for just as he went into the sheds he heard a bell ringing. Going towards the stable, he met the white-legged chestnut, Mahotin’s Gladiator, being led to the race-course in a blue forage horsecloth, with what looked like huge ears edged with blue.

> Russian: На его квартире никого уже не было дома: все были на скачках, и лакей его дожидался у ворот. Пока он переодевался, лакей сообщил ему, что уже начались вторые скачки, что приходило много господ спрашивать про него, и из конюшни два раза прибегал мальчик. Переодевшись без торопливости (он никогда не торопился и не терял самообладания), Вронский велел ехать к баракам. От бараков ему уже были видны море экипажей, пешеходов, солдат, окружавших гипподром, и кипящие народом беседки. Шли, вероятно, вторые скачки, потому что в то время, как он входил в барак, он слышал звонок. Подходя к конюшне, он встретился с белоногим рыжим Гладиатором Махотина, которого в оранжевой с синим попоне с кажущимися огромными, отороченными синим ушами вели на гипподром.

[¶5] “Where’s Cord?” he asked the stable-boy.

> Russian: — Где Корд? — спросил он у конюха.

[¶6] “In the stable, putting on the saddle.”

> Russian: — В конюшне, седлают.

[¶7] In the open horse-box stood Frou-Frou, saddled ready. They were just going to lead her out.

> Russian: В отворенном деннике Фру-Фру уже была оседлана. Ее собирались выводить.

[¶8] “I’m not too late?”

> Russian: — Не опоздал?

[¶9] “All right! All right!” said the Englishman; “don’t upset yourself!”

> Russian: — All right! All right! Всё исправно, всё исправно, — проговорил Англичанин, — не будьте взволнованы.

[¶10] Vronsky once more took in in one glance the exquisite lines of his favorite mare; who was quivering all over, and with an effort he tore himself from the sight of her, and went out of the stable. He went towards the pavilions at the most favorable moment for escaping attention. The mile-and-a-half race was just finishing, and all eyes were fixed on the horse-guard in front and the light hussar behind, urging their horses on with a last effort close to the winning post. From the center and outside of the ring all were crowding to the winning post, and a group of soldiers and officers of the horse-guards were shouting loudly their delight at the expected triumph of their officer and comrade. Vronsky moved into the middle of the crowd unnoticed, almost at the very moment when the bell rang at the finish of the race, and the tall, mudspattered horse-guard who came in first, bending over the saddle, let go the reins of his panting gray horse that looked dark with sweat.

> Russian: Вронский еще раз окинул взглядом прелестные, любимые формы лошади, дрожавшей всем телом, и, с трудом оторвавшись от этого зрелища, вышел из барака. Он подъехал к беседкам в самое выгодное время для того, чтобы не обратить на себя ничьего внимания. Только что кончилась двухверстная скачка, и все глаза были устремлены на кавалергарда впереди и лейб-гусара сзади, из последних сил погонявших лошадей и подходивших к столбу. Из середины и извне круга все теснились к столбу, и кавалергардская группа солдат и офицеров громкими возгласами выражала радость ожидаемого торжества своего офицера и товарища. Вронский незаметно вошел в середину толпы почти в то самое время, как раздался звонок, оканчивающий скачки, и высокий, забрызганный грязью кавалергард, пришедший первым, опустившись на седло, стал спускать поводья своему серому, потемневшему от поту, тяжело дышащему жеребцу.

[¶11] The horse, stiffening out its legs, with an effort stopped its rapid course, and the officer of the horse-guards looked round him like a man waking up from a heavy sleep, and just managed to smile. A crowd of friends and outsiders pressed round him.

> Russian: Жеребец, с усилием тыкаясь ногами, укоротил быстрый ход своего большого тела, и кавалергардский офицер, как человек, проснувшийся от тяжелого сна, оглянулся кругом и с трудом улыбнулся. Толпа своих и чужих окружила его.

[¶12] Vronsky intentionally avoided that select crowd of the upper world, which was moving and talking with discreet freedom before the pavilions. He knew that Madame Karenina was there, and Betsy, and his brother’s wife, and he purposely did not go near them for fear of something distracting his attention. But he was continually met and stopped by acquaintances, who told him about the previous races, and kept asking him why he was so late.

> Russian: Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской толпы, которая сдержанно и свободно двигалась и переговаривалась пред беседками. Он узнал, что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно, чтобы не развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся знакомые останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и расспрашивая его, почему он опоздал.

[¶13] At the time when the racers had to go to the pavilion to receive the prizes, and all attention was directed to that point, Vronsky’s elder brother, Alexander, a colonel with heavy fringed epaulets, came up to him. He was not tall, though as broadly built as Alexey, and handsomer and rosier than he; he had a red nose, and an open, drunken-looking face.

> Russian: В то время как скакавшие были призваны в беседку для получения призов и все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с аксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.

[¶14] “Did you get my note?” he said. “There’s never any finding you.”

> Russian: — Ты получил мою записку? — сказал он. — Тебя никогда не найдешь.

[¶15] Alexander Vronsky, in spite of the dissolute life, and in especial the drunken habits, for which he was notorious, was quite one of the court circle.

> Russian: Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную жизнь, по которой он был известен, был вполне придворный человек.

[¶16] Now, as he talked to his brother of a matter bound to be exceedingly disagreeable to him, knowing that the eyes of many people might be fixed upon him, he kept a smiling countenance, as though he were jesting with his brother about something of little moment.

> Russian: Он теперь, говоря с братом о неприятной весьма для него вещи, зная, что глаза многих могут быть устремлены на них, имел вид улыбающийся, как будто он о чем-нибудь неважном шутил с братом.

[¶17] “I got it, and I really can’t make out what _you_ are worrying yourself about,” said Alexey.

> Russian: — Я получил и, право, не понимаю, о чем ты заботишься, — сказал Алексей.

[¶18] “I’m worrying myself because the remark has just been made to me that you weren’t here, and that you were seen in Peterhof on Monday.”

> Russian: — Я о том забочусь, что сейчас мне было замечено, что тебя нет и что в понедельник тебя встретили в Петергофе.

[¶19] “There are matters which only concern those directly interested in them, and the matter you are so worried about is....”

> Russian: — Есть дела, которые подлежат обсуждению только тех, кто прямо в них заинтересован, и то дело, о котором ты так заботишься, такое...

[¶20] “Yes, but if so, you may as well cut the service....”

> Russian: — Да, но тогда не служат, не...

[¶21] “I beg you not to meddle, and that’s all I have to say.”

> Russian: — Я тебя прошу не вмешиваться, и только.

[¶22] Alexey Vronsky’s frowning face turned white, and his prominent lower jaw quivered, which happened rarely with him. Being a man of very warm heart, he was seldom angry; but when he was angry, and when his chin quivered, then, as Alexander Vronsky knew, he was dangerous. Alexander Vronsky smiled gaily.

> Russian: Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя челюсть его дрогнула, что с ним бывало редко. Он, как человек с очень добрым сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок, то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Александр Вронский весело улыбнулся.

[¶23] “I only wanted to give you Mother’s letter. Answer it, and don’t worry about anything just before the race. _Bonne chance,_” he added, smiling and he moved away from him. But after him another friendly greeting brought Vronsky to a standstill.

> Russian: — Я только хотел передать письмо матушки. Отвечай ей и не расстраивайся пред ездой. Bonne chance, — прибавил он улыбаясь и отошел от него. Но вслед за ним опять дружеское приветствие остановило Вронского.

[¶24] “So you won’t recognize your friends! How are you, _mon cher?_” said Stepan Arkadyevitch, as conspicuously brilliant in the midst of all the Petersburg brilliance as he was in Moscow, his face rosy, and his whiskers sleek and glossy. “I came up yesterday, and I’m delighted that I shall see your triumph. When shall we meet?”

> Russian: — Не хочешь знать приятелей! Здравствуй, mon cher! — заговорил Степан Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее, чем в Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. — Вчера приехал и очень рад, что увижу твое торжество. Когда увидимся?

[¶25] “Come tomorrow to the messroom,” said Vronsky, and squeezing him by the sleeve of his coat, with apologies, he moved away to the center of the race course, where the horses were being led for the great steeplechase.

> Russian: — Заходи завтра в артель, — сказал Вронский и, пожав его, извиняясь, за рукав пальто, отошел в середину гипподрома, куда уже вводили лошадей для большой скачки с препятствиями.

[¶26] The horses who had run in the last race were being led home, steaming and exhausted, by the stable-boys, and one after another the fresh horses for the coming race made their appearance, for the most part English racers, wearing horsecloths, and looking with their drawn-up bellies like strange, huge birds. On the right was led in Frou-Frou, lean and beautiful, lifting up her elastic, rather long pasterns, as though moved by springs. Not far from her they were taking the rug off the lop-eared Gladiator. The strong, exquisite, perfectly correct lines of the stallion, with his superb hind-quarters and excessively short pasterns almost over his hoofs, attracted Vronsky’s attention in spite of himself. He would have gone up to his mare, but he was again detained by an acquaintance.

> Russian: Потные, измученные скакавшие лошади, провожаемые конюхами, уводились домой, и одна зa другой появлялись новые к предстоящей скачке, свежие, большею частию английские лошади, в капорах, со своими поддернутыми животами,похожие на странных огромных птиц. Направо водили поджарую красавицу Фру-Фру, которая как на пружинах переступала на своих эластичных и довольно длинных бабках. Недалеко от нее снимали попону с лопоухого Гладиатора. Крупные, прелестные, совершенно правильные формы жеребца с чудесным задом и необычайно короткими, над самыми копытами сидевшими бабками невольно останавливали на себе внимание Вронского. Он хотел подойти к своей лошади, но его опять задержал знакомый.

[¶27] “Oh, there’s Karenin!” said the acquaintance with whom he was chatting. “He’s looking for his wife, and she’s in the middle of the pavilion. Didn’t you see her?”

> Russian: — А, вот Каренин! — сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. — Ищет жену, а она в середине беседки. Вы не видали ее?

[¶28] “No,” answered Vronsky, and without even glancing round towards the pavilion where his friend was pointing out Madame Karenina, he went up to his mare.

> Russian: — Нет, не видал, — отвечал Вронский и, не оглянувшись даже на беседку, в которой ему указывали на Каренину, подошел к своей лошади.

[¶29] Vronsky had not had time to look at the saddle, about which he had to give some direction, when the competitors were summoned to the pavilion to receive their numbers and places in the row at starting. Seventeen officers, looking serious and severe, many with pale faces, met together in the pavilion and drew the numbers. Vronsky drew the number seven. The cry was heard: “Mount!”

> Russian: Не успел Вронский посмотреть седло, о котором надо было сделать распоряжение, как скачущих позвали к беседке для вынимания нумеров и отправления. С серьезными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать человек офицеров сошлись к беседке и разобрали нумера. Вронскому достался 7-й нумер. Послышалось: «садиться!»

[¶30] Feeling that with the others riding in the race, he was the center upon which all eyes were fastened, Vronsky walked up to his mare in that state of nervous tension in which he usually became deliberate and composed in his movements. Cord, in honor of the races, had put on his best clothes, a black coat buttoned up, a stiffly starched collar, which propped up his cheeks, a round black hat, and top boots. He was calm and dignified as ever, and was with his own hands holding Frou-Frou by both reins, standing straight in front of her. Frou-Frou was still trembling as though in a fever. Her eye, full of fire, glanced sideways at Vronsky. Vronsky slipped his finger under the saddle-girth. The mare glanced aslant at him, drew up her lip, and twitched her ear. The Englishman puckered up his lips, intending to indicate a smile that anyone should verify his saddling.

> Russian: Чувствуя, что он вместе с другими скачущими составляет центр, на который устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он обыкновенно делался медлителен и спокоен в движениях, подошел к своей лошади. Корд для торжества скачек оделся в свой парадный костюм, черный застегнутый сюртук, туго-накрахмаленные воротнички, подпиравшие ему щеки, и в круглую, черную шляпу и ботфорты. Он был, как и всегда, спокоен и важен и сам держал за оба повода лошадь, стоя пред нею. Фру-Фру продолжала дрожать, как в лихорадке. Полный огня глаз ее косился на подходившего Вронского. Вронский подсунул палец под подпругу. Лошадь покосилась сильнее, оскалилась и прижала ухо. Англичанин поморщился губами, желая выразить улыбку над тем, что поверяли его седланье.

[¶31] “Get up; you won’t feel so excited.”

> Russian: — Садитесь, меньше будете волноваться.

[¶32] Vronsky looked round for the last time at his rivals. He knew that he would not see them during the race. Two were already riding forward to the point from which they were to start. Galtsin, a friend of Vronsky’s and one of his more formidable rivals, was moving round a bay horse that would not let him mount. A little light hussar in tight riding breeches rode off at a gallop, crouched up like a cat on the saddle, in imitation of English jockeys. Prince Kuzovlev sat with a white face on his thoroughbred mare from the Grabovsky stud, while an English groom led her by the bridle. Vronsky and all his comrades knew Kuzovlev and his peculiarity of “weak nerves” and terrible vanity. They knew that he was afraid of everything, afraid of riding a spirited horse. But now, just because it was terrible, because people broke their necks, and there was a doctor standing at each obstacle, and an ambulance with a cross on it, and a sister of mercy, he had made up his mind to take part in the race. Their eyes met, and Vronsky gave him a friendly and encouraging nod. Only one he did not see, his chief rival, Mahotin on Gladiator.

> Russian: Вронский оглянулся в последний раз на своих соперников. Он знал, что на езде он уже не увидит их. Двое уже ехали вперед к месту, откуда должны были пускать. Гальцин, один из опасных соперников и приятель Вронского, вертелся вокруг гнедого жеребца, не дававшего садиться. Маленький лейб-гусар в узких рейтузах ехал галопом, согнувшись, как кот, на крупу, из желания подражать Англичанам. Князь Кузовлев сидел бледный на своей кровной, Грабовского завода, кобыле, и Англичанин вел ее под уздцы. Вронский и все его товарищи знали Кузовлева и его особенность «слабых» нервов и страшного самолюбия. Они знали, что он боялся всего, боялся ездить на фронтовой лошади; но теперь, именно потому, что это было страшно, потому что люди ломали себе шеи и что у каждого препятствия стояли доктор, лазаретная фура с нашитым крестом и сестрою милосердия, он решился скакать. Они встретились глазами, и Вронский ласково и одобрительно подмигнул ему. Одного только он не видал, главного соперника, Махотина на Гладиаторе.

[¶33] “Don’t be in a hurry,” said Cord to Vronsky, “and remember one thing: don’t hold her in at the fences, and don’t urge her on; let her go as she likes.”

> Russian: — Не торопитесь, — сказал Корд Вронскому, — и помните одно: не задерживайте у препятствий и не посылайте, давайте ей выбирать, как она хочет.

[¶34] “All right, all right,” said Vronsky, taking the reins.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал Вронский, взявшись за поводья.

[¶35] “If you can, lead the race; but don’t lose heart till the last minute, even if you’re behind.”

> Russian: — Если можно, ведите скачку; но не отчаивайтесь до последней минуты, если бы вы были и сзади.

[¶36] Before the mare had time to move, Vronsky stepped with an agile, vigorous movement into the steel-toothed stirrup, and lightly and firmly seated himself on the creaking leather of the saddle. Getting his right foot in the stirrup, he smoothed the double reins, as he always did, between his fingers, and Cord let go. As though she did not know which foot to put first, Frou-Frou started, dragging at the reins with her long neck, and as though she were on springs, shaking her rider from side to side. Cord quickened his step, following him. The excited mare, trying to shake off her rider first on one side and then the other, pulled at the reins, and Vronsky tried in vain with voice and hand to soothe her.

> Russian: Лошадь не успела двинуться, как Вронский гибким и сильным движением стал в стальное, зазубренное стремя и легко, твердо положил свое сбитое тело на скрипящее кожей седло. Взяв правою ногой стремя, он привычным жестом уравнял между пальцами двойные поводья, и Корд пустил руки. Как будто не зная, какою прежде ступить ногой, Фру-Фру, вытягивая длинною шеей поводья, тронулась, как на пружинах, покачивая седока на своей гибкой спине. Корд, прибавляя шага, шел зa ним. Взволнованная лошадь то с той, то с другой стороны, стараясь обмануть седока, вытягивала поводья, и Вронский тщетно голосом и рукой старался успокоить ее.

[¶37] They were just reaching the dammed-up stream on their way to the starting point. Several of the riders were in front and several behind, when suddenly Vronsky heard the sound of a horse galloping in the mud behind him, and he was overtaken by Mahotin on his white-legged, lop-eared Gladiator. Mahotin smiled, showing his long teeth, but Vronsky looked angrily at him. He did not like him, and regarded him now as his most formidable rival. He was angry with him for galloping past and exciting his mare. Frou-Frou started into a gallop, her left foot forward, made two bounds, and fretting at the tightened reins, passed into a jolting trot, bumping her rider up and down. Cord, too, scowled, and followed Vronsky almost at a trot.

> Russian: Они уже подходили к запруженной реке, направляясь к тому месту, откуда должны были пускать их. Многие из скачущих были впереди, многие сзади, как вдруг Вронский услыхал сзади себя по грязи дороги звуки галопа лошади, и его обогнал Махотин на своем белоногом, лопоухом Гладиаторе. Махотин улыбнулся, выставляя свои длинные зубы, но Вронский сердито взглянул на него. Он не любил его вообще, теперь же считал его самым опасным соперником, и ему досадно стало на него, что он проскакал мимо, разгорячив его лошадь. Фру-Фру вскинула левую ногу на галоп и сделала два прыжка и, сердясь на натянутые поводья, перешла на тряскую рысь, вскидывавшую седока. Корд тоже нахмурился и почти бежал иноходью за Вронским.

## 59. Part Two · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59/#p-N

[¶0] There were seventeen officers in all riding in this race. The race course was a large three-mile ring of the form of an ellipse in front of the pavilion. On this course nine obstacles had been arranged: the stream, a big and solid barrier five feet high, just before the pavilion, a dry ditch, a ditch full of water, a precipitous slope, an Irish barricade (one of the most difficult obstacles, consisting of a mound fenced with brushwood, beyond which was a ditch out of sight for the horses, so that the horse had to clear both obstacles or might be killed); then two more ditches filled with water, and one dry one; and the end of the race was just facing the pavilion. But the race began not in the ring, but two hundred yards away from it, and in that part of the course was the first obstacle, a dammed-up stream, seven feet in breadth, which the racers could leap or wade through as they preferred.

> Russian: Всех офицеров скакало семнадцать человек. Скачки должны были происходить на большом четырехверстном эллиптической формы кругу пред беседкой. На этом кругу были устроены девять препятствий: река, большой, в два аршина, глухой барьер пред самою беседкой, канава сухая, канава с водою, косогор, ирландская банкетка, состоящая (одно из самых трудных препятствий), из вала, утыканного хворостом, за которым, невидная для лошади, была еще канава, так что лошадь должна была перепрыгнуть оба препятствия или убиться; потом еще две канавы с водою и одна сухая, — и конец скачки был против беседки. Но начинались скачки не с круга, а за сто сажен в стороне от него, и на этом расстоянии было первое препятствие — запруженная река в три аршина шириною, которую ездоки по произволу могли перепрыгивать или переезжать в брод.

[¶1] Three times they were ranged ready to start, but each time some horse thrust itself out of line, and they had to begin again. The umpire who was starting them, Colonel Sestrin, was beginning to lose his temper, when at last for the fourth time he shouted “Away!” and the racers started.

> Russian: Раза три ездоки выравнивались, но каждый раз высовывалась чья-нибудь лошадь, и нужно было заезжать опять сначала. Знаток пускания, полковник Сестрин, начинал уже сердиться, когда наконец в четвертый раз крикнул: «пошел!» — и ездоки тронулись.

[¶2] Every eye, every opera-glass, was turned on the brightly colored group of riders at the moment they were in line to start.

> Russian: Все глаза, все бинокли были обращены на пеструю кучку всадников, в то время как они выравнивались.

[¶3] “They’re off! They’re starting!” was heard on all sides after the hush of expectation.

> Russian: «Пустили! Скачут!» послышалось со всех сторон после тишины ожидания.

[¶4] And little groups and solitary figures among the public began running from place to place to get a better view. In the very first minute the close group of horsemen drew out, and it could be seen that they were approaching the stream in twos and threes and one behind another. To the spectators it seemed as though they had all started simultaneously, but to the racers there were seconds of difference that had great value to them.

> Russian: И кучки и одинокие пешеходы стали перебегать с места на место, чтобы лучше видеть. В первую же минуту собранная кучка всадников растянулась, и видно было, как они по два, по три и один за другим близятся к реке. Для зрителей казалось, что они все поскакали вместе; но для ездоков были секунды разницы, имевшие для них большое значение.

[¶5] Frou-Frou, excited and over-nervous, had lost the first moment, and several horses had started before her, but before reaching the stream, Vronsky, who was holding in the mare with all his force as she tugged at the bridle, easily overtook three, and there were left in front of him Mahotin’s chestnut Gladiator, whose hind-quarters were moving lightly and rhythmically up and down exactly in front of Vronsky, and in front of all, the dainty mare Diana bearing Kuzovlev more dead than alive.

> Russian: Взволнованная и слишком нервная Фру-Фру потеряла первый момент, и несколько лошадей взяли с места прежде ее, но, еще не доскакивая реки, Вронский, изо всех сил сдерживая влегшую в поводья лошадь, легко обошел трех, и впереди его остался только рыжий Гладиатор Махотина, ровно и легко отбивавший задом пред самим Вронским, и еще впереди всех прелестная Диана, несшая ни живого, ни мертвого Кузовлева.

[¶6] For the first instant Vronsky was not master either of himself or his mare. Up to the first obstacle, the stream, he could not guide the motions of his mare.

> Russian: В первые минуты Вронский еще не владел ни собою, ни лошадью. Он до первого препятствия, реки, не мог руководить движениями лошади.

[¶7] Gladiator and Diana came up to it together and almost at the same instant; simultaneously they rose above the stream and flew across to the other side; Frou-Frou darted after them, as if flying; but at the very moment when Vronsky felt himself in the air, he suddenly saw almost under his mare’s hoofs Kuzovlev, who was floundering with Diana on the further side of the stream. (Kuzovlev had let go the reins as he took the leap, and the mare had sent him flying over her head.) Those details Vronsky learned later; at the moment all he saw was that just under him, where Frou-Frou must alight, Diana’s legs or head might be in the way. But Frou-Frou drew up her legs and back in the very act of leaping, like a falling cat, and, clearing the other mare, alighted beyond her.

> Russian: Гладиатор и Диана подходили вместе, и почти в один и тот же момент: раз-раз, поднялись над рекой и перелетели на другую сторону; незаметно, как бы летя, взвилась за ними Фру-Фру, но в то самое время, как Вронский чувствовал себя на воздухе, он вдруг увидал, почти под ногами своей лошади, Кузовлева, который барахтался с Дианой на той стороне реки (Кузовлев пустил поводья после прыжка, и лошадь полетела с ним через голову). Подробности эти Вронский узнал уже после, теперь же он видел только то, что прямо под ноги, куда должна стать Фру-Фру, может попасть нога или голова Дианы. Но Фру-Фру, как падающая кошка, сделала на прыжке усилие ногами и спиной и, миновав лошадь, понеслась дальше.

[¶8] “O the darling!” thought Vronsky.

> Russian: «О, милая!» подумал Вронский.

[¶9] After crossing the stream Vronsky had complete control of his mare, and began holding her in, intending to cross the great barrier behind Mahotin, and to try to overtake him in the clear ground of about five hundred yards that followed it.

> Russian: После реки Вронский овладел вполне лошадью и стал удерживать ее, намереваясь перейти большой барьер позади Махотина и уже на следующей, беспрепятственной дистанции саженей в двести попытаться обойти его.

[¶10] The great barrier stood just in front of the imperial pavilion. The Tsar and the whole court and crowds of people were all gazing at them—at him, and Mahotin a length ahead of him, as they drew near the “devil,” as the solid barrier was called. Vronsky was aware of those eyes fastened upon him from all sides, but he saw nothing except the ears and neck of his own mare, the ground racing to meet him, and the back and white legs of Gladiator beating time swiftly before him, and keeping always the same distance ahead. Gladiator rose, with no sound of knocking against anything. With a wave of his short tail he disappeared from Vronsky’s sight.

> Russian: Большой барьер стоял пред самой царскою беседкой. Государь, и весь двор, и толпы народа — все смотрели на них, — на него и на шедшего на лошадь дистанции впереди Махотина, когда они подходили к чорту (так назывался глухой барьер). Вронский чувствовал эти направленные на него со всех сторон глаза, но он ничего не видел, кроме ушей и шеи своей лошади, бежавшей ему навстречу земли и крупа и белых ног Гладиатора, быстро отбивавших такт впереди его и остававшихся всё в одном и том же расстоянии. Гладиатор поднялся, не стукнув ничем, взмахнул коротким хвостом и исчез из глаз Вронского.

[¶11] “Bravo!” cried a voice.

> Russian: — Браво! — сказал чей-то один голос.

[¶12] At the same instant, under Vronsky’s eyes, right before him flashed the palings of the barrier. Without the slightest change in her action his mare flew over it; the palings vanished, and he heard only a crash behind him. The mare, excited by Gladiator’s keeping ahead, had risen too soon before the barrier, and grazed it with her hind hoofs. But her pace never changed, and Vronsky, feeling a spatter of mud in his face, realized that he was once more the same distance from Gladiator. Once more he perceived in front of him the same back and short tail, and again the same swiftly moving white legs that got no further away.

> Russian: В то же мгновение пред глазами Вронского, пред ним самим, мелькнули доски барьера. Без малейшей перемены движения лошадь взвилась под ним; доски скрылись, и только сзади стукнуло что-то. Разгоряченная шедшим впереди Гладиатором, лошадь поднялась слишком рано пред барьером и стукнула о него задним копытом. Но ход ее не изменился, и Вронский, получив в лицо комок грязи, понял, что он стал опять в то же расстояние от Гладиатора. Он увидал опять впереди себя его круп, короткий хвост, и опять те же неудаляющиеся, быстро движущиеся белые ноги.

[¶13] At the very moment when Vronsky thought that now was the time to overtake Mahotin, Frou-Frou herself, understanding his thoughts, without any incitement on his part, gained ground considerably, and began getting alongside of Mahotin on the most favorable side, close to the inner cord. Mahotin would not let her pass that side. Vronsky had hardly formed the thought that he could perhaps pass on the outer side, when Frou-Frou shifted her pace and began overtaking him on the other side. Frou-Frou’s shoulder, beginning by now to be dark with sweat, was even with Gladiator’s back. For a few lengths they moved evenly. But before the obstacle they were approaching, Vronsky began working at the reins, anxious to avoid having to take the outer circle, and swiftly passed Mahotin just upon the declivity. He caught a glimpse of his mud-stained face as he flashed by. He even fancied that he smiled. Vronsky passed Mahotin, but he was immediately aware of him close upon him, and he never ceased hearing the even-thudding hoofs and the rapid and still quite fresh breathing of Gladiator.

> Russian: В то самое мгновение, как Вронский подумал о том, что надо теперь обходить Махотина, сама Фру-Фру, поняв уже то, что он подумал, безо всякого поощрения, значительно наддала и стала приближаться к Махотину с самой выгодной стороны, со стороны веревки. Махотин не давал веревки. Вронский только подумал о том, что можно обойти и извне, как Фру-Фру переменила ногу и стала обходить именно таким образом. Начинавшее уже темнеть от пота плечо Фру-Фру поравнялось с крупом Гладиатора. Несколько скачков они прошли рядом. Но пред препятствием, к которому они подходили, Вронский, чтобы не итти большой круг, стал работать поводьями, и быстро, на самом косогоре, обошел Махотина. Он видел мельком его лицо, забрызганное грязью. Ему даже показалось, что он улыбнулся. Вронский обошел Махотина, но он чувствовал его сейчас же зa собой и не переставая слышал за самою спиной ровный поскок и отрывистое, совсем еще свежее дыханье ноздрей Гладиатора.

[¶14] The next two obstacles, the water course and the barrier, were easily crossed, but Vronsky began to hear the snorting and thud of Gladiator closer upon him. He urged on his mare, and to his delight felt that she easily quickened her pace, and the thud of Gladiator’s hoofs was again heard at the same distance away.

> Russian: Следующие два препятствия, канава и барьер, были перейдены легко, но Вронский стал слышать ближе сап и скок Гладиатора. Он послал лошадь и с радостью почувствовал, что она легко прибавила ходу, и звук копыт Гладиатора стал слышен опять в том же прежнем расстоянии.

[¶15] Vronsky was at the head of the race, just as he wanted to be and as Cord had advised, and now he felt sure of being the winner. His excitement, his delight, and his tenderness for Frou-Frou grew keener and keener. He longed to look round again, but he did not dare do this, and tried to be cool and not to urge on his mare so to keep the same reserve of force in her as he felt that Gladiator still kept. There remained only one obstacle, the most difficult; if he could cross it ahead of the others he would come in first. He was flying towards the Irish barricade, Frou-Frou and he both together saw the barricade in the distance, and both the man and the mare had a moment’s hesitation. He saw the uncertainty in the mare’s ears and lifted the whip, but at the same time felt that his fears were groundless; the mare knew what was wanted. She quickened her pace and rose smoothly, just as he had fancied she would, and as she left the ground gave herself up to the force of her rush, which carried her far beyond the ditch; and with the same rhythm, without effort, with the same leg forward, Frou-Frou fell back into her pace again.

> Russian: Вронский вел скачку — то самое, что он и хотел сделать и что ему советовал Корд, и теперь он был уверен в успехе. Волнение его, радость и нежность к Фру-Фру всё усиливались. Ему хотелось оглянуться назад, но он не смел этого сделать и старался успокоивать себя и не посылать лошади, чтобы приберечь в ней запас, равный тому, который, он чувствовал, оставался в Гладиаторе. Оставалось одно и самое трудное препятствие; если он перейдет его впереди других, то он придет первым. Он подскакивал к ирландской банкетке. Вместе с Фру-Фру он еще издалека видел эту банкетку, и вместе им обоим, ему и лошади, пришло мгновенное сомнение. Он заметил нерешимость в ушах лошади и поднял хлыст, но тотчас же почувствовал, что сомнение было неосновательно: лошадь знала, что нужно. Она наддала и мерно, так точно, как он предполагал, взвилась и, оттолкнувшись от земли, отдалась силе инерции, которая перенесла ее далеко за канаву; и в том же самом такте, без усилия, с той же ноги, Фру-Фру продолжала скачку.

[¶16] “Bravo, Vronsky!” he heard shouts from a knot of men—he knew they were his friends in the regiment—who were standing at the obstacle. He could not fail to recognize Yashvin’s voice though he did not see him.

> Russian: — Браво, Вронский! — послышались ему голоса кучки людей — он знал, его полка и приятелей, — которые стояли у этого препятствия; он не мог не узнать голоса Яшвина, но он не видал его.

[¶17] “O my sweet!” he said inwardly to Frou-Frou, as he listened for what was happening behind. “He’s cleared it!” he thought, catching the thud of Gladiator’s hoofs behind him. There remained only the last ditch, filled with water and five feet wide. Vronsky did not even look at it, but anxious to get in a long way first began sawing away at the reins, lifting the mare’s head and letting it go in time with her paces. He felt that the mare was at her very last reserve of strength; not her neck and shoulders merely were wet, but the sweat was standing in drops on her mane, her head, her sharp ears, and her breath came in short, sharp gasps. But he knew that she had strength left more than enough for the remaining five hundred yards. It was only from feeling himself nearer the ground and from the peculiar smoothness of his motion that Vronsky knew how greatly the mare had quickened her pace. She flew over the ditch as though not noticing it. She flew over it like a bird; but at the same instant Vronsky, to his horror, felt that he had failed to keep up with the mare’s pace, that he had, he did not know how, made a fearful, unpardonable mistake, in recovering his seat in the saddle. All at once his position had shifted and he knew that something awful had happened. He could not yet make out what had happened, when the white legs of a chestnut horse flashed by close to him, and Mahotin passed at a swift gallop. Vronsky was touching the ground with one foot, and his mare was sinking on that foot. He just had time to free his leg when she fell on one side, gasping painfully, and, making vain efforts to rise with her delicate, soaking neck, she fluttered on the ground at his feet like a shot bird. The clumsy movement made by Vronsky had broken her back. But that he only knew much later. At that moment he knew only that Mahotin had flown swiftly by, while he stood staggering alone on the muddy, motionless ground, and Frou-Frou lay gasping before him, bending her head back and gazing at him with her exquisite eyes. Still unable to realize what had happened, Vronsky tugged at his mare’s reins. Again she struggled all over like a fish, and her shoulders setting the saddle heaving, she rose on her front legs but unable to lift her back, she quivered all over and again fell on her side. With a face hideous with passion, his lower jaw trembling, and his cheeks white, Vronsky kicked her with his heel in the stomach and again fell to tugging at the rein. She did not stir, but thrusting her nose into the ground, she simply gazed at her master with her speaking eyes.

> Russian: «О, прелесть моя!» думал он на Фру-Фру, прислушиваясь к тому, что происходило сзади. «Перескочил!» подумал он, услыхав сзади поскок Гладиатора. Оставалась одна последняя канавка с водой в два аршина. Вронский и не смотрел на нее, а, желая прийти далеко первым, стал работать поводьями кругообразно, в такт скока поднимая и опуская голову лошади. Он чувствовал, что лошадь шла из последнего запаса; не только шея и плечи ее были мокры, но на загривке, на голове, на острых ушах каплями выступал пот, и она дышала резко и коротко. Но он знал, что запаса этого слишком достанет на остающиеся 200 сажен. Только потому, что он чувствовал себя ближе к земле, и по особенной мягкости движенья Вронский знал, как много прибавила быстроты его лошадь. Канавку она перелетела, как бы не замечая. Она перелетела ее, как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось, и он понял, что случилось что-то ужасное. Он не мог еще дать себе отчета о том, что случилось, как уже мелькнули подле самого его белые ноги рыжего жеребца, и Махотин на быстром скаку прошел мимо. Вронский касался одной ногой земли, и его лошадь валилась на эту ногу. Он едва успел выпростать ногу, как она упала на один бок, тяжело хрипя, и, делая, чтобы подняться, тщетные усилия своей тонкою, потною шеей, она затрепыхалась на земле у его ног, как подстреленная птица. Неловкое движение, сделанное Вронским, сломало ей спину. Но это он понял гораздо после. Теперь же он видел только то, что Махотин быстро удалялся, а он, шатаясь, стоял один на грязной неподвижной земле, а пред ним, тяжело дыша, лежала Фру-Фру и, перегнув к нему голову, смотрела на него своим прелестным глазом. Всё еще не понимая того, что случилось, Вронский тянул лошадь зa повод. Она опять вся забилась, как рыбка, треща крыльями седла, выпростала передние ноги, но, не в силах поднять зада, тотчас же замоталась и опять упала на бок. С изуродованным страстью лицом, бледный и с трясущеюся нижнею челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и опять стал тянуть за поводья. Но она не двигалась, а, уткнув храп в землю, только смотрела на хозяина своим говорящим взглядом.

[¶18] “A—a—a!” groaned Vronsky, clutching at his head. “Ah! what have I done!” he cried. “The race lost! And my fault! shameful, unpardonable! And the poor darling, ruined mare! Ah! what have I done!”

> Russian: — Ааа! — промычал Вронский, схватившись за голову. — Ааа! что я сделал! — прокричал он. — И проигранная скачка! И своя вина, постыдная, непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! — Ааа! что я сделал!

[¶19] A crowd of men, a doctor and his assistant, the officers of his regiment, ran up to him. To his misery he felt that he was whole and unhurt. The mare had broken her back, and it was decided to shoot her. Vronsky could not answer questions, could not speak to anyone. He turned, and without picking up his cap that had fallen off, walked away from the race course, not knowing where he was going. He felt utterly wretched. For the first time in his life he knew the bitterest sort of misfortune, misfortune beyond remedy, and caused by his own fault.

> Russian: Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали к нему. К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на вопросы, не мог говорить ни с кем. Он повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.

[¶20] Yashvin overtook him with his cap, and led him home, and half an hour later Vronsky had regained his self-possession. But the memory of that race remained for long in his heart, the cruelest and bitterest memory of his life.

> Russian: Яшвин с фуражкой догнал его, проводил его до дома, и через полчаса Вронский пришел в себя. Но воспоминание об этой скачке надолго осталось в его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни.

## 60. Part Two · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/60/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/60/#p-N

[¶0] The external relations of Alexey Alexandrovitch and his wife had remained unchanged. The sole difference lay in the fact that he was more busily occupied than ever. As in former years, at the beginning of the spring he had gone to a foreign watering-place for the sake of his health, deranged by the winter’s work that every year grew heavier. And just as always he returned in July and at once fell to work as usual with increased energy. As usual, too, his wife had moved for the summer to a villa out of town, while he remained in Petersburg. From the date of their conversation after the party at Princess Tverskaya’s he had never spoken again to Anna of his suspicions and his jealousies, and that habitual tone of his bantering mimicry was the most convenient tone possible for his present attitude to his wife. He was a little colder to his wife. He simply seemed to be slightly displeased with her for that first midnight conversation, which she had repelled. In his attitude to her there was a shade of vexation, but nothing more. “You would not be open with me,” he seemed to say, mentally addressing her; “so much the worse for you. Now you may beg as you please, but I won’t be open with you. So much the worse for you!” he said mentally, like a man who, after vainly attempting to extinguish a fire, should fly in a rage with his vain efforts and say, “Oh, very well then! you shall burn for this!” This man, so subtle and astute in official life, did not realize all the senselessness of such an attitude to his wife. He did not realize it, because it was too terrible to him to realize his actual position, and he shut down and locked and sealed up in his heart that secret place where lay hid his feelings towards his family, that is, his wife and son. He who had been such a careful father, had from the end of that winter become peculiarly frigid to his son, and adopted to him just the same bantering tone he used with his wife. “Aha, young man!” was the greeting with which he met him.

> Russian: Внешние отношения Алексея Александровича с женою были такие же, как и прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу. Как и обыкновенно, жена его переехала на дачу, а он остался в Петербурге. Со времени того разговора после вечера у княгини Тверской он никогда не говорил с Анною о своих подозрениях и ревности, и тот его обычный тон представления кого-то был как нельзя более удобен для его теперешних отношений к жене. Он был несколько холоднее к жене. Он только как будто имел на нее маленькое неудовольствие за тот первый ночной разговор, который она отклонила от себя. В его отношениях к ней был оттенок досады, но не более. «Ты не хотела объясниться со мной, — как будто говорил он, мысленно обращаясь к ней, — тем хуже для тебя. Теперь уж ты будешь просить меня, а я не стану объясняться. Тем хуже для тебя», говорил он мысленно, как человек, который бы тщетно попытался потушить пожар, рассердился бы на свои тщетные усилия и сказал бы: «так на же тебе! так сгоришь за это!» Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек, не понимал всего безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его чувства к семье, т. е. к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к желе. «А! молодой человек!» обращался он к нему.

[¶1] Alexey Alexandrovitch asserted and believed that he had never in any previous year had so much official business as that year. But he was not aware that he sought work for himself that year, that this was one of the means for keeping shut that secret place where lay hid his feelings towards his wife and son and his thoughts about them, which became more terrible the longer they lay there. If anyone had had the right to ask Alexey Alexandrovitch what he thought of his wife’s behavior, the mild and peaceable Alexey Alexandrovitch would have made no answer, but he would have been greatly angered with any man who should question him on that subject. For this reason there positively came into Alexey Alexandrovitch’s face a look of haughtiness and severity whenever anyone inquired after his wife’s health. Alexey Alexandrovitch did not want to think at all about his wife’s behavior, and he actually succeeded in not thinking about it at all.

> Russian: Алексей Александрович думал и говорил, что ни в какой год у него не было столько служебного дела, как в нынешний; но он не сознавал того, что он сам выдумывал себе в нынешнем году дела, что это было одно из средств не открывать того ящика, где лежали чувства к жене и семье и мысли о них и которые делались тем страшнее, чем дольше они там лежали. Если бы кто-нибудь имел право спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей жены, то кроткий, смирный Алексей Александрович ничего не ответил бы, а очень бы рассердился на того человека, который у него спросил бы про это. От этого-то и было в выражении лица Алексея Александровича что-то гордое и строгое, когда у него спрашивали про здоровье его жены. Алексей Александрович ничего не хотел думать о поведении и чувствах своей жены, и действительно он об этом ничего не думал.

[¶2] Alexey Alexandrovitch’s permanent summer villa was in Peterhof, and the Countess Lidia Ivanovna used as a rule to spend the summer there, close to Anna, and constantly seeing her. That year Countess Lidia Ivanovna declined to settle in Peterhof, was not once at Anna Arkadyevna’s, and in conversation with Alexey Alexandrovitch hinted at the unsuitability of Anna’s close intimacy with Betsy and Vronsky. Alexey Alexandrovitch sternly cut her short, roundly declaring his wife to be above suspicion, and from that time began to avoid Countess Lidia Ivanovna. He did not want to see, and did not see, that many people in society cast dubious glances on his wife; he did not want to understand, and did not understand, why his wife had so particularly insisted on staying at Tsarskoe, where Betsy was staying, and not far from the camp of Vronsky’s regiment. He did not allow himself to think about it, and he did not think about it; but all the same though he never admitted it to himself, and had no proofs, not even suspicious evidence, in the bottom of his heart he knew beyond all doubt that he was a deceived husband, and he was profoundly miserable about it.

> Russian: Постоянная дача Алексея Александровича была в Петергофе, и обыкновенно графиня Лидия Ивановна жила лето там же, в соседстве и постоянных сношениях с Анной. В нынешнем году графиня Лидия Ивановна отказалась жить в Петергофе, ни разу не была у Анны Аркадьевны и намекнула Алексею Александровичу на неудобство сближения Анны с Бетси и Вронским. Алексей Александрович строго остановил ее, высказав мысль, что жена его выше подозрения, и с тех пор стал избегать графини Лидии Ивановны. Он не хотел видеть и не видел, что в свете уже многие косо смотрят на его жену, не хотел понимать и не понимал, почему жена его особенно настаивала на том, чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко было до лагеря полка Вронского. Он не позволял себе думать об этом и не думал; но вместе с тем он в глубине своей души никогда не высказывая этого самому себе и не имея на то никаких не только доказательств, но и подозрений, знал несомненно, что он был обманутый муж, и был от этого глубоко несчастлив.

[¶3] How often during those eight years of happy life with his wife Alexey Alexandrovitch had looked at other men’s faithless wives and other deceived husbands and asked himself: “How can people descend to that? how is it they don’t put an end to such a hideous position?” But now, when the misfortune had come upon himself, he was so far from thinking of putting an end to the position that he would not recognize it at all, would not recognize it just because it was too awful, too unnatural.

> Russian: Сколько раз во время своей восьмилетней счастливой жизни с женой, глядя на чужих неверных жен и обманутых мужей, говорил себе Алексей Александрович: «как допустить до этого? как не развязать этого безобразного положения?» Но теперь, когда беда пала на его голову, он не только не думал о том, как развязать это положение, но вовсе не хотел знать его, не хотел знать именно потому, что оно было слишком ужасно, слишком неестественно.

[¶4] Since his return from abroad Alexey Alexandrovitch had twice been at their country villa. Once he dined there, another time he spent the evening there with a party of friends, but he had not once stayed the night there, as it had been his habit to do in previous years.

> Russian: Со времени своего возвращения из-за границы Алексей Александрович два раза был на даче. Один раз обедал, другой раз провел вечер с гостями, но ни разу не ночевал, как он имел обыкновение делать это в прежние годы.

[¶5] The day of the races had been a very busy day for Alexey Alexandrovitch; but when mentally sketching out the day in the morning, he made up his mind to go to their country house to see his wife immediately after dinner, and from there to the races, which all the Court were to witness, and at which he was bound to be present. He was going to see his wife, because he had determined to see her once a week to keep up appearances. And besides, on that day, as it was the fifteenth, he had to give his wife some money for her expenses, according to their usual arrangement.

> Russian: День скачек был очень занятой день для Алексея Александровича; но, с утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он поедет на дачу к жене и оттуда на скачки, на которых будет весь Двор и на которых ему надо быть. К жене же он заедет потому, что он решил себе бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.

[¶6] With his habitual control over his thoughts, though he thought all this about his wife, he did not let his thoughts stray further in regard to her.

> Russian: С обычною властью над своими мыслями, обдумав всё это о жене, он не позволил своим мыслям распространяться далее о том, что касалось ее.

[¶7] That morning was a very full one for Alexey Alexandrovitch. The evening before, Countess Lidia Ivanovna had sent him a pamphlet by a celebrated traveler in China, who was staying in Petersburg, and with it she enclosed a note begging him to see the traveler himself, as he was an extremely interesting person from various points of view, and likely to be useful. Alexey Alexandrovitch had not had time to read the pamphlet through in the evening, and finished it in the morning. Then people began arriving with petitions, and there came the reports, interviews, appointments, dismissals, apportionment of rewards, pensions, grants, notes, the workaday round, as Alexey Alexandrovitch called it, that always took up so much time. Then there was private business of his own, a visit from the doctor and the steward who managed his property. The steward did not take up much time. He simply gave Alexey Alexandrovitch the money he needed together with a brief statement of the position of his affairs, which was not altogether satisfactory, as it had happened that during that year, owing to increased expenses, more had been paid out than usual, and there was a deficit. But the doctor, a celebrated Petersburg doctor, who was an intimate acquaintance of Alexey Alexandrovitch, took up a great deal of time. Alexey Alexandrovitch had not expected him that day, and was surprised at his visit, and still more so when the doctor questioned him very carefully about his health, listened to his breathing, and tapped at his liver. Alexey Alexandrovitch did not know that his friend Lidia Ivanovna, noticing that he was not as well as usual that year, had begged the doctor to go and examine him. “Do this for my sake,” the Countess Lidia Ivanovna had said to him.

> Russian: Утро это было очень занято у Алексея Александровича. Накануне графиня Лидия Ивановна прислала ему брошюру бывшего в Петербурге знаменитого путешественника в Китае с письмом, прося его принять самого путешественника, человека, по разным соображениям весьма интересного и нужного. Алексей Александрович не успел прочесть брошюру вечером и дочитал ее утром. Потом явились просители, начались доклады, приемы, назначения, удаления, распределения наград, пенсий, жалованья, переписки — то будничное дело, как называл его Алексей Александрович, отнимавшее так много времени. Потом было личное дело, посещение доктора и управляющего делами. Управляющий делами не занял много времени. Он только передал нужные для Алексея Александровича деньги и дал краткий отчет о состоянии дел, которые были не совсем хороши, так как случилось, что нынешний год вследствие частых выездов было прожито больше, и был дефицит. Но доктор, знаменитый петербургский доктор, находившийся в приятельских отношениях к Алексею Александровичу, занял много времени. Алексей Александрович и не ждал его нынче и был удивлен его приездом и еще более тем, что доктор очень внимательно расспросил Алексея Александровича про его состояние, прослушал его грудь, постукал и пощупал печень. Алексей Александрович не знал, что его друг Лидия Ивановна, заметив, что здоровье Алексея Александровича нынешний год нехорошо, просила доктора приехать и посмотреть больного. «Сделайте это для меня», сказала ему графиня Лидия Ивановна.

[¶8] “I will do it for the sake of Russia, countess,” replied the doctor.

> Russian: — Я сделаю это для России, графиня, — отвечал доктор.

[¶9] “A priceless man!” said the Countess Lidia Ivanovna.

> Russian: — Бесценный человек! — сказала графиня Лидия Ивановна.

[¶10] The doctor was extremely dissatisfied with Alexey Alexandrovitch. He found the liver considerably enlarged, and the digestive powers weakened, while the course of mineral waters had been quite without effect. He prescribed more physical exercise as far as possible, and as far as possible less mental strain, and above all no worry—in other words, just what was as much out of Alexey Alexandrovitch’s power as abstaining from breathing. Then he withdrew, leaving in Alexey Alexandrovitch an unpleasant sense that something was wrong with him, and that there was no chance of curing it.

> Russian: Доктор остался очень недоволен Алексеем Александровичем. Он нашел печень значительно увеличенною, питание уменьшенным и действия вод никакого. Он предписал как можно больше движения физического и как можно меньше умственного напряжения и, главное, никаких огорчений, то есть то самое, что было для Алексея Александровича так же невозможно, как не дышать; и уехал, оставив в Алексее Александровиче неприятное сознание того, что что-то в нем нехорошо и что исправить этого нельзя.

[¶11] As he was coming away, the doctor chanced to meet on the staircase an acquaintance of his, Sludin, who was secretary of Alexey Alexandrovitch’s department. They had been comrades at the university, and though they rarely met, they thought highly of each other and were excellent friends, and so there was no one to whom the doctor would have given his opinion of a patient so freely as to Sludin.

> Russian: Выходя от Алексея Александровича, доктор столкнулся на крыльце с хорошо знакомым ему Слюдиным, правителем дел Алексея Александровича. Они были товарищами по университету и, хотя редко встречались, уважали друг друга и были хорошие приятели, и оттого никому, как Слюдину, доктор не высказал бы своего откровенного мнения о больном.

[¶12] “How glad I am you’ve been seeing him!” said Sludin. “He’s not well, and I fancy.... Well, what do you think of him?”

> Russian: — Как я рад, что вы у него были, — сказал Слюдин. — Он нехорош, и мне кажется... Ну что?

[¶13] “I’ll tell you,” said the doctor, beckoning over Sludin’s head to his coachman to bring the carriage round. “It’s just this,” said the doctor, taking a finger of his kid glove in his white hands and pulling it, “if you don’t strain the strings, and then try to break them, you’ll find it a difficult job; but strain a string to its very utmost, and the mere weight of one finger on the strained string will snap it. And with his close assiduity, his conscientious devotion to his work, he’s strained to the utmost; and there’s some outside burden weighing on him, and not a light one,” concluded the doctor, raising his eyebrows significantly. “Will you be at the races?” he added, as he sank into his seat in the carriage. “Yes, yes, to be sure; it does waste a lot of time,” the doctor responded vaguely to some reply of Sludin’s he had not caught.

> Russian: — А вот что, — сказал доктор, махая через голову Слюдина своему кучеру, чтоб он подавал. — Вот что, — сказал доктор, взяв в свои белые руки палец лайковой перчатки и натянув его. — Не натягивайте струны и попробуйте перервать — очень трудно; но натяните до последней возможности и наляжьте тяжестью пальца на натянутую струну — она лопнет. А он по своей усидчивости, добросовестности к работе, — он натянут до последней степени; а давление постороннее есть, и тяжелое, — заключил доктор, значительно подняв брови. — Будете на скачках? — прибавил он, спускаясь к поданной карете! — Да, да, разумеется, берет много времени, — отвечал доктор что-то такое на сказанное Слюдиным и нерасслышанное им.

[¶14] Directly after the doctor, who had taken up so much time, came the celebrated traveler, and Alexey Alexandrovitch, by means of the pamphlet he had only just finished reading and his previous acquaintance with the subject, impressed the traveler by the depth of his knowledge of the subject and the breadth and enlightenment of his view of it.

> Russian: Вслед за доктором, отнявшим так много времени, явился знаменитый путешественник, и Алексей Александрович, пользуясь только что прочитанной брошюрой и своим прежним знанием этого предмета, поразил путешественника глубиною своего знания предмета и широтою просвещенного взгляда.

[¶15] At the same time as the traveler there was announced a provincial marshal of nobility on a visit to Petersburg, with whom Alexey Alexandrovitch had to have some conversation. After his departure, he had to finish the daily routine of business with his secretary, and then he still had to drive round to call on a certain great personage on a matter of grave and serious import. Alexey Alexandrovitch only just managed to be back by five o’clock, his dinner-hour, and after dining with his secretary, he invited him to drive with him to his country villa and to the races.

> Russian: Вместе с путешественником было доложено о приезде губернского предводителя, явившегося и Петербург и с которым нужно было переговорить. После его отъезда нужно было докончить занятия будничные с правителем дел и еще надо было съездить по серьезному и важному делу к одному значительному лицу. Алексей Александрович только успел вернуться к пяти часам, времени своего обеда, и, пообедав с правителем дел, пригласил его с собой вместе ехать на дачу и на скачки.

[¶16] Though he did not acknowledge it to himself, Alexey Alexandrovitch always tried nowadays to secure the presence of a third person in his interviews with his wife.

> Russian: Не отдавая себе в том отчета, Алексей Александрович искал теперь случая иметь третье лицо при своих свиданиях с женою.

## 61. Part Two · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/61/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/61/#p-N

[¶0] Anna was upstairs, standing before the looking-glass, and, with Annushka’s assistance, pinning the last ribbon on her gown when she heard carriage wheels crunching the gravel at the entrance.

> Russian: Анна стояла наверху пред зеркалом, прикалывая с помощью Аннушки последний бант на платье, когда она услыхала у подъезда звуки давящих щебень колес.

[¶1] “It’s too early for Betsy,” she thought, and glancing out of the window she caught sight of the carriage and the black hat of Alexey Alexandrovitch, and the ears that she knew so well sticking up each side of it. “How unlucky! Can he be going to stay the night?” she wondered, and the thought of all that might come of such a chance struck her as so awful and terrible that, without dwelling on it for a moment, she went down to meet him with a bright and radiant face; and conscious of the presence of that spirit of falsehood and deceit in herself that she had come to know of late, she abandoned herself to that spirit and began talking, hardly knowing what she was saying.

> Russian: «Для Бетси еще рано», подумала она и, взглянув в окно, увидела карету и высовывающуюся из нее черную шляпу и столь знакомые ей уши Алексея Александровича. «Вот некстати; неужели ночевать?» подумала она, и ей так показалось ужасно и страшно всё, что могло от этого выйти, что она, ни минуты не задумываясь, с веселым и сияющим лицом вышла к ним навстречу и, чувствуя в себе присутствие уже знакомого ей духа лжи и обмана, тотчас же отдалась этому духу и начала говорить, сама не зная, что скажет.

[¶2] “Ah, how nice of you!” she said, giving her husband her hand, and greeting Sludin, who was like one of the family, with a smile. “You’re staying the night, I hope?” was the first word the spirit of falsehood prompted her to utter; “and now we’ll go together. Only it’s a pity I’ve promised Betsy. She’s coming for me.”

> Russian: — А, как это мило! — сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здороваясь с домашним человеком, Слюдиным. — Ты ночуешь, надеюсь? — было первое слово, которое подсказал ей дух обмана, — а теперь едем вместе. Только жаль, что я обещала Бетси. Она заедет за мной.

[¶3] Alexey Alexandrovitch knit his brows at Betsy’s name.

> Russian: Алексей Александрович поморщился при имени Бетси.

[¶4] “Oh, I’m not going to separate the inseparables,” he said in his usual bantering tone. “I’m going with Mihail Vassilievitch. I’m ordered exercise by the doctors too. I’ll walk, and fancy myself at the springs again.”

> Russian: — О, я не стану разлучать неразлучных, — сказал он своим обычным тоном шутки. — Мы поедем с Михайлом Васильевичем. Мне и доктора велят ходить. Я пройдусь дорогой и буду воображать, что я на водах.

[¶5] “There’s no hurry,” said Anna. “Would you like tea?” She rang.

> Russian: — Торопиться некуда, — сказала Анна. — Хотите чаю? — Она позвонила.

[¶6] “Bring in tea, and tell Seryozha that Alexey Alexandrovitch is here. Well, tell me, how have you been? Mihail Vassilievitch, you’ve not been to see me before. Look how lovely it is out on the terrace,” she said, turning first to one and then to the other.

> Russian: — Подайте чаю да скажите Сереже, что Алексей Александрович приехал. Ну, что, как твое здоровье? Михаил Васильевич, вы у меня не были; посмотрите, как на балконе у меня хорошо, — говорила она, обращаясь то к тому, то к другому.

[¶7] She spoke very simply and naturally, but too much and too fast. She was the more aware of this from noticing in the inquisitive look Mihail Vassilievitch turned on her that he was, as it were, keeping watch on her.

> Russian: Она говорила очень просто и естественно, но слишком много и слишком скоро. Она сама чувствовала это, тем более что в любопытном взгляде, которым взглянул на нее Михаил Васильевич, она заметила, что он как будто наблюдал ее.

[¶8] Mihail Vassilievitch promptly went out on the terrace.

> Russian: Михаил Васильевич тотчас же вышел на террасу.

[¶9] She sat down beside her husband.

> Russian: Она села подле мужа.

[¶10] “You don’t look quite well,” she said.

> Russian: — У тебя не совсем хороший вид, — сказала она.

[¶11] “Yes,” he said; “the doctor’s been with me today and wasted an hour of my time. I feel that someone of our friends must have sent him: my health’s so precious, it seems.”

> Russian: — Да, — сказал он, — нынче доктор был у меня и отнял час времени. Я чувствую, что кто-нибудь из друзей моих прислал его: так драгоценно мое здоровье...

[¶12] “No; what did he say?”

> Russian: — Нет, что ж он сказал?

[¶13] She questioned him about his health and what he had been doing, and tried to persuade him to take a rest and come out to her.

> Russian: Она спрашивала его о здоровьи и занятиях, уговаривала отдохнуть и переехать к ней.

[¶14] All this she said brightly, rapidly, and with a peculiar brilliance in her eyes. But Alexey Alexandrovitch did not now attach any special significance to this tone of hers. He heard only her words and gave them only the direct sense they bore. And he answered simply, though jestingly. There was nothing remarkable in all this conversation, but never after could Anna recall this brief scene without an agonizing pang of shame.

> Russian: Всё это она говорила весело, быстро и с особенным блеском в глазах; но Алексей Александрович теперь не приписывал этому тону ее никакого значения. Он слышал только ее слова и придавал им только тот прямой смысл, который они имели. И он отвечал ей просто, хотя и шутливо. Во всем разговоре этом не было ничего особенного, но никогда после без мучительной боли стыда Анна не могла вспомнить всей этой короткой сцены.

[¶15] Seryozha came in preceded by his governess. If Alexey Alexandrovitch had allowed himself to observe he would have noticed the timid and bewildered eyes with which Seryozha glanced first at his father and then at his mother. But he would not see anything, and he did not see it.

> Russian: Вошел Сережа, предшествуемый гувернанткой. Если б Алексей Александрович позволил себе наблюдать, он заметил бы робкий, растерянный взгляд, с каким Сережа взглянул на отца, а потом на мать. Но он ничего не хотел видеть и не видал.

[¶16] “Ah, the young man! He’s grown. Really, he’s getting quite a man. How are you, young man?”

> Russian: — А, молодой человек! Он вырос. Право, совсем мужчина делается. Здравствуй, молодой человек.

[¶17] And he gave his hand to the scared child. Seryozha had been shy of his father before, and now, ever since Alexey Alexandrovitch had taken to calling him young man, and since that insoluble question had occurred to him whether Vronsky were a friend or a foe, he avoided his father. He looked round towards his mother as though seeking shelter. It was only with his mother that he was at ease. Meanwhile, Alexey Alexandrovitch was holding his son by the shoulder while he was speaking to the governess, and Seryozha was so miserably uncomfortable that Anna saw he was on the point of tears.

> Russian: И он подал руку испуганному Сереже. Сережа, и прежде робкий в отношении к отцу, теперь, после того как Алексей Александрович стал его звать молодым человеком и как ему зашла в голову загадка о том, друг или враг Вронский, чуждался отца. Он, как бы прося защиты, оглянулся на мать. С одною матерью ему было хорошо. Алексей Александрович между тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за плечо, и Сереже было так мучительно неловко, что Анна видела, что он собирается плакать.

[¶18] Anna, who had flushed a little the instant her son came in, noticing that Seryozha was uncomfortable, got up hurriedly, took Alexey Alexandrovitch’s hand from her son’s shoulder, and kissing the boy, led him out onto the terrace, and quickly came back.

> Russian: Анна, покрасневшая в ту минуту, как вошел сын, заметив, что Сереже неловко, быстро вскочила, подняла с плеча сына руку Алексея Александровича и, поцеловав сына, повела его на террасу и тотчас же вернулась.

[¶19] “It’s time to start, though,” said she, glancing at her watch. “How is it Betsy doesn’t come?...”

> Russian: — Однако пора уже, — сказала она, взглянув на свои часы, — что это Бетси не едет!...

[¶20] “Yes,” said Alexey Alexandrovitch, and getting up, he folded his hands and cracked his fingers. “I’ve come to bring you some money, too, for nightingales, we know, can’t live on fairy tales,” he said. “You want it, I expect?”

> Russian: — Да, — сказал Алексей Александрович и, встав, заложил руки и потрещал ими. — Я заехал еще привезть тебе денег, так как соловья баснями не кормят, — сказал он. — Тебе нужно, я думаю.

[¶21] “No, I don’t ... yes, I do,” she said, not looking at him, and crimsoning to the roots of her hair. “But you’ll come back here after the races, I suppose?”

> Russian: — Нет, не нужно... да, нужно, — сказала она, не глядя на него и краснея до корней волос. — Да ты, я думаю, заедешь сюда со скачек.

[¶22] “Oh, yes!” answered Alexey Alexandrovitch. “And here’s the glory of Peterhof, Princess Tverskaya,” he added, looking out of the window at the elegant English carriage with the tiny seats placed extremely high. “What elegance! Charming! Well, let us be starting too, then.”

> Russian: — О да! — отвечал Алексей Александрович. — Вот и краса Петергофа, княгиня Тверская, — прибавил он, взглянув в окно на подъезжавший английский, в шорах, экипаж с чрезвычайно высоко поставленным крошечным кузовом коляски. — Какое щегольство! Прелесть! Ну, так поедемте и мы.

[¶23] Princess Tverskaya did not get out of her carriage, but her groom, in high boots, a cape, and black hat, darted out at the entrance.

> Russian: Княгиня Тверская не выходила из экипажа, а только ее в штиблетах, пелеринке и черной шляпке лакей соскочил у подъезда.

[¶24] “I’m going; good-bye!” said Anna, and kissing her son, she went up to Alexey Alexandrovitch and held out her hand to him. “It was ever so nice of you to come.”

> Russian: — Я иду, прощайте! — сказала Анна и, поцеловав сына, подошла к Алексею Александровичу и протянула ему руку. — Ты очень мил, что приехал.

[¶25] Alexey Alexandrovitch kissed her hand.

> Russian: Алексей Александрович поцеловал ее руку.

[¶26] “Well, _au revoir_, then! You’ll come back for some tea; that’s delightful!” she said, and went out, gay and radiant. But as soon as she no longer saw him, she was aware of the spot on her hand that his lips had touched, and she shuddered with repulsion.

> Russian: — Ну, так до свиданья. Ты заедешь чай пить, и прекрасно! — сказала она и вышла, сияющая и веселая. Но, как только она перестала видеть его, она почувствовала то место на руке, к которому прикоснулись его губы, и с отвращением вздрогнула.

## 62. Part Two · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/62/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/62/#p-N

[¶0] When Alexey Alexandrovitch reached the race-course, Anna was already sitting in the pavilion beside Betsy, in that pavilion where all the highest society had gathered. She caught sight of her husband in the distance. Two men, her husband and her lover, were the two centers of her existence, and unaided by her external senses she was aware of their nearness. She was aware of her husband approaching a long way off, and she could not help following him in the surging crowd in the midst of which he was moving. She watched his progress towards the pavilion, saw him now responding condescendingly to an ingratiating bow, now exchanging friendly, nonchalant greetings with his equals, now assiduously trying to catch the eye of some great one of this world, and taking off his big round hat that squeezed the tips of his ears. All these ways of his she knew, and all were hateful to her. “Nothing but ambition, nothing but the desire to get on, that’s all there is in his soul,” she thought; “as for these lofty ideals, love of culture, religion, they are only so many tools for getting on.”

> Russian: Когда Алексей Александрович появился на скачках, Анна уже сидела в беседке рядом с Бетси, в той беседке, где собиралось всё высшее общество. Она увидала мужа еще издалека. Два человека, муж и любовник, были для нее двумя центрами жизни, и без помощи внешних чувств она чувствовала их близость. Она еще издалека почувствовала приближение мужа и невольно следила за ним в тех волнах толпы, между которыми он двигался. Она видела, как он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно выжидая взгляда сильных мира и снимая свою круглую, большую шляпу, нажимавшую кончики его ушей. Она знала все эти приемы, и все они ей были отвратительны. «Одно честолюбие, одно желание успеть — вот всё, что есть в его душе, — думала она, — а высокие соображения, любовь к просвещению, религия, всё это — только орудия для того, чтоб успеть».

[¶1] From his glances towards the ladies’ pavilion (he was staring straight at her, but did not distinguish his wife in the sea of muslin, ribbons, feathers, parasols and flowers) she saw that he was looking for her, but she purposely avoided noticing him.

> Russian: По его взглядам на дамскую беседку (он смотрел прямо на нее, но не узнавал жены в море кисеи, лент, перьев, зонтиков и цветов) она поняла, что он искал ее; но она нарочно не замечала его.

[¶2] “Alexey Alexandrovitch!” Princess Betsy called to him; “I’m sure you don’t see your wife: here she is.”

> Russian: — Алексей Александрович! — закричала ему княгиня Бетси, — вы верно не видите жену; вот она!

[¶3] He smiled his chilly smile.

> Russian: Он улыбнулся своею холодною улыбкой.

[¶4] “There’s so much splendor here that one’s eyes are dazzled,” he said, and he went into the pavilion. He smiled to his wife as a man should smile on meeting his wife after only just parting from her, and greeted the princess and other acquaintances, giving to each what was due—that is to say, jesting with the ladies and dealing out friendly greetings among the men. Below, near the pavilion, was standing an adjutant-general of whom Alexey Alexandrovitch had a high opinion, noted for his intelligence and culture. Alexey Alexandrovitch entered into conversation with him.

> Russian: — Здесь столько блеска, что глаза разбежались, — сказал он и пошел в беседку. Он улыбнулся жене, как должен улыбнуться муж, встречая жену, с которою он только что виделся, и поздоровался с княгиней и другими знакомыми, воздав каждому должное, то есть пошутив с дамами и перекинувшись приветствиями с мужчинами. Внизу подле беседки стоял уважаемый Алексей Александровичем, известный своим умом и образованием генерал-адъютант. Алексей Александрович зaговорил с ним.

[¶5] There was an interval between the races, and so nothing hindered conversation. The adjutant-general expressed his disapproval of races. Alexey Alexandrovitch replied defending them. Anna heard his high, measured tones, not losing one word, and every word struck her as false, and stabbed her ears with pain.

> Russian: Был промежуток между скачками, и потому ничто не мешало разговору. Генерал-адъютант осуждал скачки. Алексей Александрович возражал, защищая их. Анна слушала его тонкий, ровный голос, не пропуская ни одного слова, и каждое слово его казалось ей фальшиво и болью резало ее ухо.

[¶6] When the three-mile steeplechase was beginning, she bent forward and gazed with fixed eyes at Vronsky as he went up to his horse and mounted, and at the same time she heard that loathsome, never-ceasing voice of her husband. She was in an agony of terror for Vronsky, but a still greater agony was the never-ceasing, as it seemed to her, stream of her husband’s shrill voice with its familiar intonations.

> Russian: Когда началась четырехверстная скачка с препятствиями, она нагнулась вперед и, не спуская глаз, смотрела на подходившего к лошади и садившегося Вронского и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий голос мужа. Она мучалась страхом зa Вронского, но еще более мучалась неумолкавшим, ей казалось, звуком тонкого голоса мужа с знакомыми интонациями.

[¶7] “I’m a wicked woman, a lost woman,” she thought; “but I don’t like lying, I can’t endure falsehood, while as for _him_ (her husband) it’s the breath of his life—falsehood. He knows all about it, he sees it all; what does he care if he can talk so calmly? If he were to kill me, if he were to kill Vronsky, I might respect him. No, all he wants is falsehood and propriety,” Anna said to herself, not considering exactly what it was she wanted of her husband, and how she would have liked to see him behave. She did not understand either that Alexey Alexandrovitch’s peculiar loquacity that day, so exasperating to her, was merely the expression of his inward distress and uneasiness. As a child that has been hurt skips about, putting all his muscles into movement to drown the pain, in the same way Alexey Alexandrovitch needed mental exercise to drown the thoughts of his wife that in her presence and in Vronsky’s, and with the continual iteration of his name, would force themselves on his attention. And it was as natural for him to talk well and cleverly, as it is natural for a child to skip about. He was saying:

> Russian: «Я дурная женщина, я погибшая женщина, — думала она, — но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его (мужа) пища — это ложь. Он всё знает, всё видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убей он меня, убей он Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только ложь и приличие», — говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть. Она не понимала и того, что эта нынешняя особенная словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была только выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Как убившийся ребенок, прыгая, приводит в движенье свои мускулы, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо умственное движение, чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии и в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так и ему было естественно хорошо и умно говорить. Он говорил:

[¶8] “Danger in the races of officers, of cavalry men, is an essential element in the race. If England can point to the most brilliant feats of cavalry in military history, it is simply owing to the fact that she has historically developed this force both in beasts and in men. Sport has, in my opinion, a great value, and as is always the case, we see nothing but what is most superficial.”

> Russian: — Опасность в скачках военных, кавалерийских, есть необходимое условие скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела, то только благодаря тому, что она исторически развивала в себе эту силу и животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда, мы видим только самое поверхностное.

[¶9] “It’s not superficial,” said Princess Tverskaya. “One of the officers, they say, has broken two ribs.”

> Russian: — Не поверхностное, — сказала княгиня Тверская. — Один офицер, говорят, сломал два ребра.

[¶10] Alexey Alexandrovitch smiled his smile, which uncovered his teeth, but revealed nothing more.

> Russian: Алексей Александрович улыбнулся своею улыбкой, только открывавшею зубы, но ничего более не говорившею.

[¶11] “We’ll admit, princess, that that’s not superficial,” he said, “but internal. But that’s not the point,” and he turned again to the general with whom he was talking seriously; “we mustn’t forget that those who are taking part in the race are military men, who have chosen that career, and one must allow that every calling has its disagreeable side. It forms an integral part of the duties of an officer. Low sports, such as prize-fighting or Spanish bull-fights, are a sign of barbarity. But specialized trials of skill are a sign of development.”

> Russian: — Положим, княгиня, что это не поверхностное, — сказал он, — но внутреннее. Но не в том дело — и он опять обратился к генералу, с которым говорил серьезно, — не забудьте, что скачут военные, которые избрали эту деятельность, и согласитесь, что всякое призвание имеет свою оборотную сторону медали. Это прямо входит в обязанности военного. Безобразный спорт кулачного боя или испанских тореадоров есть признак варварства. Но специализованный спорт есть признак развития.

[¶12] “No, I shan’t come another time; it’s too upsetting,” said Princess Betsy. “Isn’t it, Anna?”

> Russian: — Нет, я не поеду в другой раз; это меня слишком волнует, — сказала княгиня Бетси. — Не правда ли, Анна?

[¶13] “It is upsetting, but one can’t tear oneself away,” said another lady. “If I’d been a Roman woman I should never have missed a single circus.”

> Russian: — Волнует, но нельзя оторваться, — сказала другая дама. — Если б я была Римлянка, я бы не пропустила ни одного цирка.

[¶14] Anna said nothing, and keeping her opera-glass up, gazed always at the same spot.

> Russian: Анна ничего не говорила и, не спуская бинокля, смотрела в одно место.

[¶15] At that moment a tall general walked through the pavilion. Breaking off what he was saying, Alexey Alexandrovitch got up hurriedly, though with dignity, and bowed low to the general.

> Russian: В это время через беседку проходил высокий генерал. Прервав речь, Алексей Александрович поспешно, но достойно встал и низко поклонился проходившему военному.

[¶16] “You’re not racing?” the officer asked, chaffing him.

> Russian: — Вы не скачете? — пошутил ему военный.

[¶17] “My race is a harder one,” Alexey Alexandrovitch responded deferentially.

> Russian: — Моя скачка труднее, — почтительно отвечал Алексей Александрович.

[¶18] And though the answer meant nothing, the general looked as though he had heard a witty remark from a witty man, and fully relished _la pointe de la sauce_.

> Russian: И хотя ответ ничего не значил, военный сделал вид, что получил умное слово от умного человека и вполне понимает lа pointe de la sauce.

[¶19] “There are two aspects,” Alexey Alexandrovitch resumed: “those who take part and those who look on; and love for such spectacles is an unmistakable proof of a low degree of development in the spectator, I admit, but....”

> Russian: — Есть две стороны, — продолжал снова Алексей Александрович, — исполнителей и зрителей; и любовь к этим зрелищам есть вернейший признак низкого развития для зрителей, я согласен, но...

[¶20] “Princess, bets!” sounded Stepan Arkadyevitch’s voice from below, addressing Betsy. “Who’s your favorite?”

> Russian: — Княгиня, пари! — послышался снизу голос Степана Аркадьича, обращавшегося к Бетси. — За кого вы держите?

[¶21] “Anna and I are for Kuzovlev,” replied Betsy.

> Russian: — Мы с Анной зa князя Кузовлева, — отвечала Бетси.

[¶22] “I’m for Vronsky. A pair of gloves?”

> Russian: — Я зa Вронского. Пара перчаток.

[¶23] “Done!”

> Russian: — Идет!

[¶24] “But it is a pretty sight, isn’t it?”

> Russian: — А как красиво, не правда ли?

[¶25] Alexey Alexandrovitch paused while there was talking about him, but he began again directly.

> Russian: Алексей Александрович помолчал, пока говорили около него, но тотчас опять начал.

[¶26] “I admit that manly sports do not....” he was continuing.

> Russian: — Я согласен, но мужественные игры... — продолжал было он.

[¶27] But at that moment the racers started, and all conversation ceased. Alexey Alexandrovitch too was silent, and everyone stood up and turned towards the stream. Alexey Alexandrovitch took no interest in the race, and so he did not watch the racers, but fell listlessly to scanning the spectators with his weary eyes. His eyes rested upon Anna.

> Russian: Но в это время пускали ездоков, и все разговоры прекратились. Алексей Александрович тоже замолк, и все поднялись и обратились к реке. Алексей Александрович не интересовался скачками и потому не глядел на скакавших, а рассеянно стал обводить зрителей усталыми глазами. Взгляд его остановился на Анне.

[¶28] Her face was white and set. She was obviously seeing nothing and no one but one man. Her hand had convulsively clutched her fan, and she held her breath. He looked at her and hastily turned away, scrutinizing other faces.

> Russian: Лицо ее было бледно и строго. Она, очевидно, ничего и никого не видела, кроме одного. Рука ее судорожно сжимала веер, и она не дышала. Он посмотрел на нее и поспешно отвернулся, оглядывая другие лица.

[¶29] “But here’s this lady too, and others very much moved as well; it’s very natural,” Alexey Alexandrovitch told himself. He tried not to look at her, but unconsciously his eyes were drawn to her. He examined that face again, trying not to read what was so plainly written on it, and against his own will, with horror read on it what he did not want to know.

> Russian: «Да вот и эта дама и другие тоже очень взволнованы; это очень натурально», сказал себе Алексей Александрович. Он хотел не смотреть на нее, но взгляд его невольно притягивался к ней. Он опять вглядывался в это лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и против воли своей с ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.

[¶30] The first fall—Kuzovlev’s, at the stream—agitated everyone, but Alexey Alexandrovitch saw distinctly on Anna’s pale, triumphant face that the man she was watching had not fallen. When, after Mahotin and Vronsky had cleared the worst barrier, the next officer had been thrown straight on his head at it and fatally injured, and a shudder of horror passed over the whole public, Alexey Alexandrovitch saw that Anna did not even notice it, and had some difficulty in realizing what they were talking of about her. But more and more often, and with greater persistence, he watched her. Anna, wholly engrossed as she was with the race, became aware of her husband’s cold eyes fixed upon her from one side.

> Russian: Первое падение Кузовлева на реке взволновало всех, но Алексей Александрович видел ясно на бледном, торжествующем лице Анны, что тот, на кого она смотрела, не упал. Когда после того, как Махотин и Вронский перескочили большой барьер, следующий офицер упал тут же на голову и разбился замертво и шорох ужаса пронесся по всей публике, Алексей Александрович видел, что Анна даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем заговорили вокруг. Но он всё чаще и чаще, и с большим упорством вглядывался в нее. Анна, вся поглощенная зрелищем скакавшего Вронского, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд холодных глаз своего мужа.

[¶31] She glanced round for an instant, looked inquiringly at him, and with a slight frown turned away again.

> Russian: Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, опять отвернулась.

[¶32] “Ah, I don’t care!” she seemed to say to him, and she did not once glance at him again.

> Russian: — Ах, мне всё равно, — как будто сказала она ему и уже более ни разу не взглядывала на него.

[¶33] The race was an unlucky one, and of the seventeen officers who rode in it more than half were thrown and hurt. Towards the end of the race everyone was in a state of agitation, which was intensified by the fact that the Tsar was displeased.

> Russian: Скачки были несчастливы, и из семнадцати человек попадало и разбилось больше половины. К концу скачек все были в волнении, которое еще более увеличилось тем, что Государь был недоволен.

## 63. Part Two · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/63/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/63/#p-N

[¶0] Everyone was loudly expressing disapprobation, everyone was repeating a phrase someone had uttered—“The lions and gladiators will be the next thing,” and everyone was feeling horrified; so that when Vronsky fell to the ground, and Anna moaned aloud, there was nothing very out of the way in it. But afterwards a change came over Anna’s face which really was beyond decorum. She utterly lost her head. She began fluttering like a caged bird, at one moment would have got up and moved away, at the next turned to Betsy.

> Russian: Все громко выражали свое неодобрение, все повторяли сказанную кем-то фразу: «недостает только цирка с львами», и ужас чувствовался всеми, так что, когда Вронский упал и Анна громко ахнула, в этом не было ничего необыкновенного. Но вслед затем в лице Анны произошла перемена, которая была уже положительно неприлична. Она совершенно потерялась. Она стала биться, как пойманная птица: то хотела встать и итти куда-то, то обращалась к Бетси.

[¶1] “Let us go, let us go!” she said.

> Russian: — Поедем, поедем, — говорила она.

[¶2] But Betsy did not hear her. She was bending down, talking to a general who had come up to her.

> Russian: Но Бетси не слыхала ее. Она говорила, перегнувшись вниз, с подошедшим к ней генералом.

[¶3] Alexey Alexandrovitch went up to Anna and courteously offered her his arm.

> Russian: Алексей Александрович подошел к Анне и учтиво подал ей руку.

[¶4] “Let us go, if you like,” he said in French, but Anna was listening to the general and did not notice her husband.

> Russian: — Пойдемте, если вам угодно, — сказал он по-французски; но Анна прислушивалась к тому, что говорил генерал, и не заметила мужа.

[¶5] “He’s broken his leg too, so they say,” the general was saying. “This is beyond everything.”

> Russian: — Тоже сломал ногу, говорят, — говорил генерал. — Это ни на что не похоже.

[¶6] Without answering her husband, Anna lifted her opera-glass and gazed towards the place where Vronsky had fallen; but it was so far off, and there was such a crowd of people about it, that she could make out nothing. She laid down the opera-glass, and would have moved away, but at that moment an officer galloped up and made some announcement to the Tsar. Anna craned forward, listening.

> Russian: Анна, не отвечая мужу, подняла бинокль и смотрела на то место, где упал Вронский; но было так далеко, и там столпилось столько народа, что ничего нельзя было разобрать. Она опустила бинокль и хотела итти; но в это время подскакал офицер и что-то докладывал Государю. Анна высунулась вперед, слушая.

[¶7] “Stiva! Stiva!” she cried to her brother.

> Russian: — Стива! Стива! — прокричала она брату.

[¶8] But her brother did not hear her. Again she would have moved away.

> Russian: Но брат не слыхал ее. Она опять хотела выходить.

[¶9] “Once more I offer you my arm if you want to be going,” said Alexey Alexandrovitch, reaching towards her hand.

> Russian: — Я еще раз предлагаю вам свою руку, если вы хотите итти, — сказал Алексей Александрович, дотрогиваясь до ее руки.

[¶10] She drew back from him with aversion, and without looking in his face answered:

> Russian: Она с отвращением отстранилась от него и, не взглянув ему в лицо, отвечала:

[¶11] “No, no, let me be, I’ll stay.”

> Russian: — Нет, нет, оставьте меня, я останусь.

[¶12] She saw now that from the place of Vronsky’s accident an officer was running across the course towards the pavilion. Betsy waved her handkerchief to him. The officer brought the news that the rider was not killed, but the horse had broken its back.

> Russian: Она видела теперь, что от места падения Вронского через круг бежал офицер к беседке. Бетси махала ему платком. Офицер принес известие, что ездок не убился, но лошадь сломала себе спину.

[¶13] On hearing this Anna sat down hurriedly, and hid her face in her fan. Alexey Alexandrovitch saw that she was weeping, and could not control her tears, nor even the sobs that were shaking her bosom. Alexey Alexandrovitch stood so as to screen her, giving her time to recover herself.

> Russian: Услыхав это, Анна быстро села и закрыла лицо веером. Алексей Александрович видел, что она плакала и не могла удержать не только слез, но и рыданий, которые поднимали ее грудь. Алексей Александрович загородил ее собою, давая ей время оправиться.

[¶14] “For the third time I offer you my arm,” he said to her after a little time, turning to her. Anna gazed at him and did not know what to say. Princess Betsy came to her rescue.

> Russian: — В третий раз предлагаю вам свою руку, — сказал он чрез несколько времени, обращаясь к ней. Анна смотрела на него и не знала, что сказать. Княгиня Бетси пришла ей на помощь.

[¶15] “No, Alexey Alexandrovitch; I brought Anna and I promised to take her home,” put in Betsy.

> Russian: — Нет, Алексей Александрович, я увезла Анну, и я обещалась отвезти ее, — вмешалась Бетси.

[¶16] “Excuse me, princess,” he said, smiling courteously but looking her very firmly in the face, “but I see that Anna’s not very well, and I wish her to come home with me.”

> Russian: — Извините меня, княгиня, — сказал он, учтиво улыбаясь, но твердо глядя ей в глаза, — но я вижу, что Анна не совсем здорова, и желаю, чтоб она ехала со мною.

[¶17] Anna looked about her in a frightened way, got up submissively, and laid her hand on her husband’s arm.

> Russian: Анна испуганно оглянулась, покорно встала и положила руку на руку мужа.

[¶18] “I’ll send to him and find out, and let you know,” Betsy whispered to her.

> Russian: — Я пошлю к нему, узнаю и пришлю сказать, — прошептала ей Бетси.

[¶19] As they left the pavilion, Alexey Alexandrovitch, as always, talked to those he met, and Anna had, as always, to talk and answer; but she was utterly beside herself, and moved hanging on her husband’s arm as though in a dream.

> Russian: На выходе из беседки Алексей Александрович, так же как всегда, говорил со встречавшимися, и Анна должна была, как и всегда, отвечать и говорить; но она была сама не своя и как во сне шла под-руку с мужем.

[¶20] “Is he killed or not? Is it true? Will he come or not? Shall I see him today?” she was thinking.

> Russian: «Убился или нет? Правда ли? Придет или нет? Увижу ли я его нынче?» думала она.

[¶21] She took her seat in her husband’s carriage in silence, and in silence drove out of the crowd of carriages. In spite of all he had seen, Alexey Alexandrovitch still did not allow himself to consider his wife’s real condition. He merely saw the outward symptoms. He saw that she was behaving unbecomingly, and considered it his duty to tell her so. But it was very difficult for him not to say more, to tell her nothing but that. He opened his mouth to tell her she had behaved unbecomingly, but he could not help saying something utterly different.

> Russian: Она молча села в карету Алексея Александровича и молча выехала из толпы экипажей. Несмотря на всё, что он видел, Алексей Александрович всё-таки не позволял себе думать о настоящем положении своей жены. Он только видел внешние признаки. Он видел, что она вела себя неприлично, и считал своим долгом сказать ей это. Но ему очень трудно было не сказать более, а сказать только это. Он открыл рот, чтобы сказать ей, как она неприлично вела себя, но невольно сказал совершенно другое.

[¶22] “What an inclination we all have, though, for these cruel spectacles,” he said. “I observe....” “Eh? I don’t understand,” said Anna contemptuously.

> Russian: — Как однако мы все склонны к этим жестоким зрелищам, — сказал он. — Я замечаю... — Что? я не понимаю, — презрительно сказала Анна.

[¶23] He was offended, and at once began to say what he had meant to say.

> Russian: Он оскорбился и тотчас же начал говорить то, что хотел.

[¶24] “I am obliged to tell you,” he began.

> Russian: — Я должен сказать вам, — проговорил он.

[¶25] “So now we are to have it out,” she thought, and she felt frightened.

> Russian: «Вот оно, объяснение», подумала она, и ей стало страшно.

[¶26] “I am obliged to tell you that your behavior has been unbecoming today,” he said to her in French.

> Russian: — Я должен сказать вам, что вы неприлично вели себя нынче, — сказал он ей по-французски.

[¶27] “In what way has my behavior been unbecoming?” she said aloud, turning her head swiftly and looking him straight in the face, not with the bright expression that seemed covering something, but with a look of determination, under which she concealed with difficulty the dismay she was feeling.

> Russian: — Чем я неприлично вела себя? — громко сказала она, быстро поворачивая к нему голову и глядя ему прямо в глаза, но совсем уже не с прежним скрывающим что-то весельем, а с решительным видом, под которым она с трудом скрывала испытываемый страх.

[¶28] “Mind,” he said, pointing to the open window opposite the coachman.

> Russian: — Не забудьте, — сказал он ей, указывая на открытое окно против кучера.

[¶29] He got up and pulled up the window.

> Russian: Он приподнялся и поднял стекло.

[¶30] “What did you consider unbecoming?” she repeated.

> Russian: — Что вы нашли неприличным? — повторила она.

[¶31] “The despair you were unable to conceal at the accident to one of the riders.”

> Russian: — То отчаяние, которое вы не умели скрыть при падении одного из ездоков.

[¶32] He waited for her to answer, but she was silent, looking straight before her.

> Russian: Он ждал, что она возразит; но она молчала, глядя перед собою.

[¶33] “I have already begged you so to conduct yourself in society that even malicious tongues can find nothing to say against you. There was a time when I spoke of your inward attitude, but I am not speaking of that now. Now I speak only of your external attitude. You have behaved improperly, and I would wish it not to occur again.”

> Russian: — Я уже просил вас держать себя в свете так, чтоб и злые языки не могли ничего сказать против вас. Было время, когда я говорил о внутренних отношениях; я теперь не говорю про них. Теперь я говорю о внешних отношениях. Вы неприлично держали себя, и я желал бы, чтоб это не повторялось.

[¶34] She did not hear half of what he was saying; she felt panic-stricken before him, and was thinking whether it was true that Vronsky was not killed. Was it of him they were speaking when they said the rider was unhurt, but the horse had broken its back? She merely smiled with a pretense of irony when he finished, and made no reply, because she had not heard what he said. Alexey Alexandrovitch had begun to speak boldly, but as he realized plainly what he was speaking of, the dismay she was feeling infected him too. He saw the smile, and a strange misapprehension came over him.

> Russian: Она не слышала половины его слов, она испытывала страх к нему и думала о том, правда ли то, что Вронский не убился. О нем ли говорили, что он цел, а лошадь сломала спину? Она только притворно-насмешливо улыбнулась, когда он кончил, и ничего не отвечала, потому что не слыхала того, что он говорил. Алексей Александрович начал говорить смело, но, когда он ясно понял то, о чем он говорит, страх, который она испытывала, сообщился ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение нашло на него.

[¶35] “She is smiling at my suspicions. Yes, she will tell me directly what she told me before; that there is no foundation for my suspicions, that it’s absurd.”

> Russian: «Она улыбается над моими подозрениями. Да, она скажет сейчас то, что говорила мне тот раз: что нет оснований моим подозрениям, что это смешно».

[¶36] At that moment, when the revelation of everything was hanging over him, there was nothing he expected so much as that she would answer mockingly as before that his suspicions were absurd and utterly groundless. So terrible to him was what he knew that now he was ready to believe anything. But the expression of her face, scared and gloomy, did not now promise even deception.

> Russian: Теперь, когда над ним висело открытие всего, он ничего так не желал, как того, чтоб она, так же как прежде, насмешливо ответила ему, что его подозрения смешны и не имеют основания. Так страшно было то, что он знал, что теперь он был готов поверить всему. Но выражение лица ее, испуганного и мрачного, теперь не обещало даже обмана.

[¶37] “Possibly I was mistaken,” said he. “If so, I beg your pardon.”

> Russian: — Может быть, я ошибаюсь, — сказал он. — В таком случае я прошу извинить меня.

[¶38] “No, you were not mistaken,” she said deliberately, looking desperately into his cold face. “You were not mistaken. I was, and I could not help being in despair. I hear you, but I am thinking of him. I love him, I am his mistress; I can’t bear you; I’m afraid of you, and I hate you.... You can do what you like to me.”

> Russian: — Нет, вы не ошиблись, — сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. — Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас... Делайте со мной что хотите.

[¶39] And dropping back into the corner of the carriage, she broke into sobs, hiding her face in her hands. Alexey Alexandrovitch did not stir, and kept looking straight before him. But his whole face suddenly bore the solemn rigidity of the dead, and his expression did not change during the whole time of the drive home. On reaching the house he turned his head to her, still with the same expression.

> Russian: И, откинувшись в угол кареты, она зарыдала, закрываясь руками. Алексей Александрович не пошевелился и не изменил прямого направления взгляда. Но всё лицо его вдруг приняло торжественную неподвижность мертвого, и выражение это не изменилось во всё время езды до дачи. Подъезжая к дому, он повернул к ней голову всё с тем же выражением.

[¶40] “Very well! But I expect a strict observance of the external forms of propriety till such time”—his voice shook—“as I may take measures to secure my honor and communicate them to you.”

> Russian: — Так! Но я требую соблюдения внешних условий приличия до тех пор, — голос его задрожал, — пока я приму меры, обеспечивающие мою честь, и сообщу их вам. Обложка первого отдельного трехтомного (второго печатного) издания «Анны Карениной» Размер подлинника

[¶41] He got out first and helped her to get out. Before the servants he pressed her hand, took his seat in the carriage, and drove back to Petersburg. Immediately afterwards a footman came from Princess Betsy and brought Anna a note.

> Russian: Он вышел вперед и высадил ее. В виду прислуги, он пожал ей молча руку, сел в карету и уехал в Петербург. Вслед за ним пришел лакей от княгини Бетси и принес Анне записку:

[¶42] “I sent to Alexey to find out how he is, and he writes me he is quite well and unhurt, but in despair.”

> Russian: «Я послала к Алексею узнать об его здоровье, и он мне пишет, что здоров и цел, но в отчаянии».

[¶43] “So _he_ will be here,” she thought. “What a good thing I told him all!”

> Russian: «Так он будет! — подумала она. — Как хорошо я сделала, что всё сказала ему».

[¶44] She glanced at her watch. She had still three hours to wait, and the memories of their last meeting set her blood in flame.

> Russian: Она взглянула на часы. Еще оставалось три часа, и воспоминания подробностей последнего свидания зажгли ей кровь.

[¶45] “My God, how light it is! It’s dreadful, but I do love to see his face, and I do love this fantastic light.... My husband! Oh! yes.... Well, thank God! everything’s over with him.”

> Russian: «Боже мой, как светло! Это страшно, но я люблю видеть его лицо и люблю этот фантастический свет... Муж! ах, да... Ну, и слава Богу, что с ним всё кончено».

## 64. Part Two · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/64/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/64/#p-N

[¶0] In the little German watering-place to which the Shtcherbatskys had betaken themselves, as in all places indeed where people are gathered together, the usual process, as it were, of the crystallization of society went on, assigning to each member of that society a definite and unalterable place. Just as the particle of water in frost, definitely and unalterably, takes the special form of the crystal of snow, so each new person that arrived at the springs was at once placed in his special place.

> Russian: Как и во всех местах, где собираются люди, так и на маленьких немецких водах, куда приехали Щербацкие, совершилась обычная как бы кристаллизация общества, определяющая каждому его члену определенное и неизменное место. Как определенно и неизменно частица воды на холоде получает известную форму снежного кристалла, так точно каждое новое лицо, приезжавшее на воды, тотчас же устанавливалось в свойственное ему место.

[¶1] _Fürst_ Shtcherbatsky, _sammt Gemahlin und Tochter_, by the apartments they took, and from their name and from the friends they made, were immediately crystallized into a definite place marked out for them.

> Russian: Фюрст Щербацкий замт гемалин унд тохтэр, и по квартире, которую заняли, и по имени, и по знакомым, которых они нашли, тотчас же кристаллизовались в свое определенное и предназначенное им место.

[¶2] There was visiting the watering-place that year a real German Fürstin, in consequence of which the crystallizing process went on more vigorously than ever. Princess Shtcherbatskaya wished, above everything, to present her daughter to this German princess, and the day after their arrival she duly performed this rite. Kitty made a low and graceful curtsey in the _very simple_, that is to say, very elegant frock that had been ordered her from Paris. The German princess said, “I hope the roses will soon come back to this pretty little face,” and for the Shtcherbatskys certain definite lines of existence were at once laid down from which there was no departing. The Shtcherbatskys made the acquaintance too of the family of an English Lady Somebody, and of a German countess and her son, wounded in the last war, and of a learned Swede, and of M. Canut and his sister. But yet inevitably the Shtcherbatskys were thrown most into the society of a Moscow lady, Marya Yevgenyevna Rtishtcheva and her daughter, whom Kitty disliked, because she had fallen ill, like herself, over a love affair, and a Moscow colonel, whom Kitty had known from childhood, and always seen in uniform and epaulets, and who now, with his little eyes and his open neck and flowered cravat, was uncommonly ridiculous and tedious, because there was no getting rid of him. When all this was so firmly established, Kitty began to be very much bored, especially as the prince went away to Carlsbad and she was left alone with her mother. She took no interest in the people she knew, feeling that nothing fresh would come of them. Her chief mental interest in the watering-place consisted in watching and making theories about the people she did not know. It was characteristic of Kitty that she always imagined everything in people in the most favorable light possible, especially so in those she did not know. And now as she made surmises as to who people were, what were their relations to one another, and what they were like, Kitty endowed them with the most marvelous and noble characters, and found confirmation of her idea in her observations.

> Russian: На водах в этом году была настоящая немецкая фюрстин, вследствие чего кристаллизация общества совершалась еще энергичнее. Княгиня непременно пожелала представить принцессе свою дочь и на второй же день совершила этот обряд. Кити низко и грациозно присела в своем выписанном из Парижа очень простом, то есть очень нарядном летнем платье. Принцесса сказала: «надеюсь, что розы скоро вернутся на это хорошенькое личико», и для Щербацких тотчас же твердо установились определенные пути жизни, из которых нельзя уже было выйти. Щербацкие познакомились и с семейством английской леди, и с немецкою графиней, и с ее раненым в последней войне сыном, и со Шведом ученым, и с М. Canut и его сестрой. Но главное общество Щербацких невольно составилось из московской дамы, Марьи Евгениевны Ртищевой с дочерью, которая была неприятна Кити потому, что заболела так же, как и она, от любви, и московского полковника, которого Кити с детства видела и знала в мундире и эполетах и который тут, со своими маленькими глазками и с открытою шеей в цветном галстучке, был необыкновенно смешон и скучен тем, что нельзя было от него отделаться. Когда всё это так твердо установилось, Кити стало очень скучно, тем более что князь уехал в Карлсбад, и она осталась одна с матерью. Она не интересовалась теми, кого знала, чувствуя, что от них ничего уже не будет нового. Главный же задушевный интерес ее на водах составляли теперь наблюдения и догадки о тех, которых она не знала. По свойству своего характера Кити всегда в людях предполагала всё самое прекрасное, и в особенности в тех, кого она не знала. И теперь, делая догадки о том, кто — кто, какие между ними отношения и какие они люди, Кити воображала себе самые удивительные и прекрасные характеры и находила подтверждение в своих наблюдениях.

[¶3] Of these people the one that attracted her most was a Russian girl who had come to the watering-place with an invalid Russian lady, Madame Stahl, as everyone called her. Madame Stahl belonged to the highest society, but she was so ill that she could not walk, and only on exceptionally fine days made her appearance at the springs in an invalid carriage. But it was not so much from ill-health as from pride—so Princess Shtcherbatskaya interpreted it—that Madame Stahl had not made the acquaintance of anyone among the Russians there. The Russian girl looked after Madame Stahl, and besides that, she was, as Kitty observed, on friendly terms with all the invalids who were seriously ill, and there were many of them at the springs, and looked after them in the most natural way. This Russian girl was not, as Kitty gathered, related to Madame Stahl, nor was she a paid attendant. Madame Stahl called her Varenka, and other people called her “Mademoiselle Varenka.” Apart from the interest Kitty took in this girl’s relations with Madame Stahl and with other unknown persons, Kitty, as often happened, felt an inexplicable attraction to Mademoiselle Varenka, and was aware when their eyes met that she too liked her.

> Russian: Из таких лиц в особенности занимала ее одна русская девушка, приехавшая на воды с больною русскою дамой, с мадам Шталь, как ее все звали. Мадам Шталь принадлежала к высшему обществу, но она была так больна, что не могла ходить, и только в редкие хорошие дни появлялась на водах в колясочке. Но не столько по болезни, сколько по гордости, как объясняла княгиня, мадам Шталь не была знакома ни с кем из Русских. Русская девушка ухаживала за мадам Шталь и, кроме того, как замечала Кити, сходилась со всеми тяжело-больными, которых было много на водах, и самым натуральным образом ухаживала зa ними. Русская девушка эта, по наблюдениям Кити, не была родня мадам Шталь и вместе с тем не была наемная помощница. Мадам Шталь звала ее Варенька, а другие звали «М-lle Варенька». Не говоря уже о том, что Кити интересовали наблюдения над отношениями этой девушки к г-же Шталь и к другим незнакомым ей лицам, Кити, как это часто бывает, испытывала необъяснимую симпатию к этой М-llе Вареньке и чувствовала, по встречающимся взглядам, что и она нравится.

[¶4] Of Mademoiselle Varenka one would not say that she had passed her first youth, but she was, as it were, a creature without youth; she might have been taken for nineteen or for thirty. If her features were criticized separately, she was handsome rather than plain, in spite of the sickly hue of her face. She would have been a good figure, too, if it had not been for her extreme thinness and the size of her head, which was too large for her medium height. But she was not likely to be attractive to men. She was like a fine flower, already past its bloom and without fragrance, though the petals were still unwithered. Moreover, she would have been unattractive to men also from the lack of just what Kitty had too much of—of the suppressed fire of vitality, and the consciousness of her own attractiveness.

> Russian: М-llе Варенька эта была не то что не первой молодости, но как бы существо без молодости: ей можно было дать и девятнадцать и тридцать лет. Если разбирать ее черты, она, несмотря на болезненный цвет лица, была скорее красива, чем дурна. Она была бы и хорошо сложена, если бы не слишком большая сухость тела и несоразмерная голова, по среднему росту; но она не должна была быть привлекательна для мужчин. Она была похожа на прекрасный, хотя еще и полный лепестков, но уже отцветший, без запаха цветок. Кроме того, она не могла быть привлекательною для мужчин еще и потому, что ей недоставало того, чего слишком много было в Кити — сдержанного огня жизни и сознания своей привлекательности.

[¶5] She always seemed absorbed in work about which there could be no doubt, and so it seemed she could not take interest in anything outside it. It was just this contrast with her own position that was for Kitty the great attraction of Mademoiselle Varenka. Kitty felt that in her, in her manner of life, she would find an example of what she was now so painfully seeking: interest in life, a dignity in life—apart from the worldly relations of girls with men, which so revolted Kitty, and appeared to her now as a shameful hawking about of goods in search of a purchaser. The more attentively Kitty watched her unknown friend, the more convinced she was this girl was the perfect creature she fancied her, and the more eagerly she wished to make her acquaintance.

> Russian: Она всегда казалась занятою делом, в котором не могло быть сомнения, и потому, казалось, ничем посторонним не могла интересоваться. Этою противоположностью с собой она особенно привлекла к себе Кити. Кити чувствовала, что в ней, в ее складе жизни, она найдет образец того, чего теперь мучительно искала: интересов жизни, достоинства жизни — вне отвратительных для Кити светских отношений девушки к мужчинам, представлявшихся ей теперь позорною выставкой товара, ожидающего покупателей. Чем больше Кити наблюдала своего неизвестного друга, тем более убеждалась, что эта девушка есть то самое совершенное существо, каким она ее себе представляла, и тем более она желала познакомиться с ней.

[¶6] The two girls used to meet several times a day, and every time they met, Kitty’s eyes said: “Who are you? What are you? Are you really the exquisite creature I imagine you to be? But for goodness’ sake don’t suppose,” her eyes added, “that I would force my acquaintance on you, I simply admire you and like you.” “I like you too, and you’re very, very sweet. And I should like you better still, if I had time,” answered the eyes of the unknown girl. Kitty saw indeed, that she was always busy. Either she was taking the children of a Russian family home from the springs, or fetching a shawl for a sick lady, and wrapping her up in it, or trying to interest an irritable invalid, or selecting and buying cakes for tea for someone.

> Russian: Обе девушки встречались в день по нескольку раз, и при каждой встрече глаза Кити говорили: «кто вы? что вы? Ведь правда, что вы то прелестное существо, каким я воображаю вас? Но ради Бога не думайте, — прибавлял ее взгляд, — что я позволяю себе навязываться в знакомые. Я просто любуюсь вами и люблю вас». — «Я тоже люблю вас, и вы очень, очень милы. И еще больше любила бы вас, если б имела время», — отвечал взгляд неизвестной девушки. И действительно, Кити видела, что она всегда занята: или она уводит с вод детей русского семейства, или несет плед для больной и укутывает ее, или старается развлечь раздраженного больного, или выбирает и покупает печенье к кофею для кого-то.

[¶7] Soon after the arrival of the Shtcherbatskys there appeared in the morning crowd at the springs two persons who attracted universal and unfavorable attention. These were a tall man with a stooping figure, and huge hands, in an old coat too short for him, with black, simple, and yet terrible eyes, and a pockmarked, kind-looking woman, very badly and tastelessly dressed. Recognizing these persons as Russians, Kitty had already in her imagination begun constructing a delightful and touching romance about them. But the princess, having ascertained from the visitors’ list that this was Nikolay Levin and Marya Nikolaevna, explained to Kitty what a bad man this Levin was, and all her fancies about these two people vanished. Not so much from what her mother told her, as from the fact that it was Konstantin’s brother, this pair suddenly seemed to Kitty intensely unpleasant. This Levin, with his continual twitching of his head, aroused in her now an irrepressible feeling of disgust.

> Russian: Скоро после приезда Щербацких на утренних водах появились еще два лица, обратившие на себя общее недружелюбное внимание. Это были: очень высокий, сутуловатый мужчина с огромными руками, в коротком, не по росту, и старом пальто, с черными, наивными и вместе страшными глазами, и рябоватая миловидная женщина, очень дурно и безвкусно одетая. Признав этих лиц за Русских, Кити уже начала в своём воображении составлять о них прекрасный и трогательный роман. Но княгиня, узнав по Kurliste, что это был Левин Николай и Марья Николаевна, объяснила Кити, какой дурной человек был этот Левин, и все мечты об этих двух лицах исчезли. Не столько потому, что мать сказала ей, сколько потому, что это был брат Константина, для Кити эти лица вдруг показались в высшей степени неприятны. Этот Левин возбуждал в ней теперь своею привычкой подёргиваться головой непреодолимое чувство отвращения.

[¶8] It seemed to her that his big, terrible eyes, which persistently pursued her, expressed a feeling of hatred and contempt, and she tried to avoid meeting him.

> Russian: Ей казалось, что в его больших страшных глазах, которые упорно следили за ней, выражалось чувство ненависти и насмешки, и она старалась избегать встречи с ним.

## 65. Part Two · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/65/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/65/#p-N

[¶0] It was a wet day; it had been raining all the morning, and the invalids, with their parasols, had flocked into the arcades.

> Russian: Был ненастный день, дождь шел всё утро, и больные с зонтиками толпились в галлерее.

[¶1] Kitty was walking there with her mother and the Moscow colonel, smart and jaunty in his European coat, bought ready-made at Frankfort. They were walking on one side of the arcade, trying to avoid Levin, who was walking on the other side. Varenka, in her dark dress, in a black hat with a turn-down brim, was walking up and down the whole length of the arcade with a blind Frenchwoman, and, every time she met Kitty, they exchanged friendly glances.

> Russian: Кити ходила с матерью и с московским полковником, весело щеголявшим в своём европейском, купленном готовым во Франкфурте сюртучке. Они ходили по одной стороне галлереи, стараясь избегать Левина, ходившего по другой стороне. Варенька в своем темном платье, в черной, с отогнутыми вниз полями шляпе ходила со слепою Француженкой во всю длину галлереи, и каждый раз, как она встречалась с Кити, они перекидывались дружелюбным взглядом.

[¶2] “Mamma, couldn’t I speak to her?” said Kitty, watching her unknown friend, and noticing that she was going up to the spring, and that they might come there together.

> Russian: — Мама, можно мне заговорить с нею? — сказала Кити, следившая за своим незнакомым другом и заметившая, что она подходит к ключу, и что они могут сойтись у него.

[¶3] “Oh, if you want to so much, I’ll find out about her first and make her acquaintance myself,” answered her mother. “What do you see in her out of the way? A companion, she must be. If you like, I’ll make acquaintance with Madame Stahl; I used to know her _belle-sœur_,” added the princess, lifting her head haughtily.

> Russian: — Да если тебе так хочется, я узнаю прежде о ней и сама подойду, — отвечала мать. — Что ты в ней нашла особенного? Компаньонка, должно быть. Если хочешь, я познакомлюсь с мадам Шталь. Я знала её belle-soeur, — прибавила княгиня, гордо поднимая голову.

[¶4] Kitty knew that the princess was offended that Madame Stahl had seemed to avoid making her acquaintance. Kitty did not insist.

> Russian: Кити знала, что княгиня оскорблена тем, что г-жа Шталь как будто избегала знакомиться с нею. Кити не настаивала.

[¶5] “How wonderfully sweet she is!” she said, gazing at Varenka just as she handed a glass to the Frenchwoman. “Look how natural and sweet it all is.”

> Russian: — Чудо какая милая! — сказала она, глядя на Вареньку, в то время как та подавала стакан Француженке. — Посмотрите, как всё просто, мило.

[¶6] “It’s so funny to see your _engouements_,” said the princess. “No, we’d better go back,” she added, noticing Levin coming towards them with his companion and a German doctor, to whom he was talking very noisily and angrily.

> Russian: — Уморительны мне твои engouements, — сказала княгиня, — нет, пойдём лучше назад, — прибавила она, заметив двигавшегося им навстречу Левина с своею дамой и с немецким доктором, с которым он что-то громко и сердито говорил.

[¶7] They turned to go back, when suddenly they heard, not noisy talk, but shouting. Levin, stopping short, was shouting at the doctor, and the doctor, too, was excited. A crowd gathered about them. The princess and Kitty beat a hasty retreat, while the colonel joined the crowd to find out what was the matter.

> Russian: Они поворачивались, чтоб итти назад, как вдруг услыхали уже не громкий говор, а крик. Левин, остановившись, кричал, и доктор тоже горячился. Толпа собиралась вокруг них. Княгиня с Кити поспешно удалились, а полковник присоединился к толпе, чтоб узнать, в чём дело.

[¶8] A few minutes later the colonel overtook them.

> Russian: Чрез несколько минут полковник нагнал их.

[¶9] “What was it?” inquired the princess.

> Russian: — Что это там было? — спросила княгиня.

[¶10] “Scandalous and disgraceful!” answered the colonel. “The one thing to be dreaded is meeting Russians abroad. That tall gentleman was abusing the doctor, flinging all sorts of insults at him because he wasn’t treating him quite as he liked, and he began waving his stick at him. It’s simply a scandal!”

> Russian: — Позор и срам! — отвечал полковник. — Одного боишься, — это встречаться с Русскими за границей. Этот высокий господин побранился с доктором, наговорил ему дерзости за то, что тот его не так лечит, и замахнулся палкой. Срам просто!

[¶11] “Oh, how unpleasant!” said the princess. “Well, and how did it end?”

> Russian: — Ах, как неприятно! — сказала княгиня. — Ну, чем же кончилось?

[¶12] “Luckily at that point that ... the one in the mushroom hat ... intervened. A Russian lady, I think she is,” said the colonel.

> Russian: — Спасибо, тут вмешалась эта... эта в шляпе грибом. Русская, кажется, — сказал полковник.

[¶13] “Mademoiselle Varenka?” asked Kitty.

> Russian: — М-llе Варенька? — радостно спросила Кити.

[¶14] “Yes, yes. She came to the rescue before anyone; she took the man by the arm and led him away.”

> Russian: — Да, да. Она нашлась скорее всех, она взяла этого господина под руку и увела.

[¶15] “There, mamma,” said Kitty; “you wonder that I’m enthusiastic about her.”

> Russian: — Вот, мама, — сказала Кити матери, — вы удивляетесь, что я восхищаюсь ею.

[¶16] The next day, as she watched her unknown friend, Kitty noticed that Mademoiselle Varenka was already on the same terms with Levin and his companion as with her other _protégés_. She went up to them, entered into conversation with them, and served as interpreter for the woman, who could not speak any foreign language.

> Russian: С следующего дня, наблюдая неизвестного своего друга, Кити заметила, что М-llе Варенька и с Левиным и его женщиной находится уже в тех отношениях, как и с другими своими protégés. Она подходила к ним, разговаривала, служила переводчицей для женщины, не умевшей говорить ни на одном иностранном языке.

[¶17] Kitty began to entreat her mother still more urgently to let her make friends with Varenka. And, disagreeable as it was to the princess to seem to take the first step in wishing to make the acquaintance of Madame Stahl, who thought fit to give herself airs, she made inquiries about Varenka, and, having ascertained particulars about her tending to prove that there could be no harm though little good in the acquaintance, she herself approached Varenka and made acquaintance with her.

> Russian: Кити еще более стала умолять мать позволить ей познакомиться с Варенькой. И, как ни неприятно было княгине как будто делать первый шаг в желании познакомиться с г-жею Шталь, позволявшею себе чем-то гордиться, она навела справки о Вареньке и, узнав о ней подробности, дававшие заключить, что не было ничего худого, хотя и хорошего мало, в этом знакомстве, сама первая подошла к Вареньке и познакомилась с нею.

[¶18] Choosing a time when her daughter had gone to the spring, while Varenka had stopped outside the baker’s, the princess went up to her.

> Russian: Выбрав время, когда дочь ее пошла к ключу, а Варенька остановилась против булочника, княгиня подошла к ней.

[¶19] “Allow me to make your acquaintance,” she said, with her dignified smile. “My daughter has lost her heart to you,” she said. “Possibly you do not know me. I am....”

> Russian: — Позвольте мне познакомиться с вами, — сказала она с своею достойною улыбкой. — Моя дочь влюблена в вас, — сказала она. — Вы, может быть, не знаете меня. Я...

[¶20] “That feeling is more than reciprocal, princess,” Varenka answered hurriedly.

> Russian: — Это больше, чем взаимно, княгиня, — поспешно отвечала и Варенька.

[¶21] “What a good deed you did yesterday to our poor compatriot!” said the princess.

> Russian: — Какое вы доброе дело сделали вчера нашему жалкому соотечественнику! — сказала княгиня.

[¶22] Varenka flushed a little. “I don’t remember. I don’t think I did anything,” she said.

> Russian: Варенька покраснела. — Я не помню, я, кажется, ничего не делала, — сказала она.

[¶23] “Why, you saved that Levin from disagreeable consequences.”

> Russian: — Как же, вы спасли этого Левина от неприятности.

[¶24] “Yes, _sa compagne_ called me, and I tried to pacify him, he’s very ill, and was dissatisfied with the doctor. I’m used to looking after such invalids.”

> Russian: — Да, sa compagne позвала меня, и я постаралась успокоить его: он очень болен и недоволен был доктором. А я имею привычку ходить зa этими больными.

[¶25] “Yes, I’ve heard you live at Mentone with your aunt—I think—Madame Stahl: I used to know her _belle-sœur_.”

> Russian: — Да, я слышала, что вы живёте в Ментоне с вашею тётушкой, кажется, М-me Шталь. Я знала ее belle-soeur.

[¶26] “No, she’s not my aunt. I call her mamma, but I am not related to her; I was brought up by her,” answered Varenka, flushing a little again.

> Russian: — Нет, она мне не тетка. Я называю её maman, но я ей не родня; я воспитана ею, — опять покраснев, отвечала Варенька.

[¶27] This was so simply said, and so sweet was the truthful and candid expression of her face, that the princess saw why Kitty had taken such a fancy to Varenka.

> Russian: Это было так просто сказано, так мило было правдивое и открытое выражение её лица, что княгиня поняла, почему её Кити полюбила эту Вареньку.

[¶28] “Well, and what’s this Levin going to do?” asked the princess.

> Russian: — Ну, что же этот Левин? — спросила княгиня.

[¶29] “He’s going away,” answered Varenka.

> Russian: — Он уезжает, — отвечала Варенька.

[¶30] At that instant Kitty came up from the spring beaming with delight that her mother had become acquainted with her unknown friend.

> Russian: В это время, сияя радостью о том, что мать её познакомилась с её неизвестным другом, от ключа подходила Кити.

[¶31] “Well, see, Kitty, your intense desire to make friends with Mademoiselle....”

> Russian: — Ну вот, Кити, твоё сильное желание познакомиться с М-llе...

[¶32] “Varenka,” Varenka put in smiling, “that’s what everyone calls me.”

> Russian: — Варенькой, — улыбаясь подсказала Варенька, — так все меня зовут.

[¶33] Kitty blushed with pleasure, and slowly, without speaking, pressed her new friend’s hand, which did not respond to her pressure, but lay motionless in her hand. The hand did not respond to her pressure, but the face of Mademoiselle Varenka glowed with a soft, glad, though rather mournful smile, that showed large but handsome teeth.

> Russian: Кити покраснела от радости и долго молча жала руку своего нового друга, которая не отвечала на её пожатие, но неподвижно лежала в её руке. Рука не отвечала на пожатие, но лицо М-llе Вареньки просияло тихою, радостною, хотя и несколько грустною улыбкой, открывавшею большие, но прекрасные зубы.

[¶34] “I have long wished for this too,” she said.

> Russian: — Я сама давно хотела этого, — сказала она.

[¶35] “But you are so busy.”

> Russian: — Но вы так заняты...

[¶36] “Oh, no, I’m not at all busy,” answered Varenka, but at that moment she had to leave her new friends because two little Russian girls, children of an invalid, ran up to her.

> Russian: — Ах, напротив, я ничем не занята, — отвечала Варенька, но в ту же минуту должна была оставить своих новых знакомых, потому что две маленькие русские девочки, дочери больного, бежали к ней.

[¶37] “Varenka, mamma’s calling!” they cried.

> Russian: — Варенька, мама зовет! — кричали они.

[¶38] And Varenka went after them.

> Russian: И Варенька пошла за ними.

## 66. Part Two · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/66/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/66/#p-N

[¶0] The particulars which the princess had learned in regard to Varenka’s past and her relations with Madame Stahl were as follows:

> Russian: Подробности, которые узнала княгиня о прошедшем Вареньки и об отношениях ее к мадам Шталь и о самой мадам Шталь, были следующие.

[¶1] Madame Stahl, of whom some people said that she had worried her husband out of his life, while others said it was he who had made her wretched by his immoral behavior, had always been a woman of weak health and enthusiastic temperament. When, after her separation from her husband, she gave birth to her only child, the child had died almost immediately, and the family of Madame Stahl, knowing her sensibility, and fearing the news would kill her, had substituted another child, a baby born the same night and in the same house in Petersburg, the daughter of the chief cook of the Imperial Household. This was Varenka. Madame Stahl learned later on that Varenka was not her own child, but she went on bringing her up, especially as very soon afterwards Varenka had not a relation of her own living. Madame Stahl had now been living more than ten years continuously abroad, in the south, never leaving her couch. And some people said that Madame Stahl had made her social position as a philanthropic, highly religious woman; other people said she really was at heart the highly ethical being, living for nothing but the good of her fellow creatures, which she represented herself to be. No one knew what her faith was—Catholic, Protestant, or Orthodox. But one fact was indubitable—she was in amicable relations with the highest dignitaries of all the churches and sects.

> Russian: Мадам Шталь, про которую одни говорили, что она замучала своего мужа, а другие говорили, что он замучал её своим безнравственным поведением, была всегда болезненная и восторженная женщина. Когда она родила, уже разведясь с мужем, первого ребенка, ребенок этот тотчас же умер, и родные г-жи Шталь, зная ее чувствительность и боясь, чтоб это известие не убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара. Это была Варенька. Мадам Шталь узнала впоследствии, что Варенька была не ее дочь, но продолжала ее воспитывать, тем более что очень скоро после этого родных у Вареньки никого не осталось. Мадам Шталь уже более десяти лет безвыездно жила за границей на юге, никогда не вставая с постели. И одни говорили, что мадам Шталь сделала себе общественное положение добродетельной, высокорелигиозной женщины; другие говорили, что она была в душе то самое высоко-нравственное существо, жившее только для добра ближнего, каким она представлялась. Никто не знал, какой она религии, — католической, протестантской или православной; но одно было несомненно — она находилась в дружеских связях с самыми высшими лицами всех церквей и исповеданий.

[¶2] Varenka lived with her all the while abroad, and everyone who knew Madame Stahl knew and liked Mademoiselle Varenka, as everyone called her.

> Russian: Варенька жила с нею постоянно за границей, и все, кто знал мадам Шталь, знали и любили М-llе Вареньку, как все её звали.

[¶3] Having learned all these facts, the princess found nothing to object to in her daughter’s intimacy with Varenka, more especially as Varenka’s breeding and education were of the best—she spoke French and English extremely well—and what was of the most weight, brought a message from Madame Stahl expressing her regret that she was prevented by her ill health from making the acquaintance of the princess.

> Russian: Узнав все эти подробности, княгиня не нашла ничего предосудительного в сближении своей дочери с Варенькой, тем более что Варенька имела манеры и воспитание самые хорошие: отлично говорила по-французски и по-английски, а главное — передала от г-жи Шталь сожаление, что она по болезни лишена удовольствия познакомиться с княгиней.

[¶4] After getting to know Varenka, Kitty became more and more fascinated by her friend, and every day she discovered new virtues in her.

> Russian: Познакомившись с Варенькой, Кити всё более и более прельщалась своим другом и с каждым днем находила в ней новые достоинства.

[¶5] The princess, hearing that Varenka had a good voice, asked her to come and sing to them in the evening.

> Russian: Княгиня, услыхав о том, что Варенька хорошо поет, попросила ее прийти к ним петь вечером.

[¶6] “Kitty plays, and we have a piano; not a good one, it’s true, but you will give us so much pleasure,” said the princess with her affected smile, which Kitty disliked particularly just then, because she noticed that Varenka had no inclination to sing. Varenka came, however, in the evening and brought a roll of music with her. The princess had invited Marya Yevgenyevna and her daughter and the colonel.

> Russian: — Кити играет, и у нас есть фортепьяно, нехорошее, правда, но вы нам доставите большое удовольствие, — сказала княгиня с своею притворною улыбкой, которая особенно неприятна была теперь Кити, потому что она заметила, что Вареньке не хотелось петь. Но Варенька однако пришла вечером и принесла с собой тетрадь нот. Княгиня пригласила Марью Евгеньевну с дочерью и полковника.

[¶7] Varenka seemed quite unaffected by there being persons present she did not know, and she went directly to the piano. She could not accompany herself, but she could sing music at sight very well. Kitty, who played well, accompanied her.

> Russian: Варенька казалась совершенно равнодушною к тому, что тут были незнакомые ей лица, и тотчас же подошла к фортепьяно. Она не умела себе акомпанировать, но прекрасно читала ноты голосом. Кити, хорошо игравшая, акомпанировала ей.

[¶8] “You have an extraordinary talent,” the princess said to her after Varenka had sung the first song extremely well.

> Russian: — У вас необыкновенный талант, — сказала ей княгиня после того, как Варенька прекрасно спела первую пиесу.

[¶9] Marya Yevgenyevna and her daughter expressed their thanks and admiration.

> Russian: Марья Евгеньевна с дочерью благодарили и хвалили ее.

[¶10] “Look,” said the colonel, looking out of the window, “what an audience has collected to listen to you.” There actually was quite a considerable crowd under the windows.

> Russian: — Посмотрите, — сказал полковник, глядя в окно, — какая публика собралась вас слушать. — Действительно, под окнами собралась довольно большая толпа.

[¶11] “I am very glad it gives you pleasure,” Varenka answered simply.

> Russian: — Я очень рада, что это доставляет вам удовольствие, — просто отвечала Варенька.

[¶12] Kitty looked with pride at her friend. She was enchanted by her talent, and her voice, and her face, but most of all by her manner, by the way Varenka obviously thought nothing of her singing and was quite unmoved by their praises. She seemed only to be asking: “Am I to sing again, or is that enough?”

> Russian: Кити с гордостью смотрела на своего друга. Она восхищалась и ее искусством, и ее голосом, и ее лицом, но более всего восхищалась ее манерой, тем, что Варенька, очевидно, ничего не думала о своем пении и была совершенно равнодушна к похвалам; она как будто спрашивала только: нужно ли еще петь или довольно?

[¶13] “If it had been I,” thought Kitty, “how proud I should have been! How delighted I should have been to see that crowd under the windows! But she’s utterly unmoved by it. Her only motive is to avoid refusing and to please mamma. What is there in her? What is it gives her the power to look down on everything, to be calm independently of everything? How I should like to know it and to learn it of her!” thought Kitty, gazing into her serene face. The princess asked Varenka to sing again, and Varenka sang another song, also smoothly, distinctly, and well, standing erect at the piano and beating time on it with her thin, dark-skinned hand.

> Russian: «Если б это была я — думала про себя Кити, — как бы я гордилась этим! Как бы я радовалась, глядя на эту толпу под окнами! А ей совершенно всё равно. Ее побуждает только желание не отказать и сделать приятное maman. Что же в ней есть? Что дает ей эту силу пренебрегать всем, быть независимо спокойною? Как бы я желала это знать и научиться от нее этому», вглядываясь в это спокойное лицо, думала Кити. Княгиня попросила Вареньку спеть еще, и Варенька спела другую пиесу так же ровно, отчетливо и хорошо, прямо стоя у фортепьяно и отбивая по ним такт своею худою смуглою рукой.

[¶14] The next song in the book was an Italian one. Kitty played the opening bars, and looked round at Varenka.

> Russian: Следующая затем в тетради пиеса была италиянская песня. Кити сыграла прелюдию и оглянулась на Вареньку.

[¶15] “Let’s skip that,” said Varenka, flushing a little. Kitty let her eyes rest on Varenka’s face, with a look of dismay and inquiry.

> Russian: — Пропустим эту, — сказала Варенька покраснев. Кити испуганно и вопросительно остановила свои глаза на лице Вареньки.

[¶16] “Very well, the next one,” she said hurriedly, turning over the pages, and at once feeling that there was something connected with the song.

> Russian: — Ну, другое, — поспешно сказала она, перевертывая листы и тотчас же поняв, что с этою пиесой было соединено что-то.

[¶17] “No,” answered Varenka with a smile, laying her hand on the music, “no, let’s have that one.” And she sang it just as quietly, as coolly, and as well as the others.

> Russian: — Нет, — отвечала Варенька, положив свою руку на ноты и улыбаясь, — нет, споемте это. И она спела это так же спокойно, холодно и хорошо, как и прежде.

[¶18] When she had finished, they all thanked her again, and went off to tea. Kitty and Varenka went out into the little garden that adjoined the house.

> Russian: Когда она кончила, все опять благодарили ее и пошли пить чай. Кити с Варенькой вышли в садик, бывший подле дома.

[¶19] “Am I right, that you have some reminiscences connected with that song?” said Kitty. “Don’t tell me,” she added hastily, “only say if I’m right.”

> Russian: — Правда, что у вас соединено какое-то воспоминание с этою песней? — сказала Кити. — Вы не говорите, — поспешно прибавила она, — только скажите — правда?

[¶20] “No, why not? I’ll tell you simply,” said Varenka, and, without waiting for a reply, she went on: “Yes, it brings up memories, once painful ones. I cared for someone once, and I used to sing him that song.”

> Russian: — Нет, отчего? Я скажу, — просто сказала Варенька и, не дожидаясь ответа, продолжала: — да, это воспоминание, и было тяжелое когда-то. Я любила одного человека, и эту вещь я пела ему.

[¶21] Kitty with big, wide-open eyes gazed silently, sympathetically at Varenka.

> Russian: Кити с открытыми большими глазами молча, умиленно смотрела на Вареньку.

[¶22] “I cared for him, and he cared for me; but his mother did not wish it, and he married another girl. He’s living now not far from us, and I see him sometimes. You didn’t think I had a love story too,” she said, and there was a faint gleam in her handsome face of that fire which Kitty felt must once have glowed all over her.

> Russian: — Я любила его, и он любил меня; но его мать не хотела, и он женился на другой. Он теперь живет недалеко от нас, и я иногда вижу его. Вы не думали, что у меня тоже был роман? — сказала она, и в красивом лице ее чуть брезжил тот огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее всю.

[¶23] “I didn’t think so? Why, if I were a man, I could never care for anyone else after knowing you. Only I can’t understand how he could, to please his mother, forget you and make you unhappy; he had no heart.”

> Russian: — Как не думала? Если б я была мужчина, я бы не могла любить никого, после того как узнала вас. Я только не понимаю, как он мог в угоду матери забыть вас и сделать вас несчастною; у него не было сердца.

[¶24] “Oh, no, he’s a very good man, and I’m not unhappy; quite the contrary, I’m very happy. Well, so we shan’t be singing any more now,” she added, turning towards the house.

> Russian: — О нет, он очень хороший человек, и я не несчастна; напротив, я очень счастлива. Ну, так не будем больше петь нынче? — прибавила она, направляясь к дому.

[¶25] “How good you are! how good you are!” cried Kitty, and stopping her, she kissed her. “If I could only be even a little like you!”

> Russian: — Как вы хороши, как вы хороши! — вскрикнула Кити и, остановив ее, поцеловала. — Если б я хоть немножко могла быть похожа на вас!

[¶26] “Why should you be like anyone? You’re nice as you are,” said Varenka, smiling her gentle, weary smile.

> Russian: — Зачем вам быть на кого-нибудь похожей? Вы хороши, как вы есть, — улыбаясь своею кроткою и усталою улыбкой, сказала Варенька.

[¶27] “No, I’m not nice at all. Come, tell me.... Stop a minute, let’s sit down,” said Kitty, making her sit down again beside her. “Tell me, isn’t it humiliating to think that a man has disdained your love, that he hasn’t cared for it?...”

> Russian: — Нет, я совсем не хороша. Ну, скажите мне... Постойте, посидимте, — сказала Кити, усаживая ее опять на скамейку подле себя. — Скажите, неужели не оскорбительно думать, что человек пренебрег вашею любовью, что он не хотел?..

[¶28] “But he didn’t disdain it; I believe he cared for me, but he was a dutiful son....”

> Russian: — Да он не пренебрег; я верю, что он любил меня, но он был покорный сын...

[¶29] “Yes, but if it hadn’t been on account of his mother, if it had been his own doing?...” said Kitty, feeling she was giving away her secret, and that her face, burning with the flush of shame, had betrayed her already.

> Russian: — Да, но если б он не по воле матери, а просто, сам?... — говорила Кити, чувствуя, что она выдала свою тайну и что лицо её, горящее румянцем стыда, уже изобличило её.

[¶30] “In that case he would have done wrong, and I should not have regretted him,” answered Varenka, evidently realizing that they were now talking not of her, but of Kitty.

> Russian: — Тогда бы он дурно поступил, и я бы не жалела его, — отвечала Варенька, очевидно поняв, что дело идет уже не о ней, а о Кити.

[¶31] “But the humiliation,” said Kitty, “the humiliation one can never forget, can never forget,” she said, remembering her look at the last ball during the pause in the music.

> Russian: — Но оскорбление? — сказала Кити. — Оскорбления нельзя забыть, нельзя забыть, — говорила она, вспоминая свой взгляд на последнем бале, во время остановки музыки.

[¶32] “Where is the humiliation? Why, you did nothing wrong?”

> Russian: — В чем же оскорбление? Ведь вы не поступили дурно?

[¶33] “Worse than wrong—shameful.”

> Russian: — Хуже, чем дурно, — стыдно.

[¶34] Varenka shook her head and laid her hand on Kitty’s hand.

> Russian: Варенька покачала головой и положила свою руку на руку Кити.

[¶35] “Why, what is there shameful?” she said. “You didn’t tell a man, who didn’t care for you, that you loved him, did you?”

> Russian: — Да в чем же стыдно? — сказала она. — Ведь вы не могли сказать человеку, который равнодушен к вам, что вы его любите?

[¶36] “Of course not; I never said a word, but he knew it. No, no, there are looks, there are ways; I can’t forget it, if I live a hundred years.”

> Russian: — Разумеется, нет; я никогда не сказала ни одного слова, но он знал. Нет, нет, есть взгляды, есть манеры. Я буду сто лет жить, не забуду.

[¶37] “Why so? I don’t understand. The whole point is whether you love him now or not,” said Varenka, who called everything by its name.

> Russian: — Так что ж? Я не понимаю. Дело в том, любите ли вы его теперь или нет, — сказала Варенька, называя всё по имени.

[¶38] “I hate him; I can’t forgive myself.”

> Russian: — Я ненавижу его; я не могу простить себе.

[¶39] “Why, what for?”

> Russian: — Так что ж?

[¶40] “The shame, the humiliation!”

> Russian: — Стыд, оскорбление.

[¶41] “Oh! if everyone were as sensitive as you are!” said Varenka. “There isn’t a girl who hasn’t been through the same. And it’s all so unimportant.”

> Russian: — Ах! если бы все так были, как вы, чувствительны, — сказала Варенька. — Нет девушки, которая бы не испытала этого. И всё это так неважно.

[¶42] “Why, what is important?” said Kitty, looking into her face with inquisitive wonder.

> Russian: — А что же важно? — спросила Кити, с любопытным удивлением вглядываясь в её лицо.

[¶43] “Oh, there’s so much that’s important,” said Varenka, smiling.

> Russian: — Ах, многое важно, — улыбаясь сказала Варенька.

[¶44] “Why, what?”

> Russian: — Да что же?

[¶45] “Oh, so much that’s more important,” answered Varenka, not knowing what to say. But at that instant they heard the princess’s voice from the window. “Kitty, it’s cold! Either get a shawl, or come indoors.”

> Russian: — Ах, многое важнее, — отвечала Варенька, не зная, что сказать. Но в это время из окна послышался голос княгини: — Кити, свежо! Или шаль возьми, или иди в комнаты.

[¶46] “It really is time to go in!” said Varenka, getting up. “I have to go on to Madame Berthe’s; she asked me to.”

> Russian: — Правда, пора! — сказала Варенька вставая. — Мне еще надо зайти к М-me Berthe; она меня просила.

[¶47] Kitty held her by the hand, and with passionate curiosity and entreaty her eyes asked her: “What is it, what is this of such importance that gives you such tranquillity? You know, tell me!” But Varenka did not even know what Kitty’s eyes were asking her. She merely thought that she had to go to see Madame Berthe too that evening, and to make haste home in time for _maman’s_ tea at twelve o’clock. She went indoors, collected her music, and saying good-bye to everyone, was about to go.

> Russian: Кити держала ее за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите мне!» Но Варенька не понимала даже того, о чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со всеми, собралась уходить.

[¶48] “Allow me to see you home,” said the colonel.

> Russian: — Позвольте, я провожу вас, — сказал полковник.

[¶49] “Yes, how can you go alone at night like this?” chimed in the princess. “Anyway, I’ll send Parasha.”

> Russian: — Да как же одной итти теперь ночью? — подтвердила княгиня. — Я пошлю хоть Парашу.

[¶50] Kitty saw that Varenka could hardly restrain a smile at the idea that she needed an escort.

> Russian: Кити видела, что Варенька с трудом удерживала улыбку при словах, что ее нужно провожать.

[¶51] “No, I always go about alone and nothing ever happens to me,” she said, taking her hat. And kissing Kitty once more, without saying what was important, she stepped out courageously with the music under her arm and vanished into the twilight of the summer night, bearing away with her her secret of what was important and what gave her the calm and dignity so much to be envied.

> Russian: — Нет, я всегда хожу одна, и никогда со мной ничего не бывает, — сказала она, взяв шляпу. И, поцеловав ещё раз Кити и так и не сказав, что было важно, бодрым шагом, с нотами под мышкой, скрылась в полутьме летней ночи, унося с собой свою тайну о том, что важно и что даёт ей это завидное спокойствие и достоинство.

## 67. Part Two · Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/67/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/67/#p-N

[¶0] Kitty made the acquaintance of Madame Stahl too, and this acquaintance, together with her friendship with Varenka, did not merely exercise a great influence on her, it also comforted her in her mental distress. She found this comfort through a completely new world being opened to her by means of this acquaintance, a world having nothing in common with her past, an exalted, noble world, from the height of which she could contemplate her past calmly. It was revealed to her that besides the instinctive life to which Kitty had given herself up hitherto there was a spiritual life. This life was disclosed in religion, but a religion having nothing in common with that one which Kitty had known from childhood, and which found expression in litanies and all-night services at the Widow’s Home, where one might meet one’s friends, and in learning by heart Slavonic texts with the priest. This was a lofty, mysterious religion connected with a whole series of noble thoughts and feelings, which one could do more than merely believe because one was told to, which one could love.

> Russian: Кити познакомилась и с г-жою Шталь, и знакомство это вместе с дружбою к Вареньке не только имело на неё сильное влияние, но утешало ее в ее горе. Она нашла это утешение в том, что ей, благодаря этому знакомству, открылся совершенно новый мир, не имеющий ничего общего с её прошедшим, мир возвышенный, прекрасный, с высоты которого можно было спокойно смотреть на это прошедшее. Ей открылось то, что, кроме жизни инстинктивной, которой до сих пор отдавалась Кити, была жизнь духовная. Жизнь эта открывалась религией, но религией, не имеющею ничего общего с тою, которую с детства знала Кити и которая выражалась в обедне и всенощной во Вдовьем Доме, где можно было встретить знакомых, и в изучении с батюшкой наизусть славянских текстов; это была религия возвышенная, таинственная, связанная с рядом прекрасных мыслей и чувств, в которую не только можно было верить, потому что так велено, но которую можно было любить.

[¶1] Kitty found all this out not from words. Madame Stahl talked to Kitty as to a charming child that one looks on with pleasure as on the memory of one’s youth, and only once she said in passing that in all human sorrows nothing gives comfort but love and faith, and that in the sight of Christ’s compassion for us no sorrow is trifling—and immediately talked of other things. But in every gesture of Madame Stahl, in every word, in every heavenly—as Kitty called it—look, and above all in the whole story of her life, which she heard from Varenka, Kitty recognized that something “that was important,” of which, till then, she had known nothing.

> Russian: Кити узнала всё это не из слов. Мадам Шталь говорила с Кити как с милым ребенком, на которого любуешься, как на воспоминание своей молодости, и только один раз упомянула о том, что во всех людских горестях утешение дает лишь любовь и вера и что для сострадания к нам Христа нет ничтожных горестей, и тотчас же перевела разговор на другое. Но Кити в каждом ее движении, в каждом слове, в каждом небесном, как называла Кити, взгляде ее, в особенности во всей истории ее жизни, которую она знала чрез Вареньку, во всем узнавала то, «что было важно» и чего она до сих пор не знала.

[¶2] Yet, elevated as Madame Stahl’s character was, touching as was her story, and exalted and moving as was her speech, Kitty could not help detecting in her some traits which perplexed her. She noticed that when questioning her about her family, Madame Stahl had smiled contemptuously, which was not in accord with Christian meekness. She noticed, too, that when she had found a Catholic priest with her, Madame Stahl had studiously kept her face in the shadow of the lamp-shade and had smiled in a peculiar way. Trivial as these two observations were, they perplexed her, and she had her doubts as to Madame Stahl. But on the other hand Varenka, alone in the world, without friends or relations, with a melancholy disappointment in the past, desiring nothing, regretting nothing, was just that perfection of which Kitty dared hardly dream. In Varenka she realized that one has but to forget oneself and love others, and one will be calm, happy, and noble. And that was what Kitty longed to be. Seeing now clearly what was _the most important_, Kitty was not satisfied with being enthusiastic over it; she at once gave herself up with her whole soul to the new life that was opening to her. From Varenka’s accounts of the doings of Madame Stahl and other people whom she mentioned, Kitty had already constructed the plan of her own future life. She would, like Madame Stahl’s niece, Aline, of whom Varenka had talked to her a great deal, seek out those who were in trouble, wherever she might be living, help them as far as she could, give them the Gospel, read the Gospel to the sick, to criminals, to the dying. The idea of reading the Gospel to criminals, as Aline did, particularly fascinated Kitty. But all these were secret dreams, of which Kitty did not talk either to her mother or to Varenka.

> Russian: Но как ни возвышен был характер мадам Шталь, как ни трогательна вся ее история, как ни возвышенна и нежна ее речь, Кити невольно подметила в ней такие черты, которые смущали ее. Она заметила, что, расспрашивая про ее родных, мадам Шталь улыбнулась презрительно, что было противно христианской доброте. Заметила еще, что, когда она застала у нее католического священника, мадам Шталь старательно держала свое лицо в тени абажура и особенно улыбалась. Как ни ничтожны были эти два замечания, они смущали ее, и она сомневалась в мадам Шталь. Но зато Варенька, одинокая, без родных, без друзей, с грустным разочарованием, ничего не желавшая, ничего не жалевшая, была тем самым совершенством, о котором только позволяла себе мечтать Кити. На Вареньке она поняла, что стоило только забыть себя и любить других, и будешь спокойна, счастлива и прекрасна. И такою хотела быть Кити. Поняв теперь ясно, что было самое важное, Кити не удовольствовалась тем, чтобы восхищаться этим, но тотчас же всею душою отдалась этой новой, открывшейся ей жизни. По рассказам Вареньки о том, что делала мадам Шталь и другие, кого она называла, Кити уже составила себе план будущей жизни. Она, так же как и племянница г-жи Шталь, Aline, про которую ей много рассказывала Варенька, будет, где бы ни жила, отыскивать несчастных, помогать им сколько можно, раздавать Евангелие, читать Евангелие больным, преступникам, умирающим. Мысль чтения Евангелия преступникам, как это делала Aline, особенно прельщала Кити. Но всё это были тайные мечты, которых Кити не высказывала ни матери, ни Вареньке.

[¶3] While awaiting the time for carrying out her plans on a large scale, however, Kitty, even then at the springs, where there were so many people ill and unhappy, readily found a chance for practicing her new principles in imitation of Varenka.

> Russian: Впрочем, в ожидании поры исполнять в больших размерах свои планы, Кити и теперь, на водах, где было столько больных и несчастных, легко нашла случай прилагать свои новые правила, подражая Вареньке.

[¶4] At first the princess noticed nothing but that Kitty was much under the influence of her _engouement_, as she called it, for Madame Stahl, and still more for Varenka. She saw that Kitty did not merely imitate Varenka in her conduct, but unconsciously imitated her in her manner of walking, of talking, of blinking her eyes. But later on the princess noticed that, apart from this adoration, some kind of serious spiritual change was taking place in her daughter.

> Russian: Сначала княгиня замечала только, что Кити находится под сильным влиянием своего engouement, как она называла, к госпоже Шталь и в особенности к Вареньке. Она видела, что Кити не только подражает Вареньке в её деятельности, но невольно подражает ей в её манере ходить, говорить и мигать глазами. Но потом княгиня заметила, что в дочери, независимо от этого очарования, совершается какой-то серьезный душевный переворот.

[¶5] The princess saw that in the evenings Kitty read a French testament that Madame Stahl had given her—a thing she had never done before; that she avoided society acquaintances and associated with the sick people who were under Varenka’s protection, and especially one poor family, that of a sick painter, Petrov. Kitty was unmistakably proud of playing the part of a sister of mercy in that family. All this was well enough, and the princess had nothing to say against it, especially as Petrov’s wife was a perfectly nice sort of woman, and that the German princess, noticing Kitty’s devotion, praised her, calling her an angel of consolation. All this would have been very well, if there had been no exaggeration. But the princess saw that her daughter was rushing into extremes, and so indeed she told her.

> Russian: Княгиня видела, что Кити читает по вечерам французское Евангелие, которое ей подарила госпожа Шталь, чего она прежде не делала; что она избегает светских знакомых и сходится с больными, находившимися под покровительством Вареньки, и в особенности с одним бедным семейством больного живописца Петрова. Кити, очевидно, гордилась тем, что исполняла в этом семействе обязанности сестры милосердия. Всё это было хорошо, и княгиня ничего не имела против этого, тем более что жена Петрова была вполне порядочная женщина и что принцесса, заметившая деятельность Кити, хвалила её, называя ангелом-утешителем. Всё это было бы очень хорошо, если бы не было излишества. А княгиня видела, что дочь её впадает в крайность, что она и говорила ей.

[¶6] “_Il ne faut jamais rien outrer_,” she said to her.

> Russian: — Il ne faut jamais rien outrer, говорила она ей.

[¶7] Her daughter made her no reply, only in her heart she thought that one could not talk about exaggeration where Christianity was concerned. What exaggeration could there be in the practice of a doctrine wherein one was bidden to turn the other cheek when one was smitten, and give one’s cloak if one’s coat were taken? But the princess disliked this exaggeration, and disliked even more the fact that she felt her daughter did not care to show her all her heart. Kitty did in fact conceal her new views and feelings from her mother. She concealed them not because she did not respect or did not love her mother, but simply because she was her mother. She would have revealed them to anyone sooner than to her mother.

> Russian: Но дочь ничего ей не отвечала; она только думала в душе, что нельзя говорить об излишестве в деле христианства. Какое же может быть излишество в следовании учению, в котором велено подставить другую щёку, когда ударят по одной, и отдать рубашку, когда снимают кафтан? Но княгине не нравилось это излишество, и ещё более не нравилось то, что, она чувствовала, Кити не хотела открыть ей всю свою душу. Действительно, Кити таила от матери свои новые взгляды и чувства. Она таила их не потому, чтоб она не уважала, не любила свою мать, но только потому, что это была ее мать. Она всякому открыла бы их скорее, чем матери.

[¶8] “How is it Anna Pavlovna’s not been to see us for so long?” the princess said one day of Madame Petrova. “I’ve asked her, but she seems put out about something.”

> Russian: — Что-то давно Анна Павловна не была у нас, — сказала раз княгиня про Петрову, — Я звала ее. А она что-то как будто недовольна.

[¶9] “No, I’ve not noticed it, maman,” said Kitty, flushing hotly.

> Russian: — Нет, я не заметила, maman, — вспыхнув сказала Кити.

[¶10] “Is it long since you went to see them?”

> Russian: — Ты давно не была у них?

[¶11] “We’re meaning to make an expedition to the mountains tomorrow,” answered Kitty.

> Russian: — Мы завтра собираемся сделать прогулку в горы, — отвечала Кити.

[¶12] “Well, you can go,” answered the princess, gazing at her daughter’s embarrassed face and trying to guess the cause of her embarrassment.

> Russian: — Что же, поезжайте, — отвечала княгиня, вглядываясь в смущенное лицо дочери и стараясь угадать причину ее смущения.

[¶13] That day Varenka came to dinner and told them that Anna Pavlovna had changed her mind and given up the expedition for the morrow. And the princess noticed again that Kitty reddened.

> Russian: В этот же день Варенька пришла обедать и сообщила, что Анна Павловна раздумала ехать завтра в горы. И княгиня заметила, что Кити опять покраснела.

[¶14] “Kitty, haven’t you had some misunderstanding with the Petrovs?” said the princess, when they were left alone. “Why has she given up sending the children and coming to see us?”

> Russian: — Кити, не было ли у тебя чего-нибудь неприятного с Петровыми? — сказала княгиня, когда они остались одни. — Отчего она перестала присылать детей и ходить к нам?

[¶15] Kitty answered that nothing had happened between them, and that she could not tell why Anna Pavlovna seemed displeased with her. Kitty answered perfectly truly. She did not know the reason Anna Pavlovna had changed to her, but she guessed it. She guessed at something which she could not tell her mother, which she did not put into words to herself. It was one of those things which one knows but which one can never speak of even to oneself, so terrible and shameful would it be to be mistaken.

> Russian: Кити отвечала, что ничего не было между ними и что она решительно не понимает, почему Анна Павловна как будто недовольна ею. Кити ответила совершенную правду. Она не знала причины перемены к себе Анны Павловны, но догадывалась. Она догадывалась в такой вещи, которую она не могла сказать матери, которой она не говорила и себе. Это была одна из тех вещей, которые знаешь, но которые нельзя сказать даже самой себе; так страшно и постыдно ошибиться.

[¶16] Again and again she went over in her memory all her relations with the family. She remembered the simple delight expressed on the round, good-humored face of Anna Pavlovna at their meetings; she remembered their secret confabulations about the invalid, their plots to draw him away from the work which was forbidden him, and to get him out-of-doors; the devotion of the youngest boy, who used to call her “my Kitty,” and would not go to bed without her. How nice it all was! Then she recalled the thin, terribly thin figure of Petrov, with his long neck, in his brown coat, his scant, curly hair, his questioning blue eyes that were so terrible to Kitty at first, and his painful attempts to seem hearty and lively in her presence. She recalled the efforts she had made at first to overcome the repugnance she felt for him, as for all consumptive people, and the pains it had cost her to think of things to say to him. She recalled the timid, softened look with which he gazed at her, and the strange feeling of compassion and awkwardness, and later of a sense of her own goodness, which she had felt at it. How nice it all was! But all that was at first. Now, a few days ago, everything was suddenly spoiled. Anna Pavlovna had met Kitty with affected cordiality, and had kept continual watch on her and on her husband.

> Russian: Опять и опять перебирала она в своём воспоминании все отношения свои к этому семейству. Она вспоминала наивную радость, выражавшуюся на круглом добродушном лице Анны Павловны при их встречах; вспоминала их тайные переговоры о больном, заговоры о том, чтоб отвлечь его от работы, которая была ему запрещена, и увести его гулять; привязанность меньшего мальчика, называвшего ее «моя Кити», не хотевшего без нее ложиться спать. Как всё было хорошо! Потом она вспомнила худую-худую фигуру Петрова с его длинною шеей, в его коричневом сюртуке; его редкие вьющиеся волосы, вопросительные, страшные в первое время для Кити голубые глаза и его болезненные старания казаться бодрым и оживленным в её присутствии. Она вспоминала свое усилие в первое время, чтобы преодолеть отвращение, которое она испытывала к нему, как и ко всем чахоточным, и старания, с которыми она придумывала, что сказать ему. Она вспоминала этот робкий, умиленный взгляд, которым он смотрел на нее, и странное чувство сострадания и неловкости и потом сознания своей добродетельности, которое она испытывала при этом. Как всё это было хорошо! Но всё это было первое время. Теперь же, несколько дней тому назад, всё вдруг испортилось. Анна Павловна с притворной любезностью встречала Кити и не переставая наблюдала ее и мужа.

[¶17] Could that touching pleasure he showed when she came near be the cause of Anna Pavlovna’s coolness?

> Russian: Неужели эта трогательная радость его при ее приближении была причиной охлаждения Анны Павловны?

[¶18] “Yes,” she mused, “there was something unnatural about Anna Pavlovna, and utterly unlike her good nature, when she said angrily the day before yesterday: ‘There, he will keep waiting for you; he wouldn’t drink his coffee without you, though he’s grown so dreadfully weak.’”

> Russian: «Да, — вспоминала она, что-то было ненатуральное в Анне Павловне и совсем непохожее на ее доброту, когда она третьего дня с досадой сказала: «Вот, всё дожидался вас, не хотел без вас пить кофе, хотя ослабел ужасно».

[¶19] “Yes, perhaps, too, she didn’t like it when I gave him the rug. It was all so simple, but he took it so awkwardly, and was so long thanking me, that I felt awkward too. And then that portrait of me he did so well. And most of all that look of confusion and tenderness! Yes, yes, that’s it!” Kitty repeated to herself with horror. “No, it can’t be, it oughtn’t to be! He’s so much to be pitied!” she said to herself directly after.

> Russian: «Да, может быть, и это неприятно ей было, когда я подала ему плед. Всё это так просто, но он так неловко это принял, так долго благодарил, что и мне стало неловко. И потом этот портрет мой, который он так хорошо сделал. А главное — этот взгляд, смущенный и нежный! Да, да, это так! — с ужасом повторила себе Кити. — Нет, это не может, не должно быть! Он так жалок!» говорила она себе вслед за этим.

[¶20] This doubt poisoned the charm of her new life.

> Russian: Это сомнение отравляло прелесть ее новой жизни.

## 68. Part Two · Chapter XXXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/68/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/68/#p-N

[¶0] Before the end of the course of drinking the waters, Prince Shtcherbatsky, who had gone on from Carlsbad to Baden and Kissingen to Russian friends—to get a breath of Russian air, as he said—came back to his wife and daughter.

> Russian: Уже перед концом курса вод князь Щербацкий, ездивший после Карлсбада в Баден и Киссинген к русским знакомым набраться русского духа, как он говорил, вернулся к своим.

[¶1] The views of the prince and of the princess on life abroad were completely opposed. The princess thought everything delightful, and in spite of her established position in Russian society, she tried abroad to be like a European fashionable lady, which she was not—for the simple reason that she was a typical Russian gentlewoman; and so she was affected, which did not altogether suit her. The prince, on the contrary, thought everything foreign detestable, got sick of European life, kept to his Russian habits, and purposely tried to show himself abroad less European than he was in reality.

> Russian: Взгляды князя и княгини на заграничную жизнь были совершенно противоположные. Княгиня находила всё прекрасным и, несмотря на свое твердое положение в русском обществе, старалась зa границей походить на европейскую даму, чем она не была, — потому что она была русская барыня, — и потому притворялась, что ей было отчасти неловко. Князь же, напротив, находил за границей всё скверным, тяготился европейской жизнью, держался своих русских привычек и нарочно старался выказывать себя за границей менее Европейцем, чем он был в действительности.

[¶2] The prince returned thinner, with the skin hanging in loose bags on his cheeks, but in the most cheerful frame of mind. His good humor was even greater when he saw Kitty completely recovered. The news of Kitty’s friendship with Madame Stahl and Varenka, and the reports the princess gave him of some kind of change she had noticed in Kitty, troubled the prince and aroused his habitual feeling of jealousy of everything that drew his daughter away from him, and a dread that his daughter might have got out of the reach of his influence into regions inaccessible to him. But these unpleasant matters were all drowned in the sea of kindliness and good humor which was always within him, and more so than ever since his course of Carlsbad waters.

> Russian: Князь вернулся похудевший, с обвислыми мешками кожи на щеках, но в самом веселом расположении духа. Веселое расположение его еще усилилось, когда он увидал Кити совершенно исправившуюся. Известие о дружбе Кити с госпожей Шталь и Варенькой и переданные княгиней наблюдения над какой-то переменой, происшедшей в Кити, смутили князя и возбудили в нем обычное чувство ревности ко всему, что увлекало его дочь помимо его, и страх, чтобы дочь не ушла из под его влияния в какие-нибудь недоступные ему области. Но эти неприятные известия потонули в том море добродушия и веселости, которые всегда были в нем и особенно усилились Карлсбадскими водами.

[¶3] The day after his arrival the prince, in his long overcoat, with his Russian wrinkles and baggy cheeks propped up by a starched collar, set off with his daughter to the spring in the greatest good humor.

> Russian: На другой день по своем приезде князь в своем длинном пальто, со своими русскими морщинами и одутловатыми щеками, подпертыми крахмаленными воротничками, в самом веселом расположении духа пошел с дочерью на воды.

[¶4] It was a lovely morning: the bright, cheerful houses with their little gardens, the sight of the red-faced, red-armed, beer-drinking German waitresses, working away merrily, did the heart good. But the nearer they got to the springs the oftener they met sick people; and their appearance seemed more pitiable than ever among the everyday conditions of prosperous German life. Kitty was no longer struck by this contrast. The bright sun, the brilliant green of the foliage, the strains of the music were for her the natural setting of all these familiar faces, with their changes to greater emaciation or to convalescence, for which she watched. But to the prince the brightness and gaiety of the June morning, and the sound of the orchestra playing a gay waltz then in fashion, and above all, the appearance of the healthy attendants, seemed something unseemly and monstrous, in conjunction with these slowly moving, dying figures gathered together from all parts of Europe. In spite of his feeling of pride and, as it were, of the return of youth, with his favorite daughter on his arm, he felt awkward, and almost ashamed of his vigorous step and his sturdy, stout limbs. He felt almost like a man not dressed in a crowd.

> Russian: Утро было прекрасное: опрятные, веселые дома с садиками, вид краснолицых, красноруких, налитых пивом, весело работающих немецких служанок и яркое солнце веселили сердце; но чем ближе они подходили к водам, тем чаще встречались больные, и вид их казался еще плачевнее среди обычных условий благоустроенной немецкой жизни. Кити уже не поражала эта противоположность. Яркое солнце, веселый блеск зелени, звуки музыки были для нее естественною рамкой всех этих знакомых лиц и перемен к ухудшению или улучшению, за которыми она следила; но для князя свет и блеск июньского утра и звуки оркестра, игравшего модный веселый вальс, и особенно вид здоровенных служанок казались чем-то неприличным и уродливым в соединении с этими собравшимися со всех концов Европы, уныло двигавшимися мертвецами. Несмотря на испытываемое им чувство гордости и как бы возврата молодости, когда любимая дочь шла с ним под руку, ему теперь как будто неловко и совестно было за свою сильную походку, за свои крупные, облитые жиром члены. Он испытывал почти чувство человека неодетого в обществе.

[¶5] “Present me to your new friends,” he said to his daughter, squeezing her hand with his elbow. “I like even your horrid Soden for making you so well again. Only it’s melancholy, very melancholy here. Who’s that?”

> Russian: — Представь, представь меня своим новым друзьям, — говорил он дочери, пожимая локтем ее руку. — Я и этот твой гадкий Соден полюбил за то, что он тебя так справил. Только грустно, грустно у вас. Это кто?

[¶6] Kitty mentioned the names of all the people they met, with some of whom she was acquainted and some not. At the entrance of the garden they met the blind lady, Madame Berthe, with her guide, and the prince was delighted to see the old Frenchwoman’s face light up when she heard Kitty’s voice. She at once began talking to him with French exaggerated politeness, applauding him for having such a delightful daughter, extolling Kitty to the skies before her face, and calling her a treasure, a pearl, and a consoling angel.

> Russian: Кити называла ему те знакомые и незнакомые лица, которые они встречали. У самого входа в сад они встретили слепую М-mе Berthe с проводницей, и князь порадовался на умиленное выражение старой Француженки, когда она услыхала голос Кити. Она тотчас с французским излишеством любезности заговорила с ним, хваля его зa то, что у него такая прекрасная дочь, и в глаза превознося до небес Кити и называя ее сокровищем, перлом и ангелом-утешителем.

[¶7] “Well, she’s the second angel, then,” said the prince, smiling. “she calls Mademoiselle Varenka angel number one.”

> Russian: — Ну, так она второй ангел, — сказал князь улыбаясь. — Она называет ангелом нумер 1-й М-llе Вареньку.

[¶8] “Oh! Mademoiselle Varenka, she’s a real angel, allez,” Madame Berthe assented.

> Russian: — Оh! М-llе Варенька, это настоящий ангел, allez, — подхватила М-me Berthe.

[¶9] In the arcade they met Varenka herself. She was walking rapidly towards them carrying an elegant red bag.

> Russian: В галлерее они встретили и самую Вареньку. Она поспешно шла им навстречу, неся элегантную красную сумочку.

[¶10] “Here is papa come,” Kitty said to her.

> Russian: — Вот и папа приехал! — сказала ей Кити.

[¶11] Varenka made—simply and naturally as she did everything—a movement between a bow and a curtsey, and immediately began talking to the prince, without shyness, naturally, as she talked to everyone.

> Russian: Варенька сделала просто и естественно, как и всё, что она делала, движение, среднее между поклоном и приседанием, и тотчас же заговорила с князем, как она говорила со всеми, нестесненно и просто.

[¶12] “Of course I know you; I know you very well,” the prince said to her with a smile, in which Kitty detected with joy that her father liked her friend. “Where are you off to in such haste?”

> Russian: — Разумеется, я вас знаю, очень знаю, — сказал ей князь с улыбкой, по которой Кити с радостью узнала, что друг ее понравился отцу. — Куда же вы так торопитесь?

[¶13] “Maman’s here,” she said, turning to Kitty. “She has not slept all night, and the doctor advised her to go out. I’m taking her her work.”

> Russian: — Maman здесь, — сказала она, обращаясь к Кити. — Она не спала всю ночь, и доктор посоветовал ей выехать. Я несу ей работу.

[¶14] “So that’s angel number one?” said the prince when Varenka had gone on.

> Russian: — Так это ангел № 1-й! — сказал князь, когда Варенька ушла.

[¶15] Kitty saw that her father had meant to make fun of Varenka, but that he could not do it because he liked her.

> Russian: Кити видела, что ему хотелось посмеяться над Варенькой, но что он никак не мог этого сделать, потому что Варенька понравилась ему.

[¶16] “Come, so we shall see all your friends,” he went on, “even Madame Stahl, if she deigns to recognize me.”

> Russian: — Ну вот и всех увидим твоих друзей, — прибавил он, — и мадам Шталь, если она удостоит узнать меня.

[¶17] “Why, did you know her, papa?” Kitty asked apprehensively, catching the gleam of irony that kindled in the prince’s eyes at the mention of Madame Stahl.

> Russian: — А ты разве её знал, папа? — спросила Кити со страхом, замечая зажегшийся огонь насмешки в глазах князя при упоминании о мадам Шталь.

[¶18] “I used to know her husband, and her too a little, before she’d joined the Pietists.”

> Russian: — Знал ее мужа и ее немножко, еще прежде, чем она в пиетистки записалась.

[¶19] “What is a Pietist, papa?” asked Kitty, dismayed to find that what she prized so highly in Madame Stahl had a name.

> Russian: — Что такое пиетистка, папа? — спросила Кити, уже испуганная тем, что то, что она так высоко ценила в госпоже Шталь, имело название.

[¶20] “I don’t quite know myself. I only know that she thanks God for everything, for every misfortune, and thanks God too that her husband died. And that’s rather droll, as they didn’t get on together.”

> Russian: — Я и сам не знаю хорошенько. Знаю только, что она за всё благодарит Бога, зa всякое несчастие, и за то, что у ней умер муж, благодарит Бога. Ну, и выходит смешно, потому что они дурно жили.

[¶21] “Who’s that? What a piteous face!” he asked, noticing a sick man of medium height sitting on a bench, wearing a brown overcoat and white trousers that fell in strange folds about his long, fleshless legs. This man lifted his straw hat, showed his scanty curly hair and high forehead, painfully reddened by the pressure of the hat.

> Russian: — Это кто? Какое жалкое лицо! — спросил он, заметив сидевшего на лавочке невысокого больного в коричневом пальто и белых панталонах, делавших странные складки на лишенных мяса костях его ног. Господин этот приподнял свою соломенную шляпу над вьющимися редкими волосами, открывая высокий, болезненно покрасневший от шляпы лоб.

[¶22] “That’s Petrov, an artist,” answered Kitty, blushing. “And that’s his wife,” she added, indicating Anna Pavlovna, who, as though on purpose, at the very instant they approached walked away after a child that had run off along a path.

> Russian: — Это Петров, живописец, — отвечала Кити, покраснев. — А это жена его, — прибавила она, указывая на Анну Павловну, которая как будто нарочно, в то самое время, как они подходили, пошла за ребенком, отбежавшим по дорожке.

[¶23] “Poor fellow! and what a nice face he has!” said the prince. “Why don’t you go up to him? He wanted to speak to you.”

> Russian: — Какой жалкий, и какое милое у него лицо! — сказал князь. — Что же ты не подошла? Он что-то хотел сказать тебе?

[¶24] “Well, let us go, then,” said Kitty, turning round resolutely. “How are you feeling today?” she asked Petrov.

> Russian: — Ну, так подойдем, — сказала Кити, решительно поворачиваясь. — Как ваше здоровье нынче? — спросила она у Петрова.

[¶25] Petrov got up, leaning on his stick, and looked shyly at the prince.

> Russian: Петров встал, опираясь на палку, и робко посмотрел на князя.

[¶26] “This is my daughter,” said the prince. “Let me introduce myself.”

> Russian: — Это моя дочь, — сказал князь. — Позвольте быть знакомым.

[¶27] The painter bowed and smiled, showing his strangely dazzling white teeth.

> Russian: Живописец поклонился и улыбнулся, открывая странно блестящие белые зубы.

[¶28] “We expected you yesterday, princess,” he said to Kitty. He staggered as he said this, and then repeated the motion, trying to make it seem as if it had been intentional.

> Russian: — Мы вас ждали вчера, княжна, — сказал он Кити. Он пошатнулся, говоря это, и, повторяя это движение, старался показать, что он это сделал нарочно.

[¶29] “I meant to come, but Varenka said that Anna Pavlovna sent word you were not going.”

> Russian: — Я хотела прийти, но Варенька сказала, что Анна Павловна присылала сказать, что вы не поедете.

[¶30] “Not going!” said Petrov, blushing, and immediately beginning to cough, and his eyes sought his wife. “Anita! Anita!” he said loudly, and the swollen veins stood out like cords on his thin white neck.

> Russian: — Как не поедем? — покраснев и тотчас же закашлявшись, сказал Петров, отыскивая глазами жену. — Анета, Анета! — проговорил он громко, и на тонкой белой шее его, как веревки, натянулись толстые жилы.

[¶31] Anna Pavlovna came up.

> Russian: Анна Павловна подошла.

[¶32] “So you sent word to the princess that we weren’t going!” he whispered to her angrily, losing his voice.

> Russian: — Как же ты послала сказать княжне, что мы не поедем! — потеряв голос, раздражительно прошептал он ей.

[¶33] “Good morning, princess,” said Anna Pavlovna, with an assumed smile utterly unlike her former manner. “Very glad to make your acquaintance,” she said to the prince. “You’ve long been expected, prince.”

> Russian: — Здравствуйте, княжна! — сказала Анна Павловна с притворною улыбкой, столь непохожею на прежнее ее обращение. — Очень приятно познакомиться, — обратилась она к князю. — Вас давно ждали, князь.

[¶34] “What did you send word to the princess that we weren’t going for?” the artist whispered hoarsely once more, still more angrily, obviously exasperated that his voice failed him so that he could not give his words the expression he would have liked to.

> Russian: — Как же ты послала сказать княжне, что мы не поедем? — хрипло прошептал ещё раз живописец ещё сердитее, очевидно раздражаясь ещё более тем, что голос изменяет ему и он не может дать своей речи того выражения, какое бы хотел.

[¶35] “Oh, mercy on us! I thought we weren’t going,” his wife answered crossly.

> Russian: — Ах, Боже мой. Я думала, что мы не поедем, — с досадою отвечала жена.

[¶36] “What, when....” He coughed and waved his hand. The prince took off his hat and moved away with his daughter.

> Russian: — Как же, когда... — Он закашлялся и махнул рукой. Князь приподнял шляпу и отошел с дочерью.

[¶37] “Ah! ah!” he sighed deeply. “Oh, poor things!”

> Russian: — О, ох! — тяжело вздохнул он, — о, несчастные!

[¶38] “Yes, papa,” answered Kitty. “And you must know they’ve three children, no servant, and scarcely any means. He gets something from the Academy,” she went on briskly, trying to drown the distress that the queer change in Anna Pavlovna’s manner to her had aroused in her.

> Russian: — Да, папа, — отвечала Кити. — Но надо знать, что у них трое детей, никого прислуги и почти никаких средств. Он что-то получает от Академии, — оживленно рассказывала она, стараясь заглушить волнение, поднявшееся в ней вследствие странной в отношении к ней перемены Анны Павловны.

[¶39] “Oh, here’s Madame Stahl,” said Kitty, indicating an invalid carriage, where, propped on pillows, something in gray and blue was lying under a sunshade. This was Madame Stahl. Behind her stood the gloomy, healthy-looking German workman who pushed the carriage. Close by was standing a flaxen-headed Swedish count, whom Kitty knew by name. Several invalids were lingering near the low carriage, staring at the lady as though she were some curiosity.

> Russian: — А вот и мадам Шталь, — сказала Кити, указывая на колясочку, в которой обложенное подушками, в чём-то сером и голубом, под зонтиком лежало что-то. Это была г-жа Шталь. Сзади её стоял мрачный здоровенный работник Немец, катавший её. Подле стоял белокурый шведский граф, которого знала по имени Кити. Несколько человек больных медлили около колясочки, глядя на эту даму, как на что-то необыкновенное.

[¶40] The prince went up to her, and Kitty detected that disconcerting gleam of irony in his eyes. He went up to Madame Stahl, and addressed her with extreme courtesy and affability in that excellent French that so few speak nowadays.

> Russian: Князь подошёл к ней. И тотчас же в глазах его Кити заметила смущавший её огонек насмешки. Он подошёл к мадам Шталь и заговорил на том отличном французском языке, на котором столь немногие уже говорят теперь, чрезвычайно учтиво и мило.

[¶41] “I don’t know if you remember me, but I must recall myself to thank you for your kindness to my daughter,” he said, taking off his hat and not putting it on again.

> Russian: — Не знаю, вспомните ли вы меня, но я должен напомнить себя, чтобы поблагодарить зa вашу доброту к моей дочери, — сказал он ей, сняв шляпу и не надевая её.

[¶42] “Prince Alexander Shtcherbatsky,” said Madame Stahl, lifting upon him her heavenly eyes, in which Kitty discerned a look of annoyance. “Delighted! I have taken a great fancy to your daughter.”

> Russian: — Князь Александр Щербацкий, — сказала мадам Шталь, поднимая на него свои небесные глаза, в которых Кити заметила неудовольствие. — Очень рада. Я так полюбила вашу дочь.

[¶43] “You are still in weak health?”

> Russian: — Здоровье ваше всё нехорошо?

[¶44] “Yes; I’m used to it,” said Madame Stahl, and she introduced the prince to the Swedish count.

> Russian: — Да я уж привыкла, — сказала мадам Шталь и познакомила князя со шведским графом.

[¶45] “You are scarcely changed at all,” the prince said to her. “It’s ten or eleven years since I had the honor of seeing you.”

> Russian: — А вы очень мало переменились, — сказал ей князь. — Я не имел чести видеть вас десять или одиннадцать лет.

[¶46] “Yes; God sends the cross and sends the strength to bear it. Often one wonders what is the goal of this life?... The other side!” she said angrily to Varenka, who had rearranged the rug over her feet not to her satisfaction.

> Russian: — Да, Бог дает крест и дает силу нести его. Часто удивляешься, к чему тянется эта жизнь... С той стороны! — с досадой обратилась она к Вареньке, не так завёртывавшей ей пледом ноги.

[¶47] “To do good, probably,” said the prince with a twinkle in his eye.

> Russian: — Чтобы делать добро, вероятно, — сказал князь, смеясь глазами.

[¶48] “That is not for us to judge,” said Madame Stahl, perceiving the shade of expression on the prince’s face. “So you will send me that book, dear count? I’m very grateful to you,” she said to the young Swede.

> Russian: — Это не нам судить, — сказала госпожа Шталь, заметив оттенок выражения на лице князя. — Так вы пришлете мне эту книгу, любезный граф? Очень благодарю вас, — обратилась она к молодому Шведу.

[¶49] “Ah!” cried the prince, catching sight of the Moscow colonel standing near, and with a bow to Madame Stahl he walked away with his daughter and the Moscow colonel, who joined them.

> Russian: — А! — вскрикнул князь, увидав московского полковника, стоявшего около, и, поклонившись госпоже Шталь, отошел с дочерью и с присоединившимся к ним московским полковником.

[¶50] “That’s our aristocracy, prince!” the Moscow colonel said with ironical intention. He cherished a grudge against Madame Stahl for not making his acquaintance.

> Russian: — Это наша аристократия, князь! — с желанием быть насмешливым сказал московский полковник, который был в претензии на госпожу Шталь за то, что она не была с ним знакома.

[¶51] “She’s just the same,” replied the prince.

> Russian: — Всё такая же, — отвечал князь.

[¶52] “Did you know her before her illness, prince—that’s to say before she took to her bed?”

> Russian: — А вы еще до болезни знали ее, князь, то есть прежде, чем она слегла?

[¶53] “Yes. She took to her bed before my eyes,” said the prince.

> Russian: — Да. Она при мне слегла, — сказал князь.

[¶54] “They say it’s ten years since she has stood on her feet.”

> Russian: — Говорят, она десять лет не встает...

[¶55] “She doesn’t stand up because her legs are too short. She’s a very bad figure.”

> Russian: — Не встает, потому что коротконожка. Она очень дурно сложена...

[¶56] “Papa, it’s not possible!” cried Kitty.

> Russian: — Папа, не может быть! — вскрикнула Кити.

[¶57] “That’s what wicked tongues say, my darling. And your Varenka catches it too,” he added. “Oh, these invalid ladies!”

> Russian: — Дурные языки так говорят, мой дружок. А твоей Вареньке таки достается, — прибавил он. — Ох, эти больные барыни!

[¶58] “Oh, no, papa!” Kitty objected warmly. “Varenka worships her. And then she does so much good! Ask anyone! Everyone knows her and Aline Stahl.”

> Russian: — О, нет, папа! — горячо возразила Кити. — Варенька обожает ее. И потом она делает столько добра! У кого хочешь спроси! Ее и Aline Шталь все знают.

[¶59] “Perhaps so,” said the prince, squeezing her hand with his elbow; “but it’s better when one does good so that you may ask everyone and no one knows.”

> Russian: — Может быть, — сказал он, пожимая локтем её руку. — Но лучше, когда делают так, что, у кого ни спроси, никто не знает.

[¶60] Kitty did not answer, not because she had nothing to say, but because she did not care to reveal her secret thoughts even to her father. But, strange to say, although she had so made up her mind not to be influenced by her father’s views, not to let him into her inmost sanctuary, she felt that the heavenly image of Madame Stahl, which she had carried for a whole month in her heart, had vanished, never to return, just as the fantastic figure made up of some clothes thrown down at random vanishes when one sees that it is only some garment lying there. All that was left was a woman with short legs, who lay down because she had a bad figure, and worried patient Varenka for not arranging her rug to her liking. And by no effort of the imagination could Kitty bring back the former Madame Stahl.

> Russian: Кити замолчала, не потому, что ей нечего было говорить; но она и отцу не хотела открыть свои тайные мысли. Однако, странное дело, несмотря на то, что она так готовилась не подчиниться взгляду отца, не дать ему доступа в свою святыню, она почувствовала, что тот божественный образ госпожи Шталь, который она месяц целый носила в душе, безвозвратно исчез, как фигура, составившаяся из брошенного платья, исчезает, когда поймёшь, как лежит это платье. Осталась одна коротконогая женщина, которая лежит потому, что дурно сложена, и мучает безответную Вареньку за то, что та не так подвертывает ей плед. И никакими усилиями воображения нельзя уже было возвратить прежнюю мадам Шталь.

## 69. Part Two · Chapter XXXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69/#p-N

[¶0] The prince communicated his good humor to his own family and his friends, and even to the German landlord in whose rooms the Shtcherbatskys were staying.

> Russian: Князь передал свое веселое расположение духа и домашним своим, и знакомым, и даже Немцу-хозяину, у которою стояли Щербацкие.

[¶1] On coming back with Kitty from the springs, the prince, who had asked the colonel, and Marya Yevgenyevna, and Varenka all to come and have coffee with them, gave orders for a table and chairs to be taken into the garden under the chestnut tree, and lunch to be laid there. The landlord and the servants, too, grew brisker under the influence of his good spirits. They knew his open-handedness; and half an hour later the invalid doctor from Hamburg, who lived on the top floor, looked enviously out of the window at the merry party of healthy Russians assembled under the chestnut tree. In the trembling circles of shadow cast by the leaves, at a table, covered with a white cloth, and set with coffeepot, bread-and-butter, cheese, and cold game, sat the princess in a high cap with lilac ribbons, distributing cups and bread-and-butter. At the other end sat the prince, eating heartily, and talking loudly and merrily. The prince had spread out near him his purchases, carved boxes, and knick-knacks, paper-knives of all sorts, of which he bought a heap at every watering-place, and bestowed them upon everyone, including Lieschen, the servant girl, and the landlord, with whom he jested in his comically bad German, assuring him that it was not the water had cured Kitty, but his splendid cookery, especially his plum soup. The princess laughed at her husband for his Russian ways, but she was more lively and good-humored than she had been all the while she had been at the waters. The colonel smiled, as he always did, at the prince’s jokes, but as far as regards Europe, of which he believed himself to be making a careful study, he took the princess’s side. The simple-hearted Marya Yevgenyevna simply roared with laughter at everything absurd the prince said, and his jokes made Varenka helpless with feeble but infectious laughter, which was something Kitty had never seen before.

> Russian: Вернувшись с Кити с вод и пригласив к себе к кофе и полковника, и Марью Евгеньевну, и Вареньку, князь велел вынести стол и кресла в садик, под каштан, и там накрыть завтрак. И хозяин и прислуга оживились под влиянием его веселости. Они знали его щедрость, и чрез полчаса больной гамбургский доктор, живший наверху, с завистью смотрел в окно на эту веселую русскую компанию здоровых людей, собравшуюся под каштаном. Под дрожащею кругами тенью листьев, у покрытого белою скатертью и уставленного кофейниками, хлебом, маслом, сыром, холодною дичью стола, сидела княгиня в наколке с лиловыми лентами, раздавая чашки и тартинки. На другом конце сидел князь, плотно кушая и громко и весело разговаривая. Князь разложил подле себя свои покупки, резные сундучки, бирюльки, разрезные ножики всех сортов, которых он накупил кучу на всех водах, и раздаривал их всем, в том числе Лисхен, служанке и хозяину, с которым он шутил на своем комическом дурном немецком языке, уверяя его, что не воды вылечили Кити, но его отличные кушанья, в особенности суп с черносливом. Княгиня подсмеивалась над мужем за его русские привычки, но была так оживлена и весела, как не была во всё время жизни на водах. Полковник, как всегда, улыбался шуткам князя; но насчет Европы, которую он внимательно изучал, как он думал, он держал сторону княгини. Добродушная Марья Евгеньевна покатывались со смеху от всего, что говорил смешного князь, и Варенька, чего еще Кити никогда не видала, раскисала от слабого, но сообщающегося смеха, который возбуждали в ней шутки князя.

[¶2] Kitty was glad of all this, but she could not be light-hearted. She could not solve the problem her father had unconsciously set her by his good-humored view of her friends, and of the life that had so attracted her. To this doubt there was joined the change in her relations with the Petrovs, which had been so conspicuously and unpleasantly marked that morning. Everyone was good-humored, but Kitty could not feel good-humored, and this increased her distress. She felt a feeling such as she had known in childhood, when she had been shut in her room as a punishment, and had heard her sisters’ merry laughter outside.

> Russian: Всё это веселило Кити, но она не могла не быть озабоченною. Она не могла разрешить задачи, которую ей невольно задал отец своим веселым взглядом на ее друзей и на ту жизнь, которую она так полюбила. К задаче этой присоединилась ещё перемена ее отношений к Петровым, которая нынче так очевидно и неприятно высказалась. Всем было весело, но Кити не могла быть веселою, и это еще более мучало ее. Она испытывала чувство в роде того, какое испытывала в детстве, когда под наказанием была заперта в своей комнате и слушала весёлый смех сестёр.

[¶3] “Well, but what did you buy this mass of things for?” said the princess, smiling, and handing her husband a cup of coffee.

> Russian: — Ну, на что ты накупил эту бездну? — говорила княгиня, улыбаясь и подавая мужу чашку с кофеем.

[¶4] “One goes for a walk, one looks in a shop, and they ask you to buy. ‘_Erlaucht, Durchlaucht?_’ Directly they say ‘_Durchlaucht_,’ I can’t hold out. I lose ten thalers.”

> Russian: — Пойдёшь ходить, ну, подойдешь к лавочке, просят купить: «Эрлаухт, эксцеленц, дурхлаухт». Ну, уж как скажут: «Дурхлаухт», уж я и не могу: десяти талеров и нет.

[¶5] “It’s simply from boredom,” said the princess.

> Russian: — Это только от скуки, — сказала княгиня.

[¶6] “Of course it is. Such boredom, my dear, that one doesn’t know what to do with oneself.”

> Russian: — Разумеется, от скуки. Такая скука, матушка, что не знаешь, куда деться.

[¶7] “How can you be bored, prince? There’s so much that’s interesting now in Germany,” said Marya Yevgenyevna.

> Russian: — Как можно скучать, князь? Так много интересного теперь в Германии, — сказала Марья Евгеньевна.

[¶8] “But I know everything that’s interesting: the plum soup I know, and the pea sausages I know. I know everything.”

> Russian: — Да я всё интересное знаю: суп с черносливом знаю, гороховую колбасу знаю. Всё знаю.

[¶9] “No, you may say what you like, prince, there’s the interest of their institutions,” said the colonel.

> Russian: — Нет, но как хотите, князь, интересны их учреждения, — сказал полковник.

[¶10] “But what is there interesting about it? They’re all as pleased as brass halfpence. They’ve conquered everybody, and why am I to be pleased at that? I haven’t conquered anyone; and I’m obliged to take off my own boots, yes, and put them away too; in the morning, get up and dress at once, and go to the dining-room to drink bad tea! How different it is at home! You get up in no haste, you get cross, grumble a little, and come round again. You’ve time to think things over, and no hurry.”

> Russian: — Да что же интересного? Все они довольны, как медные гроши; всех победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только сапоги снимай сам, да еще за дверь их сам выставляй. Утром вставай, сейчас же одевайся, иди в салон чай скверный пить. То ли дело дома! Проснешься не торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько, всё обдумаешь, не торопишься.

[¶11] “But time’s money, you forget that,” said the colonel.

> Russian: — А время — деньги, вы забываете это, — сказал полковник.

[¶12] “Time, indeed, that depends! Why, there’s time one would give a month of for sixpence, and time you wouldn’t give half an hour of for any money. Isn’t that so, Katinka? What is it? why are you so depressed?”

> Russian: — Какое время! Другое время такое, что целый месяц за полтинник отдашь, а то так никаких денег за полчаса не возьмешь. Так ли, Катенька? Что ты, какая скучная?

[¶13] “I’m not depressed.”

> Russian: — Я ничего.

[¶14] “Where are you off to? Stay a little longer,” he said to Varenka.

> Russian: — Куда же вы? Посидите еще, — обратился он к Вареньке.

[¶15] “I must be going home,” said Varenka, getting up, and again she went off into a giggle. When she had recovered, she said good-bye, and went into the house to get her hat. Kitty followed her. Even Varenka struck her as different. She was not worse, but different from what she had fancied her before.

> Russian: — Мне надо домой, — сказала Варенька вставая и опять залилась смехом. Оправившись, она простилась и пошла в дом, чтобы взять шляпу. Кити пошла за нею. Даже Варенька представлялась ей теперь другою. Она не была хуже, но она была другая, чем та, какою она прежде воображала ее себе.

[¶16] “Oh, dear! it’s a long while since I’ve laughed so much!” said Varenka, gathering up her parasol and her bag. “How nice he is, your father!”

> Russian: — Ах, я давно так не смеялась! — сказала Варенька, собирая зонтик и мешочек. — Какой он милый, ваш папа!

[¶17] Kitty did not speak.

> Russian: Кити молчала.

[¶18] “When shall I see you again?” asked Varenka.

> Russian: — Когда же увидимся? — спросила Варенька.

[¶19] “Mamma meant to go and see the Petrovs. Won’t you be there?” said Kitty, to try Varenka.

> Russian: — Maman хотела зайти к Петровым. Вы не будете там? — сказала Кити, испытывая Вареньку.

[¶20] “Yes,” answered Varenka. “They’re getting ready to go away, so I promised to help them pack.”

> Russian: — Я буду, — отвечала Варенька. — Они собираются уезжать, так я обещалась помочь укладываться.

[¶21] “Well, I’ll come too, then.”

> Russian: — Ну, и я приду.

[¶22] “No, why should you?”

> Russian: — Нет, что вам?

[¶23] “Why not? why not? why not?” said Kitty, opening her eyes wide, and clutching at Varenka’s parasol, so as not to let her go. “No, wait a minute; why not?”

> Russian: — Отчего? отчего? отчего? — широко раскрывая глаза, заговорила Кити, взявшись, чтобы не выпускать Вареньку, за ее зонтик. — Нет, постойте, отчего?

[¶24] “Oh, nothing; your father has come, and besides, they will feel awkward at your helping.”

> Russian: — Так; ваш папа приехал, и потом с вами они стесняются.

[¶25] “No, tell me why you don’t want me to be often at the Petrovs’. You don’t want me to—why not?”

> Russian: — Нет, вы мне скажите, отчего вы не хотите, чтоб я часто бывала у Петровых? Ведь вы не хотите? Отчего?

[¶26] “I didn’t say that,” said Varenka quietly.

> Russian: — Я не говорила этого, — спокойно сказала Варенька.

[¶27] “No, please tell me!”

> Russian: — Нет, пожалуйста, скажите!

[¶28] “Tell you everything?” asked Varenka.

> Russian: — Всё говорить? — спросила Варенька.

[¶29] “Everything, everything!” Kitty assented.

> Russian: — Всё, всё! — подхватила Кити.

[¶30] “Well, there’s really nothing of any consequence; only that Mihail Alexeyevitch” (that was the artist’s name) “had meant to leave earlier, and now he doesn’t want to go away,” said Varenka, smiling.

> Russian: — Да особенного ничего нет, а только то, что Михаил Алексеевич (так звали живописца) прежде хотел ехать раньше, а теперь не хочет уезжать, — улыбаясь сказала Варенька.

[¶31] “Well, well!” Kitty urged impatiently, looking darkly at Varenka.

> Russian: — Ну! Ну! — торопила Кити, мрачно глядя на Вареньку.

[¶32] “Well, and for some reason Anna Pavlovna told him that he didn’t want to go because you are here. Of course, that was nonsense; but there was a dispute over it—over you. You know how irritable these sick people are.”

> Russian: — Ну, и почему-то Анна Павловна сказала, что он не хочет оттого, что вы тут. Разумеется, это было некстати, но из-за этого, из-за вас вышла ссора. А вы знаете, как эти больные раздражительны.

[¶33] Kitty, scowling more than ever, kept silent, and Varenka went on speaking alone, trying to soften or soothe her, and seeing a storm coming—she did not know whether of tears or of words.

> Russian: Кити, всё более хмурясь, молчала, и Варенька говорила одна, стараясь смягчить и успокоить ее и видя собиравшийся взрыв, она не знала чего, — слез или слов.

[¶34] “So you’d better not go.... You understand; you won’t be offended?...”

> Russian: — Так лучше вам не ходить... И вы понимаете, вы не обижайтесь?..

[¶35] “And it serves me right! And it serves me right!” Kitty cried quickly, snatching the parasol out of Varenka’s hand, and looking past her friend’s face.

> Russian: — И по делом мне, и по делом мне! — быстро заговорила Кити, схватывая зонтик из рук Вареньки и глядя мимо глаз своего друга.

[¶36] Varenka felt inclined to smile, looking at her childish fury, but she was afraid of wounding her.

> Russian: Вареньке хотелось улыбнуться, глядя на детский гнев своего друга, но она боялась оскорбить ее.

[¶37] “How does it serve you right? I don’t understand,” she said.

> Russian: — Как по делом? Я не понимаю, — сказала она.

[¶38] “It serves me right, because it was all sham; because it was all done on purpose, and not from the heart. What business had I to interfere with outsiders? And so it’s come about that I’m a cause of quarrel, and that I’ve done what nobody asked me to do. Because it was all a sham! a sham! a sham!...”

> Russian: — По делом за то, что всё это было притворство, потому что это всё выдуманное, а не от сердца. Какое мне дело было до чужого человека? И вот вышло, что я причиной ссоры и что я делала то, чего меня никто не просил. Оттого что всё притворство! притворство! притворство!...

[¶39] “A sham! with what object?” said Varenka gently.

> Russian: — Да с какою же целью притворяться? — тихо сказала Варенька.

[¶40] “Oh, it’s so idiotic! so hateful! There was no need whatever for me.... Nothing but sham!” she said, opening and shutting the parasol.

> Russian: — Ах, как глупо, гадко! Не было мне никакой нужды... Всё притворство! — говорила она, открывая и закрывая зонтик

[¶41] “But with what object?”

> Russian: — Да с какою же целью?

[¶42] “To seem better to people, to myself, to God; to deceive everyone. No! now I won’t descend to that. I’ll be bad; but anyway not a liar, a cheat.”

> Russian: — Чтобы казаться лучше пред людьми, пред собой, пред Богом; всех обмануть. Нет, теперь я уже не поддамся на это! Быть дурною, но по крайней мере не лживою, не обманщицей!

[¶43] “But who is a cheat?” said Varenka reproachfully. “You speak as if....”

> Russian: — Да кто же обманщица? — укоризненно сказала Варенька. — Вы говорите, как будто...

[¶44] But Kitty was in one of her gusts of fury, and she would not let her finish.

> Russian: Но Кити была в своем припадке вспыльчивости. Она не дала ей договорить.

[¶45] “I don’t talk about you, not about you at all. You’re perfection. Yes, yes, I know you’re all perfection; but what am I to do if I’m bad? This would never have been if I weren’t bad. So let me be what I am. I won’t be a sham. What have I to do with Anna Pavlovna? Let them go their way, and me go mine. I can’t be different.... And yet it’s not that, it’s not that.”

> Russian: — Я не об вас, совсем не об вас говорю. Вы совершенство. Да, да, я знаю, что вы все совершенство; но что же делать, что я дурная? Этого бы не было, если б я не была дурная. Так пускай я буду какая есть, но не буду притворяться. Что мне зa дело до Анны Павловны! Пускай они живут как хотят, и я как хочу. Я не могу быть другою... И всё это не то, не то!..

[¶46] “What is not that?” asked Varenka in bewilderment.

> Russian: — Да что же не то? — в недоумении говорила Варенька.

[¶47] “Everything. I can’t act except from the heart, and you act from principle. I liked you simply, but you most likely only wanted to save me, to improve me.”

> Russian: — Всё не то. Я не могу иначе жить, как по сердцу, а вы живете по правилам. Я вас полюбила просто, а вы, верно, только затем, чтобы спасти меня, научить меня!

[¶48] “You are unjust,” said Varenka.

> Russian: — Вы несправедливы, — сказала Варенька.

[¶49] “But I’m not speaking of other people, I’m speaking of myself.”

> Russian: — Да я ничего не говорю про других, я говорю про себя.

[¶50] “Kitty,” they heard her mother’s voice, “come here, show papa your necklace.”

> Russian: — Кити! — послышался голос матери, — поди сюда, покажи папа свои корольки.

[¶51] Kitty, with a haughty air, without making peace with her friend, took the necklace in a little box from the table and went to her mother.

> Russian: Кити с гордым видом, не помирившись с своим другом, взяла со стола корольки в коробочке и пошла к матери.

[¶52] “What’s the matter? Why are you so red?” her mother and father said to her with one voice.

> Russian: — Что с тобой? Что ты такая красная? — сказали ей мать и отец в один голос.

[¶53] “Nothing,” she answered. “I’ll be back directly,” and she ran back.

> Russian: — Ничего, — отвечала она, — я сейчас приду, — и побежала назад.

[¶54] “She’s still here,” she thought. “What am I to say to her? Oh, dear! what have I done, what have I said? Why was I rude to her? What am I to do? What am I to say to her?” thought Kitty, and she stopped in the doorway.

> Russian: «Она еще тут! — подумала она. — Что я скажу ей, Боже мой! что я наделала, что я говорила! За что я обидела ее? Что мне делать? Что я скажу ей?» думала Кити и остановилась у двери.

[¶55] Varenka in her hat and with the parasol in her hands was sitting at the table examining the spring which Kitty had broken. She lifted her head.

> Russian: Варенька в шляпе и с зонтиком в руках сидела у стола, рассматривая пружину, которую сломала Кити. Она подняла голову.

[¶56] “Varenka, forgive me, do forgive me,” whispered Kitty, going up to her. “I don’t remember what I said. I....”

> Russian: — Варенька, простите меня, простите! — прошептала Кити, подходя к ней. — Я не помню, что я говорила. Я...

[¶57] “I really didn’t mean to hurt you,” said Varenka, smiling.

> Russian: — Я право не хотела вас огорчать, — сказала Варенька улыбаясь.

[¶58] Peace was made. But with her father’s coming all the world in which she had been living was transformed for Kitty. She did not give up everything she had learned, but she became aware that she had deceived herself in supposing she could be what she wanted to be. Her eyes were, it seemed, opened; she felt all the difficulty of maintaining herself without hypocrisy and self-conceit on the pinnacle to which she had wished to mount. Moreover, she became aware of all the dreariness of the world of sorrow, of sick and dying people, in which she had been living. The efforts she had made to like it seemed to her intolerable, and she felt a longing to get back quickly into the fresh air, to Russia, to Ergushovo, where, as she knew from letters, her sister Dolly had already gone with her children.

> Russian: Мир был заключен. Но с приездом отца для Кити изменился весь тот мир, в котором она жила. Она не отреклась от всего того, что узнала, но поняла, что она себя обманывала, думая, что может быть тем, чем хотела быть. Она как будто очнулась; почувствовала всю трудность без притворства и хвастовства удержаться на той высоте, на которую она хотела подняться; кроме того, она почувствовала всю тяжесть этого мира горя, болезней, умирающих, в котором она жила; ей мучительны показались те усилия, которые она употребляла над собой, чтобы любить это, и поскорее захотелось на свежий воздух, в Россию, в Ергушово, куда, как она узнала из письма, переехала уже ее сестра Долли с детьми.

[¶59] But her affection for Varenka did not wane. As she said good-bye, Kitty begged her to come to them in Russia.

> Russian: Но любовь ее к Вареньке не ослабела. Прощаясь, Кити упрашивала ее приехать к ним в Россию.

[¶60] “I’ll come when you get married,” said Varenka.

> Russian: — Я приеду, когда вы выйдете замуж, — сказала Варенька.

[¶61] “I shall never marry.”

> Russian: — Я никогда не выйду.

[¶62] “Well, then, I shall never come.”

> Russian: — Ну, так я никогда не приеду.

[¶63] “Well, then, I shall be married simply for that. Mind now, remember your promise,” said Kitty.

> Russian: — Ну, так я только для этого выйду замуж. Смотрите ж, помните обещание! — сказала Кити.

[¶64] The doctor’s prediction was fulfilled. Kitty returned home to Russia cured. She was not so gay and thoughtless as before, but she was serene. Her Moscow troubles had become a memory to her.

> Russian: Предсказания доктора оправдались. Кити возвратилась домой, в Россию, излеченная. Она не была так беззаботна и весела как прежде, но была спокойна. Московские горести ее стали воспоминанием.

## 70. Part Three · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/70/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/70/#p-N

### Part Three · Часть третья

[¶1] Sergey Ivanovitch Koznishev wanted a rest from mental work, and instead of going abroad as he usually did, he came towards the end of May to stay in the country with his brother. In his judgment the best sort of life was a country life. He had come now to enjoy such a life at his brother’s. Konstantin Levin was very glad to have him, especially as he did not expect his brother Nikolay that summer. But in spite of his affection and respect for Sergey Ivanovitch, Konstantin Levin was uncomfortable with his brother in the country. It made him uncomfortable, and it positively annoyed him to see his brother’s attitude to the country. To Konstantin Levin the country was the background of life, that is of pleasures, endeavors, labor. To Sergey Ivanovitch the country meant on one hand rest from work, on the other a valuable antidote to the corrupt influences of town, which he took with satisfaction and a sense of its utility. To Konstantin Levin the country was good first because it afforded a field for labor, of the usefulness of which there could be no doubt. To Sergey Ivanovitch the country was particularly good, because there it was possible and fitting to do nothing. Moreover, Sergey Ivanovitch’s attitude to the peasants rather piqued Konstantin. Sergey Ivanovitch used to say that he knew and liked the peasantry, and he often talked to the peasants, which he knew how to do without affectation or condescension, and from every such conversation he would deduce general conclusions in favor of the peasantry and in confirmation of his knowing them. Konstantin Levin did not like such an attitude to the peasants. To Konstantin the peasant was simply the chief partner in their common labor, and in spite of all the respect and the love, almost like that of kinship, he had for the peasant—sucked in probably, as he said himself, with the milk of his peasant nurse—still as a fellow-worker with him, while sometimes enthusiastic over the vigor, gentleness, and justice of these men, he was very often, when their common labors called for other qualities, exasperated with the peasant for his carelessness, lack of method, drunkenness, and lying. If he had been asked whether he liked or didn’t like the peasants, Konstantin Levin would have been absolutely at a loss what to reply. He liked and did not like the peasants, just as he liked and did not like men in general. Of course, being a good-hearted man, he liked men rather than he disliked them, and so too with the peasants. But like or dislike “the people” as something apart he could not, not only because he lived with “the people,” and all his interests were bound up with theirs, but also because he regarded himself as a part of “the people,” did not see any special qualities or failings distinguishing himself and “the people,” and could not contrast himself with them. Moreover, although he had lived so long in the closest relations with the peasants, as farmer and arbitrator, and what was more, as adviser (the peasants trusted him, and for thirty miles round they would come to ask his advice), he had no definite views of “the people,” and would have been as much at a loss to answer the question whether he knew “the people” as the question whether he liked them. For him to say he knew the peasantry would have been the same as to say he knew men. He was continually watching and getting to know people of all sorts, and among them peasants, whom he regarded as good and interesting people, and he was continually observing new points in them, altering his former views of them and forming new ones. With Sergey Ivanovitch it was quite the contrary. Just as he liked and praised a country life in comparison with the life he did not like, so too he liked the peasantry in contradistinction to the class of men he did not like, and so too he knew the peasantry as something distinct from and opposed to men generally. In his methodical brain there were distinctly formulated certain aspects of peasant life, deduced partly from that life itself, but chiefly from contrast with other modes of life. He never changed his opinion of the peasantry and his sympathetic attitude towards them.

> Russian: Сергей Иванович Кознышев хотел отдохнуть от умственной работы и, вместо того чтоб отправиться по обыкновению за границу, приехал в конце мая в деревню к брату. По его убеждениям, самая лучшая жизнь была деревенская. Он приехал теперь наслаждаться этою жизнию к брату. Константин Левин был очень рад, тем более что он не ждал уже в это лето брата Николая. Но, несмотря на свою любовь и уважение к Сергею Ивановичу, Константину Левину было в деревне неловко с братом. Ему неловко, даже неприятно было видеть отношение брата к деревне. Для Константина Левина деревня была место жизни, то есть радостей, страданий, труда; для Сергея Ивановича деревня была, с одной стороны, отдых от труда, с другой — полезное противоядие испорченности, которое он принимал с удовольствием и сознанием его пользы. Для Константина Левина деревня была тем хороша, что она представляла поприще для труда несомненно полезного; для Сергея Ивановича деревня была особенно хороша тем, что там можно и должно ничего не делать. Кроме того, и отношение Сергея Ивановича к народу несколько коробило Константина. Сергей Иванович говорил, что он любит и знает народ и часто беседовал с мужиками, чтò он умел делать хорошо, не притворяясь и не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил общие данные в пользу народа и в доказательство, что знал этот народ. Такое отношение к народу не нравилось Константину Левину. Для Константина народ был только главный участник в общем труде, и, несмотря на всё уважение и какую-то кровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним в общем деле, иногда приходивший в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда в общем деле требовались другие качества, приходил в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь. Константин Левин, если б у него спросили, любит ли он народ, решительно не знал бы, как на это ответить. Он любил и не любил народ так же, как и вообще людей. Разумеется, как добрый человек, он больше любил, чем не любил людей, а потому и народ. Но любить или не любить народ, как что-то особенное, он не мог, потому что не только жил с народом, не только все его интересы были связаны с народом, но он считал и самого себя частью народа, не видел в себе и народе никаких особенных качеств и недостатков и не мог противопоставлять себя народу. Кроме того, хотя он долго жил в самых близких отношениях к мужикам как хозяин и посредник, а главное, как советчик (мужики верили ему и ходили верст за сорок к нему советоваться), он не имел никакого определенного суждения о народе, и на вопрос, знает ли он народ, был бы в таком же затруднении ответить, как на вопрос, любит ли он народ. Сказать, что он знает народ, было бы для него то же самое, что сказать, что он знает людей. Он постоянно наблюдал и узнавал всякого рода людей и в том числе людей-мужиков, которых он считал хорошими и интересными людьми, и беспрестанно замечал в них новые черты, изменял о них прежние суждения и составлял новые. Сергей Иванович напротив. Точно так же, как он любил и хвалил деревенскую жизнь в противоположность той, которой он не любил, точно так же и народ любил он в противоположность тому классу людей, которого он не любил, и точно так же он знал народ, как что-то противоположное вообще людям. В его методическом уме ясно сложились определенные формы народной жизни, выведенные отчасти из самой народной жизни, но преимущественно из противоположения. Он никогда не изменял своего мнения о народе и сочувственного к нему отношения.

[¶2] In the discussions that arose between the brothers on their views of the peasantry, Sergey Ivanovitch always got the better of his brother, precisely because Sergey Ivanovitch had definite ideas about the peasant—his character, his qualities, and his tastes. Konstantin Levin had no definite and unalterable idea on the subject, and so in their arguments Konstantin was readily convicted of contradicting himself.

> Russian: В случавшихся между братьями разногласиях при суждении о народе Сергей Иванович всегда побеждал брата, именно тем, что у Сергея Ивановича были определенные понятия о народе, его характере, свойствах и вкусах; у Константина же Левина никакого определенного и неизменного понятия не было, так что в этих спорах Константин всегда был уличаем в противоречии самому себе.

[¶3] In Sergey Ivanovitch’s eyes his younger brother was a capital fellow, _with his heart in the right place_ (as he expressed it in French), but with a mind which, though fairly quick, was too much influenced by the impressions of the moment, and consequently filled with contradictions. With all the condescension of an elder brother he sometimes explained to him the true import of things, but he derived little satisfaction from arguing with him because he got the better of him too easily.

> Russian: Для Сергея Ивановича меньшой брат его был славный малый, с сердцем поставленным хорошо (как он выражался по- французски), но с умом хотя и довольно быстрым, однако подчиненным впечатлениям минуты и потому исполненным противоречий. Со снисходительностью старшего брата, он иногда объяснял ему значение вещей, но не мог находить удовольствия спорить с ним, потому что слишком легко разбивал его.

[¶4] Konstantin Levin regarded his brother as a man of immense intellect and culture, as generous in the highest sense of the word, and possessed of a special faculty for working for the public good. But in the depths of his heart, the older he became, and the more intimately he knew his brother, the more and more frequently the thought struck him that this faculty of working for the public good, of which he felt himself utterly devoid, was possibly not so much a quality as a lack of something—not a lack of good, honest, noble desires and tastes, but a lack of vital force, of what is called heart, of that impulse which drives a man to choose someone out of the innumerable paths of life, and to care only for that one. The better he knew his brother, the more he noticed that Sergey Ivanovitch, and many other people who worked for the public welfare, were not led by an impulse of the heart to care for the public good, but reasoned from intellectual considerations that it was a right thing to take interest in public affairs, and consequently took interest in them. Levin was confirmed in this generalization by observing that his brother did not take questions affecting the public welfare or the question of the immortality of the soul a bit more to heart than he did chess problems, or the ingenious construction of a new machine.

> Russian: Константин Левин смотрел на брата как на человека огромного ума и образования, благородного в самом высоком значении этого слова и одаренного способностью деятельности для общего блага. Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного. Чем больше он узнавал брата, тем более замечал, что и Сергей Иванович и многие другие деятели для общего блага не сердцем были приведены к этой любви к общему благу, но умом рассудили, что заниматься этим хорошо, и только потому занимались этим. В этом предположении утвердило Левина еще и то замечание, что брат его нисколько не больше принимал к сердцу вопросы об общем благе и о бессмертии души, чем о шахматной партии или об остроумном устройстве новой машины.

[¶5] Besides this, Konstantin Levin was not at his ease with his brother, because in summer in the country Levin was continually busy with work on the land, and the long summer day was not long enough for him to get through all he had to do, while Sergey Ivanovitch was taking a holiday. But though he was taking a holiday now, that is to say, he was doing no writing, he was so used to intellectual activity that he liked to put into concise and eloquent shape the ideas that occurred to him, and liked to have someone to listen to him. His most usual and natural listener was his brother. And so in spite of the friendliness and directness of their relations, Konstantin felt an awkwardness in leaving him alone. Sergey Ivanovitch liked to stretch himself on the grass in the sun, and to lie so, basking and chatting lazily.

> Russian: Кроме того, Константину Левину было в деревне неловко с братом еще и оттого, что в деревне, особенно летом, Левин бывал постоянно занят хозяйством, и ему не доставало длинного летнего дня, для того чтобы переделать всё, что нужно, а Сергей Иванович отдыхал. Но, хотя он и отдыхал теперь, то есть не работал над своим сочинением, он так привык к умственной деятельности, что любил высказывать в красивой сжатой форме приходившие ему мысли и любил, чтобы было кому слушать. Самый же обыкновенный и естественный слушатель его был брат. И потому, несмотря на дружескую простоту их отношений, Константину неловко было оставлять его одного. Сергей Иванович любил лечь в траву на солнце и лежать так, жарясь, и лениво болтать.

[¶6] “You wouldn’t believe,” he would say to his brother, “what a pleasure this rural laziness is to me. Not an idea in one’s brain, as empty as a drum!”

> Russian: — Ты не поверишь, — говорил он брату, — какое для меня наслажденье эта хохлацкая лень. Ни одной мысли в голове, хоть шаром покати.

[¶7] But Konstantin Levin found it dull sitting and listening to him, especially when he knew that while he was away they would be carting dung onto the fields not ploughed ready for it, and heaping it all up anyhow; and would not screw the shares in the ploughs, but would let them come off and then say that the new ploughs were a silly invention, and there was nothing like the old Andreevna plough, and so on.

> Russian: Но Константину Левину скучно было сидеть и слушать его, особенно потому, что он знал, что без него возят навоз на неразлешенное поле и навалят Бог знает как, если не посмотреть; и резцы в плугах не завинтят, а поснимают и потом скажут, что плуги выдумка пустая и то ли дело соха Андревна, и т. п.

[¶8] “Come, you’ve done enough trudging about in the heat,” Sergey Ivanovitch would say to him.

> Russian: — Да будет тебе ходить по жаре, — говорил ему Сергей Иванович.

[¶9] “No, I must just run round to the counting-house for a minute,” Levin would answer, and he would run off to the fields.

> Russian: — Нет, мне только на минутку забежать в контору, — говорил Левин и убегал в поле.

## 71. Part Three · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/71/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/71/#p-N

[¶0] Early in June it happened that Agafea Mihalovna, the old nurse and housekeeper, in carrying to the cellar a jar of mushrooms she had just pickled, slipped, fell, and sprained her wrist. The district doctor, a talkative young medical student, who had just finished his studies, came to see her. He examined the wrist, said it was not broken, was delighted at a chance of talking to the celebrated Sergey Ivanovitch Koznishev, and to show his advanced views of things told him all the scandal of the district, complaining of the poor state into which the district council had fallen. Sergey Ivanovitch listened attentively, asked him questions, and, roused by a new listener, he talked fluently, uttered a few keen and weighty observations, respectfully appreciated by the young doctor, and was soon in that eager frame of mind his brother knew so well, which always, with him, followed a brilliant and eager conversation. After the departure of the doctor, he wanted to go with a fishing rod to the river. Sergey Ivanovitch was fond of angling, and was, it seemed, proud of being able to care for such a stupid occupation.

> Russian: В первых числах июня случилось, что няня и экономка Агафья Михайловна понесла в подвал баночку с только что посоленными ею грибками, поскользнулась, упала и свихнула руку в кисти. Приехал молодой болтливый, только что кончивший курс студент, земский врач. Он осмотрел руку, сказал, что она не вывихнута, наложил компрессы и, оставшись обедать, видимо, наслаждался беседой со знаменитым Сергеем Ивановичем Кознышевым и рассказывал ему, чтобы выказать свой просвещенный взгляд на вещи, все уездные сплетни, жалуясь на дурное положение земского дела. Сергей Иванович внимательно слушал, расспрашивал и, возбуждаемый новым слушателем, разговорился и высказал несколько метких и веских замечаний, почтительно оцененных молодым доктором, и пришел в свое, знакомое брату, оживленное состояние духа, в которое он обыкновенно приходил после блестящего и оживленного разговора. После отъезда доктора Сергей Иванович пожелал ехать с удочкой на реку. Он любил удить рыбу и как будто гордился тем, что может любить такое глупое занятие.

[¶1] Konstantin Levin, whose presence was needed in the plough land and meadows, had come to take his brother in the trap.

> Russian: Константин Левин, которому нужно было на пахоту и на луга, вызвался довезти брата в кабриолете.

[¶2] It was that time of the year, the turning-point of summer, when the crops of the present year are a certainty, when one begins to think of the sowing for next year, and the mowing is at hand; when the rye is all in ear, though its ears are still light, not yet full, and it waves in gray-green billows in the wind; when the green oats, with tufts of yellow grass scattered here and there among it, droop irregularly over the late-sown fields; when the early buckwheat is already out and hiding the ground; when the fallow lands, trodden hard as stone by the cattle, are half ploughed over, with paths left untouched by the plough; when from the dry dung-heaps carted onto the fields there comes at sunset a smell of manure mixed with meadow-sweet, and on the low-lying lands the riverside meadows are a thick sea of grass waiting for the mowing, with blackened heaps of the stalks of sorrel among it.

> Russian: Было то время года, перевал лета, когда урожай нынешнего года уже определился, когда начинаются заботы о посеве будущего года и подошли покосы, когда рожь вся выколосилась и, серо зеленая, не налитым, еще легким колосом волнуется по ветру, когда зеленые овсы, с раскиданными по ним кустами желтой травы, неровно выкидываются по поздним посевам, когда ранняя гречиха уже лопушится, скрывая землю, когда убитые в камень скотиной пары́ с оставленными дорогами, которые не берет соха, вспаханы до половины; когда присохшие вывезенные кучи навоза пахнут по зарям вместе с медовыми травами, и на низах, ожидая косы, стоят сплошным морем береженые луга с чернеющимися кучами стеблей выполонного щавельника.

[¶3] It was the time when there comes a brief pause in the toil of the fields before the beginning of the labors of harvest—every year recurring, every year straining every nerve of the peasants. The crop was a splendid one, and bright, hot summer days had set in with short, dewy nights.

> Russian: Было то время, когда в сельской работе наступает короткая передышка пред началом ежегодно повторяющейся и ежегодно вызывающей все силы народа уборки. Урожай был прекрасный, и стояли ясные, жаркие летние дни с росистыми короткими ночами.

[¶4] The brothers had to drive through the woods to reach the meadows. Sergey Ivanovitch was all the while admiring the beauty of the woods, which were a tangled mass of leaves, pointing out to his brother now an old lime tree on the point of flowering, dark on the shady side, and brightly spotted with yellow stipules, now the young shoots of this year’s saplings brilliant with emerald. Konstantin Levin did not like talking and hearing about the beauty of nature. Words for him took away the beauty of what he saw. He assented to what his brother said, but he could not help beginning to think of other things. When they came out of the woods, all his attention was engrossed by the view of the fallow land on the upland, in parts yellow with grass, in parts trampled and checkered with furrows, in parts dotted with ridges of dung, and in parts even ploughed. A string of carts was moving across it. Levin counted the carts, and was pleased that all that were wanted had been brought, and at the sight of the meadows his thoughts passed to the mowing. He always felt something special moving him to the quick at the hay-making. On reaching the meadow Levin stopped the horse.

> Russian: Братья должны были проехать через лес, чтобы подъехать к лугам. Сергей Иванович любовался всё время красотою заглохшего от листвы леса, указывая брату то на темную с тенистой стороны, пестреющую желтыми прилистниками, готовящуюся к цвету старую липу, то на изумрудом блестящие молодые побеги дерев нынешнего года. Константин Левин не любил говорить и слушать про красоту природы. Слова снимали для него красоту с того, что он видел. Он поддакивал брату, но невольно стал думать о другом. Когда они проехали лес, всё внимание его поглотилось видом парового поля на бугре, где желтеющего травой, где сбитого и изрезанного клетками, где уваленного кучами, а где и вспаханного. По полю ехали вереницей телеги. Левин сосчитал телеги и остался довольным тем, что вывезется всё, что нужно, и мысли его перешли при виде лугов на вопрос о покосе. Он всегда испытывал что-то особенно забирающее за живое в уборке сена. Подъехав к лугу, Левин остановил лошадь.

[¶5] The morning dew was still lying on the thick undergrowth of the grass, and that he might not get his feet wet, Sergey Ivanovitch asked his brother to drive him in the trap up to the willow tree from which the carp was caught. Sorry as Konstantin Levin was to crush down his mowing grass, he drove him into the meadow. The high grass softly turned about the wheels and the horse’s legs, leaving its seeds clinging to the wet axles and spokes of the wheels. His brother seated himself under a bush, arranging his tackle, while Levin led the horse away, fastened him up, and walked into the vast gray-green sea of grass unstirred by the wind. The silky grass with its ripe seeds came almost to his waist in the dampest spots.

> Russian: Утренняя роса еще оставалась внизу на густом подседе травы, и Сергей Иванович, чтобы не мочить ноги, попросил довезти себя по лугу в кабриолете до того ракитового куста, у которого брались окуни. Как ни жалко было Константину Левину мять свою траву, он въехал в луг. Высокая трава мягко обвивалась около колес и ног лошади, оставляя свои семена на мокрых спицах и ступицах. Брат сел под кустом, разобрав удочки, а Левин отвел лошадь, привязал ее и вошел в недвижимое ветром огромное серо-зеленое море луга. Шелковистая с выспевающими семенами трава была почти по пояс на заливном месте.

[¶6] Crossing the meadow, Konstantin Levin came out onto the road, and met an old man with a swollen eye, carrying a skep on his shoulder.

> Russian: Перейдя луг поперек, Константин Левин вышел на дорогу и встретил старика с опухшим глазом, несшего роевню с пчелами.

[¶7] “What? taken a stray swarm, Fomitch?” he asked.

> Russian: — Что? или поймал, Фомич? — спросил он.

[¶8] “No, indeed, Konstantin Dmitrich! All we can do to keep our own! This is the second swarm that has flown away.... Luckily the lads caught them. They were ploughing your field. They unyoked the horses and galloped after them.”

> Russian: — Какое поймал, Константин Митрич! Только бы своих уберечь. Ушел вот второй раз другак.... Спасибо, ребята доскакали. У вас пашут. Отпрягли лошадь, доскакали..

[¶9] “Well, what do you say, Fomitch—start mowing or wait a bit?”

> Russian: — Ну, что скажешь, Фомич, — косить или подождать?

[¶10] “Eh, well. Our way’s to wait till St. Peter’s Day. But you always mow sooner. Well, to be sure, please God, the hay’s good. There’ll be plenty for the beasts.”

> Russian: — Да что ж! По нашему до Петрова дня подождать. А вы раньше всегда косите. Что ж, Бог даст, травы добрые. Скотине простор будет.

[¶11] “What do you think about the weather?”

> Russian: — А погода, как думаешь?

[¶12] “That’s in God’s hands. Maybe it will be fine.”

> Russian: — Дело Божье. Может, и погода будет.

[¶13] Levin went up to his brother. Sergey Ivanovitch had caught nothing, but he was not bored, and seemed in the most cheerful frame of mind. Levin saw that, stimulated by his conversation with the doctor, he wanted to talk. Levin, on the other hand, would have liked to get home as soon as possible to give orders about getting together the mowers for next day, and to set at rest his doubts about the mowing, which greatly absorbed him.

> Russian: Левин подошел к брату. Ничего не ловилось, но Сергей Иванович не скучал и казался в самом веселом расположении духа. Левин видел, что, раззадоренный разговором с доктором, он хотел поговорить. Левину же, напротив, хотелось скорее домой, чтобы распорядиться о вызове косцов к завтрему и решить сомнение насчет покоса, которое сильно занимало его.

[¶14] “Well, let’s be going,” he said.

> Russian: — Что ж, поедем, — сказал он.

[¶15] “Why be in such a hurry? Let’s stay a little. But how wet you are! Even though one catches nothing, it’s nice. That’s the best thing about every part of sport, that one has to do with nature. How exquisite this steely water is!” said Sergey Ivanovitch. “These riverside banks always remind me of the riddle—do you know it? ‘The grass says to the water: we quiver and we quiver.’”

> Russian: — Куда ж торопиться? Посидим. Как ты измок однако! Хоть не ловится, но хорошо. Всякая охота тем хороша, что имеешь дело с природой. Ну, что зa прелесть эта стальная вода! — сказал он. — Эти берега луговые, — продолжал он, — всегда напоминают мне загадку, — знаешь? Трава говорит воде: а мы пошатаемся, пошатаемся.

[¶16] “I don’t know the riddle,” answered Levin wearily.

> Russian: — Я не знаю этой загадки, уныло отвечал Левин.

## 72. Part Three · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72/#p-N

[¶0] “Do you know, I’ve been thinking about you,” said Sergey Ivanovitch. “It’s beyond everything what’s being done in the district, according to what this doctor tells me. He’s a very intelligent fellow. And as I’ve told you before, I tell you again: it’s not right for you not to go to the meetings, and altogether to keep out of the district business. If decent people won’t go into it, of course it’s bound to go all wrong. We pay the money, and it all goes in salaries, and there are no schools, nor district nurses, nor midwives, nor drugstores—nothing.”

> Russian: — А знаешь, я о тебе думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на что не похоже, что у вас делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, всё пойдет Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.

[¶1] “Well, I did try, you know,” Levin said slowly and unwillingly. “I can’t! and so there’s no help for it.”

> Russian: — Ведь я пробовал, — тихо и неохотно отвечал Левин, — не могу! ну что ж делать!

[¶2] “But why can’t you? I must own I can’t make it out. Indifference, incapacity—I won’t admit; surely it’s not simply laziness?”

> Russian: — Да чего ты не можешь? — Я, признаюсь, не понимаю. Равнодушия, неуменья я не допускаю; неужели просто лень?

[¶3] “None of those things. I’ve tried, and I see I can do nothing,” said Levin.

> Russian: — Ни то, ни другое, ни третье. Я пробовал и вижу, что ничего не могу сделать, — сказал Левин.

[¶4] He had hardly grasped what his brother was saying. Looking towards the plough land across the river, he made out something black, but he could not distinguish whether it was a horse or the bailiff on horseback.

> Russian: Он мало вникал в то, что говорил брат. Вглядываясь за реку на пашню, он различал что-то черное, но не мог разобрать, лошадь это или приказчик верхом.

[¶5] “Why is it you can do nothing? You made an attempt and didn’t succeed, as you think, and you give in. How can you have so little self-respect?”

> Russian: — Отчего же ты не можешь ничего сделать? Ты сделал попытку, и не удалось по твоему, и ты покоряешься. Как не иметь самолюбия?

[¶6] “Self-respect!” said Levin, stung to the quick by his brother’s words; “I don’t understand. If they’d told me at college that other people understood the integral calculus, and I didn’t, then pride would have come in. But in this case one wants first to be convinced that one has certain qualifications for this sort of business, and especially that all this business is of great importance.”

> Russian: — Самолюбия, — сказал Левин, задетый за живое словами брата, — я не понимаю. Когда бы в университете мне сказали, что другие понимают интегральное вычисление, а я не понимаю, тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих дел и, главное, в том, что все эти дела важны очень.

[¶7] “What! do you mean to say it’s not of importance?” said Sergey Ivanovitch, stung to the quick too at his brother’s considering anything of no importance that interested him, and still more at his obviously paying little attention to what he was saying.

> Russian: — Так что ж! разве это не важно? — сказал Сергей Иванович, задетый за живое и тем, что брат его находил неважным то, что его занимало, и в особенности тем, что он, очевидно, почти не слушал его.

[¶8] “I don’t think it important; it does not take hold of me, I can’t help it,” answered Levin, making out that what he saw was the bailiff, and that the bailiff seemed to be letting the peasants go off the ploughed land. They were turning the plough over. “Can they have finished ploughing?” he wondered.

> Russian: — Мне не кажется важным, не забирает меня, что ж ты хочешь?...— отвечал Левин, разобрав, что то, что он видел, был приказчик, и что приказчик, вероятно, спустил мужиков с пахоты. Они перевертывали сохи. «Неужели уже отпахали?» подумал он.

[¶9] “Come, really though,” said the elder brother, with a frown on his handsome, clever face, “there’s a limit to everything. It’s very well to be original and genuine, and to dislike everything conventional—I know all about that; but really, what you’re saying either has no meaning, or it has a very wrong meaning. How can you think it a matter of no importance whether the peasant, whom you love as you assert....”

> Russian: — Ну, послушай однако, — нахмурив свое красивое умное лицо, сказал старший брат, — есть границы всему. Это очень хорошо быть чудаком и искренним человеком и не любить фальши, — я всё это знаю; но ведь то, что ты говоришь, или не имеет смысла или имеет очень дурной смысл. Как ты находишь неважным, что тот народ, который ты любишь, как ты уверяешь...

[¶10] “I never did assert it,” thought Konstantin Levin.

> Russian: «Я никогда не уверял», подумал Константин Левин.

[¶11] “...dies without help? The ignorant peasant-women starve the children, and the people stagnate in darkness, and are helpless in the hands of every village clerk, while you have at your disposal a means of helping them, and don’t help them because to your mind it’s of no importance.” And Sergey Ivanovitch put before him the alternative: either you are so undeveloped that you can’t see all that you can do, or you won’t sacrifice your ease, your vanity, or whatever it is, to do it.

> Russian: — ...мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в невежестве и остается во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство помочь этому, и ты не помогаешь, потому что, по твоему, это не важно. И Сергей Иванович поставил ему дилемму: или ты так неразвит, что не можешь видеть всего, что можешь сделать, или ты не хочешь поступиться своим спокойствием, тщеславием, я не знаю чем, чтоб это сделать.

[¶12] Konstantin Levin felt that there was no course open to him but to submit, or to confess to a lack of zeal for the public good. And this mortified him and hurt his feelings.

> Russian: Константин Левин чувствовал, что ему остается только покориться или признаться в недостатке любви к общему делу. И это его оскорбило и огорчило.

[¶13] “It’s both,” he said resolutely: “I don’t see that it was possible....”

> Russian: — И то и другое, — сказал он решительно. — Я не вижу, чтобы можно было...

[¶14] “What! was it impossible, if the money were properly laid out, to provide medical aid?”

> Russian: — Как? Нельзя, хорошо разместив деньги, дать врачебную помощь?

[¶15] “Impossible, as it seems to me.... For the three thousand square miles of our district, what with our thaws, and the storms, and the work in the fields, I don’t see how it is possible to provide medical aid all over. And besides, I don’t believe in medicine.”

> Russian: — Нельзя, как мне кажется... На четыре тысячи квадратных верст нашего уезда, с нашими зажорами, метелями, рабочею порой, я не вижу возможности давать повсеместно врачебную помощь. Да и вообще не верю в медицину.

[¶16] “Oh, well, that’s unfair ... I can quote to you thousands of instances.... But the schools, anyway.”

> Russian: — Ну, позволь; это несправедливо... Я тебе тысячи примеров назову... Ну, а школы?

[¶17] “Why have schools?”

> Russian: — Зачем школы?

[¶18] “What do you mean? Can there be two opinions of the advantage of education? If it’s a good thing for you, it’s a good thing for everyone.”

> Russian: — Что ты говоришь? Разве может быть сомнение в пользе образования? Если оно хорошо для тебя, то и для всякого.

[¶19] Konstantin Levin felt himself morally pinned against a wall, and so he got hot, and unconsciously blurted out the chief cause of his indifference to public business.

> Russian: Константин Левин чувствовал себя нравственно припертым к стене и потому разгорячился и высказал невольно главную причину своего равнодушия к общему делу.

[¶20] “Perhaps it may all be very good; but why should I worry myself about establishing dispensaries which I shall never make use of, and schools to which I shall never send my children, to which even the peasants don’t want to send their children, and to which I’ve no very firm faith that they ought to send them?” said he.

> Russian: — Может быть, всё это хорошо; но мне-то зачем заботиться об учреждении пунктов медицинских, которыми я никогда не пользуюсь, и школ, куда я своих детей не буду посылать, куда и крестьяне не хотят посылать детей, и я еще не твердо верю, что нужно их посылать? — сказал он.

[¶21] Sergey Ivanovitch was for a minute surprised at this unexpected view of the subject; but he promptly made a new plan of attack. He was silent for a little, drew out a hook, threw it in again, and turned to his brother smiling.

> Russian: Сергея Ивановича на минуту удивило это неожиданное воззрение на дело; но он тотчас составил новый план атаки. Он помолчал, вынул одну удочку, перекинул и улыбаясь обратился к брату.

[¶22] “Come, now.... In the first place, the dispensary is needed. We ourselves sent for the district doctor for Agafea Mihalovna.”

> Russian: — Ну, позволь.... Во-первых, пункт медицинский понадобился. Вот мы для Агафьи Михайловны послали за земским доктором.

[¶23] “Oh, well, but I fancy her wrist will never be straight again.”

> Russian: — Ну, я думаю, что рука останется кривою.

[¶24] “That remains to be proved.... Next, the peasant who can read and write is as a workman of more use and value to you.”

> Russian: — Это еще вопрос... Потом грамотный мужик, работник тебе же нужнее и дороже.

[¶25] “No, you can ask anyone you like,” Konstantin Levin answered with decision, “the man that can read and write is much inferior as a workman. And mending the highroads is an impossibility; and as soon as they put up bridges they’re stolen.”

> Russian: — Нет, у кого хочешь спроси, — решительно отвечал Константин Левин, — грамотный, как работник, гораздо хуже. И дорог починить нельзя; а мосты как поставят, так и украдут.

[¶26] “Still, that’s not the point,” said Sergey Ivanovitch, frowning. He disliked contradiction, and still more, arguments that were continually skipping from one thing to another, introducing new and disconnected points, so that there was no knowing to which to reply. “Do you admit that education is a benefit for the people?”

> Russian: — Впрочем, — нахмурившись сказал Сергей Иванович, не любивший противоречий и в особенности таких, которые беспрестанно перескакивали с одного на другое и без всякой связи вводили новые доводы, так что нельзя было знать, на что отвечать, — впрочем, не в том дело. Позволь. Признаешь ли ты, что образование есть благо для народа?

[¶27] “Yes, I admit it,” said Levin without thinking, and he was conscious immediately that he had said what he did not think. He felt that if he admitted that, it would be proved that he had been talking meaningless rubbish. How it would be proved he could not tell, but he knew that this would inevitably be logically proved to him, and he awaited the proofs.

> Russian: — Признаю, — сказал Левин нечаянно и тотчас же подумал, что он сказал не то, что думает. Он чувствовал, что, если он признàет это, ему будет доказано, что он говорит пустяки, не имеющие никакого смысла. Как это будет ему доказано, он не знал, но знал, что это, несомненно, логически будет ему доказано, и он ждал этого доказательства.

[¶28] The argument turned out to be far simpler than he had expected.

> Russian: Довод вышел гораздо проще, чем того ожидал Константин Левин.

[¶29] “If you admit that it is a benefit,” said Sergey Ivanovitch, “then, as an honest man, you cannot help caring about it and sympathizing with the movement, and so wishing to work for it.”

> Russian: — Если ты признаешь это благом, — сказал Сергей Иванович, — то ты, как честный человек, не можешь не любить и не сочувствовать такому делу и потому не желать работать для него.

[¶30] “But I still do not admit this movement to be just,” said Konstantin Levin, reddening a little.

> Russian: — Но я еще не признаю этого дела хорошим, — покраснев сказал Константин Левин.

[¶31] “What! But you said just now....”

> Russian: — Как? Да ты сейчас сказал...

[¶32] “That’s to say, I don’t admit it’s being either good or possible.”

> Russian: — То есть я не признаю его ни хорошим, ни возможным.

[¶33] “That you can’t tell without making the trial.”

> Russian: — Этого ты не можешь знать, не сделав усилий.

[¶34] “Well, supposing that’s so,” said Levin, though he did not suppose so at all, “supposing that is so, still I don’t see, all the same, what I’m to worry myself about it for.”

> Russian: — Ну, положим, — сказал Левин, хотя вовсе не полагал этого, —положим, что это так; но я всё-таки не вижу, для чего я буду об этом заботиться.

[¶35] “How so?”

> Russian: — То есть как?

[¶36] “No; since we are talking, explain it to me from the philosophical point of view,” said Levin.

> Russian: — Нет, уж если мы разговорились, то объясни мне с философской точки зрения, — сказал Левин.

[¶37] “I can’t see where philosophy comes in,” said Sergey Ivanovitch, in a tone, Levin fancied, as though he did not admit his brother’s right to talk about philosophy. And that irritated Levin.

> Russian: — Я не понимаю, к чему тут философия, — сказал Сергей Иванович, как показалось Левину, таким тоном, как будто он не признавал права брата рассуждать о философии. И эта раздражило Левина.

[¶38] “I’ll tell you, then,” he said with heat, “I imagine the mainspring of all our actions is, after all, self-interest. Now in the local institutions I, as a nobleman, see nothing that could conduce to my prosperity, and the roads are not better and could not be better; my horses carry me well enough over bad ones. Doctors and dispensaries are no use to me. An arbitrator of disputes is no use to me. I never appeal to him, and never shall appeal to him. The schools are no good to me, but positively harmful, as I told you. For me the district institutions simply mean the liability to pay fourpence halfpenny for every three acres, to drive into the town, sleep with bugs, and listen to all sorts of idiocy and loathsomeness, and self-interest offers me no inducement.”

> Russian: — Вот к чему! — горячась заговорил он. — Я думаю, что двигатель всех наших действий есть всё-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, — я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.

[¶39] “Excuse me,” Sergey Ivanovitch interposed with a smile, “self-interest did not induce us to work for the emancipation of the serfs, but we did work for it.”

> Russian: — Позволь, — перебил с улыбкой Сергей Иванович, — личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.

[¶40] “No!” Konstantin Levin broke in with still greater heat; “the emancipation of the serfs was a different matter. There self-interest did come in. One longed to throw off that yoke that crushed us, all decent people among us. But to be a town councilor and discuss how many dustmen are needed, and how chimneys shall be constructed in the town in which I don’t live—to serve on a jury and try a peasant who’s stolen a flitch of bacon, and listen for six hours at a stretch to all sorts of jabber from the counsel for the defense and the prosecution, and the president cross-examining my old half-witted Alioshka, ‘Do you admit, prisoner in the dock, the fact of the removal of the bacon?’ ‘Eh?’”

> Russian: — Нет! — всё более горячась, перебил Константин. — Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: «признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?» — «Ась?»

[¶41] Konstantin Levin had warmed to his subject, and began mimicking the president and the half-witted Alioshka: it seemed to him that it was all to the point.

> Russian: Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это всё идет к делу.

[¶42] But Sergey Ivanovitch shrugged his shoulders.

> Russian: Но Сергей Иванович пожал плечами.

[¶43] “Well, what do you mean to say, then?”

> Russian: — Ну, так что ты хочешь сказать?

[¶44] “I simply mean to say that those rights that touch me ... my interest, I shall always defend to the best of my ability; that when they made raids on us students, and the police read our letters, I was ready to defend those rights to the utmost, to defend my rights to education and freedom. I can understand compulsory military service, which affects my children, my brothers, and myself, I am ready to deliberate on what concerns me; but deliberating on how to spend forty thousand roubles of district council money, or judging the half-witted Alioshka—I don’t understand, and I can’t do it.”

> Russian: — Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, — я не понимаю и не могу.

[¶45] Konstantin Levin spoke as though the floodgates of his speech had burst open. Sergey Ivanovitch smiled.

> Russian: Константин Левин говорил так, как будто прорвало плотину его слов. Сергей Иванович улыбнулся.

[¶46] “But tomorrow it’ll be your turn to be tried; would it have suited your tastes better to be tried in the old criminal tribunal?”

> Russian: — А завтра ты будешь судиться: что же, тебе приятнее было бы, чтобы тебя судили в старой уголовной палате?

[¶47] “I’m not going to be tried. I shan’t murder anybody, and I’ve no need of it. Well, I tell you what,” he went on, flying off again to a subject quite beside the point, “our district self-government and all the rest of it—it’s just like the birch branches we stick in the ground on Trinity Day, for instance, to look like a copse which has grown up of itself in Europe, and I can’t gush over these birch branches and believe in them.”

> Russian: — Я не буду судиться. Я никогда не зарежу, и мне этого нe нужно. Ну уж! — продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к делу, — наши земские учреждения и всё это — похоже на березки, которые мы натыкали, как в Троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в эти березки!

[¶48] Sergey Ivanovitch merely shrugged his shoulders, as though to express his wonder how the birch branches had come into their argument at that point, though he did really understand at once what his brother meant.

> Russian: Сергей Иванович пожал только плечами, выражая этим жестом удивление тому, откуда теперь явились в их споре эти березки, хотя он тотчас же понял то, что хотел сказать этим его брат.

[¶49] “Excuse me, but you know one really can’t argue in that way,” he observed.

> Russian: — Позволь, ведь этак нельзя рассуждать, — заметил он.

[¶50] But Konstantin Levin wanted to justify himself for the failing, of which he was conscious, of lack of zeal for the public welfare, and he went on.

> Russian: Но Константину Левину хотелось оправдаться в том недостатке, который он знал за собой, в равнодушии к общему благу, и он продолжал:

[¶51] “I imagine,” he said, “that no sort of activity is likely to be lasting if it is not founded on self-interest, that’s a universal principle, a philosophical principle,” he said, repeating the word “philosophical” with determination, as though wishing to show that he had as much right as anyone else to talk of philosophy.

> Russian: — Я думаю, — сказал Константин, — что никакая деятельность не может быть прочна, если она не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская, — сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий, говорить о философии.

[¶52] Sergey Ivanovitch smiled. “He too has a philosophy of his own at the service of his natural tendencies,” he thought.

> Russian: Сергей Иванович еще раз улыбнулся. «И у него там тоже какая-то своя философия есть на службу своих наклонностей», подумал он.

[¶53] “Come, you’d better let philosophy alone,” he said. “The chief problem of the philosophy of all ages consists just in finding the indispensable connection which exists between individual and social interests. But that’s not to the point; what is to the point is a correction I must make in your comparison. The birches are not simply stuck in, but some are sown and some are planted, and one must deal carefully with them. It’s only those peoples that have an intuitive sense of what’s of importance and significance in their institutions, and know how to value them, that have a future before them—it’s only those peoples that one can truly call historical.”

> Russian: — Ну, уж о философии ты оставь, — сказал он. — Главная задача философии всех веков состоит именно в том, чтобы найти ту необходимую связь, которая существует между личным интересом и общим. Но это не к делу, а к делу то, что мне только нужно поправить твое сравнение. Березки не натыканы, а которые посажены, которые посеяны, и с ними надо обращаться осторожнее. Только те народы имеют будущность, только те народы можно назвать историческими, которые имеют чутье к тому, что важно и значительно в их учреждениях, и дорожат ими.

[¶54] And Sergey Ivanovitch carried the subject into the regions of philosophical history where Konstantin Levin could not follow him, and showed him all the incorrectness of his view.

> Russian: И Сергей Иванович перенес вопрос в область философски-историческую, недоступную для Константина Левина, и показал ему всю несправедливость его взгляда.

[¶55] “As for your dislike of it, excuse my saying so, that’s simply our Russian sloth and old serf-owner’s ways, and I’m convinced that in you it’s a temporary error and will pass.”

> Russian: — Что же касается до того, что тебе это не нравится, то извини меня, — это наша русская лень и барство, а я уверен, что у тебя это временное заблуждение, и пройдет.

[¶56] Konstantin was silent. He felt himself vanquished on all sides, but he felt at the same time that what he wanted to say was unintelligible to his brother. Only he could not make up his mind whether it was unintelligible because he was not capable of expressing his meaning clearly, or because his brother would not or could not understand him. But he did not pursue the speculation, and without replying, he fell to musing on a quite different and personal matter.

> Russian: Константин молчал. Он чувствовал, что он разбит со всех сторон, но он чувствовал вместе о тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом. Он не знал только, почему это было не понято: потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не мог его понять. Но он не стал углубляться в эти мысли и, не возражая брату, задумался о совершенно другом, личном своем деле.

[¶57] Sergey Ivanovitch wound up the last line, untied the horse, and they drove off.

> Russian: Сергей Иванович замотал последнюю удочку, отвязал лошадь, и они поехали.

## 73. Part Three · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/73/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/73/#p-N

[¶0] The personal matter that absorbed Levin during his conversation with his brother was this. Once in a previous year he had gone to look at the mowing, and being made very angry by the bailiff he had recourse to his favorite means for regaining his temper,—he took a scythe from a peasant and began mowing.

> Russian: Личное дело, занимавшее Левина во время разговора его с братом, было следующее: в прошлом году, приехав однажды на покос и рассердившись на приказчика, Левин употребил свое средство успокоения — взял у мужика косу и стал косить.

[¶1] He liked the work so much that he had several times tried his hand at mowing since. He had cut the whole of the meadow in front of his house, and this year ever since the early spring he had cherished a plan for mowing for whole days together with the peasants. Ever since his brother’s arrival, he had been in doubt whether to mow or not. He was loath to leave his brother alone all day long, and he was afraid his brother would laugh at him about it. But as he drove into the meadow, and recalled the sensations of mowing, he came near deciding that he would go mowing. After the irritating discussion with his brother, he pondered over this intention again.

> Russian: Работа эта так понравилась ему, что он несколько раз принимался косить; выкосил весь луг пред домом и нынешний год с самой весны составил себе план — косить с мужиками целые дни. Со времени приезда брата он был в раздумьи: косить или нет? Ему совестно было оставлять брата одного по целым дням, и он боялся, чтобы брат не посмеялся над ним за это. Но, пройдясь по лугу, вспомнив впечатления косьбы, он уже почти решил, что будет косить. После же раздражительного разговора с братом он опять вспомнил это намерение.

[¶2] “I must have physical exercise, or my temper’ll certainly be ruined,” he thought, and he determined he would go mowing, however awkward he might feel about it with his brother or the peasants.

> Russian: «Нужно физическое движенье, а то мой характер решительно портится», подумал он и решился косить, как ни неловко это будет ему перед братом и народом.

[¶3] Towards evening Konstantin Levin went to his counting house, gave directions as to the work to be done, and sent about the village to summon the mowers for the morrow, to cut the hay in Kalinov meadow, the largest and best of his grass lands.

> Russian: С вечера Константин Левин пошел в контору, сделал распоряжение о работах и послал по деревням вызвать на завтра косцов, с тем чтобы косить Калиновый луг, самый большой и лучший.

[¶4] “And send my scythe, please, to Tit, for him to set it, and bring it round tomorrow. I shall maybe do some mowing myself too,” he said, trying not to be embarrassed.

> Russian: — Да мою косу пошлите, пожалуйста, к Титу, чтоб он отбил и вынес завтра; я, может быть, буду сам косить тоже, — сказал он, стараясь не конфузиться.

[¶5] The bailiff smiled and said: “Yes, sir.”

> Russian: Приказчик улыбнулся и сказал: — Слушаю-с.

[¶6] At tea the same evening Levin said to his brother:

> Russian: Вечером за чаем Левин сказал и брату.

[¶7] “I fancy the fine weather will last. Tomorrow I shall start mowing.”

> Russian: — Кажется, погода установилась, — сказал он. — Завтра я начинаю косить.

[¶8] “I’m so fond of that form of field labor,” said Sergey Ivanovitch. “I’m awfully fond of it. I sometimes mow myself with the peasants, and tomorrow I want to try mowing the whole day.”

> Russian: — Я очень люблю эту работу, — сказал Сергей Иванович. — Я ужасно люблю. Я сам косил иногда с мужиками и завтра хочу целый день косить.

[¶9] Sergey Ivanovitch lifted his head, and looked with interest at his brother.

> Russian: Сергей Иванович поднял голову и с любопытством посмотрел на брата.

[¶10] “How do you mean? Just like one of the peasants, all day long?”

> Russian: — То есть как? Наравне с мужиками, целый день?

[¶11] “Yes, it’s very pleasant,” said Levin.

> Russian: — Да, это очень приятно, — сказал Левин.

[¶12] “It’s splendid as exercise, only you’ll hardly be able to stand it,” said Sergey Ivanovitch, without a shade of irony.

> Russian: — Это прекрасно, как физическое упражнение, только едва ли ты можешь это выдержать, — без всякой насмешки сказал Сергей Иванович.

[¶13] “I’ve tried it. It’s hard work at first, but you get into it. I dare say I shall manage to keep it up....”

> Russian: — Я пробовал. Сначала тяжело, потом втягиваешься. Я думаю, что не отстану....

[¶14] “Really! what an idea! But tell me, how do the peasants look at it? I suppose they laugh in their sleeves at their master’s being such a queer fish?”

> Russian: — Вот как! Но скажи, как мужики смотрят на это? Должно-быть, посмеиваются, что чудит барин.

[¶15] “No, I don’t think so; but it’s so delightful, and at the same time such hard work, that one has no time to think about it.”

> Russian: — Нет, не думаю; но это такая веселая и вместе трудная работа, что некогда думать.

[¶16] “But how will you do about dining with them? To send you a bottle of Lafitte and roast turkey out there would be a little awkward.”

> Russian: — Но как же ты обедать с ними будешь? Туда лафиту тебе прислать и индюшку жареную уж неловко.

[¶17] “No, I’ll simply come home at the time of their noonday rest.”

> Russian: — Нет, я только в одно время с их отдыхом приеду домой.

[¶18] Next morning Konstantin Levin got up earlier than usual, but he was detained giving directions on the farm, and when he reached the mowing grass the mowers were already at their second row.

> Russian: На другое утро Константин Левин встал раньше обыкновенного, но хозяйственные распоряжения задержали его, и, когда он приехал на покос, косцы шли уже по второму ряду.

[¶19] From the uplands he could get a view of the shaded cut part of the meadow below, with its grayish ridges of cut grass, and the black heaps of coats, taken off by the mowers at the place from which they had started cutting.

> Russian: Еще с горы открылась ему под горою тенистая, уже скошенная часть луга, с сереющими рядами и черными кучками кафтанов, снятых косцами на том месте, откуда они зашли первый ряд.

[¶20] Gradually, as he rode towards the meadow, the peasants came into sight, some in coats, some in their shirts mowing, one behind another in a long string, swinging their scythes differently. He counted forty-two of them.

> Russian: По мере того как он подъезжал, ему открывались шедшие друг за другом растянутою вереницей и различно махавшие косами мужики, кто в кафтанах, кто в одних рубахах. Он насчитал их сорок два человека.

[¶21] They were mowing slowly over the uneven, low-lying parts of the meadow, where there had been an old dam. Levin recognized some of his own men. Here was old Yermil in a very long white smock, bending forward to swing a scythe; there was a young fellow, Vaska, who had been a coachman of Levin’s, taking every row with a wide sweep. Here, too, was Tit, Levin’s preceptor in the art of mowing, a thin little peasant. He was in front of all, and cut his wide row without bending, as though playing with the scythe.

> Russian: Они медленно двигались по неровному низу луга, где была старая запруда. Некоторых своих Левин узнал. Тут был старик Ермил в очень длинной белой рубахе, согнувшись, махавший косой; тут был молодой малый Васька, бывший у Левина в кучерах, с размаха бравший каждый ряд. Тут был и Тит, по косьбе дядька Левина, маленький, худенький мужичок. Он, не сгибаясь, шел передом, как бы играя косой, срезывая свой широкий ряд.

[¶22] Levin got off his mare, and fastening her up by the roadside went to meet Tit, who took a second scythe out of a bush and gave it to him.

> Russian: Левин слез с лошади и, привязав ее у дороги, сошелся с Титом, который, достав из куста вторую косу, подал ее.

[¶23] “It’s ready, sir; it’s like a razor, cuts of itself,” said Tit, taking off his cap with a smile and giving him the scythe.

> Russian: — Готова, барин; бреет, сама косит, — сказал Тит, с улыбкой снимая шапку и подавая ему косу.

[¶24] Levin took the scythe, and began trying it. As they finished their rows, the mowers, hot and good-humored, came out into the road one after another, and, laughing a little, greeted the master. They all stared at him, but no one made any remark, till a tall old man, with a wrinkled, beardless face, wearing a short sheepskin jacket, came out into the road and accosted him.

> Russian: Левин Взял косу и стал примериваться. Кончившие свои ряды, потные и веселые косцы выходили один зa другим на дорогу и, посмеиваясь, здоровались с барином. Они все глядели на него, но никто ничего не говорил до тех пор, пока вышедший на дорогу высокий старик со сморщенным и безбородым лицом, в овчинной куртке, не обратился к нему.

[¶25] “Look’ee now, master, once take hold of the rope there’s no letting it go!” he said, and Levin heard smothered laughter among the mowers.

> Russian: — Смотри, барин, взялся за гуж, не отставать! — сказал он, и Левин услыхал сдержанный смех между косцами.

[¶26] “I’ll try not to let it go,” he said, taking his stand behind Tit, and waiting for the time to begin.

> Russian: — Постараюсь не отстать, — сказал он, становясь за Титом и выжидая времени начинать.

[¶27] “Mind’ee,” repeated the old man.

> Russian: — Мотри, — повторил старик.

[¶28] Tit made room, and Levin started behind him. The grass was short close to the road, and Levin, who had not done any mowing for a long while, and was disconcerted by the eyes fastened upon him, cut badly for the first moments, though he swung his scythe vigorously. Behind him he heard voices:

> Russian: Тит освободил место, и Левин пошел за ним. Трава была низкая, придорожная, и Левин, давно не косивший и смущенный обращенными на себя взглядами, в первые минуты косил дурно, хотя и махал сильно. Сзади его послышались голоса:

[¶29] “It’s not set right; handle’s too high; see how he has to stoop to it,” said one.

> Russian: — Насажена неладно, рукоятка высока, вишь, ему сгибаться как, — сказал один.

[¶30] “Press more on the heel,” said another.

> Russian: — Пяткой больше налягай, — сказал другой.

[¶31] “Never mind, he’ll get on all right,” the old man resumed. “He’s made a start.... You swing it too wide, you’ll tire yourself out.... The master, sure, does his best for himself! But see the grass missed out! For such work us fellows would catch it!”

> Russian: — Ничего, ладно, настрыкается, — продолжал старик. — Вишь, пошел... Широк ряд берешь, умаешься... Хозяин, нельзя, для себя старается! А вишь подрядье-то! За это нашего брата по горбу бывало.

[¶32] The grass became softer, and Levin, listening without answering, followed Tit, trying to do the best he could. They moved a hundred paces. Tit kept moving on, without stopping, not showing the slightest weariness, but Levin was already beginning to be afraid he would not be able to keep it up: he was so tired.

> Russian: Трава пошла мягче, и Левин, слушая, но не отвечая и стараясь косить как можно лучше, шел за Титом. Они прошли шагов сто. Тит всё шел, не останавливаясь, не выказывая ни малейшей усталости; но Левину уже страшно становилось, что он не выдержит: так он устал.

[¶33] He felt as he swung his scythe that he was at the very end of his strength, and was making up his mind to ask Tit to stop. But at that very moment Tit stopped of his own accord, and stooping down picked up some grass, rubbed his scythe, and began whetting it. Levin straightened himself, and drawing a deep breath looked round. Behind him came a peasant, and he too was evidently tired, for he stopped at once without waiting to mow up to Levin, and began whetting his scythe. Tit sharpened his scythe and Levin’s, and they went on. The next time it was just the same. Tit moved on with sweep after sweep of his scythe, not stopping nor showing signs of weariness. Levin followed him, trying not to get left behind, and he found it harder and harder: the moment came when he felt he had no strength left, but at that very moment Tit stopped and whetted the scythes.

> Russian: Он чувствовал, что махает из последних сил, и решился просить Тита остановиться. Но в это самое время Тит сам остановился и, нагнувшись, взял травы, отер косу и стал точить. Левин расправился и, вздохнув, оглянулся. Сзади его шел мужик и, очевидно, также устал, потому что сейчас же, не доходя Левина, остановился и принялся точить. Тит наточил свою косу и косу Левина, и они пошли дальше. На втором приеме было то же. Тит шел мах за махом, не останавливаясь и не уставая. Левин шел за ним, стараясь не отставать, и ему становилось всё труднее и труднее: наступала минута, когда, он чувствовал, у него не остается более сил, но в это самое время Тит останавливался и точил.

[¶34] So they mowed the first row. And this long row seemed particularly hard work to Levin; but when the end was reached and Tit, shouldering his scythe, began with deliberate stride returning on the tracks left by his heels in the cut grass, and Levin walked back in the same way over the space he had cut, in spite of the sweat that ran in streams over his face and fell in drops down his nose, and drenched his back as though he had been soaked in water, he felt very happy. What delighted him particularly was that now he knew he would be able to hold out.

> Russian: Так они прошли первый ряд. И длинный ряд этот показался особенно труден Левину; но зато, когда ряд был дойден, и Тит, вскинув на плечо косу, медленными шагами пошел заходить по следам, оставленным его каблуками по прокосу, и Левин точно так же пошел по своему прокосу. Несмотря на то, что пот катил градом по его лицу и капал с носа и вся спина его была мокра, как вымоченная в воде, — ему было очень хорошо. В особенности радовало его то, что он знал теперь, что выдержит.

[¶35] His pleasure was only disturbed by his row not being well cut. “I will swing less with my arm and more with my whole body,” he thought, comparing Tit’s row, which looked as if it had been cut with a line, with his own unevenly and irregularly lying grass.

> Russian: Его удовольствие отравилось только тем, что ряд его был нехорош. «Буду меньше махать рукой, больше всем туловищем», думал он, сравнивая как по нитке обрезанный ряд Тита со своим раскиданным и неровно лежащим рядом.

[¶36] The first row, as Levin noticed, Tit had mowed specially quickly, probably wishing to put his master to the test, and the row happened to be a long one. The next rows were easier, but still Levin had to strain every nerve not to drop behind the peasants.

> Russian: Первый ряд, как заметил Левин, Тит шел особенно быстро, вероятно, желая попытать барина, и ряд попался длинен. Следующие ряды были уже легче, но Левин всё-таки должен был напрягать все свои силы, чтобы не отставать от мужиков.

[¶37] He thought of nothing, wished for nothing, but not to be left behind the peasants, and to do his work as well as possible. He heard nothing but the swish of scythes, and saw before him Tit’s upright figure mowing away, the crescent-shaped curve of the cut grass, the grass and flower heads slowly and rhythmically falling before the blade of his scythe, and ahead of him the end of the row, where would come the rest.

> Russian: Он ничего не думал, ничего не желал, кроме того, чтобы не отстать от мужиков и как можно лучше сработать. Он слышал только лязг кос и видел пред собой удалявшуюся прямую фигуру Тита, выгнутый полукруг прокоса, медленно и волнисто склоняющиеся травы и головки цветов около лезвия своей косы и впереди себя конец ряда, у которого наступит отдых.

[¶38] Suddenly, in the midst of his toil, without understanding what it was or whence it came, he felt a pleasant sensation of chill on his hot, moist shoulders. He glanced at the sky in the interval for whetting the scythes. A heavy, lowering storm cloud had blown up, and big raindrops were falling. Some of the peasants went to their coats and put them on; others—just like Levin himself—merely shrugged their shoulders, enjoying the pleasant coolness of it.

> Russian: Не понимая, что это и откуда, в середине работы он вдруг испытал приятное ощущение холода по жарким вспотевшим плечам. Он взглянул на небо во время натачиванья косы. Набежала низкая, тяжелая туча, и шел крупный дождь. Одни мужики пошли к кафтанам и надели их; другие, точно так же как Левин, только радостно пожимали плечами под приятным освежением.

[¶39] Another row, and yet another row, followed—long rows and short rows, with good grass and with poor grass. Levin lost all sense of time, and could not have told whether it was late or early now. A change began to come over his work, which gave him immense satisfaction. In the midst of his toil there were moments during which he forgot what he was doing, and it came all easy to him, and at those same moments his row was almost as smooth and well cut as Tit’s. But so soon as he recollected what he was doing, and began trying to do better, he was at once conscious of all the difficulty of his task, and the row was badly mown.

> Russian: Прошли еще и еще ряд. Проходили длинные, короткие, с хорошею, с дурною травой ряды. Левин потерял всякое сознание времени и решительно не знал, поздно или рано теперь. В его работе стала происходить теперь перемена, доставлявшая ему огромное наслаждение. В середине его работы на него находили минуты, во время которых он забывал то, что делал, ему становилось легко, и в эти же самые минуты ряд его выходил почти так же ровен и хорош, как и у Тита. Но только что он вспоминал о том, что он делает, и начинал стараться сделать лучше, тотчас же он испытывал всю тяжесть труда, и ряд выходил дурен.

[¶40] On finishing yet another row he would have gone back to the top of the meadow again to begin the next, but Tit stopped, and going up to the old man said something in a low voice to him. They both looked at the sun. “What are they talking about, and why doesn’t he go back?” thought Levin, not guessing that the peasants had been mowing no less than four hours without stopping, and it was time for their lunch.

> Russian: Пройдя еще один ряд, он хотел опять заходить, но Тит остановился и, подойдя к старику, что-то тихо сказал ему. Они оба поглядели на солнце. «О чем это они говорят и отчего он не заходит ряд?» подумал Левин, не догадываясь, что мужики не переставая косили уже не менее четырех часов, и им пора завтракать.

[¶41] “Lunch, sir,” said the old man.

> Russian: — Завтракать, барин, — сказал старик.

[¶42] “Is it really time? That’s right; lunch, then.”

> Russian: — Разве пора? Ну, завтракать.

[¶43] Levin gave his scythe to Tit, and together with the peasants, who were crossing the long stretch of mown grass, slightly sprinkled with rain, to get their bread from the heap of coats, he went towards his house. Only then he suddenly awoke to the fact that he had been wrong about the weather and the rain was drenching his hay.

> Russian: Левин отдал косу Титу и с мужиками, пошедшими к кафтанам за хлебом, чрез слегка побрызганные дождем ряды длинного скошенного пространства пошел к лошади. Тут только он понял, что не угадал погоду, и дождь мочил его сено.

[¶44] “The hay will be spoiled,” he said.

> Russian: — Испортит сено, — сказал он.

[¶45] “Not a bit of it, sir; mow in the rain, and you’ll rake in fine weather!” said the old man.

> Russian: — Ничего, барин, в дождь коси, в погоду греби! — сказал старик.

[¶46] Levin untied his horse and rode home to his coffee. Sergey Ivanovitch was only just getting up. When he had drunk his coffee, Levin rode back again to the mowing before Sergey Ivanovitch had had time to dress and come down to the dining-room.

> Russian: Левин отвязал лошадь и поехал домой пить кофе. Сергей Иванович только что встал. Напившись кофею, Левин уехал опять на покос, прежде чем Сергей Иванович успел одеться и выйти в столовую.

## 74. Part Three · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74/#p-N

[¶0] After lunch Levin was not in the same place in the string of mowers as before, but stood between the old man who had accosted him jocosely, and now invited him to be his neighbor, and a young peasant, who had only been married in the autumn, and who was mowing this summer for the first time.

> Russian: После завтрака Левин попал в ряд уже не на прежнее место, а между шутником-стариком, который пригласил его в соседи, и молодым мужиком, с осени только женатым и пошедшим косить первое лето.

[¶1] The old man, holding himself erect, moved in front, with his feet turned out, taking long, regular strides, and with a precise and regular action which seemed to cost him no more effort than swinging one’s arms in walking, as though it were in play, he laid down the high, even row of grass. It was as though it were not he but the sharp scythe of itself swishing through the juicy grass.

> Russian: Старик, прямо держась, шел впереди, ровно и широко передвигая вывернутые ноги, и точным и ровным движеньем, не стоившим ему, по-видимому, более труда, чем маханье руками на ходьбе, как бы играя, откладывал одинаковый, высокий ряд. Точно не он, а одна острая коса сама вжикала по сочной траве.

[¶2] Behind Levin came the lad Mishka. His pretty, boyish face, with a twist of fresh grass bound round his hair, was all working with effort; but whenever anyone looked at him he smiled. He would clearly have died sooner than own it was hard work for him.

> Russian: Сзади Левина шел молодой Мишка. Миловидное, молодое лицо его, обвязанное по волосам жгутом свежей травы, всё работало от усилий; но как только взглядывали на него, он улыбался. Он, видимо, готов был умереть скорее, чем признаться, что ему трудно.

[¶3] Levin kept between them. In the very heat of the day the mowing did not seem such hard work to him. The perspiration with which he was drenched cooled him, while the sun, that burned his back, his head, and his arms, bare to the elbow, gave a vigor and dogged energy to his labor; and more and more often now came those moments of unconsciousness, when it was possible not to think what one was doing. The scythe cut of itself. These were happy moments. Still more delightful were the moments when they reached the stream where the rows ended, and the old man rubbed his scythe with the wet, thick grass, rinsed its blade in the fresh water of the stream, ladled out a little in a tin dipper, and offered Levin a drink.

> Russian: Левин шел между ними. В самый жар косьба показалась ему не так трудна. Обливавший его пот прохлаждал его, а солнце, жегшее спину, голову и засученную по локоть руку, придавало крепость и упорство в работе; и чаще и чаще приходили те минуты бессознательного состояния, когда можно было не думать о том, что делаешь. Коса резала сама собой. Это были счастливые минуты. Еще радостнее были минуты, когда, подходя к реке, в которую утыкались ряды, старик обтирал мокрою густою травой косу, полоскал ее сталь в свежей воде реки, зачерпывал брусницу и угощал Левина.

[¶4] “What do you say to my home-brew, eh? Good, eh?” said he, winking.

> Russian: — Ну-ка, кваску моего! А, хорош? — говорил он, подмигивая.

[¶5] And truly Levin had never drunk any liquor so good as this warm water with green bits floating in it, and a taste of rust from the tin dipper. And immediately after this came the delicious, slow saunter, with his hand on the scythe, during which he could wipe away the streaming sweat, take deep breaths of air, and look about at the long string of mowers and at what was happening around in the forest and the country.

> Russian: И действительно, Левин никогда не пивал такого напитка, как эта теплая вода с плавающею зеленью и ржавым от жестяной брусницы вкусом. И тотчас после этого наступала блаженная медленная прогулка с рукой на косе, во время которой можно было отереть ливший пот, вздохнуть полною грудью и оглядеть всю тянущуюся вереницу косцов и то, что делалось вокруг, в лесу и в поле.

[¶6] The longer Levin mowed, the oftener he felt the moments of unconsciousness in which it seemed not his hands that swung the scythe, but the scythe mowing of itself, a body full of life and consciousness of its own, and as though by magic, without thinking of it, the work turned out regular and well-finished of itself. These were the most blissful moments.

> Russian: Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты.

[¶7] It was only hard work when he had to break off the motion, which had become unconscious, and to think; when he had to mow round a hillock or a tuft of sorrel. The old man did this easily. When a hillock came he changed his action, and at one time with the heel, and at another with the tip of his scythe, clipped the hillock round both sides with short strokes. And while he did this he kept looking about and watching what came into his view: at one moment he picked a wild berry and ate it or offered it to Levin, then he flung away a twig with the blade of the scythe, then he looked at a quail’s nest, from which the bird flew just under the scythe, or caught a snake that crossed his path, and lifting it on the scythe as though on a fork showed it to Levin and threw it away.

> Russian: Трудно было только тогда, когда надо было прекращать это сделавшееся бессознательным движенье и думать; когда надо было окашивать кочку или невыполоный щавельник. Старик делал это легко. Приходила кочка, он изменял движенье и где пяткой, где концом косы подбивал кочку с обеих сторон коротенькими ударами. И, делая это, он всё рассматривал и наблюдал, что открывалось перед ним; то он срывал кочеток, съедал его или угощал Левина, то отбрасывал носком косы ветку, то оглядывал гнездышко перепелиное, с которого из-под самой косы вылетала самка, то ловил козюлю, попавшуюся на пути, и, как вилкой подняв ее косой, показывал Левину и отбрасывал.

[¶8] For both Levin and the young peasant behind him, such changes of position were difficult. Both of them, repeating over and over again the same strained movement, were in a perfect frenzy of toil, and were incapable of shifting their position and at the same time watching what was before them.

> Russian: И Левину и молодому малому сзади его эти перемены движений были трудны. Они оба, наладив одно напряженное движение, находились в азарте работы и не в силах были изменять движение и в то же время наблюдать, что было перед ними.

[¶9] Levin did not notice how time was passing. If he had been asked how long he had been working he would have said half an hour—and it was getting on for dinner time. As they were walking back over the cut grass, the old man called Levin’s attention to the little girls and boys who were coming from different directions, hardly visible through the long grass, and along the road towards the mowers, carrying sacks of bread dragging at their little hands and pitchers of the sour rye-beer, with cloths wrapped round them.

> Russian: Левин не замечал, как проходило время. Если бы спросили его, сколько времени он косил, он сказал бы, что полчаса, — а уж время подошло к обеду. Заходя ряд, старик обратил внимание Левина на девочек и мальчиков, которые с разных сторон, чуть видные, по высокой траве и по дороге шли к косцам, неся оттягивавшие им ручонки узелки с хлебом и заткнутые тряпками кувшинчики с квасом.

[¶10] “Look’ee, the little emmets crawling!” he said, pointing to them, and he shaded his eyes with his hand to look at the sun. They mowed two more rows; the old man stopped.

> Russian: — Вишь, козявки ползут! — сказал он, указывая на них, и из-под руки поглядел на солнце. Прошли еще два ряда, старик остановился.

[¶11] “Come, master, dinner time!” he said briskly. And on reaching the stream the mowers moved off across the lines of cut grass towards their pile of coats, where the children who had brought their dinners were sitting waiting for them. The peasants gathered into groups—those further away under a cart, those nearer under a willow bush.

> Russian: — Ну, барин, обедать! — сказал он решительно. И, дойдя до реки, косцы направились через ряды к кафтанам, у которых, дожидаясь их, сидели дети, принесшие обеды. Мужики собрались — дальние под телеги, ближние — под ракитовый куст, на который накидали травы.

[¶12] Levin sat down by them; he felt disinclined to go away.

> Russian: Левин подсел к ним; ему не хотелось уезжать.

[¶13] All constraint with the master had disappeared long ago. The peasants got ready for dinner. Some washed, the young lads bathed in the stream, others made a place comfortable for a rest, untied their sacks of bread, and uncovered the pitchers of rye-beer. The old man crumbled up some bread in a cup, stirred it with the handle of a spoon, poured water on it from the dipper, broke up some more bread, and having seasoned it with salt, he turned to the east to say his prayer.

> Russian: Всякое стеснение перед барином уже давно исчезло. Мужики приготавливались обедать. Одни мылись, молодые ребята купались в реке, другие прилаживали место для отдыха, развязывали мешочки с хлебом и оттыкали кувшинчики с квасом. Старик накрошил в чашку хлеба, размял его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще разрезал хлеба и, посыпав солью, стал на восток молиться.

[¶14] “Come, master, taste my sop,” said he, kneeling down before the cup.

> Russian: — Ну-ка, барин, моей тюрьки, — сказал он, присаживаясь на колени перед чашкой.

[¶15] The sop was so good that Levin gave up the idea of going home. He dined with the old man, and talked to him about his family affairs, taking the keenest interest in them, and told him about his own affairs and all the circumstances that could be of interest to the old man. He felt much nearer to him than to his brother, and could not help smiling at the affection he felt for this man. When the old man got up again, said his prayer, and lay down under a bush, putting some grass under his head for a pillow, Levin did the same, and in spite of the clinging flies that were so persistent in the sunshine, and the midges that tickled his hot face and body, he fell asleep at once and only waked when the sun had passed to the other side of the bush and reached him. The old man had been awake a long while, and was sitting up whetting the scythes of the younger lads.

> Russian: Тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать. Он пообедал со стариком и разговорился с ним о его домашних делах, принимая в них живейшее участие, и сообщил ему все свои дела и все обстоятельства, которые могли интересовать старика. Он чувствовал себя более близким к нему, чем к брату, и невольно улыбался от нежности, которую он испытывал к этому человеку. Когда старик опять встал, помолился и лег тут же под кустом, положив себе под изголовье травы, Левин сделал то же и, несмотря на липких, упорных на солнце мух и козявок, щекотавших его потное лицо и тело, заснул тотчас же и проснулся, только когда солнце зашло на другую сторону куста и стало доставать его. Старик давно не спал и сидел, отбивая косы молодых ребят.

[¶16] Levin looked about him and hardly recognized the place, everything was so changed. The immense stretch of meadow had been mown and was sparkling with a peculiar fresh brilliance, with its lines of already sweet-smelling grass in the slanting rays of the evening sun. And the bushes about the river had been cut down, and the river itself, not visible before, now gleaming like steel in its bends, and the moving, ascending, peasants, and the sharp wall of grass of the unmown part of the meadow, and the hawks hovering over the stripped meadow—all was perfectly new. Raising himself, Levin began considering how much had been cut and how much more could still be done that day.

> Russian: Левин оглянулся вокруг себя и не узнал места: так всё переменилось. Огромное пространство луга было скошено и блестело особенным, новым блеском, со своими уже пахнущими рядами, на вечерних косых лучах солнца. И окошенные кусты у реки, и сама река, прежде не видная, а теперь блестящая сталью в своих извивах, и движущийся и поднимающийся народ, и крутая стена травы недокошенного места луга, и ястреба, вившиеся над оголенным лугом, — всё это было совершенно ново. Очнувшись, Левин стал соображать, сколько скошено и сколько еще можно сделать нынче.

[¶17] The work done was exceptionally much for forty-two men. They had cut the whole of the big meadow, which had, in the years of serf labor, taken thirty scythes two days to mow. Only the corners remained to do, where the rows were short. But Levin felt a longing to get as much mowing done that day as possible, and was vexed with the sun sinking so quickly in the sky. He felt no weariness; all he wanted was to get his work done more and more quickly and as much done as possible.

> Russian: Сработано было чрезвычайно много на сорок два человека. Весь большой луг, который кашивали два дня при барщине в тридцать кос, был уже скошен. Нескошенными оставались углы с короткими рядами. Но Левину хотелось как можно больше скосить в этот день, и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он не чувствовал никакой усталости; ему только хотелось еще и еще поскорее и как можно больше сработать.

[¶18] “Could you cut Mashkin Upland too?—what do you think?” he said to the old man.

> Russian: — А что, еще скосим, как думаешь, Машкин Верх? — сказал он старику.

[¶19] “As God wills, the sun’s not high. A little vodka for the lads?”

> Russian: — Как Бог даст, солнце не высоко. Нечто водочки ребятам?

[¶20] At the afternoon rest, when they were sitting down again, and those who smoked had lighted their pipes, the old man told the men that “Mashkin Upland’s to be cut—there’ll be some vodka.”

> Russian: Во время полдника, когда опять сели и курящие закурили, старик объявил ребятам, что «Машкин Верх скосить — водка будет».

[¶21] “Why not cut it? Come on, Tit! We’ll look sharp! We can eat at night. Come on!” cried voices, and eating up their bread, the mowers went back to work.

> Russian: — Эка, не скосить! Заходи, Тит! Живо смахнем! Наешься ночью. Заходи! — послышались голоса, и, доедая хлеб, косцы пошли заходить.

[¶22] “Come, lads, keep it up!” said Tit, and ran on ahead almost at a trot.

> Russian: — Ну, ребята, держись! — сказал Тит и почти рысью пошел передом.

[¶23] “Get along, get along!” said the old man, hurrying after him and easily overtaking him, “I’ll mow you down, look out!”

> Russian: — Иди, иди! — говорил старик, спея за ним и легко догоняя его, — срежу! Берегись!

[¶24] And young and old mowed away, as though they were racing with one another. But however fast they worked, they did not spoil the grass, and the rows were laid just as neatly and exactly. The little piece left uncut in the corner was mown in five minutes. The last of the mowers were just ending their rows while the foremost snatched up their coats onto their shoulders, and crossed the road towards Mashkin Upland.

> Russian: И молодые и старые как бы наперегонку косили. Но, как они ни торопились, они не портили травы, и ряды откладывались так же чисто и отчетливо. Остававшийся в углу уголок был смахнут в пять минут. Еще последние косцы доходили ряды, как передние захватили кафтаны на плечи и пошли через дорогу к Машкину Верху.

[¶25] The sun was already sinking into the trees when they went with their jingling dippers into the wooded ravine of Mashkin Upland. The grass was up to their waists in the middle of the hollow, soft, tender, and feathery, spotted here and there among the trees with wild heart’s-ease.

> Russian: Солнце уже спускалось к деревьям, когда они, побрякивая брусницами, вошли в лесной овражек Машкина Верха. Трава была по пояс в середине лощины, и нежная и мягкая, лопушистая, кое-где по лесу пестреющая Иваном-да-Марьей.

[¶26] After a brief consultation—whether to take the rows lengthwise or diagonally—Prohor Yermilin, also a renowned mower, a huge, black-haired peasant, went on ahead. He went up to the top, turned back again and started mowing, and they all proceeded to form in line behind him, going downhill through the hollow and uphill right up to the edge of the forest. The sun sank behind the forest. The dew was falling by now; the mowers were in the sun only on the hillside, but below, where a mist was rising, and on the opposite side, they mowed into the fresh, dewy shade. The work went rapidly. The grass cut with a juicy sound, and was at once laid in high, fragrant rows. The mowers from all sides, brought closer together in the short row, kept urging one another on to the sound of jingling dippers and clanging scythes, and the hiss of the whetstones sharpening them, and good-humored shouts.

> Russian: После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и все стали выравниваться за ним, ходя под гору по лощине и на гору под самую опушку леса. Солнце зашло за лес. Роса уже пала, и косцы только на горке были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на той стороне шли в свежей, росистой тени. Работа кипела. Подрезаемая с сочным звуком и пряно пахнущая трава ложилась высокими рядами. Теснившиеся по коротким рядам косцы со всех сторон, побрякивая брусницами и звуча то столкнувшимися косами, то свистом бруска по оттачиваемой косе, то веселыми криками, подгоняли друг друга.

[¶27] Levin still kept between the young peasant and the old man. The old man, who had put on his short sheepskin jacket, was just as good-humored, jocose, and free in his movements. Among the trees they were continually cutting with their scythes the so-called “birch mushrooms,” swollen fat in the succulent grass. But the old man bent down every time he came across a mushroom, picked it up and put it in his bosom. “Another present for my old woman,” he said as he did so.

> Russian: Левин шел всё так же между молодым малым и стариком. Старик, надевший свою овчинную куртку, был так же весел, шутлив и свободен в движениях. В лесу беспрестанно попадались березовые, разбухшие в сочной траве грибы, которые резались косами. Но старик, встречая гриб, каждый раз сгибался, подбирал и клал зa пазуху. «Еще старухе гостинцу», приговаривал он.

[¶28] Easy as it was to mow the wet, soft grass, it was hard work going up and down the steep sides of the ravine. But this did not trouble the old man. Swinging his scythe just as ever, and moving his feet in their big, plaited shoes with firm, little steps, he climbed slowly up the steep place, and though his breeches hanging out below his smock, and his whole frame trembled with effort, he did not miss one blade of grass or one mushroom on his way, and kept making jokes with the peasants and Levin. Levin walked after him and often thought he must fall, as he climbed with a scythe up a steep cliff where it would have been hard work to clamber without anything. But he climbed up and did what he had to do. He felt as though some external force were moving him.

> Russian: Как ни было легко косить мокрую и слабую траву, но трудно было спускаться и подниматься по крутым косогорам оврага. Но старика это не стесняло. Махая всё так же косой, он маленьким, твердым шажком своих обутых в большие лапти ног влезал медленно на кручь и, хоть и трясся всем телом и отвисшими ниже рубахи портками, не пропускал на пути ни одной травинки, ни одного гриба и так же шутил с мужиками и Левиным. Левин шел за ним и часто думал, что он непременно упадет, поднимаясь с косою на такой крутой бугор, куда и без косы трудно влезть; но он взлезал и делал что надо. Он чувствовал, что какая-то внешняя сила двигала им.

## 75. Part Three · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/75/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/75/#p-N

[¶0] Mashkin Upland was mown, the last row finished, the peasants had put on their coats and were gaily trudging home. Levin got on his horse and, parting regretfully from the peasants, rode homewards. On the hillside he looked back; he could not see them in the mist that had risen from the valley; he could only hear rough, good-humored voices, laughter, and the sound of clanking scythes.

> Russian: Машкин Верх скосили, доделали последние ряды, надели кафтаны и весело пошли к дому. Левин сел на лошадь и, с сожалением простившись с мужиками, поехал домой. С горы он оглянулся; их не видно было в поднимавшемся из низу тумане; были слышны только веселые грубые голоса, хохот и звук сталкивающихся кос.

[¶1] Sergey Ivanovitch had long ago finished dinner, and was drinking iced lemon and water in his own room, looking through the reviews and papers which he had only just received by post, when Levin rushed into the room, talking merrily, with his wet and matted hair sticking to his forehead, and his back and chest grimed and moist.

> Russian: Сергей Иванович давно уже отобедал и пил воду с лимоном и льдом в своей комнате, просматривая только что полученные с почты газеты и журналы, когда Левин, с прилипшими от пота ко лбу спутанными волосами и почерневшею, мокрою спиной и грудью, с веселым говором ворвался к нему в комнату.

[¶2] “We mowed the whole meadow! Oh, it is nice, delicious! And how have you been getting on?” said Levin, completely forgetting the disagreeable conversation of the previous day.

> Russian: — А мы сработали весь луг! Ах, как хорошо, удивительно! А ты как поживал? — говорил Левин, совершенно забыв вчерашний неприятный разговор.

[¶3] “Mercy! what do you look like!” said Sergey Ivanovitch, for the first moment looking round with some dissatisfaction. “And the door, do shut the door!” he cried. “You must have let in a dozen at least.”

> Russian: — Батюшки! на что ты похож! — сказал Сергей Иванович, в первую минуту недовольно оглядываясь на брата. — Да дверь-то, дверь-то затворяй! — вскрикнул он. — Непременно впустил десяток целый.

[¶4] Sergey Ivanovitch could not endure flies, and in his own room he never opened the window except at night, and carefully kept the door shut.

> Russian: Сергей Иванович терпеть не мог мух и в своей комнате отворял окна только ночью и старательно затворял двери.

[¶5] “Not one, on my honor. But if I have, I’ll catch them. You wouldn’t believe what a pleasure it is! How have you spent the day?”

> Russian: — Ей-Богу ни одной. А если впустил, я поймаю. Ты не поверишь, какое наслаждение! Ты как провел день?

[¶6] “Very well. But have you really been mowing the whole day? I expect you’re as hungry as a wolf. Kouzma has got everything ready for you.”

> Russian: — Я хорошо. Но неужели ты целый день косил? Ты, я думаю, голоден, как волк. Кузьма тебе всё приготовил.

[¶7] “No, I don’t feel hungry even. I had something to eat there. But I’ll go and wash.”

> Russian: — Нет, мне и есть не хочется. Я там поел. А вот пойду умоюсь.

[¶8] “Yes, go along, go along, and I’ll come to you directly,” said Sergey Ivanovitch, shaking his head as he looked at his brother. “Go along, make haste,” he added smiling, and gathering up his books, he prepared to go too. He, too, felt suddenly good-humored and disinclined to leave his brother’s side. “But what did you do while it was raining?”

> Russian: — Ну, иди, иди, и я сейчас приду к тебе, — сказал Сергей Иванович, покачивая головой, глядя на брата. — Иди же скорей, — прибавил он улыбаясь и, собрав свои книги, приготовился итти. Ему самому вдруг стало весело и не хотелось расставаться с братом. — Ну, а во время дождя где ты был?

[¶9] “Rain? Why, there was scarcely a drop. I’ll come directly. So you had a nice day too? That’s first-rate.” And Levin went off to change his clothes.

> Russian: — Какой же дождь? Чуть покрапал. Так я сейчас приду. Так ты хорошо провел день? Ну, и отлично. — И Левин ушел одеваться.

[¶10] Five minutes later the brothers met in the dining-room. Although it seemed to Levin that he was not hungry, and he sat down to dinner simply so as not to hurt Kouzma’s feelings, yet when he began to eat the dinner struck him as extraordinarily good. Sergey Ivanovitch watched him with a smile.

> Russian: Через пять минут братья сошлись в столовой. Хотя Левину и казалось, что не хочется есть, и он сел за обед, только чтобы не обидеть Кузьму, но когда начал есть, то обед показался ему чрезвычайно вкусен. Сергей Иванович улыбаясь глядел на него.

[¶11] “Oh, by the way, there’s a letter for you,” said he. “Kouzma, bring it down, please. And mind you shut the doors.”

> Russian: — Ах да, тебе письмо, — сказал он. — Кузьма, принеси, пожалуйста, снизу. Да смотри, дверь затворяй.

[¶12] The letter was from Oblonsky. Levin read it aloud. Oblonsky wrote to him from Petersburg: “I have had a letter from Dolly; she’s at Ergushovo, and everything seems going wrong there. Do ride over and see her, please; help her with advice; you know all about it. She will be so glad to see you. She’s quite alone, poor thing. My mother-in-law and all of them are still abroad.”

> Russian: Письмо было от Облонского. Левин вслух прочел его. Облонский писал из Петербурга: «Я получил письмо от Долли, она в Ергушове, и у ней всё не ладится. Съезди, пожалуйста, к ней, помоги советом, ты всё знаешь. Она так рада будет тебя видеть. Она совсем одна, бедная. Теща со всеми еще зa границей».

[¶13] “That’s capital! I will certainly ride over to her,” said Levin. “Or we’ll go together. She’s such a splendid woman, isn’t she?”

> Russian: — Вот отлично! Непременно съезжу к ним, — сказал Левин. — А то поедем вместе. Она такая славная. Не правда ли?

[¶14] “They’re not far from here, then?”

> Russian: — А они недалеко тут?

[¶15] “Twenty-five miles. Or perhaps it is thirty. But a capital road. Capital, we’ll drive over.”

> Russian: — Верст тридцать. Пожалуй, и сорок будет. Но отличная дорога. Отлично съездим.

[¶16] “I shall be delighted,” said Sergey Ivanovitch, still smiling. The sight of his younger brother’s appearance had immediately put him in a good humor.

> Russian: — Очень рад, — всё улыбаясь, сказал Сергей Иванович. Вид меньшого брата непосредственно располагал его к веселости.

[¶17] “Well, you have an appetite!” he said, looking at his dark-red, sunburnt face and neck bent over the plate.

> Russian: — Ну, аппетит у тебя! — сказал он, глядя на его склоненное над тарелкой буро-красно-загорелое лицо и шею.

[¶18] “Splendid! You can’t imagine what an effectual remedy it is for every sort of foolishness. I want to enrich medicine with a new word: _Arbeitskur_.”

> Russian: — Отлично! Ты не поверишь, какой это режим полезный против всякой дури. Я хочу обогатить медицину новым термином: Arbeitscur.

[¶19] “Well, but you don’t need it, I should fancy.”

> Russian: — Ну, тебе-то это не нужно, кажется.

[¶20] “No, but for all sorts of nervous invalids.”

> Russian: — Да, но разным нервным больным.

[¶21] “Yes, it ought to be tried. I had meant to come to the mowing to look at you, but it was so unbearably hot that I got no further than the forest. I sat there a little, and went on by the forest to the village, met your old nurse, and sounded her as to the peasants’ view of you. As far as I can make out, they don’t approve of this. She said: ‘It’s not a gentleman’s work.’ Altogether, I fancy that in the people’s ideas there are very clear and definite notions of certain, as they call it, ‘gentlemanly’ lines of action. And they don’t sanction the gentry’s moving outside bounds clearly laid down in their ideas.”

> Russian: — Да, это надо испытать. А я ведь хотел было прийти на покос посмотреть на тебя, но жара была такая невыносимая, что я не пошел дальше леса. Я посидел и лесом прошел на слободу, встретил твою кормилицу и сондировал ее насчет взгляда мужиков на тебя. Как я понял, они не одобряют этого. Она сказала: «не господское дело». Вообще мне кажется, что в понятии народном очень твердо определены требования на известную, как они называют, «господскую» деятельность. И они не допускают, чтобы господа выходили из определившейся в их понятии рамки.

[¶22] “Maybe so; but anyway it’s a pleasure such as I have never known in my life. And there’s no harm in it, you know. Is there?” answered Levin. “I can’t help it if they don’t like it. Though I do believe it’s all right. Eh?”

> Russian: — Может быть; но ведь это такое удовольствие, какого я в жизнь свою не испытывал. И дурного ведь ничего нет. Не правда ли? — отвечал Левин. — Что же делать, если им не нравится. А впрочем, я думаю, что ничего. А?

[¶23] “Altogether,” pursued Sergey Ivanovitch, “you’re satisfied with your day?”

> Russian: — Вообще, — продолжал Сергей Иванович, — ты, как я вижу, доволен своим днем.

[¶24] “Quite satisfied. We cut the whole meadow. And such a splendid old man I made friends with there! You can’t fancy how delightful he was!”

> Russian: — Очень доволен. Мы скосили весь луг. И с каким стариком я там подружился! Это ты не можешь себе представить, что за прелесть!

[¶25] “Well, so you’re content with your day. And so am I. First, I solved two chess problems, and one a very pretty one—a pawn opening. I’ll show it you. And then—I thought over our conversation yesterday.”

> Russian: — Ну, так доволен своим днем. И я тоже. Во-первых, я решил две шахматные задачи, и одна очень мила, — открывается пешкой. Я тебе покажу. А потом думал о нашем вчерашнем разговоре.

[¶26] “Eh! our conversation yesterday?” said Levin, blissfully dropping his eyelids and drawing deep breaths after finishing his dinner, and absolutely incapable of recalling what their conversation yesterday was about.

> Russian: — Что? о вчерашнем разговоре? — сказал Левин, блаженно щурясь и отдуваясь после оконченного обеда и решительно не в силах вспомнить, какой это был вчерашний разговор.

[¶27] “I think you are partly right. Our difference of opinion amounts to this, that you make the mainspring self-interest, while I suppose that interest in the common weal is bound to exist in every man of a certain degree of advancement. Possibly you are right too, that action founded on material interest would be more desirable. You are altogether, as the French say, too _primesautière_ a nature; you must have intense, energetic action, or nothing.”

> Russian: — Я нахожу, что ты прав отчасти. Разногласие наше заключается в том, что ты ставишь двигателем личный интерес, а я полагаю, что интерес общего блага должен быть у всякого человека, стоящего на известной степени образования. Может быть, ты и прав, что желательнее была бы заинтересованная материально деятельность. Вообще ты натура слишком ргіmesautière, как говорят Французы; ты хочешь страстной, энергической деятельности или ничего.

[¶28] Levin listened to his brother and did not understand a single word, and did not want to understand. He was only afraid his brother might ask him some question which would make it evident he had not heard.

> Russian: Левин слушал брата и решительно ничего не понимал и не хотел понимать. Он только боялся, как бы брат не спросил его такой вопрос, по которому будет видно, что он ничего не слышал.

[¶29] “So that’s what I think it is, my dear boy,” said Sergey Ivanovitch, touching him on the shoulder.

> Russian: — Так-то, дружок, — сказал Сергей Иванович, трогая его по плечу.

[¶30] “Yes, of course. But, do you know? I won’t stand up for my view,” answered Levin, with a guilty, childlike smile. “Whatever was it I was disputing about?” he wondered. “Of course, I’m right, and he’s right, and it’s all first-rate. Only I must go round to the counting house and see to things.” He got up, stretching and smiling. Sergey Ivanovitch smiled too.

> Russian: — Да, разумеется. Да что же! Я не стою за свое, — отвечал Левин с детскою, виноватою улыбкой. «О чем бишь я спорил? — думал он. — Разумеется, и я прав и он прав, и всё прекрасно. Надо только пойти в контору распорядиться». Он встал, потягиваясь и улыбаясь. Сергей Иванович тоже улыбнулся.

[¶31] “If you want to go out, let’s go together,” he said, disinclined to be parted from his brother, who seemed positively breathing out freshness and energy. “Come, we’ll go to the counting house, if you have to go there.”

> Russian: — Хочешь пройтись, пойдем вместе, — сказал он, не желая расставаться с братом, от которого так и веяло свежестью и бодростью. — Пойдем, зайдем и в контору, если тебе нужно.

[¶32] “Oh, heavens!” shouted Levin, so loudly that Sergey Ivanovitch was quite frightened.

> Russian: — Ах, батюшки! — вскрикнул Левин так громко, что Сергей Иванович испугался.

[¶33] “What, what is the matter?”

> Russian: — Что, что ты?

[¶34] “How’s Agafea Mihalovna’s hand?” said Levin, slapping himself on the head. “I’d positively forgotten her even.”

> Russian: — Что рука Агафьи Михайловны? — сказал Левин, ударяя себя по голове. — Я и забыл про нее.

[¶35] “It’s much better.”

> Russian: — Лучше гораздо.

[¶36] “Well, anyway I’ll run down to her. Before you’ve time to get your hat on, I’ll be back.”

> Russian: — Ну, всё-таки я сбегаю к ней. Ты не успеешь шляпы надеть, я вернусь.

[¶37] And he ran downstairs, clattering with his heels like a spring-rattle.

> Russian: И он, как трещетка, загремел каблуками, сбегая с лестницы.

## 76. Part Three · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch had gone to Petersburg to perform the most natural and essential official duty—so familiar to everyone in the government service, though incomprehensible to outsiders—that duty, but for which one could hardly be in government service, of reminding the ministry of his existence—and having, for the due performance of this rite, taken all the available cash from home, was gaily and agreeably spending his days at the races and in the summer villas. Meanwhile Dolly and the children had moved into the country, to cut down expenses as much as possible. She had gone to Ergushovo, the estate that had been her dowry, and the one where in spring the forest had been sold. It was nearly forty miles from Levin’s Pokrovskoe. The big, old house at Ergushovo had been pulled down long ago, and the old prince had had the lodge done up and built on to. Twenty years before, when Dolly was a child, the lodge had been roomy and comfortable, though, like all lodges, it stood sideways to the entrance avenue, and faced the south. But by now this lodge was old and dilapidated. When Stepan Arkadyevitch had gone down in the spring to sell the forest, Dolly had begged him to look over the house and order what repairs might be needed. Stepan Arkadyevitch, like all unfaithful husbands indeed, was very solicitous for his wife’s comfort, and he had himself looked over the house, and given instructions about everything that he considered necessary. What he considered necessary was to cover all the furniture with cretonne, to put up curtains, to weed the garden, to make a little bridge on the pond, and to plant flowers. But he forgot many other essential matters, the want of which greatly distressed Darya Alexandrovna later on.

> Russian: В то время как Степан Аркадьич приехал в Петербург для исполнения самой естественной, известной всем служащим, хотя и непонятной для неслужащих, нужнейшей обязанности, без которой нет возможности служить, — напомнить о себе в министерстве, — и при исполнении этой обязанности, взяв почти все деньги из дому, весело и приятно проводил время и на скачках и на дачах, Долли с детьми переехала в деревню, чтоб уменьшить сколько возможно расходы. Она переехала в свою приданую деревню Ергушово, ту самую, где весной был продан лес и которая была в пятидесяти верстах от Покровского Левина. В Ергушове большой старый дом был давно сломан, и еще князем был отделан и увеличен флигель. Флигель лет двадцать тому назад, когда Долли была ребенком, был поместителен и удобен, хоть и стоял, как все флигеля, боком к выездной аллее и к югу. Но теперь флигель этот был стар и гнил. Когда еще Степан Аркадьич ездил весной продавать лес, Долли просила его осмотреть дом и велеть поправить что нужно. Степан Аркадьич, как и все виноватые мужья, очень заботившийся об удобствах жены, сам осмотрел дом и сделал распоряжения обо всем, по его понятию, нужном. По его понятию, надо было перебить кретоном всю мебель, повесить гардины, расчистить сад, сделать мостик у пруда и посадить цветы; но он забыл много других необходимых вещей, недостаток которых потом измучал Дарью Александровну.

[¶1] In spite of Stepan Arkadyevitch’s efforts to be an attentive father and husband, he never could keep in his mind that he had a wife and children. He had bachelor tastes, and it was in accordance with them that he shaped his life. On his return to Moscow he informed his wife with pride that everything was ready, that the house would be a little paradise, and that he advised her most certainly to go. His wife’s staying away in the country was very agreeable to Stepan Arkadyevitch from every point of view: it did the children good, it decreased expenses, and it left him more at liberty. Darya Alexandrovna regarded staying in the country for the summer as essential for the children, especially for the little girl, who had not succeeded in regaining her strength after the scarlatina, and also as a means of escaping the petty humiliations, the little bills owing to the wood-merchant, the fishmonger, the shoemaker, which made her miserable. Besides this, she was pleased to go away to the country because she was dreaming of getting her sister Kitty to stay with her there. Kitty was to be back from abroad in the middle of the summer, and bathing had been prescribed for her. Kitty wrote that no prospect was so alluring as to spend the summer with Dolly at Ergushovo, full of childish associations for both of them.

> Russian: Как ни старался Степан Аркадьич быть заботливым отцом и мужем, он никак не мог помнить, что у него есть жена и дети. У него были холостые вкусы, и только с ними он соображался. Вернувшись в Москву, он с гордостью объявил жене, что всё приготовлено, что дом будет игрушечка и что он ей очень советует ехать. Степану Аркадьичу отъезд жены в деревню был очень приятен во всех отношениях: и детям здорово, и расходов меньше, и ему свободнее. Дарья же Александровна считала переезд в деревню на лето необходимым для детей, в особенности для девочки, которая не могла поправиться после скарлатины, и наконец, чтоб избавиться от мелких унижений, мелких долгов дровлнику, рыбнику, башмачнику, которые измучали ее. Сверх того, отъезд был ей приятен еще и потому, что она мечтала залучить к себе в деревню сестру Кити, которая должна была возвратиться из-за границы в середине лета, и ей предписано было купанье. Кити писала с вод, что ничто ей так не улыбается, как провести лето с Долли в Ергушове, полном детских воспоминаний для них обеих.

[¶2] The first days of her existence in the country were very hard for Dolly. She used to stay in the country as a child, and the impression she had retained of it was that the country was a refuge from all the unpleasantness of the town, that life there, though not luxurious—Dolly could easily make up her mind to that—was cheap and comfortable; that there was plenty of everything, everything was cheap, everything could be got, and children were happy. But now coming to the country as the head of a family, she perceived that it was all utterly unlike what she had fancied.

> Russian: Первое время деревенской жизни было для Долли очень трудное. Она живала в деревне в детстве, и у ней осталось впечатление, что деревня есть спасенье от всех городских неприятностей, что жизнь там хотя и не красива (с этим Долли легко мирилась), зато дешева и удобна: всё есть, всё дешево, всё можно достать, и детям хорошо. Но теперь, хозяйкой приехав в деревню, она увидела, что это всё совсем не так, как она думала.

[¶3] The day after their arrival there was a heavy fall of rain, and in the night the water came through in the corridor and in the nursery, so that the beds had to be carried into the drawing-room. There was no kitchen maid to be found; of the nine cows, it appeared from the words of the cowherd-woman that some were about to calve, others had just calved, others were old, and others again hard-uddered; there was not butter nor milk enough even for the children. There were no eggs. They could get no fowls; old, purplish, stringy cocks were all they had for roasting and boiling. Impossible to get women to scrub the floors—all were potato-hoeing. Driving was out of the question, because one of the horses was restive, and bolted in the shafts. There was no place where they could bathe; the whole of the river-bank was trampled by the cattle and open to the road; even walks were impossible, for the cattle strayed into the garden through a gap in the hedge, and there was one terrible bull, who bellowed, and therefore might be expected to gore somebody. There were no proper cupboards for their clothes; what cupboards there were either would not close at all, or burst open whenever anyone passed by them. There were no pots and pans; there was no copper in the washhouse, nor even an ironing-board in the maids’ room.

> Russian: На другой день по их приезде пошел проливной дождь, и ночью потекло в коридоре и в детской, так что кроватки перенесли в гостиную. Кухарки людской не было; из девяти коров оказались, по словам скотницы, одни тельные, другие первым теленком, третьи стары, четвертые тугосиси; ни масла, ни молока даже детям не доставало. Яиц не было. Курицу нельзя было достать; жарили и варили старых, лиловых, жилистых петухов. Нельзя было достать баб, чтобы вымыть полы, — все были на картошках. Кататься нельзя было, потому что одна лошадь заминалась и рвала в дышле. Купаться было негде, — весь берег реки был истоптан скотиной и открыт с дороги; даже гулять нельзя было ходить, потому что скотина входила в сад через сломанный забор, и был один страшный бык, который ревел и потому, должно быть, бодался. Шкапов для платья не было. Какие были, те не закрывались и сами открывались, когда проходили мимо их. Чугунов и корчаг не было; котла для прачечной и даже гладильной доски для девичьей не было.

[¶4] Finding instead of peace and rest all these, from her point of view, fearful calamities, Darya Alexandrovna was at first in despair. She exerted herself to the utmost, felt the hopelessness of the position, and was every instant suppressing the tears that started into her eyes. The bailiff, a retired quartermaster, whom Stepan Arkadyevitch had taken a fancy to and had appointed bailiff on account of his handsome and respectful appearance as a hall-porter, showed no sympathy for Darya Alexandrovna’s woes. He said respectfully, “nothing can be done, the peasants are such a wretched lot,” and did nothing to help her.

> Russian: Первое время, вместо спокойствия и отдыха, попав на эти страшные, с ее точки зрения, бедствия, Дарья Александровна была в отчаянии: хлопотала изо всех сил, чувствовала безвыходность положения и каждую минуту удерживала слезы, навертывавшиеся ей на глаза. Управляющий, бывший вахмистр, которого Степан Аркадьич полюбил и определил из швейцаров за его красивую и почтительную наружность, не принимал никакого участия в бедствиях Дарьи Александровны, говорил почтительно: «никак невозможно, такой народ скверный» и ни в чем не помогал.

[¶5] The position seemed hopeless. But in the Oblonskys’ household, as in all families indeed, there was one inconspicuous but most valuable and useful person, Marya Philimonovna. She soothed her mistress, assured her that everything would _come round_ (it was her expression, and Matvey had borrowed it from her), and without fuss or hurry proceeded to set to work herself. She had immediately made friends with the bailiff’s wife, and on the very first day she drank tea with her and the bailiff under the acacias, and reviewed all the circumstances of the position. Very soon Marya Philimonovna had established her club, so to say, under the acacias, and there it was, in this club, consisting of the bailiff’s wife, the village elder, and the counting-house clerk, that the difficulties of existence were gradually smoothed away, and in a week’s time everything actually had come round. The roof was mended, a kitchen maid was found—a crony of the village elder’s—hens were bought, the cows began giving milk, the garden hedge was stopped up with stakes, the carpenter made a mangle, hooks were put in the cupboards, and they ceased to burst open spontaneously, and an ironing-board covered with army cloth was placed across from the arm of a chair to the chest of drawers, and there was a smell of flatirons in the maids’ room.

> Russian: Положение казалось безвыходным. Но в доме Облонских, как и во всех семейных домах, было одно незаметное, но важнейшее и полезнейшее лицо — Матрена Филимоновна. Она успокоивала барыню, уверяла ее, что всё образуется (это было ее слово, и от нее перенял его Матвей), и сама, не торопясь и не волнуясь, действовала. Она тотчас же сошлась с приказчицей и в первый же день пила с нею и с приказчиком чай под акациями и обсуждала все дела. Скоро под акациями учредился клуб Матрены Филимоновны, и тут, через этот клуб, состоявший из приказчицы, старосты и конторщика, стали понемногу уравниваться трудности жизни, и через неделю действительно всё образовалось. Крышу починили, кухарку нашли — Старостину куму, кур купили, коровы стали давать молока, сад загородили жердями, каток сделал плотник, к шкапам приделали крючки, и они стали отворяться не произвольно, и гладильная доска, обернутая солдатским сукном, легла с ручки кресла на комод, и в девичьей запахло утюгом.

[¶6] “Just see, now, and you were quite in despair,” said Marya Philimonovna, pointing to the ironing-board. They even rigged up a bathing-shed of straw hurdles. Lily began to bathe, and Darya Alexandrovna began to realize, if only in part, her expectations, if not of a peaceful, at least of a comfortable, life in the country. Peaceful with six children Darya Alexandrovna could not be. One would fall ill, another might easily become so, a third would be without something necessary, a fourth would show symptoms of a bad disposition, and so on. Rare indeed were the brief periods of peace. But these cares and anxieties were for Darya Alexandrovna the sole happiness possible. Had it not been for them, she would have been left alone to brood over her husband who did not love her. And besides, hard though it was for the mother to bear the dread of illness, the illnesses themselves, and the grief of seeing signs of evil propensities in her children—the children themselves were even now repaying her in small joys for her sufferings. Those joys were so small that they passed unnoticed, like gold in sand, and at bad moments she could see nothing but the pain, nothing but sand; but there were good moments too when she saw nothing but the joy, nothing but gold.

> Russian: — Ну вот! а всё отчаявались, — сказала Матрена Филимоновна, указывая на доску. Даже построили из соломенных щитов купальню. Лили стала купаться, и для Дарьи Александровны сбылись хотя отчасти ее ожидания, хотя не спокойной, но удобной деревенской жизни. Спокойною с шестью детьми Дарья Александровна не могла быть. Один заболевал, другой мог заболеть, третьему не доставало чего-нибудь, четвертый выказывал признаки дурного характера, и т.д., и т. д. Редко, редко выдавались короткие спокойные периоды. Но хлопоты и беспокойства эти были для Дарьи Александровны единственно возможным счастьем. Если бы не было этого, она бы оставалась одна со своими мыслями о муже, который не любил ее. Но кроме того, как ни тяжелы были для матери страх болезней, самые болезни и горе в виду признаков дурных наклонностей в детях, — сами дети выплачивали ей уже теперь мелкими радостями за ее горести. Радости эти были так мелки, что они незаметны были, как золото в песке, и в дурные минуты она видела одни горести, один песок; но были и хорошие минуты, когда она видела одни радости, одно золото.

[¶7] Now in the solitude of the country, she began to be more and more frequently aware of those joys. Often, looking at them, she would make every possible effort to persuade herself that she was mistaken, that she as a mother was partial to her children. All the same, she could not help saying to herself that she had charming children, all six of them in different ways, but a set of children such as is not often to be met with, and she was happy in them, and proud of them.

> Russian: Теперь, в уединении деревни, она чаще и чаще стала сознавать эти радости. Часто, глядя на них, она делала всевозможные усилия, чтоб убедить себя, что она заблуждается, что она, как мать, пристрастна к своим детям; всё-таки она не могла не говорить себе, что у нее прелестные дети, все шестеро, все в равных родах, но такие, какие редко бывают, — и была счастлива ими и гордилась ими.

## 77. Part Three · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77/#p-N

[¶0] Towards the end of May, when everything had been more or less satisfactorily arranged, she received her husband’s answer to her complaints of the disorganized state of things in the country. He wrote begging her forgiveness for not having thought of everything before, and promised to come down at the first chance. This chance did not present itself, and till the beginning of June Darya Alexandrovna stayed alone in the country.

> Russian: В конце мая, когда уже всё более или менее устроилось, она получила ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он писал ей, прося прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна жила одна в деревне.

[¶1] On the Sunday in St. Peter’s week Darya Alexandrovna drove to mass for all her children to take the sacrament. Darya Alexandrovna in her intimate, philosophical talks with her sister, her mother, and her friends very often astonished them by the freedom of her views in regard to religion. She had a strange religion of transmigration of souls all her own, in which she had firm faith, troubling herself little about the dogmas of the Church. But in her family she was strict in carrying out all that was required by the Church—and not merely in order to set an example, but with all her heart in it. The fact that the children had not been at the sacrament for nearly a year worried her extremely, and with the full approval and sympathy of Marya Philimonovna she decided that this should take place now in the summer.

> Russian: Петровками, в воскресенье, Дарья Александровна ездила к обедне причащать всех своих детей. Дарья Александровна в своих задушевных, философских разговорах с сестрой, матерью, друзьями очень часто удивляла их своим вольнодумством относительно религии. У ней была своя странная религия метемпсихозы, в которую она твердо верила, мало заботясь о догматах церкви. Но в семье она — и не для того только, чтобы показывать пример, а от всей души — строго исполняла все церковные требования, и то, что дети около года не были у причастия, очень беспокоило ее, и, с полным одобрением и сочувствием Матрены Филимоновны, она решила совершить это теперь, летом.

[¶2] For several days before, Darya Alexandrovna was busily deliberating on how to dress all the children. Frocks were made or altered and washed, seams and flounces were let out, buttons were sewn on, and ribbons got ready. One dress, Tanya’s, which the English governess had undertaken, cost Darya Alexandrovna much loss of temper. The English governess in altering it had made the seams in the wrong place, had taken up the sleeves too much, and altogether spoilt the dress. It was so narrow on Tanya’s shoulders that it was quite painful to look at her. But Marya Philimonovna had the happy thought of putting in gussets, and adding a little shoulder-cape. The dress was set right, but there was nearly a quarrel with the English governess. On the morning, however, all was happily arranged, and towards ten o’clock—the time at which they had asked the priest to wait for them for the mass—the children in their new dresses, with beaming faces, stood on the step before the carriage waiting for their mother.

> Russian: Дарья Александровна за несколько дней вперед обдумала, как одеть всех детей. Были сшиты, переделаны и вымыты платья, выпущены рубцы и оборки, пришиты пуговки и приготовлены ленты. Одно платье на Таню, которое взялась шить Англичанка, испортило много крови Дарье Александровне. Англичанка, перешивая, сделала выточки не на месте, слишком вынула рукава и совсем было испортила платье. Тане подхватило плечи так, что видеть было больно. Но Матрена Филимоновна догадалась вставить клинья и сделать пелеринку. Дело поправилось, но с Англичанкой произошла было почти ссора. На утро однако всё устроилось, и к девяти часам — срок, до которого просили батюшку подождать с обедней, сияющие радостью, разодетые дети стояли у крыльца пред коляской, дожидаясь матери.

[¶3] To the carriage, instead of the restive Raven, they had harnessed, thanks to the representations of Marya Philimonovna, the bailiff’s horse, Brownie, and Darya Alexandrovna, delayed by anxiety over her own attire, came out and got in, dressed in a white muslin gown.

> Russian: В коляску, вместо заминающегося Ворона, запрягли, по протекции Матрены Филимоновны, приказчикова Бурого, и Дарья Александровна, задержанная заботами о своем туалете, одетая в белое кисейное платье, вышла садиться.

[¶4] Darya Alexandrovna had done her hair, and dressed with care and excitement. In the old days she had dressed for her own sake to look pretty and be admired. Later on, as she got older, dress became more and more distasteful to her. She saw that she was losing her good looks. But now she began to feel pleasure and interest in dress again. Now she did not dress for her own sake, not for the sake of her own beauty, but simply that as the mother of those exquisite creatures she might not spoil the general effect. And looking at herself for the last time in the looking-glass she was satisfied with herself. She looked nice. Not nice as she would have wished to look nice in old days at a ball, but nice for the object which she now had in view.

> Russian: Дарья Александровна причесывалась и одевалась с заботой и волнением. Прежде она одевалась для себя, чтобы быть красивой и нравиться; потом, чем больше она старелась, тем неприятнее ей становилось одеваться; она видела, как она подурнела. Но теперь она опять одевалась с удовольствием и волнением. Теперь она одевалась не для себя, не для своей красоты, а для того, чтоб она, как мать этих прелестей, не испортила общего впечатления. И, посмотревшись в последний раз в зеркало, она осталась довольна собой. Она была хороша. Не так хороша, как она бывало хотела быть хороша на бале, но хороша для той цели, которую она теперь имела в виду.

[¶5] In the church there was no one but the peasants, the servants and their women-folk. But Darya Alexandrovna saw, or fancied she saw, the sensation produced by her children and her. The children were not only beautiful to look at in their smart little dresses, but they were charming in the way they behaved. Aliosha, it is true, did not stand quite correctly; he kept turning round, trying to look at his little jacket from behind; but all the same he was wonderfully sweet. Tanya behaved like a grown-up person, and looked after the little ones. And the smallest, Lily, was bewitching in her naïve astonishment at everything, and it was difficult not to smile when, after taking the sacrament, she said in English, “Please, some more.”

> Russian: В церкви никого, кроме мужиков, дворников и их баб, не было. Но Дарья Александровна видела, или ей казалось, что она видела, восхищение, возбуждаемое ее детьми и ею. Дети не только были прекрасны собой в своих нарядных платьицах, но они были милы тем, как хорошо они себя держали. Алеша, правда, стоял не совсем хорошо: он всё поворачивался и хотел видеть сзади свою курточку; но всё-таки он был необыкновенно мил. Таня стояла как большая и смотрела за маленькими. Но меньшая, Лили, была прелестна своим наивным удивлением пред всем, и трудно было не улыбнуться, когда, причастившись, она сказала: «please, some mоге».

[¶6] On the way home the children felt that something solemn had happened, and were very sedate.

> Russian: Возвращаясь домой, дети чувствовали, что что-то торжественное совершилось, и были очень смирны.

[¶7] Everything went happily at home too; but at lunch Grisha began whistling, and, what was worse, was disobedient to the English governess, and was forbidden to have any tart. Darya Alexandrovna would not have let things go so far on such a day had she been present; but she had to support the English governess’s authority, and she upheld her decision that Grisha should have no tart. This rather spoiled the general good humor. Grisha cried, declaring that Nikolinka had whistled too, and he was not punished, and that he wasn’t crying for the tart—he didn’t care—but at being unjustly treated. This was really too tragic, and Darya Alexandrovna made up her mind to persuade the English governess to forgive Grisha, and she went to speak to her. But on the way, as she passed the drawing-room, she beheld a scene, filling her heart with such pleasure that the tears came into her eyes, and she forgave the delinquent herself.

> Russian: Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже всего, не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую радость. Гриша плакал, говоря, что и Николинька свистал, но что вот его не наказали и что он не от пирога плачет, — ему всё равно, — но о том, что с ним несправедливы. Это было слишком уже грустно, и Дарья Александровна решилась, переговорив с Англичанкой, простить Гришу и пошла к ней. Но тут, проходя чрез залу, она увидала сцену, наполнившую такою радостью ее сердце, что слезы выступили ей на глаза, и она сама простила преступника.

[¶8] The culprit was sitting at the window in the corner of the drawing-room; beside him was standing Tanya with a plate. On the pretext of wanting to give some dinner to her dolls, she had asked the governess’s permission to take her share of tart to the nursery, and had taken it instead to her brother. While still weeping over the injustice of his punishment, he was eating the tart, and kept saying through his sobs, “Eat yourself; let’s eat it together ... together.”

> Russian: Наказанный сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с тарелкой. Под видом желания обеда для кукол, она попросила у Англичанки позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла ее брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказания, он ел принесенный пирог и сквозь рыдания приговаривал: «ешь сама, вместе будем есть... вместе».

[¶9] Tanya had at first been under the influence of her pity for Grisha, then of a sense of her noble action, and tears were standing in her eyes too; but she did not refuse, and ate her share.

> Russian: На Таню сначала подействовала жалость за Гришу, потом сознание своего добродетельного поступка, и слезы у ней тоже стояли в глазах; но она, не отказываясь, ела свою долю.

[¶10] On catching sight of their mother they were dismayed, but, looking into her face, they saw they were not doing wrong. They burst out laughing, and, with their mouths full of tart, they began wiping their smiling lips with their hands, and smearing their radiant faces all over with tears and jam.

> Russian: Увидав мать, они испугались, но, вглядевшись в ее лицо, поняли, что они делают хорошо, засмеялись и с полными пирогом ртами стали обтирать улыбающиеся губы руками и измазали все свои сияющие лица слезами и вареньем.

[¶11] “Mercy! Your new white frock! Tanya! Grisha!” said their mother, trying to save the frock, but with tears in her eyes, smiling a blissful, rapturous smile.

> Russian: — Матушки!! Новое, белое платье! Таня! Гриша! — говорила мать, стараясь спасти платье, но со слезами на глазах улыбаясь блаженною, восторженною улыбкой.

[¶12] The new frocks were taken off, and orders were given for the little girls to have their blouses put on, and the boys their old jackets, and the wagonette to be harnessed; with Brownie, to the bailiff’s annoyance, again in the shafts, to drive out for mushroom picking and bathing. A roar of delighted shrieks arose in the nursery, and never ceased till they had set off for the bathing-place.

> Russian: Новые платья сняли, велели надеть девочкам блузки, а мальчикам старые курточки и велели закладывать линейку, опять, к огорчению приказчика, — Бурого в дышло, чтоб ехать за грибами и на купальню. Стон восторженного визга поднялся в детской и не умолкал до самого отъезда на купальню.

[¶13] They gathered a whole basketful of mushrooms; even Lily found a birch mushroom. It had always happened before that Miss Hoole found them and pointed them out to her; but this time she found a big one quite of herself, and there was a general scream of delight, “Lily has found a mushroom!”

> Russian: Грибов набрали целую корзинку, даже Лили нашла березовый гриб. Прежде бывало так, что мисс Гуль найдет и покажет ей: но теперь она сама нашла большой березовый шлюпик, и был общий восторженный крик: «Лили нашла шлюпик!»

[¶14] Then they reached the river, put the horses under the birch trees, and went to the bathing-place. The coachman, Terenty, fastened the horses, who kept whisking away the flies, to a tree, and, treading down the grass, lay down in the shade of a birch and smoked his shag, while the never-ceasing shrieks of delight of the children floated across to him from the bathing-place.

> Russian: Потом подъехали к реке, поставили лошадей под березками и пошли в купальню. Кучер Терентий, привязав к дереву отмахивающихся от оводов лошадей, лег, приминая траву, в тени березы и курил тютюн, а из купальни доносился до него неумолкавший детский веселый визг.

[¶15] Though it was hard work to look after all the children and restrain their wild pranks, though it was difficult too to keep in one’s head and not mix up all the stockings, little breeches, and shoes for the different legs, and to undo and to do up again all the tapes and buttons, Darya Alexandrovna, who had always liked bathing herself, and believed it to be very good for the children, enjoyed nothing so much as bathing with all the children. To go over all those fat little legs, pulling on their stockings, to take in her arms and dip those little naked bodies, and to hear their screams of delight and alarm, to see the breathless faces with wide-open, scared, and happy eyes of all her splashing cherubs, was a great pleasure to her.

> Russian: Хотя и хлопотливо было смотреть за всеми детьми и останавливать их шалости, хотя и трудно было вспомнить и не перепутать все эти чулочки, панталончики, башмачки с разных ног и развязывать, расстегивать и завязывать тесемочки и пуговки. Дарья Александровна, сама для себя любившая всегда купанье, считавшая его полезным для детей, ничем так не наслаждалась, как этим купаньем со всеми детьми. Перебирать все эти пухленькие ножки, натягивая на них чулочки, брать в руки и окунать эти голенькие тельца и слышать то радостные, то испуганные визги; видеть эти задыхающиеся, с открытыми, испуганными и веселыми глазами, лица, этих брызгающихся своих херувимчиков, было для нее большое наслаждение.

[¶16] When half the children had been dressed, some peasant women in holiday dress, out picking herbs, came up to the bathing-shed and stopped shyly. Marya Philimonovna called one of them and handed her a sheet and a shirt that had dropped into the water for her to dry them, and Darya Alexandrovna began to talk to the women. At first they laughed behind their hands and did not understand her questions, but soon they grew bolder and began to talk, winning Darya Alexandrovna’s heart at once by the genuine admiration of the children that they showed.

> Russian: Когда уже половина детей были одеты, к купальне подошли и робко остановились нарядные бабы, ходившие за сныткой и молочником. Матрена Филимоновна кликнула одну, чтобы дать ей высушить уроненную в воду простыню и рубашку, и Дарья Александровна разговорилась с бабами. Бабы, сначала смеявшиеся в руку и не понимавшие вопроса, скоро осмелились и разговорились, тотчас же подкупив Дарью Александровну искренним любованьем детьми, которое они выказывали.

[¶17] “My, what a beauty! as white as sugar,” said one, admiring Tanitchka, and shaking her head; “but thin....”

> Russian: — Ишь ты красавица, беленькая, как сахар, — говорила одна, любуясь на Таничку и покачивая головой. — А худая...

[¶18] “Yes, she has been ill.”

> Russian: — Да, больна была.

[¶19] “And so they’ve been bathing you too,” said another to the baby.

> Russian: — Вишь ты, знать тоже купали, — говорила другая на грудного.

[¶20] “No; he’s only three months old,” answered Darya Alexandrovna with pride.

> Russian: — Нет, ему только три месяца, — отвечала с гордостью Дарья Александровна.

[¶21] “You don’t say so!”

> Russian: — Ишь ты!

[¶22] “And have you any children?”

> Russian: — А у тебя есть дети?

[¶23] “I’ve had four; I’ve two living—a boy and a girl. I weaned her last carnival.”

> Russian: — Было четверо, двое осталось: мальчик и девочка. Вот в прошлый мясоед отняла.

[¶24] “How old is she?”

> Russian: — А сколько ей?

[¶25] “Why, two years old.”

> Russian: — Да другой годок.

[¶26] “Why did you nurse her so long?”

> Russian: — Что же ты так долго кормила?

[¶27] “It’s our custom; for three fasts....”

> Russian: — Наше обыкновение: три поста...

[¶28] And the conversation became most interesting to Darya Alexandrovna. What sort of time did she have? What was the matter with the boy? Where was her husband? Did it often happen?

> Russian: И разговор стал самый интересный для Дарьи Александровны: как рожала? чем был болен? где муж? часто ли бывает?

[¶29] Darya Alexandrovna felt disinclined to leave the peasant women, so interesting to her was their conversation, so completely identical were all their interests. What pleased her most of all was that she saw clearly what all the women admired more than anything was her having so many children, and such fine ones. The peasant women even made Darya Alexandrovna laugh, and offended the English governess, because she was the cause of the laughter she did not understand. One of the younger women kept staring at the Englishwoman, who was dressing after all the rest, and when she put on her third petticoat she could not refrain from the remark, “My, she keeps putting on and putting on, and she’ll never have done!” she said, and they all went off into roars.

> Russian: Дарье Александровне не хотелось уходить от баб, так интересен ей был разговор с ними, так совершенно одни и те же были их интересы. Приятнее же всего Дарье Александровне было то, что она ясно видела, как все эти женщины любовались более всего тем, как много было у нее детей и как они хороши. Бабы и насмешили Дарью Александровну и обидели Англичанку тем, что она была причиной этого непонятного для нее смеха. Одна из молодых баб приглядывалась к Англичанке, одевавшейся после всех, и когда она надела на себя третью юбку, то не могла удержаться от замечания: «ишь ты, крутила, крутила, всё не накрутит!» — сказала она, и все разразились хохотом.

## 78. Part Three · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/78/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/78/#p-N

[¶0] On the drive home, as Darya Alexandrovna, with all her children round her, their heads still wet from their bath, and a kerchief tied over her own head, was getting near the house, the coachman said, “There’s some gentleman coming: the master of Pokrovskoe, I do believe.”

> Russian: Окруженная всеми выкупанными, с мокрыми головами, детьми, Дарья Александровна, с платком на голове, уже подъезжала к дому, когда кучер сказал: — Барин какой-то идет, кажется, Покровский.

[¶1] Darya Alexandrovna peeped out in front, and was delighted when she recognized in the gray hat and gray coat the familiar figure of Levin walking to meet them. She was glad to see him at any time, but at this moment she was specially glad he should see her in all her glory. No one was better able to appreciate her grandeur than Levin.

> Russian: Дарья Александровна выглянула вперед и обрадовалась, увидав в серой шляпе и сером пальто знакомую фигуру Левина, шедшего им навстречу. Она и всегда рада ему была, но теперь особенно рада была, что он видит ее во всей ее славе. Никто лучше Левина не мог понять ее величия.

[¶2] Seeing her, he found himself face to face with one of the pictures of his daydream of family life.

> Russian: Увидав ее, он очутился пред одною из картин своего воображаемого в будущем семейного быта.

[¶3] “You’re like a hen with your chickens, Darya Alexandrovna.”

> Russian: — Вы точно наседка, Дарья Александровна.

[¶4] “Ah, how glad I am to see you!” she said, holding out her hand to him.

> Russian: — Ах, как я рада! — сказала она, протягивая ему руку.

[¶5] “Glad to see me, but you didn’t let me know. My brother’s staying with me. I got a note from Stiva that you were here.”

> Russian: — Рады, а не дали знать. У меня брат живет. Уж я от Стивы получил записочку, что вы тут.

[¶6] “From Stiva?” Darya Alexandrovna asked with surprise.

> Russian: — От Стивы? — с удивлением спросила Дарья Александровна.

[¶7] “Yes; he writes that you are here, and that he thinks you might allow me to be of use to you,” said Levin, and as he said it he became suddenly embarrassed, and, stopping abruptly, he walked on in silence by the wagonette, snapping off the buds of the lime trees and nibbling them. He was embarrassed through a sense that Darya Alexandrovna would be annoyed by receiving from an outsider help that should by rights have come from her own husband. Darya Alexandrovna certainly did not like this little way of Stepan Arkadyevitch’s of foisting his domestic duties on others. And she was at once aware that Levin was aware of this. It was just for this fineness of perception, for this delicacy, that Darya Alexandrovna liked Levin.

> Russian: — Да, он пишет, что вы переехали, и думает что вы позволите мне помочь вам чем-нибудь, — сказал Левин и, сказав это, вдруг смутился, и, прервав речь, молча продолжал итти подле линейки, срывая липовые побеги и перекусывая их. Он смутился вследствие предположения, что Дарье Александровне будет неприятна помощь постороннего человека в том деле, которое должно было быть сделано ее мужем. Дарье Александровне, действительно, не нравилась эта манера Степана Аркадьича навязывать свои семейные дела чужим. И она тотчас же поняла, что Левин понимает это. За эту-то тонкость понимания, за эту деликатность и любила Левина Дарья Александровна.

[¶8] “I know, of course,” said Levin, “that that simply means that you would like to see me, and I’m exceedingly glad. Though I can fancy that, used to town housekeeping as you are, you must feel in the wilds here, and if there’s anything wanted, I’m altogether at your disposal.”

> Russian: — Я понял, разумеется, — сказал Левин, — что это только значит то, что вы хотите меня видеть, и очень рад. Разумеется, я воображаю, что вам, городской хозяйке, здесь дико, и, если что нужно, я весь к вашим услугам.

[¶9] “Oh, no!” said Dolly. “At first things were rather uncomfortable, but now we’ve settled everything capitally—thanks to my old nurse,” she said, indicating Marya Philimonovna, who, seeing that they were speaking of her, smiled brightly and cordially to Levin. She knew him, and knew that he would be a good match for her young lady, and was very keen to see the matter settled.

> Russian: — О, нет! — сказала Долли. — Первое время было неудобно, а теперь всё прекрасно устроилось благодаря моей старой няне, — сказала она, указывая на Матрену Филимоновну, понимавшую, что говорят о ней, и весело и дружелюбно улыбавшуюся Левину. Она знала его и знала, что это хороший жених барышне, и желала, чтобы дело сладилось.

[¶10] “Won’t you get in, sir, we’ll make room this side!” she said to him.

> Russian: — Извольте садиться, мы сюда потеснимся, — сказала она ему.

[¶11] “No, I’ll walk. Children, who’d like to race the horses with me?” The children knew Levin very little, and could not remember when they had seen him, but they experienced in regard to him none of that strange feeling of shyness and hostility which children so often experience towards hypocritical, grown-up people, and for which they are so often and miserably punished. Hypocrisy in anything whatever may deceive the cleverest and most penetrating man, but the least wide-awake of children recognizes it, and is revolted by it, however ingeniously it may be disguised. Whatever faults Levin had, there was not a trace of hypocrisy in him, and so the children showed him the same friendliness that they saw in their mother’s face. On his invitation, the two elder ones at once jumped out to him and ran with him as simply as they would have done with their nurse or Miss Hoole or their mother. Lily, too, began begging to go to him, and her mother handed her to him; he sat her on his shoulder and ran along with her.

> Russian: — Нет, я пройдусь. Дети, кто со мной на перегонки с лошадьми? Дети знали Левина очень мало, не помнили, когда видали его, но не выказывали в отношении к нему того странного чувства застенчивости и отвращения, которое испытывают дети так часто к взрослым притворяющимся людям и за которое им так часто и больно достается. Притворство в чем бы то ни было может обмануть самого умного, проницательного человека; но самый ограниченный ребенок, как бы оно ни было искусно скрываемо, узнает его и отвращается. Какие бы ни были недостатки в Левине, притворства не было в нем и признака, и потому дети высказали ему дружелюбие такое же, какое они нашли на лице матери. На приглашение его два старшие тотчас же соскочили к нему и побежали с ним так же просто, как бы они побежали с няней, с мисс Гуль или с матерью. Лили тоже стала проситься к нему, и мать передала ее ему; он посадил ее на плечо и побежал с ней.

[¶12] “Don’t be afraid, don’t be afraid, Darya Alexandrovna!” he said, smiling good-humoredly to the mother; “there’s no chance of my hurting or dropping her.”

> Russian: — Не бойтесь, не бойтесь, Дарья Александровна! — говорил он, весело улыбаясь матери, — невозможно, чтоб я ушиб или уронил.

[¶13] And, looking at his strong, agile, assiduously careful and needlessly wary movements, the mother felt her mind at rest, and smiled gaily and approvingly as she watched him.

> Russian: И, глядя на его ловкие, сильные, осторожно-заботливые и слишком напряженные движения, мать успокоилась и весело и одобрительно улыбалась, глядя на него.

[¶14] Here, in the country, with children, and with Darya Alexandrovna, with whom he was in sympathy, Levin was in a mood not infrequent with him, of childlike light-heartedness that she particularly liked in him. As he ran with the children, he taught them gymnastic feats, set Miss Hoole laughing with his queer English accent, and talked to Darya Alexandrovna of his pursuits in the country.

> Russian: Здесь в деревне, с детьми и с симпатичною ему Дарьей Александровной, Левин пришел в то, часто находившее на него, детски веселое расположение духа, которое Дарья Александровна особенно любила в нем. Бегая с детьми, он учил их гимнастике, смешил мисс Гуль своим дурным английским языком и рассказывал Дарье Александровне свои занятия в деревне.

[¶15] After dinner, Darya Alexandrovna, sitting alone with him on the balcony, began to speak of Kitty.

> Russian: После обеда Дарья Александровна, сидя с ним одна на балконе, заговорила о Кити.

[¶16] “You know, Kitty’s coming here, and is going to spend the summer with me.”

> Russian: — Вы знаете? Кити приедет сюда и проведет со мною лето.

[¶17] “Really,” he said, flushing, and at once, to change the conversation, he said: “Then I’ll send you two cows, shall I? If you insist on a bill you shall pay me five roubles a month; but it’s really too bad of you.”

> Russian: — Право? — сказал он, вспыхнув, и тотчас же, чтобы переменить разговор, сказал: — Так прислать вам двух коров? Если вы хотите считаться, то извольте заплатить мне по пяти рублей в месяц, если вам не совестно.

[¶18] “No, thank you. We can manage very well now.”

> Russian: — Нет, благодарствуйте. У нас устроилось.

[¶19] “Oh, well, then, I’ll have a look at your cows, and if you’ll allow me, I’ll give directions about their food. Everything depends on their food.”

> Russian: — Ну, так я ваших коров посмотрю и, если позволите, я распоряжусь, как их кормить. Всё дело в корме.

[¶20] And Levin, to turn the conversation, explained to Darya Alexandrovna the theory of cow-keeping, based on the principle that the cow is simply a machine for the transformation of food into milk, and so on.

> Russian: И Левин, чтобы только отвлечь разговор, изложил Дарье Александровне теорию молочного хозяйства, состоящую в том, что корова есть только машина для переработки корма в молоко, и т. д.

[¶21] He talked of this, and passionately longed to hear more of Kitty, and, at the same time, was afraid of hearing it. He dreaded the breaking up of the inward peace he had gained with such effort.

> Russian: Он говорил это и страстно желал услыхать подробности о Кити и вместе боялся этого. Ему страшно было, что расстроится приобретенное им с таким трудом спокойствие.

[¶22] “Yes, but still all this has to be looked after, and who is there to look after it?” Darya Alexandrovna responded, without interest.

> Russian: — Да, но впрочем за всем этим надо следить, а кто же будет? — неохотно отвечала Дарья Александровна.

[¶23] She had by now got her household matters so satisfactorily arranged, thanks to Marya Philimonovna, that she was disinclined to make any change in them; besides, she had no faith in Levin’s knowledge of farming. General principles, as to the cow being a machine for the production of milk, she looked on with suspicion. It seemed to her that such principles could only be a hindrance in farm management. It all seemed to her a far simpler matter: all that was needed, as Marya Philimonovna had explained, was to give Brindle and Whitebreast more food and drink, and not to let the cook carry all the kitchen slops to the laundry maid’s cow. That was clear. But general propositions as to feeding on meal and on grass were doubtful and obscure. And, what was most important, she wanted to talk about Kitty.

> Russian: Она так теперь наладила свое хозяйство через Матрену Филимоновну, что ей не хотелось ничего менять в нем; да она и не верила знанию Левина в сельском хозяйстве. Рассуждения о том, что корова есть машина для деланья молока, были ей подозрительны. Ей казалось, что такого рода рассуждения могут только мешать хозяйству. Ей казалось всё это гораздо проще: что надо только, как объясняла Матрена Филимоновна, давать Пеструхе и Белопахой больше корму и пойла, и чтобы повар не уносил помои из кухни для прачкиной коровы. Это было ясно. А рассуждения о мучном и травяном корме были сомнительны и неясны. Главное же, ей хотелось говорить о Кити.

## 79. Part Three · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79/#p-N

[¶0] “Kitty writes to me that there’s nothing she longs for so much as quiet and solitude,” Dolly said after the silence that had followed.

> Russian: — Кити пишет мне, что ничего так не желает, как уединения и спокойствия, — сказала Долли после наступившего молчания.

[¶1] “And how is she—better?” Levin asked in agitation.

> Russian: — А что, здоровье ее лучше? — с волнением спросил Левин.

[¶2] “Thank God, she’s quite well again. I never believed her lungs were affected.”

> Russian: — Слава Богу, она совсем поправилась. Я никогда не верила, чтоб у нее была грудная болезнь.

[¶3] “Oh, I’m very glad!” said Levin, and Dolly fancied she saw something touching, helpless, in his face as he said this and looked silently into her face.

> Russian: — Ах, я очень рад! — сказал Левин, и что-то трогательное, беспомощное показалось Долли в его лице в то время, как он сказал это и молча смотрел на нее.

[¶4] “Let me ask you, Konstantin Dmitrievitch,” said Darya Alexandrovna, smiling her kindly and rather mocking smile, “why is it you are angry with Kitty?”

> Russian: — Послушайте, Константин Дмитрич, — сказала Дарья Александровна, улыбаясь своею доброю и несколько насмешливою улыбкой, — за что вы сердитесь на Кити?

[¶5] “I? I’m not angry with her,” said Levin.

> Russian: — Я? Я не сержусь, — сказал Левин.

[¶6] “Yes, you are angry. Why was it you did not come to see us nor them when you were in Moscow?”

> Russian: — Нет, вы сердитесь. Отчего вы не заехали ни к нам, ни к ним, когда были в Москве?

[¶7] “Darya Alexandrovna,” he said, blushing up to the roots of his hair, “I wonder really that with your kind heart you don’t feel this. How it is you feel no pity for me, if nothing else, when you know....”

> Russian: — Дарья Александровна, — сказал он, краснея до корней волос, — я удивляюсь даже, что вы, с вашею добротой, не чувствуете этого. Как вам просто не жалко меня, когда вы знаете...

[¶8] “What do I know?”

> Russian: — Что я знаю?

[¶9] “You know I made an offer and that I was refused,” said Levin, and all the tenderness he had been feeling for Kitty a minute before was replaced by a feeling of anger for the slight he had suffered.

> Russian: — Знаете, что я делал предложение и что мне отказано, — проговорил Левин, и вся та нежность, которую минуту тому назад он чувствовал к Кити, заменилась в душе его чувством злобы за оскорбление.

[¶10] “What makes you suppose I know?”

> Russian: — Почему же вы думаете, что я знаю?

[¶11] “Because everybody knows it....”

> Russian: — Потому что все это знают.

[¶12] “That’s just where you are mistaken; I did not know it, though I had guessed it was so.”

> Russian: — Вот уж в этом вы ошибаетесь; я не знала этого, хотя и догадывалась.

[¶13] “Well, now you know it.”

> Russian: — А! ну так вы теперь знаете.

[¶14] “All I knew was that something had happened that made her dreadfully miserable, and that she begged me never to speak of it. And if she would not tell me, she would certainly not speak of it to anyone else. But what did pass between you? Tell me.”

> Russian: — Я знала только то, что что-то было, что ее ужасно мучало, и что она просила меня никогда не говорить об этом. А если она не сказала мне, то она никому не говорила. Но что же у вас было? Скажите мне.

[¶15] “I have told you.”

> Russian: — Я вам сказал, что было.

[¶16] “When was it?”

> Russian: — Когда?

[¶17] “When I was at their house the last time.”

> Russian: — Когда я был в последний раз у вас.

[¶18] “Do you know that,” said Darya Alexandrovna, “I am awfully, awfully sorry for her. You suffer only from pride....”

> Russian: — А знаете, что я вам скажу, — сказала Дарья Александровна, — мне ее ужасно, ужасно жалко. Вы страдаете только от гордости...

[¶19] “Perhaps so,” said Levin, “but....”

> Russian: — Может быть, — сказал Левин, — но...

[¶20] She interrupted him.

> Russian: Она перебила его.

[¶21] “But she, poor girl ... I am awfully, awfully sorry for her. Now I see it all.”

> Russian: — Но ее, бедняжку, мне ужасно и ужасно жалко. Теперь я всё понимаю.

[¶22] “Well, Darya Alexandrovna, you must excuse me,” he said, getting up. “Good-bye, Darya Alexandrovna, till we meet again.”

> Russian: — Ну, Дарья Александровна, вы меня извините, — сказал он вставая. — Прощайте! Дарья Александровна, до свиданья.

[¶23] “No, wait a minute,” she said, clutching him by the sleeve. “Wait a minute, sit down.”

> Russian: — Нет, постойте, — сказала она, схватывая его за рукав. — Постойте, садитесь.

[¶24] “Please, please, don’t let us talk of this,” he said, sitting down, and at the same time feeling rise up and stir within his heart a hope he had believed to be buried.

> Russian: — Пожалуйста, пожалуйста, не будем говорить об этом, — сказал он, садясь и вместе с тем чувствуя, что в сердце его поднимается и шевелится казавшаяся ему похороненною надежда.

[¶25] “If I did not like you,” she said, and tears came into her eyes; “if I did not know you, as I do know you....”

> Russian: — Если б я вас не любила, — сказала Дарья Александровна, и слезы выступили ей на глаза, — если б я вас не знала, как я вас знаю...

[¶26] The feeling that had seemed dead revived more and more, rose up and took possession of Levin’s heart.

> Russian: Казавшееся мертвым чувство оживало всё более и более, поднималось и завладевало сердцем Левина.

[¶27] “Yes, I understand it all now,” said Darya Alexandrovna. “You can’t understand it; for you men, who are free and make your own choice, it’s always clear whom you love. But a girl’s in a position of suspense, with all a woman’s or maiden’s modesty, a girl who sees you men from afar, who takes everything on trust,—a girl may have, and often has, such a feeling that she cannot tell what to say.”

> Russian: — Да, я теперь всё поняла, — продолжала Дарья Александровна. — Вы этого не можете понять; вам, мужчинам, свободным и выбирающим, всегда ясно, кого вы любите. Но девушка в положении ожидания, с этим женским, девичьим стыдом, девушка, которая видит вас, мужчин, издалека, принимает всё на слово, — у девушки бывает и может быть такое чувство, что она не знает, что сказать.

[¶28] “Yes, if the heart does not speak....”

> Russian: — Да, если сердце не говорит...

[¶29] “No, the heart does speak; but just consider: you men have views about a girl, you come to the house, you make friends, you criticize, you wait to see if you have found what you love, and then, when you are sure you love her, you make an offer....”

> Russian: — Нет, сердце говорит, но вы подумайте: вы, мужчины, имеете виды на девушку, вы ездите в дом, вы сближаетесь, высматриваете, выжидаете, найдете ли вы то, что вы любите, и потом, когда вы убеждены, что любите, вы делаете предложение...

[¶30] “Well, that’s not quite it.”

> Russian: — Ну, это не совсем так.

[¶31] “Anyway you make an offer, when your love is ripe or when the balance has completely turned between the two you are choosing from. But a girl is not asked. She is expected to make her choice, and yet she cannot choose, she can only answer ‘yes’ or ‘no.’”

> Russian: — Всё равно, вы делаете предложение, когда ваша любовь созрела или когда у вас между двумя выбираемыми совершился перевес. А девушку не спрашивают. Хотят, чтоб она сама выбирала, а она не может выбрать и только отвечает: да и нет.

[¶32] “Yes, to choose between me and Vronsky,” thought Levin, and the dead thing that had come to life within him died again, and only weighed on his heart and set it aching.

> Russian: «Да, выбор между мной и Вронским», подумал Левин, и оживавший в душе его мертвец опять умер и только мучительно давил его сердце,

[¶33] “Darya Alexandrovna,” he said, “that’s how one chooses a new dress or some purchase or other, not love. The choice has been made, and so much the better.... And there can be no repeating it.”

> Russian: — Дарья Александровна,— сказал он, — так выбирают платье или не знаю какую покупку, а не любовь. Выбор сделан, и тем лучше... И повторенья быть не может.

[¶34] “Ah, pride, pride!” said Darya Alexandrovna, as though despising him for the baseness of this feeling in comparison with that other feeling which only women know. “At the time when you made Kitty an offer she was just in a position in which she could not answer. She was in doubt. Doubt between you and Vronsky. Him she was seeing every day, and you she had not seen for a long while. Supposing she had been older ... I, for instance, in her place could have felt no doubt. I always disliked him, and so it has turned out.”

> Russian: — Ах, гордость и гордость! — сказала Дарья Александровна, как будто презирая его зa низость этого чувства в сравнении с тем, другим чувством, которое знают одни женщины. — В то время как вы делали предложение Кити, она именно была в том положении, когда она не могла отвечать. В ней было колебание. Колебание: вы или Вронский. Его она видела каждый день, вас давно не видала. Положим, если б она была старше, — для меня, например, на ее месте не могло бы быть колебанья. Он мне всегда противен был, и так и кончилось.

[¶35] Levin recalled Kitty’s answer. She had said: “_No, that cannot be_....”

> Russian: Левин вспомнил ответ Кити. Она сказала: Нет, это не может быть...

[¶36] “Darya Alexandrovna,” he said dryly, “I appreciate your confidence in me; I believe you are making a mistake. But whether I am right or wrong, that pride you so despise makes any thought of Katerina Alexandrovna out of the question for me,—you understand, utterly out of the question.”

> Russian: — Дарья Александровна, — сказал он сухо, — я ценю вашу доверенность ко мне; я думаю, что вы ошибаетесь. Но прав я или неправ, эта гордость, которую вы так презираете, делает то, что для меня всякая мысль о Катерине Александровне невозможна, — вы понимаете, совершенно невозможна.

[¶37] “I will only say one thing more: you know that I am speaking of my sister, whom I love as I love my own children. I don’t say she cared for you, all I meant to say is that her refusal at that moment proves nothing.”

> Russian: — Я только одно еще скажу: вы понимаете, что я говорю о сестре, которую я люблю, как своих детей. Я не говорю, чтоб она любила вас, но я только хотела сказать, что ее отказ в ту минуту ничего не доказывает.

[¶38] “I don’t know!” said Levin, jumping up. “If you only knew how you are hurting me. It’s just as if a child of yours were dead, and they were to say to you: He would have been like this and like that, and he might have lived, and how happy you would have been in him. But he’s dead, dead, dead!...”

> Russian: — Я не знаю! — вскакивая сказал Левин. — Если бы вы знали, как вы больно мне делаете! Всё равно, как у вас бы умер ребенок, а вам бы говорили: а вот он был бы такой, такой, и мог бы жить, и вы бы на него радовались. А он умер, умер, умер...

[¶39] “How absurd you are!” said Darya Alexandrovna, looking with mournful tenderness at Levin’s excitement. “Yes, I see it all more and more clearly,” she went on musingly. “So you won’t come to see us, then, when Kitty’s here?”

> Russian: — Как вы смешны, — сказала Дарья Александровна с грустною усмешкой, несмотря на волненье Левина. — Да, я теперь всё больше и больше понимаю,— продолжала она задумчиво. — Так вы не приедете к нам, когда Кити будет?

[¶40] “No, I shan’t come. Of course I won’t avoid meeting Katerina Alexandrovna, but as far as I can, I will try to save her the annoyance of my presence.”

> Russian: — Нет, не приеду. Разумеется, я не буду избегать Катерины Александровны, но, где могу, постараюсь избавить ее от неприятности моего присутствия.

[¶41] “You are very, very absurd,” repeated Darya Alexandrovna, looking with tenderness into his face. “Very well then, let it be as though we had not spoken of this. What have you come for, Tanya?” she said in French to the little girl who had come in.

> Russian: — Очень, очень вы смешны, — повторила Дарья Александровна, снежностью вглядываясь в его лицо. — Ну, хорошо, так как будто мы ничего про это не говорили. Зачем ты пришла, Таня? — сказала Дарья Александровна по-французски вошедшей девочке.

[¶42] “Where’s my spade, mamma?”

> Russian: — Где моя лопатка, мама?

[¶43] “I speak French, and you must too.”

> Russian: — Я говорю по-французски, и ты так же скажи.

[¶44] The little girl tried to say it in French, but could not remember the French for spade; the mother prompted her, and then told her in French where to look for the spade. And this made a disagreeable impression on Levin.

> Russian: Девочка хотела сказать, но забыла, как лопатка по-французски; мать ей подсказала и потом по-французски же сказала, где отыскать лопатку. И это показалось Левину неприятным.

[¶45] Everything in Darya Alexandrovna’s house and children struck him now as by no means so charming as a little while before. “And what does she talk French with the children for?” he thought; “how unnatural and false it is! And the children feel it so: Learning French and unlearning sincerity,” he thought to himself, unaware that Darya Alexandrovna had thought all that over twenty times already, and yet, even at the cost of some loss of sincerity, believed it necessary to teach her children French in that way.

> Russian: Всё теперь казалось ему в доме Дарьи Александровны и в ее детях совсем уже не так мило, как прежде. «И для чего она говорит по-французски с детьми?— подумал он. — Как это неестественно и фальшиво! И дети чувствуют это. Выучить по-французски и отучить от искренности», думал он сам с собой, не зная того, что Дарья Александровна всё это двадцать раз уже передумала и всё-таки, хотя и в ущерб искренности, нашла необходимым учить этим путем своих детей.

[¶46] “But why are you going? Do stay a little.”

> Russian: — Но куда же вам ехать? Посидите.

[¶47] Levin stayed to tea; but his good-humor had vanished, and he felt ill at ease.

> Russian: Левин остался до чая, но веселье его всё исчезло, и ему было неловко.

[¶48] After tea he went out into the hall to order his horses to be put in, and, when he came back, he found Darya Alexandrovna greatly disturbed, with a troubled face, and tears in her eyes. While Levin had been outside, an incident had occurred which had utterly shattered all the happiness she had been feeling that day, and her pride in her children. Grisha and Tanya had been fighting over a ball. Darya Alexandrovna, hearing a scream in the nursery, ran in and saw a terrible sight. Tanya was pulling Grisha’s hair, while he, with a face hideous with rage, was beating her with his fists wherever he could get at her. Something snapped in Darya Alexandrovna’s heart when she saw this. It was as if darkness had swooped down upon her life; she felt that these children of hers, that she was so proud of, were not merely most ordinary, but positively bad, ill-bred children, with coarse, brutal propensities—wicked children.

> Russian: После чая он вышел в переднюю велеть подавать лошадей и, когда вернулся, застал Дарыо Александровну взволнованную, с расстроенным лицом и слезами на глазах. В то время как Левин выходил, случилось для Дарьи Александровны событие, разрушившее вдруг всё ее сегодняшнее счастье и гордость детьми. Гриша и Таня подрались за мячик. Дарья Александровна, услышав крик в детской, выбежала и застала их в ужасном виде. Таня держала Гришу за волосы, а он, с изуродованным злобой лицом, бил ее кулаками куда попало. Что-то оборвалось в сердце Дарьи Александровны, когда она увидала это. Как будто мрак надвинулся на ее жизнь: она поняла, что те ее дети, которыми она так гордилась, были не только самые обыкновенные, но даже нехорошие, дурно воспитанные дети, с грубыми, зверскими наклонностями, злые дети.

[¶49] She could not talk or think of anything else, and she could not speak to Levin of her misery.

> Russian: Она ни о чем другом не могла говорить и думать и не могла не рассказать Левину своего несчастья.

[¶50] Levin saw she was unhappy and tried to comfort her, saying that it showed nothing bad, that all children fight; but, even as he said it, he was thinking in his heart: “No, I won’t be artificial and talk French with my children; but my children won’t be like that. All one has to do is not spoil children, not to distort their nature, and they’ll be delightful. No, my children won’t be like that.”

> Russian: Левин видел, что она несчастлива, и постарался утешить ее, говоря, что это ничего дурного не доказывает, что все дети дерутся; но, говоря это, в душе своей Левин думал: «нет, я не буду ломаться и говорить по-французски со своими детьми, но у меня будут не такие дети; надо только не портить, не уродовать детей, и они будут прелестны. Да, у меня будут не такие дети».

[¶51] He said good-bye and drove away, and she did not try to keep him.

> Russian: Он простился и уехал, и она не удерживала его.

## 80. Part Three · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80/#p-N

[¶0] In the middle of July the elder of the village on Levin’s sister’s estate, about fifteen miles from Pokrovskoe, came to Levin to report on how things were going there and on the hay. The chief source of income on his sister’s estate was from the riverside meadows. In former years the hay had been bought by the peasants for twenty roubles the three acres. When Levin took over the management of the estate, he thought on examining the grasslands that they were worth more, and he fixed the price at twenty-five roubles the three acres. The peasants would not give that price, and, as Levin suspected, kept off other purchasers. Then Levin had driven over himself, and arranged to have the grass cut, partly by hired labor, partly at a payment of a certain proportion of the crop. His own peasants put every hindrance they could in the way of this new arrangement, but it was carried out, and the first year the meadows had yielded a profit almost double. The previous year—which was the third year—the peasants had maintained the same opposition to the arrangement, and the hay had been cut on the same system. This year the peasants were doing all the mowing for a third of the hay crop, and the village elder had come now to announce that the hay had been cut, and that, fearing rain, they had invited the counting-house clerk over, had divided the crop in his presence, and had raked together eleven stacks as the owner’s share. From the vague answers to his question how much hay had been cut on the principal meadow, from the hurry of the village elder who had made the division, not asking leave, from the whole tone of the peasant, Levin perceived that there was something wrong in the division of the hay, and made up his mind to drive over himself to look into the matter.

> Russian: В половине июля к Левину явился староста сестриной деревни, находившейся за двадцать верст от Покровского, с отчетом о ходе дел и о покосе. Главный доход с имения сестры получался за заливные луга. В прежние года покосы разбирались мужиками по двадцати рублей за десятину. Когда Левин взял именье в управление, он, осмотрев покосы, нашел, что они стоят дороже, и назначил цену за десятину двадцать пять рублей. Мужики не дали этой цены и, как подозревал Левин, отбили других покупателей. Тогда Левин поехал туда сам и распорядился убирать луга частию наймом, частию из доли. Свои мужики препятствовали всеми средствами этому нововведению, но дело пошло, и в первый же год за луга было выручено почти вдвое. В третьем и прошлом году продолжалось то же противодействие мужиков, и уборка шла тем же порядком. В нынешнем году мужики взяли все покосы из третьей доли, и теперь староста приехал объявить, что покосы убраны и что он, побоявшись дождя, пригласил конторщика, при нем разделил и сметал уже одиннадцать господских стогов. По неопределенным ответам на вопрос о том, сколько было сена на главном лугу, по поспешности старосты, разделившего сено без спросу, по всему тону мужика Левин понял, что в этом дележе сена что-то нечисто, и решился съездить сам поверить дело.

[¶1] Arriving for dinner at the village, and leaving his horse at the cottage of an old friend of his, the husband of his brother’s wet-nurse, Levin went to see the old man in his bee-house, wanting to find out from him the truth about the hay. Parmenitch, a talkative, comely old man, gave Levin a very warm welcome, showed him all he was doing, told him everything about his bees and the swarms of that year; but gave vague and unwilling answers to Levin’s inquiries about the mowing. This confirmed Levin still more in his suspicions. He went to the hay fields and examined the stacks. The haystacks could not possibly contain fifty wagon-loads each, and to convict the peasants Levin ordered the wagons that had carried the hay to be brought up directly, to lift one stack, and carry it into the barn. There turned out to be only thirty-two loads in the stack. In spite of the village elder’s assertions about the compressibility of hay, and its having settled down in the stacks, and his swearing that everything had been done in the fear of God, Levin stuck to his point that the hay had been divided without his orders, and that, therefore, he would not accept that hay as fifty loads to a stack. After a prolonged dispute the matter was decided by the peasants taking these eleven stacks, reckoning them as fifty loads each. The arguments and the division of the haycocks lasted the whole afternoon. When the last of the hay had been divided, Levin, intrusting the superintendence of the rest to the counting-house clerk, sat down on a haycock marked off by a stake of willow, and looked admiringly at the meadow swarming with peasants.

> Russian: Приехав в обед в деревню и оставив лошадь у приятеля-старика, мужа братниной кормилицы, Левин вошел к старику на пчельник, желая узнать от него подробности об уборке покоса. Говорливый, благообразный старик. Парменыч радостно принял Левина, показал ему всё свое хозяйство, рассказал все подробности о своих пчелах и о роевщине нынешнего года; но на вопросы Левина о покосе говорил неопределенно и неохотно. Это еще более утвердило Левина в его предположениях. Он пошел на покос и осмотрел стога. В стогах не могло быть по пятидесяти возов, и, чтоб уличить мужиков, Левин велел сейчас же вызвать возившие сено подводы, поднять один стог и перевезти в сарай. Из стога вышло только тридцать два воза. Несмотря на уверения старосты о пухлявости сена и о том, как оно улеглось в стогах, и на его божбу о том, что всё было по-божески, Левин настаивал на своем, что сено делили без его приказа и что он потому не принимает этого сена зa пятьдесят возов в стогу. После долгих споров дело решили тем, чтобы мужикам принять эти одиннадцать стогов, считая по пятидесяти возов, на свою долю, а на господскую долю выделять вновь. Переговоры эти и дележ копен продолжались до полдника. Когда последнее сено было разделено, Левин, поручив остальное наблюдение конторщику, присел на отмеченной тычинкой ракитника копне, любуясь на кипящий народом луг.

[¶2] In front of him, in the bend of the river beyond the marsh, moved a bright-colored line of peasant women, and the scattered hay was being rapidly formed into gray winding rows over the pale green stubble. After the women came the men with pitchforks, and from the gray rows there were growing up broad, high, soft haycocks. To the left, carts were rumbling over the meadow that had been already cleared, and one after another the haycocks vanished, flung up in huge forkfuls, and in their place there were rising heavy cartloads of fragrant hay hanging over the horses’ hind-quarters.

> Russian: Пред ним, в загибе реки за болотцем, весело треща звонкими голосами, двигалась пестрая вереница баб, и из растрясенного сена быстро вытягивались по светлозеленой отаве серые извилистые валы. Следом за бабами шли мужики с вилами, и из валов выростали широкие, высокие, пухлые копны. Слева по убранному уже лугу гремели телеги, и одна за другою, подаваемые огромными навилинами, исчезали копны, и на место их навивались нависающие на зады лошадей тяжелые воза душистого сена.

[¶3] “What weather for haying! What hay it’ll be!” said an old man, squatting down beside Levin. “It’s tea, not hay! It’s like scattering grain to the ducks, the way they pick it up!” he added, pointing to the growing haycocks. “Since dinner time they’ve carried a good half of it.”

> Russian: — За погодку убрать! Сено же будет! — сказал старик, присевший подле Левина. — Чай, не сено! Ровно утятам зерна рассыпь, как подбирают! — прибавил он, указывая на навиваемые копны. — С обеда половину добрую свезли.

[¶4] “The last load, eh?” he shouted to a young peasant, who drove by, standing in the front of an empty cart, shaking the cord reins.

> Russian: — Последнюю, что ль? — крикнул он на малого, который, стоя на переду тележного ящика и помахивая концами пеньковых вожжей, ехал мимо.

[¶5] “The last, dad!” the lad shouted back, pulling in the horse, and, smiling, he looked round at a bright, rosy-cheeked peasant girl who sat in the cart smiling too, and drove on.

> Russian: — Последнюю, батюшка! — прокричал малый, придерживая лошадь, и улыбаясь оглянулся на веселую, тоже улыбавшуюся румяную бабу, сидевшую в тележном ящике, и погнал дальше.

[¶6] “Who’s that? Your son?” asked Levin.

> Russian: — Это кто же? Сын? — спросил Левин.

[¶7] “My baby,” said the old man with a tender smile.

> Russian: — Мой меньшенький, — с ласковою улыбкой сказал старик.

[¶8] “What a fine fellow!”

> Russian: — Какой молодец!

[¶9] “The lad’s all right.”

> Russian: — Ничего малый.

[¶10] “Married already?”

> Russian: — Уж женат?

[¶11] “Yes, it’s two years last St. Philip’s day.”

> Russian: — Да, третий год пошел с Филиповок.

[¶12] “Any children?”

> Russian: — Что ж, и дети есть?

[¶13] “Children indeed! Why, for over a year he was innocent as a babe himself, and bashful too,” answered the old man. “Well, the hay! It’s as fragrant as tea!” he repeated, wishing to change the subject.

> Russian: — Какие дети! Год целый не понимал ничего, да и стыдился, — отвечал старик. — Ну, сено! Чай настоящий! — повторил он, желая переменить разговор.

[¶14] Levin looked more attentively at Ivan Parmenov and his wife. They were loading a haycock onto the cart not far from him. Ivan Parmenov was standing on the cart, taking, laying in place, and stamping down the huge bundles of hay, which his pretty young wife deftly handed up to him, at first in armfuls, and then on the pitchfork. The young wife worked easily, merrily, and dexterously. The close-packed hay did not once break away off her fork. First she gathered it together, stuck the fork into it, then with a rapid, supple movement leaned the whole weight of her body on it, and at once with a bend of her back under the red belt she drew herself up, and arching her full bosom under the white smock, with a smart turn swung the fork in her arms, and flung the bundle of hay high onto the cart. Ivan, obviously doing his best to save her every minute of unnecessary labor, made haste, opening his arms to clutch the bundle and lay it in the cart. As she raked together what was left of the hay, the young wife shook off the bits of hay that had fallen on her neck, and straightening the red kerchief that had dropped forward over her white brow, not browned like her face by the sun, she crept under the cart to tie up the load. Ivan directed her how to fasten the cord to the cross-piece, and at something she said he laughed aloud. In the expressions of both faces was to be seen vigorous, young, freshly awakened love.

> Russian: Левин внимательнее присмотрелся к Ваньке Парменову и его жене. Они недалеко от него навивали копну. Иван Парменов стоял на возу, принимая, разравнивая и отаптывая огромные навилины сена, которые сначала охапками, а потом вилами ловко подавала ему его молодая красавица-хозяйка. Молодая баба работала легко, весело и ловко. Крупное, слежавшееся сено не бралось сразу на вилы. Она сначала расправляла его, всовывала вилы, потом упругим и быстрым движением налегала на них всею тяжестью своего тела и тотчас же, перегибая перетянутую красным кушаком спину, выпрямлялась и, выставляя полную грудь из-под белой занавески, с ловкою ухваткой перехватывала руками вилы и вскидывала навилину высоко на воз. Иван поспешно, видимо стараясь избавить ее от всякой минуты лишнего труда, подхватывал, широко раскрывая руки, подаваемую охапку и расправлял ее на возу. Подав последнее сено граблями, баба отряхнула засыпавшуюся ей за шею труху и, оправив сбившийся над белым, незагорелым лбом красный платок, полезла под телегу увязывать воз. Иван учил ее, как цеплять за лисицу, и чему-то сказанному ею громко расхохотался. В выражениях обоих лиц была видна сильная, молодая, недавно проснувшаяся любовь.

## 81. Part Three · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/81/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/81/#p-N

[¶0] The load was tied on. Ivan jumped down and took the quiet, sleek horse by the bridle. The young wife flung the rake up on the load, and with a bold step, swinging her arms, she went to join the women, who were forming a ring for the haymakers’ dance. Ivan drove off to the road and fell into line with the other loaded carts. The peasant women, with their rakes on their shoulders, gay with bright flowers, and chattering with ringing, merry voices, walked behind the hay cart. One wild untrained female voice broke into a song, and sang it alone through a verse, and then the same verse was taken up and repeated by half a hundred strong healthy voices, of all sorts, coarse and fine, singing in unison.

> Russian: Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод добрую, сытую лошадь. Баба вскинула на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав на дорогу, вступил в обоз с другими возами. Бабы с граблями на плечах, блестя яркими цветами и треща звонкими, веселыми голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно, в раз, подхватили опять с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых голосов.

[¶1] The women, all singing, began to come close to Levin, and he felt as though a storm were swooping down upon him with a thunder of merriment. The storm swooped down, enveloped him and the haycock on which he was lying, and the other haycocks, and the wagon-loads, and the whole meadow and distant fields all seemed to be shaking and singing to the measures of this wild merry song with its shouts and whistles and clapping. Levin felt envious of this health and mirthfulness; he longed to take part in the expression of this joy of life. But he could do nothing, and had to lie and look on and listen. When the peasants, with their singing, had vanished out of sight and hearing, a weary feeling of despondency at his own isolation, his physical inactivity, his alienation from this world, came over Levin.

> Russian: Бабы с песнью приближались к Левину, и ему казалось, что туча с громом веселья надвигалась на него. Туча надвинулась, захватила его, и копна, на которой он лежал, и другие копны и воза и весь луг с дальним полем — всё заходило и заколыхалось под размеры этой дикой развеселой песни с вскриками, присвистами и ёканьями. Левину завидно стало за это здоровое веселье, хотелось принять участие в выражении этой радости жизни. Но он ничего не мог сделать и должен был лежать и смотреть и слушать. Когда народ с песнью скрылся из вида и слуха, тяжелое чувство тоски зa свое одиночество, за свою телесную праздность, за свою враждебность к этому миру охватило Левина.

[¶2] Some of the very peasants who had been most active in wrangling with him over the hay, some whom he had treated with contumely, and who had tried to cheat him, those very peasants had greeted him good-humoredly, and evidently had not, were incapable of having any feeling of rancor against him, any regret, any recollection even of having tried to deceive him. All that was drowned in a sea of merry common labor. God gave the day, God gave the strength. And the day and the strength were consecrated to labor, and that labor was its own reward. For whom the labor? What would be its fruits? These were idle considerations—beside the point.

> Russian: Некоторые из тех самых мужиков, которые больше всех с ним спорили за сено, те, которых он обидел, или те, которые хотели обмануть его, эти самые мужики весело кланялись ему и, очевидно, не имели и не могли иметь к нему никакого зла или никакого не только раскаяния, но и воспоминания о том, что они хотели обмануть его. Всё это потонуло в море веселого общего труда. Бог дал день, Бог дал силы. И день и силы посвящены труду, и в нем самом награда. А для кого труд? Какие будут плоды труда? Это соображения посторонние и ничтожные.

[¶3] Often Levin had admired this life, often he had a sense of envy of the men who led this life; but today for the first time, especially under the influence of what he had seen in the attitude of Ivan Parmenov to his young wife, the idea presented itself definitely to his mind that it was in his power to exchange the dreary, artificial, idle, and individualistic life he was leading for this laborious, pure, and socially delightful life.

> Russian: Левин часто любовался на эту жизнь, часто испытывал чувство зависти к людям, живущим этою жизнью, но нынче в первый paз, в особенности под впечатлением того, что он видел в отношениях Ивана Парменова к его молодой жене, Левину в первый раз ясно пришла мысль о том, что от него зависит переменить ту столь тягостную, праздную, искусственную и личную жизнь, которою он жил, на эту трудовую, чистую и общую прелестную жизнь.

[¶4] The old man who had been sitting beside him had long ago gone home; the people had all separated. Those who lived near had gone home, while those who came from far were gathered into a group for supper, and to spend the night in the meadow. Levin, unobserved by the peasants, still lay on the haycock, and still looked on and listened and mused. The peasants who remained for the night in the meadow scarcely slept all the short summer night. At first there was the sound of merry talk and laughing all together over the supper, then singing again and laughter.

> Russian: Старик, сидевший с ним, уже давно ушел домой; народ весь разобрался. Ближние уехали домой, а дальние собрались к ужину и ночлегу в лугу. Левин, не замечаемый народом, продолжал лежать на копне и смотреть, слушать и думать. Народ, оставшийся ночевать в лугу, не спал почти всю короткую летнюю ночь. Сначала слышался общий веселый говор и хохот за ужином, потом опять песни и смехи.

[¶5] All the long day of toil had left no trace in them but lightness of heart. Before the early dawn all was hushed. Nothing was to be heard but the night sounds of the frogs that never ceased in the marsh, and the horses snorting in the mist that rose over the meadow before the morning. Rousing himself, Levin got up from the haycock, and looking at the stars, he saw that the night was over.

> Russian: Весь длинный трудовой день не оставил в них другого следа, кроме веселости. Перед утреннею зарей всё затихло. Слышались только ночные звуки неумолкаемых в болоте лягушек и лошадей, фыркавших по лугу в поднявшемся пред утром тумане. Очнувшись, Левин встал с копны и, оглядев звезды, понял, что прошла ночь.

[¶6] “Well, what am I going to do? How am I to set about it?” he said to himself, trying to express to himself all the thoughts and feelings he had passed through in that brief night. All the thoughts and feelings he had passed through fell into three separate trains of thought. One was the renunciation of his old life, of his utterly useless education. This renunciation gave him satisfaction, and was easy and simple. Another series of thoughts and mental images related to the life he longed to live now. The simplicity, the purity, the sanity of this life he felt clearly, and he was convinced he would find in it the content, the peace, and the dignity, of the lack of which he was so miserably conscious. But a third series of ideas turned upon the question how to effect this transition from the old life to the new. And there nothing took clear shape for him. “Have a wife? Have work and the necessity of work? Leave Pokrovskoe? Buy land? Become a member of a peasant community? Marry a peasant girl? How am I to set about it?” he asked himself again, and could not find an answer. “I haven’t slept all night, though, and I can’t think it out clearly,” he said to himself. “I’ll work it out later. One thing’s certain, this night has decided my fate. All my old dreams of home life were absurd, not the real thing,” he told himself. “It’s all ever so much simpler and better....”

> Russian: «Ну, так что же я сделаю? Как я сделаю это?» сказал он себе, стараясь выразить для самого себя всё то, что он передумал и перечувствовал в эту короткую ночь. Всё, что он передумал и перечувствовал, разделялось на три отдельные хода мысли. Один — это было отречение от своей старой жизни, от своих бесполезных знаний, от своего ни к чему не нужного образования. Это отреченье доставляло ему наслажденье и было для него легко и просто. Другие мысли и представления касались той жизни, которою он желал жить теперь. Простоту, чистоту, законность этой жизни он ясно чувствовал и был убежден, что он найдет в ней то удовлетворение, успокоение и достоинство, отсутствие которых он так болезненно чувствовал. Но третий ряд мыслей вертелся на вопросе о том, как сделать этот переход от старой жизни к новой. И тут ничего ясного ему не представлялось. «Иметь жену? Иметь работу и необходимость работы? Оставить Покровское? Купить землю? Приписаться в общество? Жениться на крестьянке? Как же я сделаю это? — опять спрашивал он себя и не находил ответа. Впрочем, я не спал всю ночь, и я не могу дать себе ясного отчета, — сказал он себе. — Я уясню после. Одно верно, что эта ночь решила мою судьбу. Все мои прежние мечты семейной жизни вздор, не то, — сказал он себе. — Всё это гораздо проще и лучше...»

[¶7] “How beautiful!” he thought, looking at the strange, as it were, mother-of-pearl shell of white fleecy cloudlets resting right over his head in the middle of the sky. “How exquisite it all is in this exquisite night! And when was there time for that cloud-shell to form? Just now I looked at the sky, and there was nothing in it—only two white streaks. Yes, and so imperceptibly too my views of life changed!”

> Russian: «Как красиво! — подумал он, глядя на странную, точно перламутровую раковину из белых барашков-облачков, остановившуюся над самою головой его на середине неба. — Как всё прелестно в эту прелестную ночь! И когда успела образоваться эта раковина? Недавно я смотрел на небо, и на нем ничего не было — только две белые полосы. Да, вот так-то незаметно изменились и мои взгляды на жизнь!»

[¶8] He went out of the meadow and walked along the highroad towards the village. A slight wind arose, and the sky looked gray and sullen. The gloomy moment had come that usually precedes the dawn, the full triumph of light over darkness.

> Russian: Он вышел из луга и пошел по большой дороге к деревне. Поднимался ветерок, и стало серо, мрачно. Наступила пасмурная минута, предшествующая обыкновенно рассвету, полной победе света над тьмой.

[¶9] Shrinking from the cold, Levin walked rapidly, looking at the ground. “What’s that? Someone coming,” he thought, catching the tinkle of bells, and lifting his head. Forty paces from him a carriage with four horses harnessed abreast was driving towards him along the grassy road on which he was walking. The shaft-horses were tilted against the shafts by the ruts, but the dexterous driver sitting on the box held the shaft over the ruts, so that the wheels ran on the smooth part of the road.

> Russian: Пожимаясь от холода, Левин быстро шел, глядя на землю. «Это что? кто-то едет», подумал он, услыхав бубенцы, и поднял голову. В сорока шагах от него, ему навстречу, по той большой дороге-муравке, по которой он шел, ехала четверней карета с важами. Дышловые лошади жались от колей на дышло, но ловкий ямщик, боком сидевший на козлах, держал дышлом по колее, так что колеса бежали по гладкому.

[¶10] This was all Levin noticed, and without wondering who it could be, he gazed absently at the coach.

> Russian: Только это заметил Левин и, не думая о том, кто это может ехать, рассеянно взглянул в карету.

[¶11] In the coach was an old lady dozing in one corner, and at the window, evidently only just awake, sat a young girl holding in both hands the ribbons of a white cap. With a face full of light and thought, full of a subtle, complex inner life, that was remote from Levin, she was gazing beyond him at the glow of the sunrise.

> Russian: В карете дремала в углу старушка, а у окна, видимо только что проснувшись, сидела молодая девушка, держась обеими руками за ленточки белого чепчика. Светлая и задумчивая, вся исполненная изящной и сложной внутренней, чуждой Левину жизни, она смотрела через него на зарю восхода.

[¶12] At the very instant when this apparition was vanishing, the truthful eyes glanced at him. She recognized him, and her face lighted up with wondering delight.

> Russian: В то самое мгновение, как виденье это уж исчезало, правдивые глаза взглянули на него. Она узнала его, и удивленная радость осветила ее лицо.

[¶13] He could not be mistaken. There were no other eyes like those in the world. There was only one creature in the world that could concentrate for him all the brightness and meaning of life. It was she. It was Kitty. He understood that she was driving to Ergushovo from the railway station. And everything that had been stirring Levin during that sleepless night, all the resolutions he had made, all vanished at once. He recalled with horror his dreams of marrying a peasant girl. There only, in the carriage that had crossed over to the other side of the road, and was rapidly disappearing, there only could he find the solution of the riddle of his life, which had weighed so agonizingly upon him of late.

> Russian: Он не мог ошибиться. Только одни на свете были эти глаза. Только одно было на свете существо, способное сосредоточивать для него весь свет и смысл жизни. Это была она. Это была Кити. Он понял, что она ехала в Ергушово со станции железной дороги. И всё то, что волновало Левина в эту бессонную ночь, все те решения, которые были взяты им, всё вдруг исчезло. Он с отвращением вспомнил свои мечты женитьбы на крестьянке. Там только, в этой быстро удалявшейся и переехавшей на другую сторону дороги карете, там только была возможность разрешения столь мучительно тяготившей его в последнее время загадки его жизни.

[¶14] She did not look out again. The sound of the carriage-springs was no longer audible, the bells could scarcely be heard. The barking of dogs showed the carriage had reached the village, and all that was left was the empty fields all round, the village in front, and he himself isolated and apart from it all, wandering lonely along the deserted highroad.

> Russian: Она не выглянула больше. Звук рессор перестал быть слышен, чуть слышны стали бубенчики. Лай собак показал, что карета проехала и деревню, — и остались вокруг пустые поля, деревня впереди и он сам, одинокий и чужой всему, одиноко идущий по заброшенной большой дороге.

[¶15] He glanced at the sky, expecting to find there the cloud shell he had been admiring and taking as the symbol of the ideas and feelings of that night. There was nothing in the sky in the least like a shell. There, in the remote heights above, a mysterious change had been accomplished. There was no trace of shell, and there was stretched over fully half the sky an even cover of tiny and ever tinier cloudlets. The sky had grown blue and bright; and with the same softness, but with the same remoteness, it met his questioning gaze.

> Russian: Он взглянул на небо, надеясь найти там ту раковину, которою он любовался и которая олицетворяла для него весь ход мыслей и чувств нынешней ночи. На небе не было более ничего похожего на раковину. Там, в недосягаемой вышине, совершилась уже таинственная перемена. Не было и следа раковины, и был ровный, расстилавшийся по целой половине неба ковер всё умельчающихся и умельчающихся барашков. Небо поголубело и просияло и с тою же нежностью, но и с тою же недосягаемостью отвечало на его вопрошающий взгляд.

[¶16] “No,” he said to himself, “however good that life of simplicity and toil may be, I cannot go back to it. I love _her_.”

> Russian: «Нет, — сказал он себе, — как ни хороша эта жизнь, простая и трудовая, я не могу вернуться к ней. Я люблю ее».

## 82. Part Three · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/82/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/82/#p-N

[¶0] None but those who were most intimate with Alexey Alexandrovitch knew that, while on the surface the coldest and most reasonable of men, he had one weakness quite opposed to the general trend of his character. Alexey Alexandrovitch could not hear or see a child or woman crying without being moved. The sight of tears threw him into a state of nervous agitation, and he utterly lost all power of reflection. The chief secretary of his department and his private secretary were aware of this, and used to warn women who came with petitions on no account to give way to tears, if they did not want to ruin their chances. “He will get angry, and will not listen to you,” they used to say. And as a fact, in such cases the emotional disturbance set up in Alexey Alexandrovitch by the sight of tears found expression in hasty anger. “I can do nothing. Kindly leave the room!” he would commonly cry in such cases.

> Russian: Никто, кроме самых близких людей к Алексею Александровичу, не знал, что этот с виду самый холодный и рассудительный человек имел одну, противоречившую общему складу его характера, слабость. Алексей Александрович не мог равнодушно слышать и видеть слезы ребенка или женщины. Вид слез приводил его в растерянное состояние, и он терял совершенно способность соображения. Правитель его канцелярии и секретарь знали это и предуведомляли просительниц, чтоб отнюдь не плакали, если не хотят испортить свое дело. «Он рассердится и не станет вас слушать», говорили они. И действительно, в этих случаях душевное расстройство, производимое в Алексее Александровиче слезами, выражалось торопливым гневом. «Я не могу, не могу ничего сделать. Извольте итти вон!» кричал он обыкновенно в этих случаях.

[¶1] When returning from the races Anna had informed him of her relations with Vronsky, and immediately afterwards had burst into tears, hiding her face in her hands, Alexey Alexandrovitch, for all the fury aroused in him against her, was aware at the same time of a rush of that emotional disturbance always produced in him by tears. Conscious of it, and conscious that any expression of his feelings at that minute would be out of keeping with the position, he tried to suppress every manifestation of life in himself, and so neither stirred nor looked at her. This was what had caused that strange expression of deathlike rigidity in his face which had so impressed Anna.

> Russian: Когда, возвращаясь со скачек, Анна объявила ему о своих отношениях к Вронскому и тотчас же вслед за этим, закрыв лицо руками, заплакала, Алексей Александрович, несмотря на вызванную в нем злобу к ней, почувствовал в то же время прилив того душевного расстройства, которое на него всегда производили слезы. Зная это и зная, что выражение в эту минуту его чувств было бы несоответственно положению, он старался удержать в себе всякое проявление жизни и потому не шевелился и не смотрел на нее. От этого-то и происходило то странное выражение мертвенности на его лице, которое так поразило Анну.

[¶2] When they reached the house he helped her to get out of the carriage, and making an effort to master himself, took leave of her with his usual urbanity, and uttered that phrase that bound him to nothing; he said that tomorrow he would let her know his decision.

> Russian: Когда они подъехали к дому, он высадил ее из кареты и, сделав усилие над собой, с привычною учтивостью простился с ней и произнес те слова, которые ни к чему не обязывали его; он сказал, что завтра сообщит ей свое решение.

[¶3] His wife’s words, confirming his worst suspicions, had sent a cruel pang to the heart of Alexey Alexandrovitch. That pang was intensified by the strange feeling of physical pity for her set up by her tears. But when he was all alone in the carriage Alexey Alexandrovitch, to his surprise and delight, felt complete relief both from this pity and from the doubts and agonies of jealousy.

> Russian: Слова жены, подтвердившие его худшие сомнения, произвели жестокую боль в сердце Алексея Александровича. Боль эта была усилена еще тем странным чувством физической жалости к ней, которую произвели на него ее слезы. Но, оставшись один в карете, Алексей Александрович, к удивлению своему и радости, почувствовал совершенное освобождение и от этой жалости и от мучавших его в последнее время сомнений и страданий ревности.

[¶4] He experienced the sensations of a man who has had a tooth out after suffering long from toothache. After a fearful agony and a sense of something huge, bigger than the head itself, being torn out of his jaw, the sufferer, hardly able to believe in his own good luck, feels all at once that what has so long poisoned his existence and enchained his attention, exists no longer, and that he can live and think again, and take interest in other things besides his tooth. This feeling Alexey Alexandrovitch was experiencing. The agony had been strange and terrible, but now it was over; he felt that he could live again and think of something other than his wife.

> Russian: Он испытывал чувство человека, выдернувшего долго болевший зуб. После страшной боли и ощущения чего-то огромного, больше самой головы, вытягиваемого из челюсти, больной вдруг, не веря еще своему счастию, чувствует, что не существует более того, что так долго отравляло его жизнь, приковывало к себе всё внимание, и что он опять может жить, думать и интересоваться не одним своим зубом. Это чувство испытал Алексей Александрович. Боль была странная и страшная, но теперь она прошла; он чувствовал, что может опять жить и думать не об одной жене.

[¶5] “No honor, no heart, no religion; a corrupt woman. I always knew it and always saw it, though I tried to deceive myself to spare her,” he said to himself. And it actually seemed to him that he always had seen it: he recalled incidents of their past life, in which he had never seen anything wrong before—now these incidents proved clearly that she had always been a corrupt woman. “I made a mistake in linking my life to hers; but there was nothing wrong in my mistake, and so I cannot be unhappy. It’s not I that am to blame,” he told himself, “but she. But I have nothing to do with her. She does not exist for me....”

> Russian: «Без чести, без сердца, без религии, испорченная женщина! Это я всегда знал и всегда видел, хотя и старался, жалея ее, обманывать себя», — сказал он себе. И ему действительно казалось, что он всегда это видел; он припоминал подробности их прошедшей жизни, которые прежде не казались ему чем-либо дурным, — теперь эти подробности ясно показывали, что она всегда была испорченною. «Я ошибся, связав свою жизнь с нею; но в ошибке моей нет ничего дурного, и потому я не могу быть несчастлив. Виноват не я, — сказал он себе, — но она. Но мне нет дела до нее. Она не существует для меня...»

[¶6] Everything relating to her and her son, towards whom his sentiments were as much changed as towards her, ceased to interest him. The only thing that interested him now was the question of in what way he could best, with most propriety and comfort for himself, and thus with most justice, extricate himself from the mud with which she had spattered him in her fall, and then proceed along his path of active, honorable, and useful existence.

> Russian: Всё, что постигнет ее и сына, к которому точно так же как и к ней, переменились его чувства, перестало занимать его. Одно, что занимало его теперь, это был вопрос о том, как наилучшим, наиприличнейшим, удобнейшим для себя и потому справедливейшим образом отряхнуться от той грязи, которою она зaбрызгала его в своем падении, и продолжать итти по своему пути деятельной, честной и полезной жизни.

[¶7] “I cannot be made unhappy by the fact that a contemptible woman has committed a crime. I have only to find the best way out of the difficult position in which she has placed me. And I shall find it,” he said to himself, frowning more and more. “I’m not the first nor the last.” And to say nothing of historical instances dating from the “Fair Helen” of Menelaus, recently revived in the memory of all, a whole list of contemporary examples of husbands with unfaithful wives in the highest society rose before Alexey Alexandrovitch’s imagination. “Daryalov, Poltavsky, Prince Karibanov, Count Paskudin, Dram.... Yes, even Dram, such an honest, capable fellow ... Semyonov, Tchagin, Sigonin,” Alexey Alexandrovitch remembered. “Admitting that a certain quite irrational _ridicule_ falls to the lot of these men, yet I never saw anything but a misfortune in it, and always felt sympathy for it,” Alexey Alexandrovitch said to himself, though indeed this was not the fact, and he had never felt sympathy for misfortunes of that kind, but the more frequently he had heard of instances of unfaithful wives betraying their husbands, the more highly he had thought of himself. “It is a misfortune which may befall anyone. And this misfortune has befallen me. The only thing to be done is to make the best of the position.” And he began passing in review the methods of proceeding of men who had been in the same position that he was in.

> Russian: «Я не могу быть несчастлив оттого, что презренная женщина сделала преступление; я только должен найти наилучший выход из того тяжелого положения, в которое она ставит меня. И я найду его, — говорил он себе, хмурясь больше и больше. — Не я первый, не я последний». И, не говоря об исторических примерах, начиная с освеженного в памяти всех Прекрасною Еленою Менелая, целый ряд случаев современных неверностей жен мужьям высшего света возник в воображении Алексея Александровича. «Дарьялов, Полтавский, князь Карибанов, граф Паскудин, Драм... Да, и Драм... такой честный, дельный человек... Семенов, Чагин, Сигонин, — вспоминал Алексей Александрович. — Положим, какой-то неразумный ridicule падает на этих людей, но я никогда не видел в этом ничего, кроме несчастия, и всегда сочувствовал ему», сказал себе Алексей Александрович, хотя это и было неправда, и он никогда не сочувствовал несчастиям этого рода, а тем выше ценил себя, чем чаще были примеры жен, изменяющих своим мужьям. «Это несчастие, которое может постигнуть всякого. И это несчастие постигло меня. Дело только в том, как наилучшим образом перенести это положение». И он стал перебирать подробности образа действий людей, находившихся в таком же, как и он, положении.

[¶8] “Daryalov fought a duel....”

> Russian: «Дарьялов дрался на дуэли...»

[¶9] The duel had particularly fascinated the thoughts of Alexey Alexandrovitch in his youth, just because he was physically a coward, and was himself well aware of the fact. Alexey Alexandrovitch could not without horror contemplate the idea of a pistol aimed at himself, and had never made use of any weapon in his life. This horror had in his youth set him pondering on dueling, and picturing himself in a position in which he would have to expose his life to danger. Having attained success and an established position in the world, he had long ago forgotten this feeling; but the habitual bent of feeling reasserted itself, and dread of his own cowardice proved even now so strong that Alexey Alexandrovitch spent a long while thinking over the question of dueling in all its aspects, and hugging the idea of a duel, though he was fully aware beforehand that he would never under any circumstances fight one.

> Russian: Дуэль в юности особенно привлекала мысли Алексея Александровича именно потому, что он был физически робкий человек и хорошо знал это. Алексей Александрович без ужаса не мог подумать о пистолете, на него направленном, и никогда в жизни не употреблял никакого оружия. Этот ужас смолоду часто заставлял его думать о дуэли и примеривать себя к положению, в котором нужно было подвергать жизнь свою опасности. Достигнув успеха и твердого положения в жизни, он давно забыл об этом чувстве; но привычка чувства взяла свое, и страх за свою трусость и теперь оказался так силен, что Алексей Александрович долго и со всех сторон обдумывал и ласкал мыслью вопрос о дуэли, хотя и вперед знал, что он ни в каком случае не будет драться.

[¶10] “There’s no doubt our society is still so barbarous (it’s not the same in England) that very many”—and among these were those whose opinion Alexey Alexandrovitch particularly valued—“look favorably on the duel; but what result is attained by it? Suppose I call him out,” Alexey Alexandrovitch went on to himself, and vividly picturing the night he would spend after the challenge, and the pistol aimed at him, he shuddered, and knew that he never would do it—“suppose I call him out. Suppose I am taught,” he went on musing, “to shoot; I press the trigger,” he said to himself, closing his eyes, “and it turns out I have killed him,” Alexey Alexandrovitch said to himself, and he shook his head as though to dispel such silly ideas. “What sense is there in murdering a man in order to define one’s relation to a guilty wife and son? I should still just as much have to decide what I ought to do with her. But what is more probable and what would doubtless occur—I should be killed or wounded. I, the innocent person, should be the victim—killed or wounded. It’s even more senseless. But apart from that, a challenge to fight would be an act hardly honest on my side. Don’t I know perfectly well that my friends would never allow me to fight a duel—would never allow the life of a statesman, needed by Russia, to be exposed to danger? Knowing perfectly well beforehand that the matter would never come to real danger, it would amount to my simply trying to gain a certain sham reputation by such a challenge. That would be dishonest, that would be false, that would be deceiving myself and others. A duel is quite irrational, and no one expects it of me. My aim is simply to safeguard my reputation, which is essential for the uninterrupted pursuit of my public duties.” Official duties, which had always been of great consequence in Alexey Alexandrovitch’s eyes, seemed of special importance to his mind at this moment. Considering and rejecting the duel, Alexey Alexandrovitch turned to divorce—another solution selected by several of the husbands he remembered. Passing in mental review all the instances he knew of divorces (there were plenty of them in the very highest society with which he was very familiar), Alexey Alexandrovitch could not find a single example in which the object of divorce was that which he had in view. In all these instances the husband had practically ceded or sold his unfaithful wife, and the very party which, being in fault, had not the right to contract a fresh marriage, had formed counterfeit, pseudo-matrimonial ties with a self-styled husband. In his own case, Alexey Alexandrovitch saw that a legal divorce, that is to say, one in which only the guilty wife would be repudiated, was impossible of attainment. He saw that the complex conditions of the life they led made the coarse proofs of his wife’s guilt, required by the law, out of the question; he saw that a certain refinement in that life would not admit of such proofs being brought forward, even if he had them, and that to bring forward such proofs would damage him in the public estimation more than it would her.

> Russian: «Без сомнения, наше общество еще так дико (не то, что в Англии), что очень многие», — и в числе этих многих были те, мнением которых Алексей Александрович особенно дорожил, — «посмотрят на дуэль с хорошей стороны; но какой результат будет достигнут? Положим, я вызову на дуэль, — продолжал про себя Алексей Александрович, и, живо представив себе ночь, которую он проведет после вызова, и пистолет, на него направленный, он содрогнулся и понял, что никогда он этого не сделает, — положим, я вызову его па дуэль. Положим, меня научат, — продолжал он думать, — поставят, я пожму гашетку, говорил он себе, закрывая глаза, — и окажется, что я убил его, — сказал себе Алексей Александрович и потряс головой, чтоб отогнать эти глупые мысли. — Какой смысл имеет убийство человека для того, чтоб определить свое отношение к преступной жене и сыну? Точно так же я должен буду решать, что должен делать с ней. Но, что еще вероятнее и что несомненно будет, — я буду убит или ранен. Я, невиноватый человек, жертва — убит или ранен. Еще бессмысленнее. Но мало этого: вызов на дуэль с моей стороны будет поступок нечестный. Разве я не знаю вперед, что мои друзья никогда не допустят меня до дуэли — не допустят того, чтобы жизнь государственного человека, нужного России, подверглась опасности? Что же будет? Будет то, что я, зная вперед то, что никогда дело не дойдет до опасности, захотел только придать себе этим вызовом некоторый ложный блеск. Это нечестно, это фальшиво, это обман других и самого себя. Дуэль немыслима, и никто не ждет ее от меня. Цель моя состоит в том, чтоб обеспечить свою репутацию, нужную мне для беспрепятственного продолжения своей деятельности». Служебная деятельность, и прежде в глазах Алексея Александровича имевшая большое значение, теперь представлялась ему особенно значительна. Обсудив и отвергнув дуэль, Алексей Александрович обратился к разводу — другому выходу, избранному некоторыми из тех мужей, которых он вспомнил. Перебирая в воспоминании все известные случаи разводов (их было очень много в самом высшем, ему хорошо известном обществе), Алексей Александрович не нашел ни одного, где бы цель развода была та, которую он имел в виду. Во всех этих случаях муж уступал или продавал неверную жену, и та самая сторона, которая за вину не имела права на вступление в брак, вступала в вымышленные, мнимо узаконенные отношения с новым супругом. В своем же случае Алексей Александрович видел, что достижение законного, т.е. такого развода, где была бы только отвергнута виновная жена, невозможно. Он видел, что сложные условия жизни, в которых он находился, не допускали возможности тех грубых доказательств, которых требовал закон для уличения преступности жены; видел то, что известная утонченность этой жизни не допускала и применения этих доказательств, если б они и были, что применение этих доказательств уронило бы его в общественном мнении более, чем ее.

[¶11] An attempt at divorce could lead to nothing but a public scandal, which would be a perfect godsend to his enemies for calumny and attacks on his high position in society. His chief object, to define the position with the least amount of disturbance possible, would not be attained by divorce either. Moreover, in the event of divorce, or even of an attempt to obtain a divorce, it was obvious that the wife broke off all relations with the husband and threw in her lot with the lover. And in spite of the complete, as he supposed, contempt and indifference he now felt for his wife, at the bottom of his heart Alexey Alexandrovitch still had one feeling left in regard to her—a disinclination to see her free to throw in her lot with Vronsky, so that her crime would be to her advantage. The mere notion of this so exasperated Alexey Alexandrovitch, that directly it rose to his mind he groaned with inward agony, and got up and changed his place in the carriage, and for a long while after, he sat with scowling brows, wrapping his numbed and bony legs in the fleecy rug.

> Russian: Попытка развода могла привести только к скандальному процессу, который был бы находкой для врагов, для клеветы и унижения его высокого положения в свете. Главная же цель — определение положения с наименьшим расстройством — не достигалась и чрез развод. Кроме того, при разводе, даже при попытке развода, очевидно было, что жена разрывала сношения с мужем и соединялась с своим любовником. А в душе Алексея Александровича, несмотря на полное теперь, как ему казалось, презрительное равнодушие к жене, оставалось в отношении к ней одно чувство — нежелание того, чтоб она беспрепятственно могла соединиться с Вронским, чтобы преступление ее было для нее выгодно. Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые ноги пушистым пледом.

[¶12] “Apart from formal divorce, One might still do like Karibanov, Paskudin, and that good fellow Dram—that is, separate from one’s wife,” he went on thinking, when he had regained his composure. But this step too presented the same drawback of public scandal as a divorce, and what was more, a separation, quite as much as a regular divorce, flung his wife into the arms of Vronsky. “No, it’s out of the question, out of the question!” he said again, twisting his rug about him again. “I cannot be unhappy, but neither she nor he ought to be happy.”

> Russian: «Кроме формального развода, можно было еще поступить, как Карибанов, Паскудин и этот добрый Драм, то есть разъехаться с женой», продолжал он думать, успокоившись; но и эта мера представляла те же неудобства noзopa, как и при разводе, и главное — это, точно так же как и формальный развод, бросало его жену в объятия Вронского. «Нет, это невозможно, невозможно! — опять принимаясь перевертывать свой плед, громко заговорил он. — Я не могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы».

[¶13] The feeling of jealousy, which had tortured him during the period of uncertainty, had passed away at the instant when the tooth had been with agony extracted by his wife’s words. But that feeling had been replaced by another, the desire, not merely that she should not be triumphant, but that she should get due punishment for her crime. He did not acknowledge this feeling, but at the bottom of his heart he longed for her to suffer for having destroyed his peace of mind—his honor. And going once again over the conditions inseparable from a duel, a divorce, a separation, and once again rejecting them, Alexey Alexandrovitch felt convinced that there was only one solution,—to keep her with him, concealing what had happened from the world, and using every measure in his power to break off the intrigue, and still more—though this he did not admit to himself—to punish her. “I must inform her of my conclusion, that thinking over the terrible position in which she has placed her family, all other solutions will be worse for both sides than an external _status quo_, and that such I agree to retain, on the strict condition of obedience on her part to my wishes, that is to say, cessation of all intercourse with her lover.” When this decision had been finally adopted, another weighty consideration occurred to Alexey Alexandrovitch in support of it. “By such a course only shall I be acting in accordance with the dictates of religion,” he told himself. “In adopting this course, I am not casting off a guilty wife, but giving her a chance of amendment; and, indeed, difficult as the task will be to me, I shall devote part of my energies to her reformation and salvation.” Though Alexey Alexandrovitch was perfectly aware that he could not exert any moral influence over his wife, that such an attempt at reformation could lead to nothing but falsity; though in passing through these difficult moments he had not once thought of seeking guidance in religion, yet now, when his conclusion corresponded, as it seemed to him, with the requirements of religion, this religious sanction to his decision gave him complete satisfaction, and to some extent restored his peace of mind. He was pleased to think that, even in such an important crisis in life, no one would be able to say that he had not acted in accordance with the principles of that religion whose banner he had always held aloft amid the general coolness and indifference. As he pondered over subsequent developments, Alexey Alexandrovitch did not see, indeed, why his relations with his wife should not remain practically the same as before. No doubt, she could never regain his esteem, but there was not, and there could not be, any sort of reason that his existence should be troubled, and that he should suffer because she was a bad and faithless wife. “Yes, time will pass; time, which arranges all things, and the old relations will be reestablished,” Alexey Alexandrovitch told himself; “so far reestablished, that is, that I shall not be sensible of a break in the continuity of my life. She is bound to be unhappy, but I am not to blame, and so I cannot be unhappy.”

> Russian: Чувство ревности, которое мучало его во время неизвестности, прошло в ту минуту, когда ему с болью был выдернут зуб словами жены. Но чувство это заменилось другим: желанием, чтоб она не только не торжествовала, но получила возмездие за свое преступление. Он не признавал этого чувства, но в глубине души ему хотелось, чтоб она пострадала за нарушение его спокойствия и чести. И, вновь перебрав условия дуэли, развода, разлуки и вновь отвергнув их, Алексей Александрович убедился, что выход был только один — удержать ее при себе, скрыв от света случившееся и употребив все зависящие меры для прекращения связи и, главное, — в чем самому себе он не признавался — для наказания ее. «Я должен объявить свое решение, что, обдумав то тяжелое положение, в которое она поставила семью, все другие выходы будут хуже для обеих сторон, чем внешнее statu quo, и что таковое я согласен соблюдать, но под строгим условием исполнения с ее стороны моей воли, то есть прекращения отношений с любовником». В подтверждение этого решения, когда оно уже было окончательно принято, Алексею Александровичу пришло еще одно важное соображение. «Только при таком решении я поступаю и сообразно с религией, — сказал он себе, — только при этом решении я не отвергаю от себя преступную жену, а даю ей возможность исправления и даже — как ни тяжело это мне будет — посвящаю часть своих сил на исправление и спасение ее». Хотя Алексей Александрович и знал, что он не может иметь на жену нравственного влияния, что из всей этой попытки исправления ничего не выйдет, кроме лжи; хотя, переживая эти тяжелые минуты, он и не подумал ни разу о том, чтоб искать руководства в религии, теперь, когда его решение совпадало с требованиями, как ему казалось, религии, эта религиозная санкция его решения давала ему полное удовлетворение и отчасти успокоение. Ему было радостно думать, что и в столь важном жизненном деле никто не в состоянии будет сказать, что он не поступил сообразно с правилами той религии, которой знамя он всегда держал высоко среди общего охлаждения и равнодушия. Обдумывая дальнейшие подробности, Алексей Александрович не видел даже, почему его отношения к жене не могли оставаться такие же почти, как и прежде. Без сомнения, он никогда не будет в состоянии возвратить ей своего уважения; но не было и не могло быть никаких причин ему расстроивать свою жизнь и страдать вследствие того, что она была дурная и неверная жена. «Да, пройдет время, всё устрояющее время, и отношения восстановятся прежние, — сказал себе Алексей Александрович, — то есть восстановятся в такой степени, что я не буду чувствовать расстройства в течении своей жизни. Она должна быть несчастлива, но я не виноват и потому не могу быть несчастлив».

## 83. Part Three · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/83/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/83/#p-N

[¶0] As he neared Petersburg, Alexey Alexandrovitch not only adhered entirely to his decision, but was even composing in his head the letter he would write to his wife. Going into the porter’s room, Alexey Alexandrovitch glanced at the letters and papers brought from his office, and directed that they should be brought to him in his study.

> Russian: Подъезжая к Петербургу, Алексей Александрович не только вполне остановился на этом решении, но и составил в своей голове письмо, которое он напишет жене. Войдя в швейцарскую, Алексей Александрович взглянул на письма и бумаги, принесенные из министерства, и велел внести за собой в кабинет.

[¶1] “The horses can be taken out and I will see no one,” he said in answer to the porter, with a certain pleasure, indicative of his agreeable frame of mind, emphasizing the words, “see no one.”

> Russian: — Отложить и никого не принимать, — сказал он на вопрос швейцара, с некоторым удовольствием, служившим признаком его хорошего расположения духа, ударяя на слове «не принимать».

[¶2] In his study Alexey Alexandrovitch walked up and down twice, and stopped at an immense writing-table, on which six candles had already been lighted by the valet who had preceded him. He cracked his knuckles and sat down, sorting out his writing appurtenances. Putting his elbows on the table, he bent his head on one side, thought a minute, and began to write, without pausing for a second. He wrote without using any form of address to her, and wrote in French, making use of the plural “_vous_,” which has not the same note of coldness as the corresponding Russian form.

> Russian: В кабинете Алексей Александрович прошелся два раза и остановился у огромного письменного стола, на котором уже были зажжены вперед вошедшим камердинером шесть свечей, потрещал пальцами и сел, разбирая письменные принадлежности. Положив локти на стол, он склонил на бок голову, подумал с минуту и начал писать, ни одной секунды не останавливаясь. Он писал без обращения к ней и по-французски, упоребляя местоимение «вы», не имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке.

[¶3] “At our last conversation, I notified you of my intention to communicate to you my decision in regard to the subject of that conversation. Having carefully considered everything, I am writing now with the object of fulfilling that promise. My decision is as follows. Whatever your conduct may have been, I do not consider myself justified in breaking the ties in which we are bound by a Higher Power. The family cannot be broken up by a whim, a caprice, or even by the sin of one of the partners in the marriage, and our life must go on as it has done in the past. This is essential for me, for you, and for our son. I am fully persuaded that you have repented and do repent of what has called forth the present letter, and that you will cooperate with me in eradicating the cause of our estrangement, and forgetting the past. In the contrary event, you can conjecture what awaits you and your son. All this I hope to discuss more in detail in a personal interview. As the season is drawing to a close, I would beg you to return to Petersburg as quickly as possible, not later than Tuesday. All necessary preparations shall be made for your arrival here. I beg you to note that I attach particular significance to compliance with this request.

> Russian: «При последнем разговоре нашем я выразил вам мое намерение сообщить свое решение относительно предмета этого разговора. Внимательно обдумав всё, я пишу теперь с целью исполнить это обещание. Решение мое следующее: каковы бы ни были ваши поступки, я не считаю себя в праве разрывать тех уз, которыми мы связаны властью свыше. Семья не может быть разрушена по капризу, произволу или даже по преступлению одного из супругов, и наша жизнь должна итти, как она шла прежде. Это необходимо для меня, для вас, для нашего сына. Я вполне уверен, что вы раскаялись и раскаиваетесь в том, что служит поводом настоящего письма, и что вы будете содействовать мне в том, чтобы вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее. В противном случае вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына. Обо всем этом более подробно надеюсь переговорить при личном свидании. Так как время дачного сезона кончается, я просил бы вас переехать в Петербург как можно скорее, не позже вторника. Все нужные распоряжения для вашего переезда будут сделаны. Прошу вас заметить, что я приписываю особенное значение исполнению этой моей просьбы.

[¶4] A. Karenin

> Russian: А. Каренин.

[¶5] “_P.S._—I enclose the money which may be needed for your expenses.”

> Russian: PS. При этом письме деньги, которые могут понадобиться для ваших расходов».

[¶6] He read the letter through and felt pleased with it, and especially that he had remembered to enclose money: there was not a harsh word, not a reproach in it, nor was there undue indulgence. Most of all, it was a golden bridge for return. Folding the letter and smoothing it with a massive ivory knife, and putting it in an envelope with the money, he rang the bell with the gratification it always afforded him to use the well arranged appointments of his writing-table.

> Russian: Он прочел письмо и остался им доволен, особенно тем, что он вспомнил приложить деньги; не было ни жестокого слова, ни упрека, но не было и снисходительности. Главное же — был золотой мост для возвращения. Сложив письмо и загладив его большим массивным ножом слоновой кости и уложив в конверт с деньгами, он с удовольствием, которое всегда возбуждаемо было в нем обращением со своими хорошо устроенными письменными принадлежностями, позвонил.

[¶7] “Give this to the courier to be delivered to Anna Arkadyevna tomorrow at the summer villa,” he said, getting up.

> Russian: — Передашь курьеру, чтобы завтра доставил Анне Аркадьевне на дачу, — сказал он и встал.

[¶8] “Certainly, your excellency; tea to be served in the study?”

> Russian: — Слушаю, ваше превосходительство; чай в кабинет прикажете?

[¶9] Alexey Alexandrovitch ordered tea to be brought to the study, and playing with the massive paper-knife, he moved to his easy chair, near which there had been placed ready for him a lamp and the French work on Egyptian hieroglyphics that he had begun. Over the easy chair there hung in a gold frame an oval portrait of Anna, a fine painting by a celebrated artist. Alexey Alexandrovitch glanced at it. The unfathomable eyes gazed ironically and insolently at him. Insufferably insolent and challenging was the effect in Alexey Alexandrovitch’s eyes of the black lace about the head, admirably touched in by the painter, the black hair and handsome white hand with one finger lifted, covered with rings. After looking at the portrait for a minute, Alexey Alexandrovitch shuddered so that his lips quivered and he uttered the sound “brrr,” and turned away. He made haste to sit down in his easy chair and opened the book. He tried to read, but he could not revive the very vivid interest he had felt before in Egyptian hieroglyphics. He looked at the book and thought of something else. He thought not of his wife, but of a complication that had arisen in his official life, which at the time constituted the chief interest of it. He felt that he had penetrated more deeply than ever before into this intricate affair, and that he had originated a leading idea—he could say it without self-flattery—calculated to clear up the whole business, to strengthen him in his official career, to discomfit his enemies, and thereby to be of the greatest benefit to the government. Directly the servant had set the tea and left the room, Alexey Alexandrovitch got up and went to the writing-table. Moving into the middle of the table a portfolio of papers, with a scarcely perceptible smile of self-satisfaction, he took a pencil from a rack and plunged into the perusal of a complex report relating to the present complication. The complication was of this nature: Alexey Alexandrovitch’s characteristic quality as a politician, that special individual qualification that every rising functionary possesses, the qualification that with his unflagging ambition, his reserve, his honesty, and with his self-confidence had made his career, was his contempt for red tape, his cutting down of correspondence, his direct contact, wherever possible, with the living fact, and his economy. It happened that the famous Commission of the 2nd of June had set on foot an inquiry into the irrigation of lands in the Zaraisky province, which fell under Alexey Alexandrovitch’s department, and was a glaring example of fruitless expenditure and paper reforms. Alexey Alexandrovitch was aware of the truth of this. The irrigation of these lands in the Zaraisky province had been initiated by the predecessor of Alexey Alexandrovitch’s predecessor. And vast sums of money had actually been spent and were still being spent on this business, and utterly unproductively, and the whole business could obviously lead to nothing whatever. Alexey Alexandrovitch had perceived this at once on entering office, and would have liked to lay hands on the Board of Irrigation. But at first, when he did not yet feel secure in his position, he knew it would affect too many interests, and would be injudicious. Later on he had been engrossed in other questions, and had simply forgotten the Board of Irrigation. It went of itself, like all such boards, by the mere force of inertia. (Many people gained their livelihood by the Board of Irrigation, especially one highly conscientious and musical family: all the daughters played on stringed instruments, and Alexey Alexandrovitch knew the family and had stood godfather to one of the elder daughters.) The raising of this question by a hostile department was in Alexey Alexandrovitch’s opinion a dishonorable proceeding, seeing that in every department there were things similar and worse, which no one inquired into, for well-known reasons of official etiquette. However, now that the glove had been thrown down to him, he had boldly picked it up and demanded the appointment of a special commission to investigate and verify the working of the Board of Irrigation of the lands in the Zaraisky province. But in compensation he gave no quarter to the enemy either. He demanded the appointment of another special commission to inquire into the question of the Native Tribes Organization Committee. The question of the Native Tribes had been brought up incidentally in the Commission of the 2nd of June, and had been pressed forward actively by Alexey Alexandrovitch as one admitting of no delay on account of the deplorable condition of the native tribes. In the commission this question had been a ground of contention between several departments. The department hostile to Alexey Alexandrovitch proved that the condition of the native tribes was exceedingly flourishing, that the proposed reconstruction might be the ruin of their prosperity, and that if there were anything wrong, it arose mainly from the failure on the part of Alexey Alexandrovitch’s department to carry out the measures prescribed by law. Now Alexey Alexandrovitch intended to demand: First, that a new commission should be formed which should be empowered to investigate the condition of the native tribes on the spot; secondly, if it should appear that the condition of the native tribes actually was such as it appeared to be from the official documents in the hands of the committee, that another new scientific commission should be appointed to investigate the deplorable condition of the native tribes from the—(1) political, (2) administrative, (3) economic, (4) ethnographical, (5) material, and (6) religious points of view; thirdly, that evidence should be required from the rival department of the measures that had been taken during the last ten years by that department for averting the disastrous conditions in which the native tribes were now placed; and fourthly and finally, that that department explain why it had, as appeared from the evidence before the committee, from No. 17,015 and 18,038, from December 5, 1863, and June 7, 1864, acted in direct contravention of the intent of the law T... Act 18, and the note to Act 36. A flash of eagerness suffused the face of Alexey Alexandrovitch as he rapidly wrote out a synopsis of these ideas for his own benefit. Having filled a sheet of paper, he got up, rang, and sent a note to the chief secretary of his department to look up certain necessary facts for him. Getting up and walking about the room, he glanced again at the portrait, frowned, and smiled contemptuously. After reading a little more of the book on Egyptian hieroglyphics, and renewing his interest in it, Alexey Alexandrovitch went to bed at eleven o’clock, and recollecting as he lay in bed the incident with his wife, he saw it now in by no means such a gloomy light.

> Russian: Алексей Александрович велел подать чай в кабинет и, играя массивным ножом, пошел к креслу, у которого была приготовлена лампа и начатая французская книга о евгюбических надписях. Над креслом висел овальный в золотой раме, прекрасно сделанный знаменитым художником портрет Анны. Алексей Александрович взглянул на него. Непроницаемые глаза насмешливо и нагло смотрели на него, как в тот последний вечер их объяснения. Невыносимо нагло и вызывающе подействовал на Алексея Александровича вид отлично сделанного художником черного кружева на голове, черных волос и белой прекрасной руки с безыменным пальцем, покрытым перстнями. Поглядев на портрет с минуту, Алексей Александрович вздрогнул так, что губы затряслись и произвели звук «брр», и отвернулся. Поспешно сев в кресло, он раскрыл книгу. Он попробовал читать, но никак не мог восстановить в себе весьма живого прежде интереса к евгюбическим надписям. Он смотрел в книгу и думал о другом. Он думал не о жене, но об одном возникшем в последнее время усложнении в его государственной деятельности, которое в это время составляло главный интерес его службы. Он чувствовал, что он глубже, чем когда-нибудь, вникал теперь в это усложнение и что в голове его нарождалась — он без самообольщения мог сказать — капитальная мысль, долженствующая распутать всё это дело, возвысить его в служебной карьере, уронить его врагов и потому принести величайшую пользу государству. Как только человек, установив чай, вышел из комнаты, Алексей Александрович встал и пошел к письменному столу. Подвинув на середину портфель с текущими делами, он с чуть заметною улыбкой самодовольства вынул из стойки карандаш и погрузился в чтение вытребованного им сложного дела, относившегося до предстоящего усложнения. Усложнение было такое. Особенность Алексея Александровича как государственного человека, та, ему одному свойственная характерная черта, которую имеет каждый выдвигающийся чиновник, та, которая вместе с его упорным честолюбием, сдержанностью, честностью и самоуверенностью сделала его карьеру, состояла в пренебрежении к бумажной официальности, в сокращении переписки, в прямом, насколько возможно, отношении к живому делу и в экономности. Случилось же, что в знаменитой комиссии 2 июня было выставлено дело об орошении полей Зарайской губернии, находившееся в министерстве Алексея Александровича и представлявшее резкий пример неплодотворности расходов и бумажного отношения к делу. Алексей Александрович знал, что это было справедливо. Дело орошения полей Зарайской губернии было начато предшественником предшественника Алексея Александровича. И действительно, на это дело было потрачено и тратилось очень много денег и совершенно непроизводительно, и всё дело это, очевидно, ни к чему не могло привести. Алексей Александрович, вступив в должность, тотчас же понял это и хотел было наложить руки на это дело; но в первое время, когда он чувствовал себя еще нетвердо, он знал, что это затрогивало слишком много интересов и было неблагоразумно; потом же он, занявшись другими делами, просто забыл про это дело. Оно, как и все дела, шло само собою, по силе инерции. (Много людей кормилось этим делом, в особенности одно очень нравственное и музыкальное семейство: все дочери играли на струнных инструментах. Алексей Александрович знал это семейство и был посаженым отцом у одной из старших дочерей.) Поднятие этого дела враждебным министерством было, по мнению Алексея Александровича, нечестно, потому что в каждом министерстве были и не такие дела, которых никто, по известным служебным приличиям, не поднимал. Теперь же, если уже ему бросали эту перчатку, то он смело поднимал ее и требовал назначения особой комиссии для изучения и поверки трудов комиссии орошения полей Зарайской губернии; но зато уже он не давал никакого спуску и тем господам. Он требовал и назначения еще особой комиссии по делу об устройстве инородцев. Дело об устройстве инородцев было случайно поднято в комитете 2 июня и с энергиею поддерживаемо Алексеем Александровичем, как не терпящее отлагательства по плачевному состоянию инородцев. В комитете дело это послужило поводом к пререканию нескольких министерств. Министерство, враждебное Алексею Александровичу, доказывало, что положение инородцев было весьма цветущее и что предполагаемое переустройство может погубить их процветание, а если что есть дурного, то это вытекает только из неисполнения министерством Алексея Александровича предписанных законом мер. Теперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено бы было исследовать на месте состояние инородцев; во-вторых, если окажется, что положение инородцев действительно таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных, то чтобы была назначена еще другая новая ученая комиссия для исследования причин этого безотрадного положения инородцев с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и в-четвертых, наконец, чтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из доставленных в комитет сведений за №№ 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и органического закона, т..., ст. 18, и примечание в статье 36. Краска оживления покрыла лицо Алексея Александровича, когда он быстро писал себе конспект этих мыслей. Исписав лист бумаги, он встал, позвонил и передал записочку к правителю канцелярии о доставлении ему нужных справок. Встав и пройдясь по комнате, он опять взглянул на портрет, нахмурился и презрительно улыбнулся. Почитав еще книгу о евгюбических надписях и возобновив интерес к ним, Алексей Александрович в 11 часов пошел спать, и когда он, лежа в постели, вспомнил о событии с женой, оно ему представилось уже совсем не в таком мрачном виде.

## 84. Part Three · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/84/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/84/#p-N

[¶0] Though Anna had obstinately and with exasperation contradicted Vronsky when he told her their position was impossible, at the bottom of her heart she regarded her own position as false and dishonorable, and she longed with her whole soul to change it. On the way home from the races she had told her husband the truth in a moment of excitement, and in spite of the agony she had suffered in doing so, she was glad of it. After her husband had left her, she told herself that she was glad, that now everything was made clear, and at least there would be no more lying and deception. It seemed to her beyond doubt that her position was now made clear forever. It might be bad, this new position, but it would be clear; there would be no indefiniteness or falsehood about it. The pain she had caused herself and her husband in uttering those words would be rewarded now by everything being made clear, she thought. That evening she saw Vronsky, but she did not tell him of what had passed between her and her husband, though, to make the position definite, it was necessary to tell him.

> Russian: Хотя Анна упорно и с озлоблением противоречила Вронскому, когда он говорил ей, что положение ее невозможно, и уговаривал ее открыть всё мужу, в глубине души она считала свое положение ложным, нечестным и всею душой желала изменить его. Возвращаясь с мужем со скачек, в минуту волнения она высказала ему всё; несмотря на боль, испытанную ею при этом, она была рада этому. После того как муж оставил ее, она говорила себе, что она рада, что теперь всё определится, и, по крайней мере, не будет лжи и обмана. Ей казалось несомненным, что теперь положение ее навсегда определится. Оно может быть дурно, это новое положение, но оно будет определенно, в нем не будет неясности и лжи. Та боль, которую она причинила себе и мужу, высказав эти слова, будет вознаграждена теперь тем, что всё определится, думала она. В этот же вечер она увидалась с Вронским, но не сказала ему о том, что произошло между ею и мужем, хотя, для того чтобы положение определилось, надо было сказать ему.

[¶1] When she woke up next morning the first thing that rose to her mind was what she had said to her husband, and those words seemed to her so awful that she could not conceive now how she could have brought herself to utter those strange, coarse words, and could not imagine what would come of it. But the words were spoken, and Alexey Alexandrovitch had gone away without saying anything. “I saw Vronsky and did not tell him. At the very instant he was going away I would have turned him back and told him, but I changed my mind, because it was strange that I had not told him the first minute. Why was it I wanted to tell him and did not tell him?” And in answer to this question a burning blush of shame spread over her face. She knew what had kept her from it, she knew that she had been ashamed. Her position, which had seemed to her simplified the night before, suddenly struck her now as not only not simple, but as absolutely hopeless. She felt terrified at the disgrace, of which she had not ever thought before. Directly she thought of what her husband would do, the most terrible ideas came to her mind. She had a vision of being turned out of the house, of her shame being proclaimed to all the world. She asked herself where she should go when she was turned out of the house, and she could not find an answer.

> Russian: Когда она проснулась на другое утро, первое, что представилось ей, были слова, которые она сказала мужу, и слова эти ей показались так ужасны, что она не могла понять теперь, как она могла решиться произнести эти странные грубые слова, и не могла представить себе того, что из этого выйдет. Но слова были сказаны, и Алексей Александрович уехал, ничего не сказав. «Я видела Вронского и не сказала ему. Еще в ту самую минуту как он уходил, я хотела воротить его и сказать ему, но раздумала, потому что было странно, почему я не сказала ему в первую минуту. Отчего я хотела и не сказала ему?» И в ответ на этот вопрос горячая краска стыда разлилась по ее лицу. Она поняла то, что ее удерживало от этого; она поняла, что ей было стыдно. Ее положение, которое казалось уясненным вчера вечером, вдруг представилось ей теперь не только не уясненным, но безвыходным. Ей стало страшно за позор, о котором она прежде и не думала. Когда она только думала о том, что сделает ее муж, ей приходили самые страшные мысли. Ей приходило в голову, что сейчас приедет управляющий выгонять ее из дома, что позор ее будет объявлен всему миру. Она спрашивала себя, куда она поедет, когда ее выгонят из дома, и не находила ответа.

[¶2] When she thought of Vronsky, it seemed to her that he did not love her, that he was already beginning to be tired of her, that she could not offer herself to him, and she felt bitter against him for it. It seemed to her that the words that she had spoken to her husband, and had continually repeated in her imagination, she had said to everyone, and everyone had heard them. She could not bring herself to look those of her own household in the face. She could not bring herself to call her maid, and still less go downstairs and see her son and his governess.

> Russian: Когда она думала о Вронском, ей представлялось, что он не любит ее, что он уже начинает тяготиться ею, что она не может предложить ему себя, и чувствовала враждебность к нему зa это. Ей казалось, что те слова, которые она сказала мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их сказала всем и что все их слышали. Она не могла решиться взглянуть в глаза тем, с кем она жила. Она не могла решиться позвать девушку и еще меньше сойти вниз и увидать сына и гувернантку.

[¶3] The maid, who had been listening at her door for a long while, came into her room of her own accord. Anna glanced inquiringly into her face, and blushed with a scared look. The maid begged her pardon for coming in, saying that she had fancied the bell rang. She brought her clothes and a note. The note was from Betsy. Betsy reminded her that Liza Merkalova and Baroness Shtoltz were coming to play croquet with her that morning with their adorers, Kaluzhsky and old Stremov. “Come, if only as a study in morals. I shall expect you,” she finished.

> Russian: Девушка, уже давно прислушивавшаяся у ее двери, вошла сама к ней в комнату. Анна вопросительно взглянула ей в глаза и испуганно покраснела. Девушка извинилась, что вошла, сказав, что ей показалось, что позвонили. Она принесла платье и записку. Записка была от Бетси. Бетси напоминала ей, что нынче утром к ней съедутся Лиза Меркалова и баронесса Штольц с своими поклонниками, Калужским и стариком Стремовым, на партию крокета. «Приезжайте хоть посмотреть, как изучение нравов. Я вас жду», кончала она.

[¶4] Anna read the note and heaved a deep sigh.

> Russian: Анна прочла записку и тяжело вздохнула.

[¶5] “Nothing, I need nothing,” she said to Annushka, who was rearranging the bottles and brushes on the dressing table. “You can go. I’ll dress at once and come down. I need nothing.”

> Russian: — Ничего, ничего не нужно, — сказала она Аннушке, перестанавливавшей флаконы и щетки на уборном столике. — Поди, я сейчас оденусь и выйду. Ничего, ничего не нужно.

[¶6] Annushka went out, but Anna did not begin dressing, and sat in the same position, her head and hands hanging listlessly, and every now and then she shivered all over, seemed as though she would make some gesture, utter some word, and sank back into lifelessness again. She repeated continually, “My God! my God!” But neither “God” nor “my” had any meaning to her. The idea of seeking help in her difficulty in religion was as remote from her as seeking help from Alexey Alexandrovitch himself, although she had never had doubts of the faith in which she had been brought up. She knew that the support of religion was possible only upon condition of renouncing what made up for her the whole meaning of life. She was not simply miserable, she began to feel alarm at the new spiritual condition, never experienced before, in which she found herself. She felt as though everything were beginning to be double in her soul, just as objects sometimes appear double to over-tired eyes. She hardly knew at times what it was she feared, and what she hoped for. Whether she feared or desired what had happened, or what was going to happen, and exactly what she longed for, she could not have said.

> Russian: Аннушка вышла, но Анна не стала одеваться, а сидела в том же положении, опустив голову и руки, и изредка содрогалась всем телом, желая как бы сделать какой-то жест, сказать что-то и опять замирая. Она беспрестанно повторяла: «Боже мой! Боже мой!» Но ни «Боже», ни «мой» не имели для нее никакого смысла. Мысль искать своему положению помощи в религии была для нее, несмотря на то, что она никогда не сомневалась в религии, в которой была воспитана, так же чужда, как искать помощи у самого Алексея Александровича. Она знала вперед, что помощь религии возможна только под условием отречения от того, что составляло для нее весь смысл жизни. Ей не только было тяжело, но она начинала испытывать страх пред новым, никогда не испытанным ею душевным состоянием. Она чувствовала, что в душе ее всё начинает двоиться, как двоятся иногда предметы в усталых глазах. Она не знала иногда, чего она боится, чего желает. Боится ли она и желает ли она того, что было, или того, что будет, и чего именно она желает, она не знала.

[¶7] “Ah, what am I doing!” she said to herself, feeling a sudden thrill of pain in both sides of her head. When she came to herself, she saw that she was holding her hair in both hands, each side of her temples, and pulling it. She jumped up, and began walking about.

> Russian: «Ах, что я делаю!» сказала она себе, почувствовав вдруг боль в обеих сторонах головы. Когда она опомнилась, она увидала, что держит обеими руками свои волосы около висков и сжимает их. Она вскочила и стала ходить.

[¶8] “The coffee is ready, and mademoiselle and Seryozha are waiting,” said Annushka, coming back again and finding Anna in the same position.

> Russian: — Кофей готов, и мамзель с Сережей ждут, — сказала Аннушка, вернувшись опять и опять застав Анну в том же положении.

[¶9] “Seryozha? What about Seryozha?” Anna asked, with sudden eagerness, recollecting her son’s existence for the first time that morning.

> Russian: — Сережа? Что Сережа? — оживляясь вдруг, спросила Анна, вспомнив в первый paз зa всё утро о существовании своего сына.

[¶10] “He’s been naughty, I think,” answered Annushka with a smile.

> Russian: — Он провинился, кажется, — отвечала улыбаясь Аннушка.

[¶11] “In what way?”

> Russian: — Как провинился?

[¶12] “Some peaches were lying on the table in the corner room. I think he slipped in and ate one of them on the sly.”

> Russian: — Персики у вас лежали в угольной; так, кажется, они потихонечку один скушали.

[¶13] The recollection of her son suddenly roused Anna from the helpless condition in which she found herself. She recalled the partly sincere, though greatly exaggerated, rôle of the mother living for her child, which she had taken up of late years, and she felt with joy that in the plight in which she found herself she had a support, quite apart from her relation to her husband or to Vronsky. This support was her son. In whatever position she might be placed, she could not lose her son. Her husband might put her to shame and turn her out, Vronsky might grow cold to her and go on living his own life apart (she thought of him again with bitterness and reproach); she could not leave her son. She had an aim in life. And she must act; act to secure this relation to her son, so that he might not be taken from her. Quickly indeed, as quickly as possible, she must take action before he was taken from her. She must take her son and go away. Here was the one thing she had to do now. She needed consolation. She must be calm, and get out of this insufferable position. The thought of immediate action binding her to her son, of going away somewhere with him, gave her this consolation.

> Russian: Напоминание о сыне вдруг вывело Анну из того безвыходного положения, в котором она находилась. Она вспомнила ту, отчасти искреннюю, хотя и много преувеличенную, роль матери, живущей для сына, которую она взяла на себя в последние годы, и с радостью почувствовала, что в том состоянии, в котором она находилась, у ней есть держава, независимая от положения, в которое она станет к мужу и к Вронскому. Эта держава — был сын. В какое бы положение она ни стала, она не может покинуть сына. Пускай муж опозорит и выгонит ее, пускай Вронский охладеет к ней и продолжает вести свою независимую жизнь (она опять с желчью и упреком подумала о нем), она не может оставить сына. У ней есть цель жизни. И ей надо действовать, действовать, чтоб обеспечить это положение с сыном, чтобы его не отняли у ней. Даже скорее, как можно скорее надо действовать, пока его не отняли у ней. Надо взять сына и уехать. Вот одно, что ей надо теперь делать. Ей нужна было успокоиться и выйти из этого мучительного положения. Мысль о прямом деле, связывавшемся с сыном, о том, чтобы сейчас же уехать с ним куда-нибудь, дала ей это успокоение.

[¶14] She dressed quickly, went downstairs, and with resolute steps walked into the drawing-room, where she found, as usual, waiting for her, the coffee, Seryozha, and his governess. Seryozha, all in white, with his back and head bent, was standing at a table under a looking-glass, and with an expression of intense concentration which she knew well, and in which he resembled his father, he was doing something to the flowers he carried.

> Russian: Она быстро оделась, сошла вниз и решительными шагами вошла в гостиную, где, по обыкновению, ожидал ее кофе и Сережа с гувернанткой. Сережа, весь в белом, стоял у стола под зеркалом и, согнувшись спиной и головой, с выражением напряженного внимания, которое она знала в нем и которым он был похож на отца, что-то делал с цветами, которые он принес.

[¶15] The governess had a particularly severe expression. Seryozha screamed shrilly, as he often did, “Ah, mamma!” and stopped, hesitating whether to go to greet his mother and put down the flowers, or to finish making the wreath and go with the flowers.

> Russian: Гувернантка имела особенно строгий вид. Сережа пронзительно, как это часто бывало с ним, вскрикнул: «А, мама!» и остановился в нерешительности: итти ли к матери здороваться и бросить цветы, или доделать венок и с цветами итти.

[¶16] The governess, after saying good-morning, began a long and detailed account of Seryozha’s naughtiness, but Anna did not hear her; she was considering whether she would take her with her or not. “No, I won’t take her,” she decided. “I’ll go alone with my child.”

> Russian: Гувернантка, поздоровавшись, длинно и определительно стала рассказывать проступок, сделанный Сережей, но Анна не слушала ее; она думала о том, возьмет ли она ее с собою. «Нет, не возьму, — решила она. — Я уеду одна, с сыном».

[¶17] “Yes, it’s very wrong,” said Anna, and taking her son by the shoulder she looked at him, not severely, but with a timid glance that bewildered and delighted the boy, and she kissed him. “Leave him to me,” she said to the astonished governess, and not letting go of her son, she sat down at the table, where coffee was set ready for her.

> Russian: — Да, это очень дурно, — сказала Анна и, взяв сына за плечо не строгим, а робким взглядом, смутившим и обрадовавшим мальчика, посмотрела на него и поцеловала. — Оставьте его со мной, — сказала она удивленной гувернантке и, не выпуская руки сына, села за приготовленный с кофеем стол.

[¶18] “Mamma! I ... I ... didn’t....” he said, trying to make out from her expression what was in store for him in regard to the peaches.

> Russian: — Мама! Я... я... не... — сказал он, стараясь понять по ее выражению, что ожидает его за персик.

[¶19] “Seryozha,” she said, as soon as the governess had left the room, “that was wrong, but you’ll never do it again, will you?... You love me?”

> Russian: — Сережа, — сказала она, как только гувернантка вышла из комнаты, — это дурно, но ты не будешь больше делать этого? Ты любишь меня?

[¶20] She felt that the tears were coming into her eyes. “Can I help loving him?” she said to herself, looking deeply into his scared and at the same time delighted eyes. “And can he ever join his father in punishing me? Is it possible he will not feel for me?” Tears were already flowing down her face, and to hide them she got up abruptly and almost ran out on to the terrace.

> Russian: Она чувствовала, что слезы выступают ей на глаза. «Разве я могу не любить его? — говорила она себе, вникая в его испуганный и вместе обрадованный взгляд. — И неужели он будет заодно с отцом, чтобы казнить меня? Неужели не пожалеет меня?» Слезы уже текли по ее лицу, и, чтобы скрыть их, она порывисто встала и почти выбежала на террасу.

[¶21] After the thunder showers of the last few days, cold, bright weather had set in. The air was cold in the bright sun that filtered through the freshly washed leaves.

> Russian: После грозовых дождей последних дней наступила холодная, ясная погода. При ярком солнце, сквозившем сквозь обмытые листья, в воздухе было холодно.

[¶22] She shivered, both from the cold and from the inward horror which had clutched her with fresh force in the open air.

> Russian: Она вздрогнула и от холода и от внутреннего ужаса, с новою силою охвативших ее на чистом воздухе.

[¶23] “Run along, run along to Mariette,” she said to Seryozha, who had followed her out, and she began walking up and down on the straw matting of the terrace. “Can it be that they won’t forgive me, won’t understand how it all couldn’t be helped?” she said to herself.

> Russian: — Поди, поди к Mariette, — сказала она Сереже, вышедшему было за ней, и стала ходить по соломенному ковру террасы. «Неужели они не простят меня, не поймут, как это всё не могло быть иначе?» сказала она себе.

[¶24] Standing still, and looking at the tops of the aspen trees waving in the wind, with their freshly washed, brightly shining leaves in the cold sunshine, she knew that they would not forgive her, that everyone and everything would be merciless to her now as was that sky, that green. And again she felt that everything was split in two in her soul. “I mustn’t, mustn’t think,” she said to herself. “I must get ready. To go where? When? Whom to take with me? Yes, to Moscow by the evening train. Annushka and Seryozha, and only the most necessary things. But first I must write to them both.” She went quickly indoors into her boudoir, sat down at the table, and wrote to her husband:—“After what has happened, I cannot remain any longer in your house. I am going away, and taking my son with me. I don’t know the law, and so I don’t know with which of the parents the son should remain; but I take him with me because I cannot live without him. Be generous, leave him to me.”

> Russian: Остановившись и взглянув на колебавшиеся от ветра вершины осины с обмытыми, ярко блистающими на холодном солнце листьями, она поняла, что они не простят, что всё и все к ней теперь будут безжалостны, как это небо, как эта зелень. И опять она почувствовала, что в душе у ней начинало двоиться. «Не надо, не надо думать, — сказала она себе. — Надо собираться. Куда? Когда? Кого взять с собой? Да, в Москву, на вечернем поезде. Аннушка и Сережа, и только самые необходимые вещи. Но прежде надо написать им обоим». Она быстро пошла в дом, в свой кабинет, села к столу и написала мужу: «После того, что произошло, я не могу более оставаться в вашем доме. Я уезжаю и беру с собою сына. Я не знаю законов и потому не знаю, с кем из родителей должен быть сын; но я беру его с собой, потому что без него я не могу жить. Будьте великодушны, оставьте мне его».

[¶25] Up to this point she wrote rapidly and naturally, but the appeal to his generosity, a quality she did not recognize in him, and the necessity of winding up the letter with something touching, pulled her up. “Of my fault and my remorse I cannot speak, because....”

> Russian: До сих пор она писала быстро и естественно, но призыв к его великодушию, которого она не признавала в нем, и необходимость заключить письмо чем-нибудь трогательным, остановили ее. «Говорить о своей вине и своем раскаянии я не могу, потому что...»

[¶26] She stopped again, finding no connection in her ideas. “No,” she said to herself, “there’s no need of anything,” and tearing up the letter, she wrote it again, leaving out the allusion to generosity, and sealed it up.

> Russian: Опять она остановилась, не находя связи в своих мыслях. «Нет, — сказала она себе, — ничего не надо» и, разорвав письмо, переписала его, исключив упоминание о великодушии, и запечатала.

[¶27] Another letter had to be written to Vronsky. “I have told my husband,” she wrote, and she sat a long while unable to write more. It was so coarse, so unfeminine. “And what more am I to write to him?” she said to herself. Again a flush of shame spread over her face; she recalled his composure, and a feeling of anger against him impelled her to tear the sheet with the phrase she had written into tiny bits. “No need of anything,” she said to herself, and closing her blotting-case she went upstairs, told the governess and the servants that she was going that day to Moscow, and at once set to work to pack up her things.

> Russian: Другое письмо надо было писать к Вронскому. «Я объявила мужу», писала она и долго сидела, не в силах будучи писать далее. Это было так грубо, так неженственно. «И потом, что же могу я писать ему?» сказала она себе. Опять краска стыда покрыла ее лицо, вспомнилось его спокойствие, и чувство досады к нему заставило ее разорвать на мелкие клочки листок с написанною фразой. «Ничего не нужно», сказала она себе и, сложив бювар, пошла наверх, объявила гувернантке и людям, что она едет нынче в Москву, и тотчас принялась за укладку вещей.

## 85. Part Three · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/85/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/85/#p-N

[¶0] All the rooms of the summer villa were full of porters, gardeners, and footmen going to and fro carrying out things. Cupboards and chests were open; twice they had sent to the shop for cord; pieces of newspaper were tossing about on the floor. Two trunks, some bags and strapped-up rugs, had been carried down into the hall. The carriage and two hired cabs were waiting at the steps. Anna, forgetting her inward agitation in the work of packing, was standing at a table in her boudoir, packing her traveling bag, when Annushka called her attention to the rattle of some carriage driving up. Anna looked out of the window and saw Alexey Alexandrovitch’s courier on the steps, ringing at the front door bell.

> Russian: По всем комнатам дачного дома ходили дворники, садовники и лакеи, вынося вещи. Шкафы и комоды были раскрыты; два раза бегали в лавочку за бечевками; по полу валялась газетная бумага. Два сундука, мешки и увязанные пледы были снесены в переднюю. Карета и два извозчика стояли у крыльца. Анна, забывшая за работой укладки внутреннюю тревогу, укладывала, стоя пред столом в своем кабинете, свой дорожный мешок, когда Аннушка обратила ее внимание на стук подъезжающего экипажа. Анна взглянула в окно и увидала у крыльца курьера Алексея Александровича, который звонил у входной двери.

[¶1] “Run and find out what it is,” she said, and with a calm sense of being prepared for anything, she sat down in a low chair, folding her hands on her knees. A footman brought in a thick packet directed in Alexey Alexandrovitch’s hand.

> Russian: — Поди узнай, что такое, — сказала она и с спокойною готовностью на всё, сложив руки на коленах, села на кресло. Лакей принес толстый пакет, надписанный рукою Алексея Александровича.

[¶2] “The courier has orders to wait for an answer,” he said.

> Russian: — Курьеру приказано привезти ответ, — сказал он.

[¶3] “Very well,” she said, and as soon as he had left the room she tore open the letter with trembling fingers. A roll of unfolded notes done up in a wrapper fell out of it. She disengaged the letter and began reading it at the end. “Preparations shall be made for your arrival here ... I attach particular significance to compliance....” she read. She ran on, then back, read it all through, and once more read the letter all through again from the beginning. When she had finished, she felt that she was cold all over, and that a fearful calamity, such as she had not expected, had burst upon her.

> Russian: — Хорошо, — сказала она и, как только человек вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него. Она высвободила письмо и стала читать с конца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы», прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла всё и еще раз прочла письмо всё сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.

[¶4] In the morning she had regretted that she had spoken to her husband, and wished for nothing so much as that those words could be unspoken. And here this letter regarded them as unspoken, and gave her what she had wanted. But now this letter seemed to her more awful than anything she had been able to conceive.

> Russian: Она раскаивалась утром в том, чтó она сказала мужу, и желала только одного, чтоб эти слова были как бы не сказаны. И вот письмо это признавало слова несказанными и давало ей то, чего она желала. Но теперь это письмо представлялось ей ужаснее всего, что только она могла себе представить.

[¶5] “He’s right!” she said; “of course, he’s always right; he’s a Christian, he’s generous! Yes, vile, base creature! And no one understands it except me, and no one ever will; and I can’t explain it. They say he’s so religious, so high-principled, so upright, so clever; but they don’t see what I’ve seen. They don’t know how he has crushed my life for eight years, crushed everything that was living in me—he has not once even thought that I’m a live woman who must have love. They don’t know how at every step he’s humiliated me, and been just as pleased with himself. Haven’t I striven, striven with all my strength, to find something to give meaning to my life? Haven’t I struggled to love him, to love my son when I could not love my husband? But the time came when I knew that I couldn’t cheat myself any longer, that I was alive, that I was not to blame, that God has made me so that I must love and live. And now what does he do? If he’d killed me, if he’d killed him, I could have borne anything, I could have forgiven anything; but, no, he.... How was it I didn’t guess what he would do? He’s doing just what’s characteristic of his mean character. He’ll keep himself in the right, while me, in my ruin, he’ll drive still lower to worse ruin yet....” She recalled the words from the letter. “You can conjecture what awaits you and your son....” “That’s a threat to take away my child, and most likely by their stupid law he can. But I know very well why he says it. He doesn’t believe even in my love for my child, or he despises it (just as he always used to ridicule it). He despises that feeling in me, but he knows that I won’t abandon my child, that I can’t abandon my child, that there could be no life for me without my child, even with him whom I love; but that if I abandoned my child and ran away from him, I should be acting like the most infamous, basest of women. He knows that, and knows that I am incapable of doing that.”

> Russian: «Прав! прав! — проговорила она. — Разумеется, он всегда прав, он христианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек! И этого никто, кроме меня, не понимает и не поймет; и я не могу растолковать. Они говорят: религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил всё, что было во мне живого, что он ни разу и не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой. Я ли не старалась, всеми силами старалась, найти оправдание своей жизни? Я ли не пыталась любить его, любить сына, когда уже нельзя было любить мужа? Но пришло время, я поняла, что я не могу больше себя обманывать, что я живая, что я не виновата, что Бог меня сделал такою, что мне нужно любить и жить. И теперь что же? Убил бы он меня, убил бы его, я всё бы перенесла, я всё бы простила, но нет, он...» «Как я не угадала того, что он сделает? Он сделает то, что свойственно его низкому характеру. Он останется прав, а меня, погибшую, еще хуже, еще ниже погубит...» «Вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына», вспомнила она слова из письма. «Это угроза, что он отнимет сына, и, вероятно, по их глупому закону это можно. Но разве я не знаю, зачем он говорит это? Он не верит и в мою любовь к сыну или презирает (как он всегда и подсмеивался), презирает это мое чувство, но он знает, что я не брошу сына, не могу бросить сына, что без сына не может быть для меня жизни даже с тем, кого я люблю, но что, бросив сына и убежав от него, я поступлю как самая позорная, гадкая женщина, — это он знает и знает, что я не в силах буду сделать этого».

[¶6] She recalled another sentence in the letter. “Our life must go on as it has done in the past....” “That life was miserable enough in the old days; it has been awful of late. What will it be now? And he knows all that; he knows that I can’t repent that I breathe, that I love; he knows that it can lead to nothing but lying and deceit; but he wants to go on torturing me. I know him; I know that he’s at home and is happy in deceit, like a fish swimming in the water. No, I won’t give him that happiness. I’ll break through the spiderweb of lies in which he wants to catch me, come what may. Anything’s better than lying and deceit.”

> Russian: «Наша жизнь должна итти как прежде», вспомнила она другую фразу письма. «Эта жизнь была мучительна еще прежде, она была ужасна в последнее время. Что же это будет теперь? И он знает всё это, знает, что я не могу раскаиваться в том, что я дышу, что я люблю; знает, что, кроме лжи и обмана, из этого ничего не будет; но ему нужно продолжать мучать меня. Я знаю его, я знаю, что он, как рыба в воде, плавает и наслаждается во лжи. Но нет, я не доставлю ему этого наслаждения, я разорву эту его паутину лжи, в которой он меня хочет опутать; пусть будет, что будет. Всё лучше лжи и обмана!»

[¶7] “But how? My God! my God! Was ever a woman so miserable as I am?...”

> Russian: «Но как? Боже мой! Боже мой! Была ли когда-нибудь женщина так несчастна, как я?..»

[¶8] “No; I will break through it, I will break through it!” she cried, jumping up and keeping back her tears. And she went to the writing-table to write him another letter. But at the bottom of her heart she felt that she was not strong enough to break through anything, that she was not strong enough to get out of her old position, however false and dishonorable it might be.

> Russian: — Нет, разорву, разорву! — вскрикнула она, вскакивая и удерживая слезы. И она подошла к письменному столу, чтобы написать ему другое письмо. Но она в глубине души своей уже чувствовала, что она не в силах будет ничего разорвать, не в силах будет выйти из этого прежнего положения, как оно ни ложно и ни бесчестно.

[¶9] She sat down at the writing-table, but instead of writing she clasped her hands on the table, and, laying her head on them, burst into tears, with sobs and heaving breast like a child crying. She was weeping that her dream of her position being made clear and definite had been annihilated forever. She knew beforehand that everything would go on in the old way, and far worse, indeed, than in the old way. She felt that the position in the world that she enjoyed, and that had seemed to her of so little consequence in the morning, that this position was precious to her, that she would not have the strength to exchange it for the shameful position of a woman who has abandoned husband and child to join her lover; that however much she might struggle, she could not be stronger than herself. She would never know freedom in love, but would remain forever a guilty wife, with the menace of detection hanging over her at every instant; deceiving her husband for the sake of a shameful connection with a man living apart and away from her, whose life she could never share. She knew that this was how it would be, and at the same time it was so awful that she could not even conceive what it would end in. And she cried without restraint, as children cry when they are punished.

> Russian: Она села к письменному столу, но, вместо того чтобы писать, сложив руки на стол, положила на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь всей грудью, как плачут дети. Она плакала о том, что мечта ее об уяснении, определении своего положения разрушена навсегда. Она знала вперед, что всё останется по-старому и даже гораздо хуже, чем по-старому. Она чувствовала, что то положение в свете, которым она пользовалась и которое утром казалось ей столь ничтожным, что это положение дорого ей, что она не будет в силах променять его на позорное положение женщины, бросившей мужа и сына и соединившейся с любовником; что, сколько бы она ни старалась, она не будет сильнее самой себя. Она никогда не испытает свободы любви, а навсегда останется преступною женой, под угрозой ежеминутного обличения, обманывающею мужа для позорной связи с человеком чужим, независимым, с которым она не может жить одною жизнью. Она знала, что это так и будет, и вместе с тем это было так ужасно, что она не могла представить себе даже, чем это кончится. И она плакала, не удерживаясь, как плачут наказанные дети.

[¶10] The sound of the footman’s steps forced her to rouse herself, and, hiding her face from him, she pretended to be writing.

> Russian: Послышавшиеся шаги лакея заставили ее очнуться, и, скрыв от него свое лицо, она притворилась, что пишет.

[¶11] “The courier asks if there’s an answer,” the footman announced.

> Russian: — Курьер просит ответа, — доложил лакей.

[¶12] “An answer? Yes,” said Anna. “Let him wait. I’ll ring.”

> Russian: — Ответа? Да, — сказала Анна, — пускай подождет. Я позвоню.

[¶13] “What can I write?” she thought. “What can I decide upon alone? What do I know? What do I want? What is there I care for?” Again she felt that her soul was beginning to be split in two. She was terrified again at this feeling, and clutched at the first pretext for doing something which might divert her thoughts from herself. “I ought to see Alexey” (so she called Vronsky in her thoughts); “no one but he can tell me what I ought to do. I’ll go to Betsy’s, perhaps I shall see him there,” she said to herself, completely forgetting that when she had told him the day before that she was not going to Princess Tverskaya’s, he had said that in that case he should not go either. She went up to the table, wrote to her husband, “I have received your letter.—A.”; and, ringing the bell, gave it to the footman.

> Russian: «Что я могу писать? — думала она. — Что я могу решить одна? Что я знаю? Чего я хочу? Что я люблю?» Опять она почувствовала, что в душе ее начинает двоиться. Она испугалась опять этого чувства и ухватилась за первый представившийся ей предлог деятельности, который мог бы отвлечь ее от мыслей о себе. «Я должна видеть Алексея (так она мысленно называла Вронского), он один может сказать мне, что я должна делать. Поеду к Бетси; может быть, там я увижу его», сказала она себе, совершенно забыв о том, что вчера еще, когда она сказала ему, что не поедет к княгине Тверской, он сказал, что поэтому и он тоже не поедет. Она подошла к столу, написала мужу: «Я получила ваше письмо. А.» — и, позвонив, отдала лакею.

[¶14] “We are not going,” she said to Annushka, as she came in.

> Russian: — Мы не едем, — сказала она вошедшей Аннушке.

[¶15] “Not going at all?”

> Russian: — Совсем не едем?

[¶16] “No; don’t unpack till tomorrow, and let the carriage wait. I’m going to the princess’s.”

> Russian: — Нет, не раскладывайте до завтра, и карету оставить. Я поеду к княгине.

[¶17] “Which dress am I to get ready?”

> Russian: — Какое же платье приготовить?

## 86. Part Three · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/86/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/86/#p-N

[¶0] The croquet party to which the Princess Tverskaya had invited Anna was to consist of two ladies and their adorers. These two ladies were the chief representatives of a select new Petersburg circle, nicknamed, in imitation of some imitation, _les sept merveilles du monde_. These ladies belonged to a circle which, though of the highest society, was utterly hostile to that in which Anna moved. Moreover, Stremov, one of the most influential people in Petersburg, and the elderly admirer of Liza Merkalova, was Alexey Alexandrovitch’s enemy in the political world. From all these considerations Anna had not meant to go, and the hints in Princess Tverskaya’s note referred to her refusal. But now Anna was eager to go, in the hope of seeing Vronsky.

> Russian: Общество партии крокета, на которое княгиня Тверская приглашала Анну, должно было состоять из двух дам с их поклонниками. Две дамы эти были главные представительницы избранного нового петербургского кружка, называвшиеся, в подражание подражанию чему-то, les sept merveilles du monde. Дамы эти принадлежали к кружку, правда, высшему, но совершенно враждебному тому, который Анна посещала. Кроме того, старый Стремов, один из влиятельных людей Петербурга, поклонник Лизы Меркаловой, был по службе враг Алексея Александровича. По всем этим соображениям Анна не хотела ехать, и к этому ее отказу относились намеки записки княгини Тверской. Теперь же Анна, в надежде увидать Вронского, пожелала ехать.

[¶1] Anna arrived at Princess Tverskaya’s earlier than the other guests.

> Russian: Анна приехала к княгине Тверской раньше других гостей.

[¶2] At the same moment as she entered, Vronsky’s footman, with side-whiskers combed out like a _Kammerjunker_, went in too. He stopped at the door, and, taking off his cap, let her pass. Anna recognized him, and only then recalled that Vronsky had told her the day before that he would not come. Most likely he was sending a note to say so.

> Russian: В то время как она входила, лакей Вронского с расчесанными бакенбардами, похожий на камер-юнкера, входил тоже. Он остановился у двери и, сняв фуражку, пропустил ее. Анна узнала его и тут только вспомнила, что Вронский вчера сказал, что не приедет. Вероятно, он об этом прислал записку.

[¶3] As she took off her outer garment in the hall, she heard the footman, pronouncing his “_r’s_” even like a _Kammerjunker_, say, “From the count for the princess,” and hand the note.

> Russian: Она слышала, снимая верхнее платье в передней, как лакей, выговаривавший даже р как камер-юнкер, сказал: «от графа княгине» и передал записку.

[¶4] She longed to question him as to where his master was. She longed to turn back and send him a letter to come and see her, or to go herself to see him. But neither the first nor the second nor the third course was possible. Already she heard bells ringing to announce her arrival ahead of her, and Princess Tverskaya’s footman was standing at the open door waiting for her to go forward into the inner rooms.

> Russian: Ей хотелось спросить, где его барин. Ей хотелось вернуться назад и послать ему письмо, чтобы он приехал к ней, или самой ехать к нему. Но ни того, ни другого, ни третьего нельзя было сделать: уже впереди слышались объявляющие о ее приезде звонки, и лакей княгини Тверской уже стал в полуоборот у отворенной двери, ожидая ее прохода во внутренние комнаты.

[¶5] “The princess is in the garden; they will inform her immediately. Would you be pleased to walk into the garden?” announced another footman in another room.

> Russian: — Княгиня в саду, сейчас доложат. Не угодно ли пожаловать в сад? — доложил другой лакей в другой комнате.

[¶6] The position of uncertainty, of indecision, was still the same as at home—worse, in fact, since it was impossible to take any step, impossible to see Vronsky, and she had to remain here among outsiders, in company so uncongenial to her present mood. But she was wearing a dress that she knew suited her. She was not alone; all around was that luxurious setting of idleness that she was used to, and she felt less wretched than at home. She was not forced to think what she was to do. Everything would be done of itself. On meeting Betsy coming towards her in a white gown that struck her by its elegance, Anna smiled at her just as she always did. Princess Tverskaya was walking with Tushkevitch and a young lady, a relation, who, to the great joy of her parents in the provinces, was spending the summer with the fashionable princess.

> Russian: Положение нерешительности, неясности было все то же, как и дома; еще хуже, потому что нельзя было ничего предпринять, нельзя было увидать Вронского, а надо было оставаться здесь, в чуждом и столь противоположном ее настроению обществе; но она была в туалете, который, она знала, шел к ней; она была не одна, вокруг была эта привычная торжественная обстановка праздности, и ей было легче, чем дома; она не должна была придумывать, что ей делать. Всё делалось само собой. Встретив шедшую к ней Бетси в белом, поразившем ее своею элегантностью, туалете, Анна улыбнулась ей, как всегда. Княгиня Тверская шла с Тушкевичем и родственницей барышней, к великому счастию провинциальных родителей проводившей лето у знаменитой княгини.

[¶7] There was probably something unusual about Anna, for Betsy noticed it at once.

> Russian: Вероятно, в Анне было что-нибудь особенное, потому что Бетси тотчас заметила это.

[¶8] “I slept badly,” answered Anna, looking intently at the footman who came to meet them, and, as she supposed, brought Vronsky’s note.

> Russian: — Я дурно спала, — отвечала Анна, вглядываясь в лакея, который шел им навстречу и, по ее соображениям, нес записку Вронского.

[¶9] “How glad I am you’ve come!” said Betsy. “I’m tired, and was just longing to have some tea before they come. You might go”—she turned to Tushkevitch—“with Masha, and try the croquet ground over there where they’ve been cutting it. We shall have time to talk a little over tea; we’ll have a cozy chat, eh?” she said in English to Anna, with a smile, pressing the hand with which she held a parasol.

> Russian: — Как я рада, что вы приехали, — сказала Бетси. — Я устала и только что хотела выпить чашку чаю, пока они приедут. А вы бы пошли, — обратилась она к Тушкевичу, — с Машей попробовали бы крокет-гроунд там, где подстригли. Мы с вами успеем по душе поговорить за чаем, we’ll have а cosy chat, не правда ли? — обратилась она к Анне с улыбкой, пожимая ее руку, державшую зонтик.

[¶10] “Yes, especially as I can’t stay very long with you. I’m forced to go on to old Madame Vrede. I’ve been promising to go for a century,” said Anna, to whom lying, alien as it was to her nature, had become not merely simple and natural in society, but a positive source of satisfaction. Why she said this, which she had not thought of a second before, she could not have explained. She had said it simply from the reflection that as Vronsky would not be here, she had better secure her own freedom, and try to see him somehow. But why she had spoken of old Madame Vrede, whom she had to go and see, as she had to see many other people, she could not have explained; and yet, as it afterwards turned out, had she contrived the most cunning devices to meet Vronsky, she could have thought of nothing better.

> Russian: — Тем более, что я не могу пробыть у вас долго, мне необходимо к старой Вреде. Я уже сто лет обещала, — сказала Анна, для которой ложь, чуждая ее природе, сделалась не только проста и естественна в обществе, но даже доставляла удовольствие. Для чего она сказала это, чего она за секунду не думала, она никак бы не могла объяснить. Она сказала это по тому только соображению, что, так как Вронского не будет, то ей надо обеспечить свою свободу и попытаться как-нибудь увидать его. Но почему она именно сказала про старую фрейлину Вреде, к которой ей нужно было, как и ко многим другим, она не умела бы объяснить, а вместе с тем, как потом оказалось, она, придумывая самые хитрые средства для свидания с Вронским, не могла придумать ничего лучшего.

[¶11] “No. I’m not going to let you go for anything,” answered Betsy, looking intently into Anna’s face. “Really, if I were not fond of you, I should feel offended. One would think you were afraid my society would compromise you. Tea in the little dining-room, please,” she said, half closing her eyes, as she always did when addressing the footman. Taking the note from him, she read it. “Alexey’s playing us false,” she said in French; “he writes that he can’t come,” she added in a tone as simple and natural as though it could never enter her head that Vronsky could mean anything more to Anna than a game of croquet. Anna knew that Betsy knew everything, but, hearing how she spoke of Vronsky before her, she almost felt persuaded for a minute that she knew nothing.

> Russian: — Нет, я вас не пущу ни за что, — отвечала Бетси, внимательно вглядываясь в лицо Анны. — Право, я бы обиделась, если бы не любила вас. Точно вы боитесь, что мое общество может компрометировать вас. Пожалуйста, нам чаю в маленькую гостиную, — сказала она, как всегда прищуривая глаза при обращении к лакею. Взяв от него записку, она прочла ее. — Алексей сделал нам ложный прыжок, — сказала она по-французски, — он пишет, что не может быть, — прибавила она таким естественным, простым тоном, как будто ей никогда и не могло приходить в голову, чтобы Вронский имел для Анны какое-нибудь другое значение как игрока в крокет. Анна знала, что Бетси всё знает, но, слушая, как она при ней говорила о Вронском, она всегда убеждалась на минуту, что она ничего не знает.

[¶12] “Ah!” said Anna indifferently, as though not greatly interested in the matter, and she went on smiling: “How can you or your friends compromise anyone?” This playing with words, this hiding of a secret, had a great fascination for Anna, as, indeed, it has for all women. And it was not the necessity of concealment, not the aim with which the concealment was contrived, but the process of concealment itself which attracted her. “I can’t be more Catholic than the Pope,” she said. “Stremov and Liza Merkalova, why, they’re the cream of the cream of society. Besides, they’re received everywhere, and _I_”—she laid special stress on the I—“have never been strict and intolerant. It’s simply that I haven’t the time.”

> Russian: — A! — равнодушно сказала Анна, как бы мало интересуясь этим, — и продолжала улыбаясь: — Как может ваше общество компрометировать кого-нибудь? — Эта игра словами, это скрывание тайны, как и для всех женщин, имело большую прелесть для Анны. И не необходимость скрывать, не цель, для которой скрывалось, но самый процесс скрывания увлекал ее. — Я не могу быть католичнее папы, — сказала она. — Стремов и Лиза Меркалова — это сливки сливок общества. Потом они приняты везде, и я — она особенно ударила на я — никогда не была строга и нетерпима. Мне просто некогда.

[¶13] “No; you don’t care, perhaps, to meet Stremov? Let him and Alexey Alexandrovitch tilt at each other in the committee—that’s no affair of ours. But in the world, he’s the most amiable man I know, and a devoted croquet player. You shall see. And, in spite of his absurd position as Liza’s lovesick swain at his age, you ought to see how he carries off the absurd position. He’s very nice. Sappho Shtoltz you don’t know? Oh, that’s a new type, quite new.”

> Russian: — Нет, вы не хотите, может быть, встречаться со Стремовым? Пускай они с Алексеем Александровичем ломают копья в комитете, это нас не касается. Но в свете это самый любезный человек, какого только я знаю, и страстный игрок в крокет. Вот вы увидите. И, несмотря на смешное его положение старого влюбленного в Лизу, надо видеть, как он выпутывается из этого смешного положения! Он очень мил. Сафо Штольц вы не знаете? Это новый, совсем новый тон.

[¶14] Betsy said all this, and, at the same time, from her good-humored, shrewd glance, Anna felt that she partly guessed her plight, and was hatching something for her benefit. They were in the little boudoir.

> Russian: Бетси говорила всё это, а между тем по веселому, умному взгляду ее Анна чувствовала, что она понимает отчасти ее положение и что-то затевает. Они были в маленьком кабинете.

[¶15] “I must write to Alexey though,” and Betsy sat down to the table, scribbled a few lines, and put the note in an envelope. “I’m telling him to come to dinner. I’ve one lady extra to dinner with me, and no man to take her in. Look what I’ve said, will that persuade him? Excuse me, I must leave you for a minute. Would you seal it up, please, and send it off?” she said from the door; “I have to give some directions.”

> Russian: — Однако надо написать Алексею, — и Бетси села за стол, написала несколько строк, вложила в конверт. — Я пишу, чтоб он приехал обедать. У меня одна дама к обеду остается без мужчины. Посмотрите, убедительно ли? Виновата, я на минутку вас оставлю. Вы, пожалуйста, запечатайте и отошлите, — сказала она от двери, — а мне надо сделать распоряжения.

[¶16] Without a moment’s thought, Anna sat down to the table with Betsy’s letter, and, without reading it, wrote below: “It’s essential for me to see you. Come to the Vrede garden. I shall be there at six o’clock.” She sealed it up, and, Betsy coming back, in her presence handed the note to be taken.

> Russian: Ни минуты не думая, Анна села с письмом Бетси к столу и, не читая, приписала внизу: «Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к саду Вреде. Я буду там в 6 часов». Она запечатала, и Бетси, вернувшись, при ней отдала письмо.

[¶17] At tea, which was brought them on a little tea-table in the cool little drawing-room, the cozy chat promised by Princess Tverskaya before the arrival of her visitors really did come off between the two women. They criticized the people they were expecting, and the conversation fell upon Liza Merkalova.

> Russian: Действительно, за чаем, который им принесли на столике- подносе в прохладную маленькую гостиную, между двумя женщинами завязался a cosy chat, какой и обещала княгиня Тверская до приезда гостей. Они пересуживали тех, кого ожидали, и разговор остановился на Лизе Меркаловой.

[¶18] “She’s very sweet, and I always liked her,” said Anna.

> Russian: — Она очень мила и всегда мне была симпатична, — сказала Анна.

[¶19] “You ought to like her. She raves about you. Yesterday she came up to me after the races and was in despair at not finding you. She says you’re a real heroine of romance, and that if she were a man she would do all sorts of mad things for your sake. Stremov says she does that as it is.”

> Russian: — Вы должны ее любить. Она бредит вами. Вчера она подошла ко мне после скачек и была в отчаянии, что не застала вас. Она говорит, что вы настоящая героиня романа и что, если б она была мужчиною, она бы наделала зa вас тысячу глупостей. Стремов ей говорит, что она и так их делает.

[¶20] “But do tell me, please, I never could make it out,” said Anna, after being silent for some time, speaking in a tone that showed she was not asking an idle question, but that what she was asking was of more importance to her than it should have been; “do tell me, please, what are her relations with Prince Kaluzhsky, Mishka, as he’s called? I’ve met them so little. What does it mean?”

> Russian: — Но скажите, пожалуйста, я никогда не могла понять, — сказала Анна, помолчав несколько времени и таким тоном, который ясно показывал, что она делала не праздный вопрос, но что то, что она спрашивала, было для нее важнее, чем бы следовало. — Скажите, пожалуйста, что такое ее отношение к князю Калужскому, так называемому Мишке? Я мало встречала их. Что это такое?

[¶21] Betsy smiled with her eyes, and looked intently at Anna.

> Russian: Бетси улыбнулась глазами и внимательно поглядела на Анну.

[¶22] “It’s a new manner,” she said. “They’ve all adopted that manner. They’ve flung their caps over the windmills. But there are ways and ways of flinging them.”

> Russian: — Новая манера, — сказала она. — Они все избрали эту манеру. Они забросили чепцы зa мельницы. Но есть манера и манера, как их забросить.

[¶23] “Yes, but what are her relations precisely with Kaluzhsky?”

> Russian: — Да, но какие же ее отношения к Калужскому?

[¶24] Betsy broke into unexpectedly mirthful and irrepressible laughter, a thing which rarely happened with her.

> Russian: Бетси неожиданно весело и неудержимо засмеялась, что редко случалось с ней.

[¶25] “You’re encroaching on Princess Myakaya’s special domain now. That’s the question of an _enfant terrible_,” and Betsy obviously tried to restrain herself, but could not, and went off into peals of that infectious laughter that people laugh who do not laugh often. “You’d better ask them,” she brought out, between tears of laughter.

> Russian: — Это вы захватываете область княгини Мягкой. Это вопрос ужасного ребенка, — и Бетси, видимо, хотела, но не могла удержаться и разразилась тем заразительным смехом, каким смеются редко смеющиеся люди. — Надо у них спросить, — проговорила она сквозь слезы смеха.

[¶26] “No; you laugh,” said Anna, laughing too in spite of herself, “but I never could understand it. I can’t understand the husband’s rôle in it.”

> Russian: — Нет, вы смеетесь, — сказала Анна, тоже невольно заразившаяся смехом, — но я никогда не могла понять. Я не понимаю тут роли мужа.

[¶27] “The husband? Liza Merkalova’s husband carries her shawl, and is always ready to be of use. But anything more than that in reality, no one cares to inquire. You know in decent society one doesn’t talk or think even of certain details of the toilet. That’s how it is with this.”

> Russian: — Муж? Муж Лизы Меркаловой носит за ней пледы и всегда готов к услугам. А что там дальше в самом деле, никто не хочет знать. Знаете, в хорошем обществе не говорят и не думают даже о некоторых подробностях туалета. Так и это.

[¶28] “Will you be at Madame Rolandak’s fête?” asked Anna, to change the conversation.

> Russian: — Вы будете на празднике Роландаки? — спросила Анна, чтоб переменить разговор.

[¶29] “I don’t think so,” answered Betsy, and, without looking at her friend, she began filling the little transparent cups with fragrant tea. Putting a cup before Anna, she took out a cigarette, and, fitting it into a silver holder, she lighted it.

> Russian: — Не думаю, — отвечала Бетси и, не глядя на свою приятельницу, осторожно стала наливать маленькие прозрачные чашки душистым чаем. Подвинув чашку к Анне, она достала пахитоску и, вложив в серебряную ручку, закурила ее.

[¶30] “It’s like this, you see: I’m in a fortunate position,” she began, quite serious now, as she took up her cup. “I understand you, and I understand Liza. Liza now is one of those naïve natures that, like children, don’t know what’s good and what’s bad. Anyway, she didn’t comprehend it when she was very young. And now she’s aware that the lack of comprehension suits her. Now, perhaps, she doesn’t know on purpose,” said Betsy, with a subtle smile. “But, anyway, it suits her. The very same thing, don’t you see, may be looked at tragically, and turned into a misery, or it may be looked at simply and even humorously. Possibly you are inclined to look at things too tragically.”

> Russian: — Вот видите ли, я в счастливом положении, — уже без смеха начала она, взяв в руку чашку. — Я понимаю вас и понимаю Лизу. Лиза — это одна из тех наивных натур, которые, как дети, не понимают, что хорошо и что дурно. По крайней мере, она не понимала, когда была очень молода. И теперь она знает, что это непонимание идет к ней. Теперь она, может быть, нарочно не понимает, — говорила Бетси с тонкою улыбкой. — Но всё-таки это ей идет. Видите ли, на одну и ту же вещь можно смотреть трагически и сделать из нее мученье, и смотреть просто и даже весело. Может быть, вы склонны смотреть на вещи слишком трагически.

[¶31] “How I should like to know other people just as I know myself!” said Anna, seriously and dreamily. “Am I worse than other people, or better? I think I’m worse.”

> Russian: — Как бы я желала знать других так, как я себя знаю, — сказала Анна серьезно и задумчиво. — Хуже ли я других, или лучше? Я думаю, хуже.

[¶32] “_Enfant terrible, enfant terrible!_” repeated Betsy. “But here they are.”

> Russian: — Ужасный ребенок, ужасный ребенок, — повторила Бетси. — Но вот и они.

## 87. Part Three · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/87/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/87/#p-N

[¶0] They heard the sound of steps and a man’s voice, then a woman’s voice and laughter, and immediately thereafter there walked in the expected guests: Sappho Shtoltz, and a young man beaming with excess of health, the so-called Vaska. It was evident that ample supplies of beefsteak, truffles, and Burgundy never failed to reach him at the fitting hour. Vaska bowed to the two ladies, and glanced at them, but only for one second. He walked after Sappho into the drawing-room, and followed her about as though he were chained to her, keeping his sparkling eyes fixed on her as though he wanted to eat her. Sappho Shtoltz was a blonde beauty with black eyes. She walked with smart little steps in high-heeled shoes, and shook hands with the ladies vigorously like a man.

> Russian: Послышались шаги п мужской голос, потом женский голос и смех, и вслед затем вошли ожидаемые гости: Сафо Штольц и сияющий преизбытком здоровья молодой человек, так называемый Васька. Видно было, что ему в прок пошло питание кровяною говядиной, трюфлями и бургонским. Васька поклонился дамам и взглянул на них, но только на одну секунду. Он вошел за Сафо в гостиную и по гостиной прошел за ней, как будто был к ней привязан, и не спускал с нее блестящих глаз, как будто хотел съесть ее. Сафо Штольц была блондинка с черными глазами. Она вошла маленькими, бойкими, на крутых каблучках туфель, шажками и крепко, по-мужски пожала дамам руки.

[¶1] Anna had never met this new star of fashion, and was struck by her beauty, the exaggerated extreme to which her dress was carried, and the boldness of her manners. On her head there was such a superstructure of soft, golden hair—her own and false mixed—that her head was equal in size to the elegantly rounded bust, of which so much was exposed in front. The impulsive abruptness of her movements was such that at every step the lines of her knees and the upper part of her legs were distinctly marked under her dress, and the question involuntarily rose to the mind where in the undulating, piled-up mountain of material at the back the real body of the woman, so small and slender, so naked in front, and so hidden behind and below, really came to an end.

> Russian: Анна ни разу не встречала еще этой новой знаменитости и была поражена и ее красотою, и крайностью, до которой был доведен ее туалет, и смелостью ее манер. На голове ее из своих и чужих нежно золотистого цвет волос был сделан такой эшафодаж прически, что голова ее равнялась по величине стройно выпуклому и очень открытому спереди бюсту. Стремительность же вперед была такова, что при каждом движении обозначались из-под платья формы колен и верхней части ноги, и невольно представлялся вопрос о том, где сзади, в этой подстроенной колеблющейся горе, действительно кончается ее настоящее, маленькое и стройное, столь обнаженное сверху и столь спрятанное сзади и внизу тело.

[¶2] Betsy made haste to introduce her to Anna.

> Russian: Бетси поспешила познакомить ее с Анной.

[¶3] “Only fancy, we all but ran over two soldiers,” she began telling them at once, using her eyes, smiling and twitching away her tail, which she flung back at one stroke all on one side. “I drove here with Vaska.... Ah, to be sure, you don’t know each other.” And mentioning his surname she introduced the young man, and reddening a little, broke into a ringing laugh at her mistake—that is, at her having called him Vaska to a stranger. Vaska bowed once more to Anna, but he said nothing to her. He addressed Sappho: “You’ve lost your bet. We got here first. Pay up,” said he, smiling.

> Russian: — Можете себе представить, мы чуть было не раздавили двух солдат, — тотчас же начала она рассказывать, подмигивая, улыбаясь и назад отдергивая свой хвост, который она сразу слишком перекинула в одну сторону. — Я ехала с Васькой... Ах, да, вы не знакомы. — И она, назвав его фамилию, представила молодого человека и, покраснев, звучно засмеялась своей ошибке, то есть тому, что она незнакомой назвала его Васькой. Васька еще раз поклонился Анне, но ничего не сказал ей. Он обратился к Сафо: — Пари проиграно. Мы прежде приехали. Расплачивайтесь, — говорил он улыбаясь.

[¶4] Sappho laughed still more festively.

> Russian: Сафо еще веселее засмеялась.

[¶5] “Not just now,” said she.

> Russian: — Не теперь же, — сказала она.

[¶6] “Oh, all right, I’ll have it later.”

> Russian: — Всё равно, я получу после.

[¶7] “Very well, very well. Oh, yes.” She turned suddenly to Princess Betsy: “I am a nice person ... I positively forgot it ... I’ve brought you a visitor. And here he comes.” The unexpected young visitor, whom Sappho had invited, and whom she had forgotten, was, however, a personage of such consequence that, in spite of his youth, both the ladies rose on his entrance.

> Russian: — Хорошо, хорошо. Ах, да! — вдруг обратилась она к хозяйке, — хороша я... Я и забыла... Я вам привезла гостя. Вот и он. Неожиданный молодой гость, которого привезла Сафо и которого она забыла, был однако такой важный гость, что, несмотря на его молодость, обе дамы встали, встречая его.

[¶8] He was a new admirer of Sappho’s. He now dogged her footsteps, like Vaska.

> Russian: Это был новый поклонник Сафо. Он теперь, как и Васька, по пятам ходил за ней.

[¶9] Soon after Prince Kaluzhsky arrived, and Liza Merkalova with Stremov. Liza Merkalova was a thin brunette, with an Oriental, languid type of face, and—as everyone used to say—exquisite enigmatic eyes. The tone of her dark dress (Anna immediately observed and appreciated the fact) was in perfect harmony with her style of beauty. Liza was as soft and enervated as Sappho was smart and abrupt.

> Russian: Вскоре приехал князь Калужский и Лиза Меркалова со Стремовым. Лиза Меркалова была худая брюнетка с восточным ленивым типом лица и прелестными, неизъяснимыми, как все говорили, глазами. Характер ее темного туалета (Анна тотчас же заметила и оценила это) был совершенно соответствующий ее красоте. Насколько Сафо была крута и подбориста, настолько Лиза была мягка и распущенна.

[¶10] But to Anna’s taste Liza was far more attractive. Betsy had said to Anna that she had adopted the pose of an innocent child, but when Anna saw her, she felt that this was not the truth. She really was both innocent and corrupt, but a sweet and passive woman. It is true that her tone was the same as Sappho’s; that like Sappho, she had two men, one young and one old, tacked onto her, and devouring her with their eyes. But there was something in her higher than what surrounded her. There was in her the glow of the real diamond among glass imitations. This glow shone out in her exquisite, truly enigmatic eyes. The weary, and at the same time passionate, glance of those eyes, encircled by dark rings, impressed one by its perfect sincerity. Everyone looking into those eyes fancied he knew her wholly, and knowing her, could not but love her. At the sight of Anna, her whole face lighted up at once with a smile of delight.

> Russian: Но Лиза на вкус Анны была гораздо привлекательнее. Бетси говорила про нее Анне, что она взяла на себя тон неведающего ребенка, но когда Анна увидала ее, она почувствовала, что это была неправда. Она точно была неведающая, испорченная, но милая и безответная женщина. Правда, что тон ее был такой же, как и тон Сафо; так же, как и за Сафо, за ней ходили, как пришитые, и пожирали ее глазами два поклонника, один молодой, другой старик; но в ней было что-то такое, что было выше того, что ее окружало, — в ней был блеск настоящей воды бриллианта среди стекол. Этот блеск светился из ее прелестных, действительно неизъяснимых глаз. Усталый и вместе страстный взгляд этих окруженных темным кругом глаз поражал своею совершенною искренностью. Взглянув в эти глаза, каждому казалось, что он узнал ее всю, и, узнав, не мог не полюбить. При виде Анны всё ее лицо вдруг осветилось радостною улыбкой.

[¶11] “Ah, how glad I am to see you!” she said, going up to her. “Yesterday at the races all I wanted was to get to you, but you’d gone away. I did so want to see you, yesterday especially. Wasn’t it awful?” she said, looking at Anna with eyes that seemed to lay bare all her soul.

> Russian: — Ах, как я рада вас видеть! — сказала она, подходя к ней. — Я вчера на скачках только что хотела дойти до вас, а вы уехали. Мне так хотелось видеть вас именно вчера. Не правда ли, это было ужасно? — сказала она, глядя на Анну своим взглядом, открывавшим, казалось, всю душу.

[¶12] “Yes; I had no idea it would be so thrilling,” said Anna, blushing.

> Russian: — Да, я никак не ожидала, что это так волнует, — сказала Анна краснея.

[¶13] The company got up at this moment to go into the garden.

> Russian: Общество поднялось в это время, чтоб итти в сад.

[¶14] “I’m not going,” said Liza, smiling and settling herself close to Anna. “You won’t go either, will you? Who wants to play croquet?”

> Russian: — Я не пойду, — сказала Лиза улыбаясь и подсаживаясь к Анне. — Вы тоже не пойдете? что за охота играть в крокет!

[¶15] “Oh, I like it,” said Anna.

> Russian: — Нет, я люблю, — сказала Анна.

[¶16] “There, how do you manage never to be bored by things? It’s delightful to look at you. You’re alive, but I’m bored.”

> Russian: — Вот, вот как вы делаете, что вам не скучно? На вас взглянешь — весело. Вы живете, а я скучаю.

[¶17] “How can you be bored? Why, you live in the liveliest set in Petersburg,” said Anna.

> Russian: — Как скучаете? Да вы самое веселое общество Петербурга,— сказала Анна.

[¶18] “Possibly the people who are not of our set are even more bored; but we—I certainly—are not happy, but awfully, awfully bored.”

> Russian: — Может быть, тем, которые не нашего общества, еще скучнее; но нам, мне наверно, невесело, а ужасно, ужасно скучно.

[¶19] Sappho smoking a cigarette went off into the garden with the two young men. Betsy and Stremov remained at the tea-table.

> Russian: Сафо, закурив папиросу, ушла в сад с двумя молодыми людьми. Бетси и Стремов остались зa чаем.

[¶20] “What, bored!” said Betsy. “Sappho says they did enjoy themselves tremendously at your house last night.”

> Russian: — Как, скучно? — сказала Бетси. — Сафо говорит, что они вчера очень веселились у вас.

[¶21] “Ah, how dreary it all was!” said Liza Merkalova. “We all drove back to my place after the races. And always the same people, always the same. Always the same thing. We lounged about on sofas all the evening. What is there to enjoy in that? No; do tell me how you manage never to be bored?” she said, addressing Anna again. “One has but to look at you and one sees, here’s a woman who may be happy or unhappy, but isn’t bored. Tell me how you do it?”

> Russian: — Ах, такая тоска была! — сказала Лиза Меркалова. — Мы поехали все ко мне после скачек. И всё те же, и всё те же! Всё одно и то же. Весь вечер провалялись по диванам. Что же тут веселого? Нет, как вы делаете, чтобы вам не было скучно? — опять обратилась она к Анне. — Стоит взглянуть на вас, и видишь, — вот женщина, которая может быть счастлива, несчастна, но не скучает. Научите, как вы это делаете?

[¶22] “I do nothing,” answered Anna, blushing at these searching questions.

> Russian: — Никак не делаю, — отвечала Анна, краснея от этих привязчивых вопросов.

[¶23] “That’s the best way,” Stremov put in. Stremov was a man of fifty, partly gray, but still vigorous-looking, very ugly, but with a characteristic and intelligent face. Liza Merkalova was his wife’s niece, and he spent all his leisure hours with her. On meeting Anna Karenina, as he was Alexey Alexandrovitch’s enemy in the government, he tried, like a shrewd man and a man of the world, to be particularly cordial with her, the wife of his enemy.

> Russian: — Вот это лучшая манера, — вмешался в разговор Стремов. Стремов был человек лет пятидесяти, полуседой, еще свежий, очень некрасивый, но с характерным и умным лицом. Лиза Меркалова была племянница его жены, и он проводил все свои свободные часы с нею. Встретив Анну Каренину, он, по службе враг Алексея Александровича, как светский и умный человек, постарался быть с нею, женой своего врага, особенно любезным.

[¶24] “‘Nothing,’” he put in with a subtle smile, “that’s the very best way. I told you long ago,” he said, turning to Liza Merkalova, “that if you don’t want to be bored, you mustn’t think you’re going to be bored. It’s just as you mustn’t be afraid of not being able to fall asleep, if you’re afraid of sleeplessness. That’s just what Anna Arkadyevna has just said.”

> Russian: — «Никак», — подхватил он тонко улыбаясь, — это лучшее средство. — Я давно вам говорю, — обратился он к Лизе Меркаловой, — что для того чтобы не было скучно, надо не думать, что будет скучно. Это всё равно, как не надо бояться, что не заснешь, если боишься бессонницы. Это самое и сказала вам Анна Аркадьевна.

[¶25] “I should be very glad if I had said it, for it’s not only clever but true,” said Anna, smiling.

> Russian: — Я бы очень рада была, если бы сказала это, потому что это не только умно, это правда, — улыбаясь сказала Анна.

[¶26] “No, do tell me why it is one can’t go to sleep, and one can’t help being bored?”

> Russian: — Нет, вы скажите, отчего нельзя заснуть и нельзя не скучать?

[¶27] “To sleep well one ought to work, and to enjoy oneself one ought to work too.”

> Russian: — Чтобы заснуть, надо поработать, и чтобы веселиться, надо тоже поработать.

[¶28] “What am I to work for when my work is no use to anybody? And I can’t and won’t knowingly make a pretense about it.”

> Russian: — Зачем же я буду работать, когда моя работа никому не нужна? А нарочно притворяться я не умею и не хочу.

[¶29] “You’re incorrigible,” said Stremov, not looking at her, and he spoke again to Anna. As he rarely met Anna, he could say nothing but commonplaces to her, but he said those commonplaces as to when she was returning to Petersburg, and how fond Countess Lidia Ivanovna was of her, with an expression which suggested that he longed with his whole soul to please her and show his regard for her and even more than that.

> Russian: — Вы неисправимы, — сказал Стремов, не глядя на нее, и опять обратился к Анне. Редко встречая Анну, он не мог ничего ей сказать, кроме пошлостей, но он говорил эти пошлости, о том, когда она переезжает в Петербург, о том, как ее любит графиня Лидия Ивановна, с таким выражением, которое показывало, что он от всей души желает быть ей приятным и показать свое уважение и даже более.

[¶30] Tushkevitch came in, announcing that the party were awaiting the other players to begin croquet.

> Russian: Вошел Тушкевич, объявив, что всё общество ждет игроков в крокет.

[¶31] “No, don’t go away, please don’t,” pleaded Liza Merkalova, hearing that Anna was going. Stremov joined in her entreaties.

> Russian: — Нет, не уезжайте, пожалуйста, — просила Лиза Меркалова, узнав, что Анна уезжает. Стремов присоединился к ней.

[¶32] “It’s too violent a transition,” he said, “to go from such company to old Madame Vrede. And besides, you will only give her a chance for talking scandal, while here you arouse none but such different feelings of the highest and most opposite kind,” he said to her.

> Russian: — Слишком большой контраст, — сказал он, — ехать после этого общества к старухе Вреде. И потом для нее вы будете случаем позлословить, а здесь вы только возбудите другие, самые хорошие и противоположные злословию чувства, — сказал он ей.

[¶33] Anna pondered for an instant in uncertainty. This shrewd man’s flattering words, the naïve, childlike affection shown her by Liza Merkalova, and all the social atmosphere she was used to,—it was all so easy, and what was in store for her was so difficult, that she was for a minute in uncertainty whether to remain, whether to put off a little longer the painful moment of explanation. But remembering what was in store for her alone at home, if she did not come to some decision, remembering that gesture—terrible even in memory—when she had clutched her hair in both hands—she said good-bye and went away.

> Russian: Анна на минуту задумалась в нерешительности. Лестные речи этого умного человека, наивная, детская симпатия, которую выражала к ней Лиза Меркалова, и вся эта привычная светская обстановка, — всё это было так легко, а ожидало ее такое трудное, что она с минуту была в нерешимости, не остаться ли, не отдалить ли еще тяжелую минуту объяснения. Но вспомнив, что ожидает ее одну дома, если она не примет никакого решения, вспомнив этот страшный для нее и в воспоминании жест, когда она взялась обеими руками за волосы, она простилась и уехала.

## 88. Part Three · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/88/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/88/#p-N

[¶0] In spite of Vronsky’s apparently frivolous life in society, he was a man who hated irregularity. In early youth in the Corps of Pages, he had experienced the humiliation of a refusal, when he had tried, being in difficulties, to borrow money, and since then he had never once put himself in the same position again.

> Russian: Вронский, несмотря на свою легкомысленную с виду светскую жизнь, был человек, ненавидевший беспорядок. Еще смолоду, бывши в корпусе, он испытал унижение отказа, когда он, запутавшись, попросил взаймы денег, и с тех пор он ни разу не ставил себя в такое положение.

[¶1] In order to keep his affairs in some sort of order, he used about five times a year (more or less frequently, according to circumstances) to shut himself up alone and put all his affairs into definite shape. This he used to call his day of reckoning or _faire la lessive_.

> Russian: Для того чтобы всегда вести свои дела в порядке, он, смотря по обстоятельствам, чаще или реже, раз пять в год, уединялся и приводил в ясность все свои дела. Он называл это посчитаться, или faire la lessive.

[¶2] On waking up the day after the races, Vronsky put on a white linen coat, and without shaving or taking his bath, he distributed about the table moneys, bills, and letters, and set to work. Petritsky, who knew he was ill-tempered on such occasions, on waking up and seeing his comrade at the writing-table, quietly dressed and went out without getting in his way.

> Russian: Проснувшись поздно на другой день после скачек, Вронский, не бреясь и не купаясь, оделся в китель и, разложив на столе деньги, счеты, письма, принялся за работу. Петрицкий, зная, что в таком положении он бывал сердит, проснувшись и увидав товарища за письменным столом, тихо оделся и вышел, не мешая ему.

[¶3] Every man who knows to the minutest details all the complexity of the conditions surrounding him, cannot help imagining that the complexity of these conditions, and the difficulty of making them clear, is something exceptional and personal, peculiar to himself, and never supposes that others are surrounded by just as complicated an array of personal affairs as he is. So indeed it seemed to Vronsky. And not without inward pride, and not without reason, he thought that any other man would long ago have been in difficulties, would have been forced to some dishonorable course, if he had found himself in such a difficult position. But Vronsky felt that now especially it was essential for him to clear up and define his position if he were to avoid getting into difficulties.

> Russian: Всякий человек, зная до малейших подробностей всю сложность условий, его окружающих, невольно предполагает, что сложность этих условий и трудность их уяснения есть только его личная, случайная особенность, и никак не думает, что другие окружены такою же сложностью своих личных условий, как и он сам. Так и казалось Вронскому. И он не без внутренней гордости и не без основания думал, что всякий другой давно бы запутался и принужден был бы поступать нехорошо, если бы находился в таких же трудных условиях. Но Вронский чувствовал, что именно теперь ему необходимо учесться и уяснить свое положение, для того чтобы не запутаться.

[¶4] What Vronsky attacked first as being the easiest was his pecuniary position. Writing out on note paper in his minute hand all that he owed, he added up the amount and found that his debts amounted to seventeen thousand and some odd hundreds, which he left out for the sake of clearness. Reckoning up his money and his bank book, he found that he had left one thousand eight hundred roubles, and nothing coming in before the New Year. Reckoning over again his list of debts, Vronsky copied it, dividing it into three classes. In the first class he put the debts which he would have to pay at once, or for which he must in any case have the money ready so that on demand for payment there could not be a moment’s delay in paying. Such debts amounted to about four thousand: one thousand five hundred for a horse, and two thousand five hundred as surety for a young comrade, Venovsky, who had lost that sum to a cardsharper in Vronsky’s presence. Vronsky had wanted to pay the money at the time (he had that amount then), but Venovsky and Yashvin had insisted that they would pay and not Vronsky, who had not played. That was so far well, but Vronsky knew that in this dirty business, though his only share in it was undertaking by word of mouth to be surety for Venovsky, it was absolutely necessary for him to have the two thousand five hundred roubles so as to be able to fling it at the swindler, and have no more words with him. And so for this first and most important division he must have four thousand roubles. The second class—eight thousand roubles—consisted of less important debts. These were principally accounts owing in connection with his race horses, to the purveyor of oats and hay, the English saddler, and so on. He would have to pay some two thousand roubles on these debts too, in order to be quite free from anxiety. The last class of debts—to shops, to hotels, to his tailor—were such as need not be considered. So that he needed at least six thousand roubles for current expenses, and he only had one thousand eight hundred. For a man with one hundred thousand roubles of revenue, which was what everyone fixed as Vronsky’s income, such debts, one would suppose, could hardly be embarrassing; but the fact was that he was far from having one hundred thousand. His father’s immense property, which alone yielded a yearly income of two hundred thousand, was left undivided between the brothers. At the time when the elder brother, with a mass of debts, married Princess Varya Tchirkova, the daughter of a Decembrist without any fortune whatever, Alexey had given up to his elder brother almost the whole income from his father’s estate, reserving for himself only twenty-five thousand a year from it. Alexey had said at the time to his brother that that sum would be sufficient for him until he married, which he probably never would do. And his brother, who was in command of one of the most expensive regiments, and was only just married, could not decline the gift. His mother, who had her own separate property, had allowed Alexey every year twenty thousand in addition to the twenty-five thousand he had reserved, and Alexey had spent it all. Of late his mother, incensed with him on account of his love affair and his leaving Moscow, had given up sending him the money. And in consequence of this, Vronsky, who had been in the habit of living on the scale of forty-five thousand a year, having only received twenty thousand that year, found himself now in difficulties. To get out of these difficulties, he could not apply to his mother for money. Her last letter, which he had received the day before, had particularly exasperated him by the hints in it that she was quite ready to help him to succeed in the world and in the army, but not to lead a life which was a scandal to all good society. His mother’s attempt to buy him stung him to the quick and made him feel colder than ever to her. But he could not draw back from the generous word when it was once uttered, even though he felt now, vaguely foreseeing certain eventualities in his intrigue with Madame Karenina, that this generous word had been spoken thoughtlessly, and that even though he were not married he might need all the hundred thousand of income. But it was impossible to draw back. He had only to recall his brother’s wife, to remember how that sweet, delightful Varya sought, at every convenient opportunity, to remind him that she remembered his generosity and appreciated it, to grasp the impossibility of taking back his gift. It was as impossible as beating a woman, stealing, or lying. One thing only could and ought to be done, and Vronsky determined upon it without an instant’s hesitation: to borrow money from a money-lender, ten thousand roubles, a proceeding which presented no difficulty, to cut down his expenses generally, and to sell his race horses. Resolving on this, he promptly wrote a note to Rolandak, who had more than once sent to him with offers to buy horses from him. Then he sent for the Englishman and the money-lender, and divided what money he had according to the accounts he intended to pay. Having finished this business, he wrote a cold and cutting answer to his mother. Then he took out of his notebook three notes of Anna’s, read them again, burned them, and remembering their conversation on the previous day, he sank into meditation.

> Russian: Первое, зa что, как зa самое легкое, взялся Вронский, были денежные дела. Выписав своим мелким почерком на почтовом листке всё, что он должен, он подвел итог и нашел, что он должен семнадцать тысяч с сотнями, которые он откинул для ясности. Сосчитав деньги и банковую книжку, он нашел, что у него остается 1800 руб., а получения до Нового года не предвидится. Перечтя список долгам, Вронский переписал его, подразделив на три разряда. К первому разряду относились долги, которые надо было сейчас же заплатить или, во всяком случае, для уплаты которых надо было иметь готовые деньги, чтобы при требовании не могло быть минуты замедления. Таких долгов было около четырех тысяч: 1500 за лошадь и 2500 поручительство за молодого товарища Веневского, который при Вронском проиграл эти деньги шулеру. Вронский тогда же хотел отдать деньги (они были у него), но Веневский и Яшвин настаивали на том, что заплатят они, а не Вронский, который и не играл. Всё это было прекрасно, но Вронский знал, что в этом грязном деле, в котором он хотя и принял участие только тем, что взял на словах ручательство зa Веневского, ему необходимо иметь эти 2500, чтоб их бросить мошеннику и не иметь с ним более никаких разговоров. Итак, по этому первому важнейшему отделу надо было иметь 4000. Во втором отделе, восемь тысяч, были менее важные долги. Это были долги преимущественно по скаковой конюшне, поставщику овса и сена, Англичанину шорнику, и т. д. По этим долгам надо было тоже раздать тысячи две, для того чтобы быть совершенно спокойным. Последний отдел долгов — в магазины, в гостиницы и портному — были такие, о которых нечего думать. Так что нужно было, по крайней мере, 6000 на текущие расходы, а было только 1800. Для человека со 100 000 дохода, как определяли все состояние Вронского, такие долги, казалось бы, не могли быть затруднительны; но дело в том, что у него далеко не было этих 100 000. Огромное отцовское состояние, приносившее одно до 200 000 годового дохода, было нераздельно между братьями. В то время как старший брат женился, имея кучу долгов, на княжне Варе Чирковой, дочери декабриста безо всякого состояния, Алексей уступил старшему брату весь доход с имений отца, выговорив себе только 25 000 в год. Алексей сказал тогда брату, что этих денег ему будет достаточно пока он не женится, чего, вероятно, никогда не будет. И брат, командуя одним из самых дорогих полков и только что женившись, не мог не принять этого подарка. Мать, имевшая свое отдельное состояние, кроме выговоренных 25 000, давала ежегодно Алексею еще тысяч 20, и Алексей проживал их все. В последнее время мать, поссорившись с ним за его связь и отъезд из Москвы, перестала присылать ему деньги. И вследствие этого Вронский, уже сделав привычку жизни на 45 000 и получив в этом году только 25 000, находился теперь в затруднении. Чтобы выйти из этого затруднения, он не мог просить денег у матери. Последнее ее письмо, полученное им накануне, тем в особенности раздражило его, что в нем были намеки на то, что она готова была помогать ему для успеха в свете и на службе, а не для жизни, которая скандализировала всё хорошее общество. Желание матери купить его оскорбило его до глубины души и еще более охладило к ней. Нo он не мог отречься от сказанного великодушного слова, хотя и чувствовал теперь, смутно предвидя некоторые случайности своей связи с Карениной, что великодушное слово это было сказано легкомысленно и что ему, неженатому, могут понадобиться все сто тысяч дохода. Но отречься нельзя было. Ему стоило только вспомнить братнину жену, вспомнить, как эта милая, славная Варя при всяком удобном случае напоминала ему, что она помнит его великодушие и ценит его, чтобы понять невозможность отнять назад данное. Это было так же невозможно, как прибить женщину, украсть или солгать. Было возможно и должно одно, на что Вронский и решился без минуты колебания: занять деньги у ростовщика, десять тысяч, в чем не может быть затруднения, урезать вообще свои расходы и продать скаковых лошадей. Решив это, он тотчас же написал записку Роландаки, посылавшему к нему не раз с предложением купить у него лошадей. Потом послал за Англичанином и за ростовщиком и разложил по счетам те деньги, которые у него были. Окончив эти дела, он написал холодный и резкий ответ на письмо матери. Потом, достав из бумажника три записки Анны, он перечел их, сжег и, вспомнив свой вчерашний разговор с нею, задумался.

## 89. Part Three · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89/#p-N

[¶0] Vronsky’s life was particularly happy in that he had a code of principles, which defined with unfailing certitude what he ought and what he ought not to do. This code of principles covered only a very small circle of contingencies, but then the principles were never doubtful, and Vronsky, as he never went outside that circle, had never had a moment’s hesitation about doing what he ought to do. These principles laid down as invariable rules: that one must pay a cardsharper, but need not pay a tailor; that one must never tell a lie to a man, but one may to a woman; that one must never cheat anyone, but one may a husband; that one must never pardon an insult, but one may give one and so on. These principles were possibly not reasonable and not good, but they were of unfailing certainty, and so long as he adhered to them, Vronsky felt that his heart was at peace and he could hold his head up. Only quite lately in regard to his relations with Anna, Vronsky had begun to feel that his code of principles did not fully cover all possible contingencies, and to foresee in the future difficulties and perplexities for which he could find no guiding clue.

> Russian: Жизнь Вронского тем была особенно счастлива, что у него был свод правил, несомненно определяющих всё, что должно и не должно делать. Свод этих правил обнимал очень малый круг условий, но зато правила были несомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда ни на минуту не колебался в исполнении того, что должно. Правила эти несомненно определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, — что лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, — что обманывать нельзя никого, но мужа можно, — что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять, и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову. Только в самое последнее время, по поводу своих отношений к Анне, Вронский начинал чувствовать, что свод его правил не вполне определял все условия, и в будущем представлялись трудности и сомнения, в которых Вронский уж не находил руководящей нити.

[¶1] His present relation to Anna and to her husband was to his mind clear and simple. It was clearly and precisely defined in the code of principles by which he was guided.

> Russian: Теперешнее отношение его к Анне и к ее мужу было для него просто и ясно. Оно было ясно и точно определено в своде правил, которыми он руководствовался.

[¶2] She was an honorable woman who had bestowed her love upon him, and he loved her, and therefore she was in his eyes a woman who had a right to the same, or even more, respect than a lawful wife. He would have had his hand chopped off before he would have allowed himself by a word, by a hint, to humiliate her, or even to fall short of the fullest respect a woman could look for.

> Russian: Она была порядочная женщина, подарившая ему свою любовь, и он любил ее, и потому она была для него женщина, достойная такого же и еще большего уважения, чем законная жена. Он дал бы отрубить себе руку прежде, чем позволить себе словом, намеком не только оскорбить ее, но не выказать ей того уважения, на какое только может рассчитывать женщина.

[¶3] His attitude to society, too, was clear. Everyone might know, might suspect it, but no one might dare to speak of it. If any did so, he was ready to force all who might speak to be silent and to respect the non-existent honor of the woman he loved.

> Russian: Отношения к обществу тоже были ясны. Все могли знать, подозревать это, но никто не должен был сметь говорить. В противном случае он готов был заставить говоривших молчать и уважать несуществующую честь женщины, которую он любил.

[¶4] His attitude to the husband was the clearest of all. From the moment that Anna loved Vronsky, he had regarded his own right over her as the one thing unassailable. Her husband was simply a superfluous and tiresome person. No doubt he was in a pitiable position, but how could that be helped? The one thing the husband had a right to was to demand satisfaction with a weapon in his hand, and Vronsky was prepared for this at any minute.

> Russian: Отношения к мужу были яснее всего. С той минуты, как Анна полюбила Вронского, он считал одно свое право на нее неотъемлемым. Муж был только излишнее и мешающее лицо. Без сомнения, он был в жалком положении, но что было делать? Одно, на что имел право муж, это было на то, чтобы потребовать удовлетворения с оружием в руках, и на это Вронский был готов с первой минуты.

[¶5] But of late new inner relations had arisen between him and her, which frightened Vronsky by their indefiniteness. Only the day before she had told him that she was with child. And he felt that this fact and what she expected of him called for something not fully defined in that code of principles by which he had hitherto steered his course in life. And he had been indeed caught unawares, and at the first moment when she spoke to him of her position, his heart had prompted him to beg her to leave her husband. He had said that, but now thinking things over he saw clearly that it would be better to manage to avoid that; and at the same time, as he told himself so, he was afraid whether it was not wrong.

> Russian: Но в последнее время явились новые, внутренние отношения между ним и ею, пугавшие Вронского своею неопределенностью. Вчера только она объявила ему, что она беременна. И он почувствовал, что это известие и то, чего она ждала от него, требовало чего-то такого, что не определено вполне кодексом тех правил, которыми он руководствовался в жизни. И действительно, он был взят врасплох, и в первую минуту, когда она объявила о своем положении, сердце его подсказало ему требование оставить мужа. Он сказал это, но теперь, обдумывая, он видел ясно, что лучше было бы обойтись без этого; и вместе с тем, говоря это себе, боялся — не дурно ли это?

[¶6] “If I told her to leave her husband, that must mean uniting her life with mine; am I prepared for that? How can I take her away now, when I have no money? Supposing I could arrange.... But how can I take her away while I’m in the service? If I say that—I ought to be prepared to do it, that is, I ought to have the money and to retire from the army.”

> Russian: «Если я сказал оставить мужа, то это значит соединиться со мной. Готов ли я на это? Как я увезу ее теперь, когда у меня нет денег? Положим, это я мог бы устроить... Но как я увезу ее, когда я на службе? Если я сказал это, то надо быть готовым на это, то есть иметь деньги и выйти в отставку».

[¶7] And he grew thoughtful. The question whether to retire from the service or not brought him to the other and perhaps the chief though hidden interest of his life, of which none knew but he.

> Russian: И он задумался. Вопрос о том, выйти или не выйти в отставку, привел его к другому, тайному, ему одному известному, едва ли не главному, хотя и затаенному интересу всей его жизни.

[¶8] Ambition was the old dream of his youth and childhood, a dream which he did not confess even to himself, though it was so strong that now this passion was even doing battle with his love. His first steps in the world and in the service had been successful, but two years before he had made a great mistake. Anxious to show his independence and to advance, he had refused a post that had been offered him, hoping that this refusal would heighten his value; but it turned out that he had been too bold, and he was passed over. And having, whether he liked or not, taken up for himself the position of an independent man, he carried it off with great tact and good sense, behaving as though he bore no grudge against anyone, did not regard himself as injured in any way, and cared for nothing but to be left alone since he was enjoying himself. In reality he had ceased to enjoy himself as long ago as the year before, when he went away to Moscow. He felt that this independent attitude of a man who might have done anything, but cared to do nothing, was already beginning to pall, that many people were beginning to fancy that he was not really capable of anything but being a straightforward, good-natured fellow. His connection with Madame Karenina, by creating so much sensation and attracting general attention, had given him a fresh distinction which soothed his gnawing worm of ambition for a while, but a week before that worm had been roused up again with fresh force. The friend of his childhood, a man of the same set, of the same coterie, his comrade in the Corps of Pages, Serpuhovskoy, who had left school with him and had been his rival in class, in gymnastics, in their scrapes and their dreams of glory, had come back a few days before from Central Asia, where he had gained two steps up in rank, and an order rarely bestowed upon generals so young.

> Russian: Честолюбие была старинная мечта его детства и юности, мечта, в которой он и себе не признавался, но которая была так сильна, что и теперь эта страсть боролась с его любовью. Первые шаги его в свете и на службе были удачны, но два года тому назад он сделал грубую ошибку. Он, желая выказать свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему положения, надеясь, что отказ этот придаст ему большую цену; но оказалось, что он был слишком смел, и его оставили; и, волей-неволей сделав себе положение человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно держа себя, так, как будто он ни на кого не сердился, не считал себя никем обиженным и желает только того, чтоб его оставили в покое, потому что ему весело. В сущности же ему еще с прошлого года, когда он уехал в Москву, перестало быть весело. Он чувствовал, что это независимое положение человека, который всё бы мог, но ничего не хочет, уже начинает сглаживаться, что многие начинают думать, что он ничего бы и не мог, кроме того, как быть честным и добрым малым. Наделавшая столько шума и обратившая общее внимание связь его с Карениной, придав ему новый блеск, успокоила на время точившего его червя честолюбия, но неделю тому назад этот червь проснулся с новою силой. Его товарищ с детства, одного круга, одного общества и товарищ по корпусу, Серпуховской, одного с ним выпуска, с которым он соперничал и в классе, и в гимнастике, и в шалостях, и в мечтах честолюбия, на-днях вернулся из Средней Азии, получив там два чина и отличие, редко даваемое столь молодым генералам.

[¶9] As soon as he arrived in Petersburg, people began to talk about him as a newly risen star of the first magnitude. A schoolfellow of Vronsky’s and of the same age, he was a general and was expecting a command, which might have influence on the course of political events; while Vronsky, independent and brilliant and beloved by a charming woman though he was, was simply a cavalry captain who was readily allowed to be as independent as ever he liked. “Of course I don’t envy Serpuhovskoy and never could envy him; but his advancement shows me that one has only to watch one’s opportunity, and the career of a man like me may be very rapidly made. Three years ago he was in just the same position as I am. If I retire, I burn my ships. If I remain in the army, I lose nothing. She said herself she did not wish to change her position. And with her love I cannot feel envious of Serpuhovskoy.” And slowly twirling his mustaches, he got up from the table and walked about the room. His eyes shone particularly brightly, and he felt in that confident, calm, and happy frame of mind which always came after he had thoroughly faced his position. Everything was straight and clear, just as after former days of reckoning. He shaved, took a cold bath, dressed and went out.

> Russian: Как только он приехал в Петербург, заговорили о нем как о вновь поднимающейся звезде первой величины. Ровесник Вронскому и однокашник, он был генерал и ожидал назначения, которое могло иметь влияние на ход государственных дел, а Вронский был, хоть и независимый, и блестящий, и любимый прелестною женщиной, но был только ротмистром, которому предоставляли быть независимым сколько ему угодно. «Разумеется, я не завидую и не могу завидовать Серпуховскому; но его возвышение показывает мне, что стоит выждать время, и карьера человека, как я, может быть сделана очень скоро. Три года тому назад он был в том же положении, как и я. Выйдя в отставку, я сожгу свои корабли. Оставаясь на службе, я ничего не теряю. Она сама сказала, что не хочет изменять своего положения. А я, с ее любовью, не могу завидовать Серпуховскому». И, закручивая медленным движением усы, он встал от стола и прошелся по комнате. Глаза его блестели особенно ярко, и он чувствовал то твердое, спокойное и радостное состояние духа, которое находило на него всегда после уяснения своего положения. Всё было, как и после прежних счетов, чисто и ясно. Он побрился, оделся, взял холодную ванну и вышел.

## 90. Part Three · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/90/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/90/#p-N

[¶0] “We’ve come to fetch you. Your _lessive_ lasted a good time today,” said Petritsky. “Well, is it over?”

> Russian: — А я за тобой. Твоя стирка нынче долго продолжалась, — сказал Петрицкий. — Что ж, кончилось?

[¶1] “It is over,” answered Vronsky, smiling with his eyes only, and twirling the tips of his mustaches as circumspectly as though after the perfect order into which his affairs had been brought any over-bold or rapid movement might disturb it.

> Russian: — Кончилось, — ответил Вронский, улыбаясь одними глазами и покручивая кончики усов так осторожно, как будто после того порядка, в который приведены его дела, всякое слишком смелое и быстрое движение может его разрушить.

[¶2] “You’re always just as if you’d come out of a bath after it,” said Petritsky. “I’ve come from Gritsky’s” (that was what they called the colonel); “they’re expecting you.”

> Russian: — Ты всегда после этого точно из бани, — сказал Петрицкий. — Я от Грицки (так они звали полкового командира), тебя ждут.

[¶3] Vronsky, without answering, looked at his comrade, thinking of something else.

> Russian: Вронский, не отвечая, глядел на товарища, думая о другом.

[¶4] “Yes; is that music at his place?” he said, listening to the familiar sounds of polkas and waltzes floating across to him. “What’s the fête?”

> Russian: — Да, это у него музыка? — сказал он, прислушиваясь к долетавшим до него знакомым звукам трубных басов, полек и вальсов. — Что за праздник?

[¶5] “Serpuhovskoy’s come.”

> Russian: — Серпуховской приехал.

[¶6] “Aha!” said Vronsky, “why, I didn’t know.”

> Russian: — Aa! — сказал Вронский, — я и не знал.

[¶7] The smile in his eyes gleamed more brightly than ever.

> Russian: Улыбка его глаз заблестела еще ярче.

[¶8] Having once made up his mind that he was happy in his love, that he sacrificed his ambition to it—having anyway taken up this position, Vronsky was incapable of feeling either envious of Serpuhovskoy or hurt with him for not coming first to him when he came to the regiment. Serpuhovskoy was a good friend, and he was delighted he had come.

> Russian: Раз решив сам с собою, что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей своим честолюбием, взяв, по крайней мере, на себя эту роль, — Вронский уже не мог чувствовать ни зависти к Серпуховскому, ни досады на него за то, что он, приехав в полк, пришел не к нему первому. Серпуховской был добрый приятель, и он был рад ему.

[¶9] “Ah, I’m very glad!”

> Russian: — А, я очень рад.

[¶10] The colonel, Demin, had taken a large country house. The whole party were in the wide lower balcony. In the courtyard the first objects that met Vronsky’s eyes were a band of singers in white linen coats, standing near a barrel of vodka, and the robust, good-humored figure of the colonel surrounded by officers. He had gone out as far as the first step of the balcony and was loudly shouting across the band that played Offenbach’s quadrille, waving his arms and giving some orders to a few soldiers standing on one side. A group of soldiers, a quartermaster, and several subalterns came up to the balcony with Vronsky. The colonel returned to the table, went out again onto the steps with a tumbler in his hand, and proposed the toast, “To the health of our former comrade, the gallant general, Prince Serpuhovskoy. Hurrah!”

> Russian: Полковой командир Демин занимал большой помещичий дом. Всё общество было на просторном нижнем балконе. На дворе, первое, что бросилось в глаза Вронскому, были песенники в кителях, стоявшие подле боченка с водкой, и здоровая веселая фигура полкового командира, окруженного офицерами: выйдя на первую ступень балкона, он, громко перекрикивая музыку, игравшую Офенбаховскую кадриль, что-то приказывал и махал стоявшим в стороне солдатам. Кучка солдат, вахмистр и несколько унтер-офицеров подошли вместе с Вронским к балкону. Вернувшись к столу, полковой командир опять вышел с бокалом на крыльцо и провозгласил тост: «За здоровье нашего бывшего товарища и храброго генерала князя Серпуховского. Ура!»

[¶11] The colonel was followed by Serpuhovskoy, who came out onto the steps smiling, with a glass in his hand.

> Russian: За полковым командиром с бокалом в руке, улыбаясь, вышел и Серпуховской.

[¶12] “You always get younger, Bondarenko,” he said to the rosy-cheeked, smart-looking quartermaster standing just before him, still youngish looking though doing his second term of service.

> Russian: — Ты всё молодеешь, Бондаренко, — обратился он к прямо пред ним стоявшему, служившему вторую службу молодцоватому краснощекому вахмистру.

[¶13] It was three years since Vronsky had seen Serpuhovskoy. He looked more robust, had let his whiskers grow, but was still the same graceful creature, whose face and figure were even more striking from their softness and nobility than their beauty. The only change Vronsky detected in him was that subdued, continual radiance of beaming content which settles on the faces of men who are successful and are sure of the recognition of their success by everyone. Vronsky knew that radiant air, and immediately observed it in Serpuhovskoy.

> Russian: Вронский три года не видал Серпуховского. Он возмужал, отпустив бакенбарды, но он был такой же стройный, не столько поражавший красотой, сколько нежностью и благородством лица и сложения. Одна перемена, которую заметил в нем Вронский, было то тихое, постоянное сияние, которое устанавливается на лицах людей, имеющих успех и уверенных в признании этого успеха всеми. Вронский знал это сияние и тотчас же заметил его на Серпуховском.

[¶14] As Serpuhovskoy came down the steps he saw Vronsky. A smile of pleasure lighted up his face. He tossed his head upwards and waved the glass in his hand, greeting Vronsky, and showing him by the gesture that he could not come to him before the quartermaster, who stood craning forward his lips ready to be kissed.

> Russian: Сходя с лестницы, Серпуховской увидал Вронского. Улыбка радости осветила лицо Серпуховского. Он кивнул кверху головой, приподнял бокал, приветствуя Вронского и показывая этим жестом, что не может прежде не подойти к вахмистру, который, вытянувшись, уже складывал губы для поцелуя.

[¶15] “Here he is!” shouted the colonel. “Yashvin told me you were in one of your gloomy tempers.”

> Russian: — Ну, вот и он! — вскрикнул полковой командир. — А мне сказал Яшвин, что ты в своем мрачном духе.

[¶16] Serpuhovskoy kissed the moist, fresh lips of the gallant-looking quartermaster, and wiping his mouth with his handkerchief, went up to Vronsky.

> Russian: Серпуховской поцеловал во влажные и свежие губы молодца вахмистра, и, обтирая рот платком, подошел к Вронскому.

[¶17] “How glad I am!” he said, squeezing his hand and drawing him on one side.

> Russian: — Ну, как я рад! — сказал он, пожимая ему руку и отводя его в сторону.

[¶18] “You look after him,” the colonel shouted to Yashvin, pointing to Vronsky; and he went down below to the soldiers.

> Russian: — Займитесь им! — крикнул Яшвину полковой командир, указывая на Вронского, и сошел вниз к солдатам.

[¶19] “Why weren’t you at the races yesterday? I expected to see you there,” said Vronsky, scrutinizing Serpuhovskoy.

> Russian: — Отчего ты вчера не был на скачках? Я думал увидать там тебя, — сказал Вронский, оглядывая Серпуховского.

[¶20] “I did go, but late. I beg your pardon,” he added, and he turned to the adjutant: “Please have this divided from me, each man as much as it runs to.” And he hurriedly took notes for three hundred roubles from his pocketbook, blushing a little.

> Russian: — Я приехал, но поздно. Виноват, — прибавил он и обратился к адъютанту, — пожалуйста, от меня прикажите раздать, сколько выйдет на человека. И он торопливо достал из бумажника три сторублевые бумажки и покраснел.

[¶21] “Vronsky! Have anything to eat or drink?” asked Yashvin. “Hi, something for the count to eat! Ah, here it is: have a glass!”

> Russian: — Вронский! Съесть что-нибудь или пить? — спросил Яшвин. — Эй, давай сюда графу поесть! А вот это пей.

[¶22] The fête at the colonel’s lasted a long while. There was a great deal of drinking. They tossed Serpuhovskoy in the air and caught him again several times. Then they did the same to the colonel. Then, to the accompaniment of the band, the colonel himself danced with Petritsky. Then the colonel, who began to show signs of feebleness, sat down on a bench in the courtyard and began demonstrating to Yashvin the superiority of Russia over Prussia, especially in cavalry attack, and there was a lull in the revelry for a moment. Serpuhovskoy went into the house to the bathroom to wash his hands and found Vronsky there; Vronsky was drenching his head with water. He had taken off his coat and put his sunburnt, hairy neck under the tap, and was rubbing it and his head with his hands. When he had finished, Vronsky sat down by Serpuhovskoy. They both sat down in the bathroom on a lounge, and a conversation began which was very interesting to both of them.

> Russian: Кутеж у полкового командира продолжался долго. Пили очень много. Качали и подкидывали Серпуховского. Потом качали полкового командира. Потом пред песенниками плясал сам полковой командир с Петрицким. Потом полковой командир, уже несколько ослабевши, сел на дворе на лавку и начал доказывать Яшвину преимущество России пред Пруссией, особенно в кавалерийской атаке, и кутеж на минуту затих. Серпуховской вошел в дом, в уборную, чтоб умыть руки, и нашел там Вронского; Вронский обливался водой. Он, сняв китель, подставив обросшую волосами красную шею под струю умывальника, растирал ее и голову руками. Окончив умывание, Вронский подсел к Серпуховскому. Они оба тут же сели на диванчик, и между ними начался разговор, очень интересный для обоих.

[¶23] “I’ve always been hearing about you through my wife,” said Serpuhovskoy. “I’m glad you’ve been seeing her pretty often.”

> Russian: — Я о тебе всё знал через жену, — сказал Серпуховской. — Я рад, что ты часто видал ее.

[¶24] “She’s friendly with Varya, and they’re the only women in Petersburg I care about seeing,” answered Vronsky, smiling. He smiled because he foresaw the topic the conversation would turn on, and he was glad of it.

> Russian: — Она дружна с Варей, и это единственные женщины петербургские, с которыми мне приятно видеться, — улыбаясь ответил Вронский. Он улыбался тому, что предвидел тему, на которую обратится разговор, и это было ему приятно.

[¶25] “The only ones?” Serpuhovskoy queried, smiling.

> Russian: — Единственные? — улыбаясь переспросил Серпуховской.

[¶26] “Yes; and I heard news of you, but not only through your wife,” said Vronsky, checking his hint by a stern expression of face. “I was greatly delighted to hear of your success, but not a bit surprised. I expected even more.”

> Russian: — Да и я о тебе знал, но не только чрез твою жену, — строгим выражением лица запрещая этот намек, сказал Вронский. — Я очень рад был твоему успеху, но нисколько не удивлен. Я ждал еще больше.

[¶27] Serpuhovskoy smiled. Such an opinion of him was obviously agreeable to him, and he did not think it necessary to conceal it.

> Russian: Серпуховской улыбнулся. Ему, очевидно, было приятно это мнение о нем, и он не находил нужным скрывать это.

[¶28] “Well, I on the contrary expected less—I’ll own frankly. But I’m glad, very glad. I’m ambitious; that’s my weakness, and I confess to it.”

> Russian: — Я, напротив, признаюсь откровенно, ждал меньше. Но я рад, очень рад. Я честолюбив, это моя слабость, и я признаюсь в ней.

[¶29] “Perhaps you wouldn’t confess to it if you hadn’t been successful,” said Vronsky.

> Russian: — Может быть, ты бы не признавался, если бы не имел успеха, — сказал Вронский.

[¶30] “I don’t suppose so,” said Serpuhovskoy, smiling again. “I won’t say life wouldn’t be worth living without it, but it would be dull. Of course I may be mistaken, but I fancy I have a certain capacity for the line I’ve chosen, and that power of any sort in my hands, if it is to be, will be better than in the hands of a good many people I know,” said Serpuhovskoy, with beaming consciousness of success; “and so the nearer I get to it, the better pleased I am.”

> Russian: — Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но было бы скучно. Разумеется, я, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках власть, какая бы она ни была, если будет, то будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому, тем я больше доволен.

[¶31] “Perhaps that is true for you, but not for everyone. I used to think so too, but here I live and think life worth living not only for that.”

> Russian: — Может быть, это так для тебя, но не для всех. Я то же думал, а вот живу и нахожу, что не стоит жить только для этого, — сказал Вронский.

[¶32] “There it’s out! here it comes!” said Serpuhovskoy, laughing. “Ever since I heard about you, about your refusal, I began.... Of course, I approved of what you did. But there are ways of doing everything. And I think your action was good in itself, but you didn’t do it quite in the way you ought to have done.”

> Russian: — Вот оно! Вот оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я же начал с того, что я слышал про тебя, про твой отказ... Разумеется, я тебя одобрил. Но на всё есть манера. И я думаю, что самый поступок хорош, но ты его сделал не так, как надо.

[¶33] “What’s done can’t be undone, and you know I never go back on what I’ve done. And besides, I’m very well off.”

> Russian: — Что сделано, то сделано, и ты знаешь, я никогда не отрекаюсь от того, что сделал. И потом мне прекрасно.

[¶34] “Very well off—for the time. But you’re not satisfied with that. I wouldn’t say this to your brother. He’s a nice child, like our host here. There he goes!” he added, listening to the roar of “hurrah!”—“and he’s happy, but that does not satisfy you.”

> Russian: — Прекрасно — на время. Но ты не удовлетворишься этим. Я твоему брату не говорю. Это милое дитя, так же как этот наш хозяин. Вон он! — прибавил он, прислушиваясь к крику «ура» — и ему весело, а тебя не это удовлетворяет.

[¶35] “I didn’t say it did satisfy me.”

> Russian: — Я не говорю, чтобы удовлетворяло.

[¶36] “Yes, but that’s not the only thing. Such men as you are wanted.”

> Russian: — Да не это одно. Такие люди, как ты, нужны.

[¶37] “By whom?”

> Russian: — Кому?

[¶38] “By whom? By society, by Russia. Russia needs men; she needs a party, or else everything goes and will go to the dogs.”

> Russian: — Кому? Обществу. России нужны люди, нужна партия, иначе всё идет и пойдет к собакам.

[¶39] “How do you mean? Bertenev’s party against the Russian communists?”

> Russian: — То есть что же? Партия Бертенева против русских коммунистов?

[¶40] “No,” said Serpuhovskoy, frowning with vexation at being suspected of such an absurdity. “_Tout ça est une blague_. That’s always been and always will be. There are no communists. But intriguing people have to invent a noxious, dangerous party. It’s an old trick. No, what’s wanted is a powerful party of independent men like you and me.”

> Russian: — Нет, — сморщившись от досады за то, что его подозревают в такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. Это всегда было и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти людей независимых, как ты и я.

[¶41] “But why so?” Vronsky mentioned a few men who were in power. “Why aren’t they independent men?”

> Russian: — Но почему же? — Вронский назвал несколько имеющих власть людей. — Но почему же они не независимые люди?

[¶42] “Simply because they have not, or have not had from birth, an independent fortune; they’ve not had a name, they’ve not been close to the sun and center as we have. They can be bought either by money or by favor. And they have to find a support for themselves in inventing a policy. And they bring forward some notion, some policy that they don’t believe in, that does harm; and the whole policy is really only a means to a government house and so much income. _Cela n’est pas plus fin que ça_, when you get a peep at their cards. I may be inferior to them, stupider perhaps, though I don’t see why I should be inferior to them. But you and I have one important advantage over them for certain, in being more difficult to buy. And such men are more needed than ever.”

> Russian: — Только потому, что у них нет или не было от рождения независимости состояния, не было имени, не было той близости к солнцу, в которой мы родились. Их можно купить или деньгами или лаской. И, чтоб им держаться, им надо выдумывать направление. И они проводят какую-нибудь мысль, направление, в которое сами не верят, которое делает зло; и всё это направление есть только средство иметь казенный дом и столько-то жалованья. Cela n’est pas plus fin que ça, когда поглядишь в их карты. Может быть, я хуже, глупее их, хотя я не вижу, почему я должен быть хуже их. Но у меня есть уже наверное одно важное преимущество, то, что нас труднее купить. И такие люди более чем когда-нибудь, нужны.

[¶43] Vronsky listened attentively, but he was not so much interested by the meaning of the words as by the attitude of Serpuhovskoy who was already contemplating a struggle with the existing powers, and already had his likes and dislikes in that higher world, while his own interest in the governing world did not go beyond the interests of his regiment. Vronsky felt, too, how powerful Serpuhovskoy might become through his unmistakable faculty for thinking things out and for taking things in, through his intelligence and gift of words, so rarely met with in the world in which he moved. And, ashamed as he was of the feeling, he felt envious.

> Russian: Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов занимало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бороться с властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся в той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это было ему, ему было завидно.

[¶44] “Still I haven’t the one thing of most importance for that,” he answered; “I haven’t the desire for power. I had it once, but it’s gone.”

> Russian: — Всё-таки мне недостает для этого одной главной вещи, — ответил он, — недостает желания власти. Это было, но прошло.

[¶45] “Excuse me, that’s not true,” said Serpuhovskoy, smiling.

> Russian: — Извини меня, это неправда, — улыбаясь сказал Серпуховской.

[¶46] “Yes, it is true, it is true ... now!” Vronsky added, to be truthful.

> Russian: — Нет, правда, правда!.. теперь, — чтоб быть искренним, прибавил Вронский.

[¶47] “Yes, it’s true now, that’s another thing; but that _now_ won’t last forever.”

> Russian: — Да, правда теперь, это другое дело; но это теперь будет не всегда.

[¶48] “Perhaps,” answered Vronsky.

> Russian: — Может быть, — отвечал Вронский.

[¶49] “You say _perhaps_,” Serpuhovskoy went on, as though guessing his thoughts, “but I say _for certain_. And that’s what I wanted to see you for. Your action was just what it should have been. I see that, but you ought not to keep it up. I only ask you to give me _carte blanche_. I’m not going to offer you my protection ... though, indeed, why shouldn’t I protect you?—you’ve protected me often enough! I should hope our friendship rises above all that sort of thing. Yes,” he said, smiling to him as tenderly as a woman, “give me _carte blanche_, retire from the regiment, and I’ll draw you upwards imperceptibly.”

> Russian: — Ты говоришь, может быть, — продолжал Серпуховской, как будто угадав его мысли, — а я тебе говорю наверное. И для этого я хотел тебя видеть. Ты поступил так, как должно было. Это я понимаю, но персеверироватъ ты не должен. Я только прошу у тебя carte blanche. Я не покровительствую тебе... Хотя отчего же мне и не покровительствовать тебе? Ты столько раз мне покровительствовал! Надеюсь, что наша дружба стоит выше этого. Да, — сказал он, нежно, как женщина, улыбаясь ему. — Дай мне carte blanche, выходи из полка, и я втяну тебя незаметно.

[¶50] “But you must understand that I want nothing,” said Vronsky, “except that all should be as it is.”

> Russian: — Но ты пойми, мне ничего не нужно, — сказал Вронский, — как только то, чтобы всё было, как было.

[¶51] Serpuhovskoy got up and stood facing him.

> Russian: Серпуховской встал и стал против него.

[¶52] “You say that all should be as it is. I understand what that means. But listen: we’re the same age, you’ve known a greater number of women perhaps than I have.” Serpohovskoy’s smile and gestures told Vronsky that he mustn’t be afraid, that he would be tender and careful in touching the sore place. “But I’m married, and believe me, in getting to know thoroughly one’s wife, if one loves her, as someone has said, one gets to know all women better than if one knew thousands of them.”

> Russian: — Ты сказал, чтобы всё было, как было. Я понимаю, что это значит. Но послушай: мы ровесники, может быть, ты больше числом знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до больного места. — Но я женат, и поверь, что, узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.

[¶53] “We’re coming directly!” Vronsky shouted to an officer, who looked into the room and called them to the colonel.

> Russian: — Сейчас придем! — крикнул Вронский офицеру, заглянувшему в комнату и звавшему их к полковому командиру.

[¶54] Vronsky was longing now to hear to the end and know what Serpuhovskey would say to him.

> Russian: Вронскому хотелось теперь дослушать и узнать, что он скажет ему.

[¶55] “And here’s my opinion for you. Women are the chief stumbling block in a man’s career. It’s hard to love a woman and do anything. There’s only one way of having love conveniently without its being a hindrance—that’s marriage. How, how am I to tell you what I mean?” said Serpuhovskoy, who liked similes. “Wait a minute, wait a minute! Yes, just as you can only carry a _fardeau_ and do something with your hands, when the _fardeau_ is tied on your back, and that’s marriage. And that’s what I felt when I was married. My hands were suddenly set free. But to drag that _fardeau_ about with you without marriage, your hands will always be so full that you can do nothing. Look at Mazankov, at Krupov. They’ve ruined their careers for the sake of women.”

> Russian: — И вот тебе мое мнение. Женщины — это главный камень преткновения в деятельности человека. Трудно любить женщину и делать что-нибудь. Для этого есть одно средство с удобством без помехи любить — это женитьба. Как бы, как-бы тебе сказать, что я думаю — говорил Серпуховской, любивший сравнения, — постой, постой! — Да, как нести fardeau и делать что-нибудь руками можно только тогда, когда fardeau увязано на спину, — а это женитьба. И это я почувствовал, женившись. У меня вдруг опростались руки. Но без женитьбы тащить за собой этот fardeau — руки будут так полны, что ничего нельзя делать. Посмотри Мазанкова, Крупова. Они погубили свои карьеры из-за женщин.

[¶56] “What women!” said Vronsky, recalling the Frenchwoman and the actress with whom the two men he had mentioned were connected.

> Russian: — Какие женщины! — сказал Вронский, вспоминая Француженку и актрису, с которыми были в связи названные два человека.

[¶57] “The firmer the woman’s footing in society, the worse it is. That’s much the same as—not merely carrying the _fardeau_ in your arms—but tearing it away from someone else.”

> Russian: — Тем хуже, чем прочнее положение женщины в свете, тем хуже. Это всё равно, как уже не то что тащить fardeau руками, а вырывать его у другого.

[¶58] “You have never loved,” Vronsky said softly, looking straight before him and thinking of Anna.

> Russian: — Ты никогда не любил, — тихо сказал Вронский, глядя пред собой и думая об Анне.

[¶59] “Perhaps. But you remember what I’ve said to you. And another thing, women are all more materialistic than men. We make something immense out of love, but they are always _terre-à-terre_.”

> Russian: — Может быть. Но ты вспомни, что я сказал тебе. И еще: женщины все материальнее мужчин. Мы делаем из любви что-то огромное, а они всегда terre-à-terre.

[¶60] “Directly, directly!” he cried to a footman who came in. But the footman had not come to call them again, as he supposed. The footman brought Vronsky a note.

> Russian: — Сейчас, сейчас! — обратился он к вошедшему лакею. Но лакей не приходил их звать опять, как он думал. Лакей принес Вронскому записку.

[¶61] “A man brought it from Princess Tverskaya.”

> Russian: — Вам человек принес от княгини Тверской.

[¶62] Vronsky opened the letter, and flushed crimson.

> Russian: Вронский распечатал письмо и вспыхнул.

[¶63] “My head’s begun to ache; I’m going home,” he said to Serpuhovskoy.

> Russian: — У меня голова заболела, я пойду домой, — сказал он Серпуховскому.

[¶64] “Oh, good-bye then. You give me _carte blanche!_”

> Russian: — Ну, так прощай. Даешь carte blanche?

[¶65] “We’ll talk about it later on; I’ll look you up in Petersburg.”

> Russian: — После поговорим, я найду тебя в Петербурге.

## 91. Part Three · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/91/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/91/#p-N

[¶0] It was six o’clock already, and so, in order to be there quickly, and at the same time not to drive with his own horses, known to everyone, Vronsky got into Yashvin’s hired fly, and told the driver to drive as quickly as possible. It was a roomy, old-fashioned fly, with seats for four. He sat in one corner, stretched his legs out on the front seat, and sank into meditation.

> Russian: Был уже шестой час и потому, чтобы поспеть во-время и вместе с тем не ехать на своих лошадях, которых все знали, Вронский сел в извозчичью карету Яшвина и велел ехать как можно скорее. Извозчичья старая четвероместная карета была просторна. Он сел в угол, вытянул ноги на переднее место и задумался.

[¶1] A vague sense of the order into which his affairs had been brought, a vague recollection of the friendliness and flattery of Serpuhovskoy, who had considered him a man that was needed, and most of all, the anticipation of the interview before him—all blended into a general, joyous sense of life. This feeling was so strong that he could not help smiling. He dropped his legs, crossed one leg over the other knee, and taking it in his hand, felt the springy muscle of the calf, where it had been grazed the day before by his fall, and leaning back he drew several deep breaths.

> Russian: Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания — всё соединялось в общее впечатление радостного чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.

[¶2] “I’m happy, very happy!” he said to himself. He had often before had this sense of physical joy in his own body, but he had never felt so fond of himself, of his own body, as at that moment. He enjoyed the slight ache in his strong leg, he enjoyed the muscular sensation of movement in his chest as he breathed. The bright, cold August day, which had made Anna feel so hopeless, seemed to him keenly stimulating, and refreshed his face and neck that still tingled from the cold water. The scent of brilliantine on his whiskers struck him as particularly pleasant in the fresh air. Everything he saw from the carriage window, everything in that cold pure air, in the pale light of the sunset, was as fresh, and gay, and strong as he was himself: the roofs of the houses shining in the rays of the setting sun, the sharp outlines of fences and angles of buildings, the figures of passers-by, the carriages that met him now and then, the motionless green of the trees and grass, the fields with evenly drawn furrows of potatoes, and the slanting shadows that fell from the houses, and trees, and bushes, and even from the rows of potatoes—everything was bright like a pretty landscape just finished and freshly varnished.

> Russian: «Хорошо, очень хорошо!» сказал он себе сам. Он и прежде часто испытывал радостное сознание своего тела, но никогда он так не любил себя, своего тела, как теперь. Ему приятно было чувствовать эту легкую боль в сильной ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей груди при дыхании. Тот самый ясный и холодный августовский день, который так безнадежно действовал на Анну, казался ему возбудительно оживляющим и освежал его разгоревшееся от обливания лицо и шею. Запах брильянтина от его усов казался ему особенно приятным на этом свежем воздухе. Всё, что он видел в окно кареты, всё в этом холодном чистом воздухе, на этом бледном свете заката было так же свежо, весело и сильно, как и он сам: и крыши домов, блестящие в лучах спускавшегося солнца, и резкие очертания заборов и углов построек, и фигуры изредка встречающихся пешеходов и экипажей, и неподвижная зелень дерев и трав, и поля с правильно прорезанными бороздами картофеля, и косые тени, падавшие от домов и от дерев, и от кустов, и от самых борозд картофеля. Всё было красиво, как хорошенький пейзаж, только что оконченный и покрытый лаком.

[¶3] “Get on, get on!” he said to the driver, putting his head out of the window, and pulling a three-rouble note out of his pocket he handed it to the man as he looked round. The driver’s hand fumbled with something at the lamp, the whip cracked, and the carriage rolled rapidly along the smooth highroad.

> Russian: — Пошел, пошел! — сказал он кучеру, высунувшись в окно, и, достав из кармана трехрублевую бумажку, сунул ее оглянувшемуся кучеру. Рука извозчика ощупала что-то у фонаря, послышался свист кнута, и карета быстро покатилась по ровному шоссе.

[¶4] “I want nothing, nothing but this happiness,” he thought, staring at the bone button of the bell in the space between the windows, and picturing to himself Anna just as he had seen her last time. “And as I go on, I love her more and more. Here’s the garden of the Vrede Villa. Whereabouts will she be? Where? How? Why did she fix on this place to meet me, and why does she write in Betsy’s letter?” he thought, wondering now for the first time at it. But there was now no time for wonder. He called to the driver to stop before reaching the avenue, and opening the door, jumped out of the carriage as it was moving, and went into the avenue that led up to the house. There was no one in the avenue; but looking round to the right he caught sight of her. Her face was hidden by a veil, but he drank in with glad eyes the special movement in walking, peculiar to her alone, the slope of the shoulders, and the setting of the head, and at once a sort of electric shock ran all over him. With fresh force, he felt conscious of himself from the springy motions of his legs to the movements of his lungs as he breathed, and something set his lips twitching.

> Russian: «Ничего, ничего мне не нужно, кроме этого счастия, — думал он, глядя на костяную шишечку звонка в промежуток между окнами и воображая себе Анну такою, какою он видел ее в последний paз. — И чем дальше, тем больше я люблю ее. Вот и сад казенной дачи Вреде. Где же она тут? Где? Как? Зачем она здесь назначила свидание и пишет в письме Бетси?» подумал он теперь только; но думать было уже некогда. Он остановил кучера, не доезжая до аллеи, и, отворив дверцу, на ходу выскочил из кареты и пошел в аллею, ведшую к дому. В аллее никого не было; но, оглянувшись направо, он увидал ее. Лицо ее было закрыто вуалем, но он обхватил радостным взглядом особенное, ей одной свойственное движение походки, склона плеч и постанова головы, и тотчас же будто электрический ток пробежал по его телу. Он с новой силой почувствовал самого себя, от упругих движений ног до движения легких при дыхании, и что-то защекотало его губы.

[¶5] Joining him, she pressed his hand tightly.

> Russian: Сойдясь с ним, она крепко пожала его руку.

[¶6] “You’re not angry that I sent for you? I absolutely had to see you,” she said; and the serious and set line of her lips, which he saw under the veil, transformed his mood at once.

> Russian: — Ты не сердишься, что я вызвала тебя? Мне необходимо было тебя видеть, — сказала она; и тот серьезный и строгий склад губ, который он видел из-под вуаля, сразу изменил его душевное настроение.

[¶7] “I angry! But how have you come, where from?”

> Russian: — Я, сердиться! Но как ты приехала, куда?

[¶8] “Never mind,” she said, laying her hand on his, “come along, I must talk to you.”

> Russian: — Всё равно, — сказала она, кладя свою руку на его, — пойдем, мне нужно переговорить.

[¶9] He saw that something had happened, and that the interview would not be a joyous one. In her presence he had no will of his own: without knowing the grounds of her distress, he already felt the same distress unconsciously passing over him.

> Russian: Он пенял, что что-то случилось и что свидание это не будет радостное. В присутствии ее он не имел своей воли: не зная причины ее тревоги, он чувствовал уже, что та же тревога невольно сообщалась и ему.

[¶10] “What is it? what?” he asked her, squeezing her hand with his elbow, and trying to read her thoughts in her face.

> Russian: — Что же? что? — спрашивал он, сжимая локтем ее руку и стараясь прочесть в ее лице ее мысли.

[¶11] She walked on a few steps in silence, gathering up her courage; then suddenly she stopped.

> Russian: Она прошла молча несколько шагов, собираясь с духом, и вдруг остановилась.

[¶12] “I did not tell you yesterday,” she began, breathing quickly and painfully, “that coming home with Alexey Alexandrovitch I told him everything ... told him I could not be his wife, that ... and told him everything.”

> Russian: — Я не сказала тебе вчера, — начала она, быстро и тяжело дыша, — что, возвращаясь домой с Алексеем Александровичем, я объявила ему всё... сказала, что я не могу быть его женой, что... и всё сказала.

[¶13] He heard her, unconsciously bending his whole figure down to her as though hoping in this way to soften the hardness of her position for her. But directly she had said this he suddenly drew himself up, and a proud and hard expression came over his face.

> Russian: Он слушал ее, невольно склоняясь всем станом, как бы желая этим смягчить для нее тяжесть ее положения. Но как только она сказала это, он вдруг выпрямился, и лицо его приняло гордое и строгое выражение.

[¶14] “Yes, yes, that’s better, a thousand times better! I know how painful it was,” he said. But she was not listening to his words, she was reading his thoughts from the expression of his face. She could not guess that that expression arose from the first idea that presented itself to Vronsky—that a duel was now inevitable. The idea of a duel had never crossed her mind, and so she put a different interpretation on this passing expression of hardness.

> Russian: — Да, да, это лучше, тысячу раз лучше! Я понимаю, как тяжело это было, — сказал он. Но она не слушала его слов, она читала его мысли по выражению лица. Она не могла знать, что выражение его лица относилось к первой пришедшей Вронскому мысли — о неизбежности теперь дуэли. Ей никогда и в голову не приходила мысль о дуэли, и поэтому это мимолетное выражение строгости она объяснила иначе.

[¶15] When she got her husband’s letter, she knew then at the bottom of her heart that everything would go on in the old way, that she would not have the strength of will to forego her position, to abandon her son, and to join her lover. The morning spent at Princess Tverskaya’s had confirmed her still more in this. But this interview was still of the utmost gravity for her. She hoped that this interview would transform her position, and save her. If on hearing this news he were to say to her resolutely, passionately, without an instant’s wavering: “Throw up everything and come with me!” she would give up her son and go away with him. But this news had not produced what she had expected in him; he simply seemed as though he were resenting some affront.

> Russian: Получив письмо мужа, она знала уже в глубине души, что всё останется по-старому, что она не в силах будет пренебречь своим положением, бросить сына и соединиться с любовником. Утро, проведенное у княгини Тверской, еще более утвердило ее в этом. Но свидание это всё-таки было для нее чрезвычайно важно. Она надеялась, что это свидание изменит их положение и спасет ее. Если он при этом известии решительно, страстно, без минуты колебания скажет ей: брось всё и беги со мной!» — она бросит сына и уйдет с ним. Но известие это не произвело в нем того, чего она ожидала: он только чем-то как будто оскорбился.

[¶16] “It was not in the least painful to me. It happened of itself,” she said irritably; “and see....” she pulled her husband’s letter out of her glove.

> Russian: — Мне нисколько не тяжело было. Это сделалось само собой, — сказала она раздражительно, — и вот... — она достала письмо мужа из перчатки.

[¶17] “I understand, I understand,” he interrupted her, taking the letter, but not reading it, and trying to soothe her. “The one thing I longed for, the one thing I prayed for, was to cut short this position, so as to devote my life to your happiness.”

> Russian: — Я понимаю, понимаю, — перебил он ее, взяв письмо, но не читая его и стараясь ее успокоить; — я одного желал, я одного просил — разорвать это положение, чтобы посвятить свою жизнь твоему счастию.

[¶18] “Why do you tell me that?” she said. “Do you suppose I can doubt it? If I doubted....”

> Russian: — Зачем ты говоришь мне это? — сказала она. — Разве я могу сомневаться в этом? Если б я сомневалась...

[¶19] “Who’s that coming?” said Vronsky suddenly, pointing to two ladies walking towards them. “Perhaps they know us!” and he hurriedly turned off, drawing her after him into a side path.

> Russian: — Кто это идет? — сказал вдруг Вронский, указывая на шедших навстречу двух дам. — Может быть, знают нас, — и он поспешно направился, увлекая ее за собою, на боковую дорожку.

[¶20] “Oh, I don’t care!” she said. Her lips were quivering. And he fancied that her eyes looked with strange fury at him from under the veil. “I tell you that’s not the point—I can’t doubt that; but see what he writes to me. Read it.” She stood still again.

> Russian: — Ах, мне всё равно! — сказала она. Губы ее задрожали. И ему показалось, что глаза ее со странною злобой смотрели на него из-под вуаля. — Так я говорю, что не в этом дело, я не могу сомневаться в этом; но вот что он пишет мне. Прочти. — Она опять остановилась.

[¶21] Again, just as at the first moment of hearing of her rupture with her husband, Vronsky, on reading the letter, was unconsciously carried away by the natural sensation aroused in him by his own relation to the betrayed husband. Now while he held his letter in his hands, he could not help picturing the challenge, which he would most likely find at home today or tomorrow, and the duel itself, in which, with the same cold and haughty expression that his face was assuming at this moment he would await the injured husband’s shot, after having himself fired into the air. And at that instant there flashed across his mind the thought of what Serpuhovskoy had just said to him, and what he had himself been thinking in the morning—that it was better not to bind himself—and he knew that this thought he could not tell her.

> Russian: Опять, как и в первую минуту, при известии об ее разрыве с мужем, Вронский, читая письмо, невольно отдался тому естественному впечатлению, которое вызывало в нем отношение к оскорбленному мужу. Теперь, когда он держал в руках его письмо, он невольно представлял себе тот вызов, который, вероятно, нынче же или завтра он найдет у себя, и самую дуэль, во время которой он с тем самым холодным и гордым выражением, которое и теперь было на его лице, выстрелив в воздух, будет стоять под выстрелом оскорбленного мужа. И тут же в его голове мелькнула мысль о том, что ему только что говорил Серпуховской и что он сам утром думал — что лучше не связывать себя, — и он знал, что эту мысль он не может передать ей.

[¶22] Having read the letter, he raised his eyes to her, and there was no determination in them. She saw at once that he had been thinking about it before by himself. She knew that whatever he might say to her, he would not say all he thought. And she knew that her last hope had failed her. This was not what she had been reckoning on.

> Russian: Прочтя письмо, он поднял на нее глаза, и во взгляде его не было твердости. Она поняла тотчас же, что он уже сам с собой прежде думал об этом. Она знала, что, что бы он ни сказал ей, он скажет не всё, что он думает. И она поняла, что последняя надежда ее была обманута. Это было не то, чего она ждала.

[¶23] “You see the sort of man he is,” she said, with a shaking voice; “he....”

> Russian: — Ты видишь, что это за человек, — сказала она дрожащим голосом, — он...

[¶24] “Forgive me, but I rejoice at it,” Vronsky interrupted. “For God’s sake, let me finish!” he added, his eyes imploring her to give him time to explain his words. “I rejoice, because things cannot, cannot possibly remain as he supposes.”

> Russian: — Прости меня, но я радуюсь этому, — перебил Вронский. — Ради Бога, дай мне договорить, — прибавил он, умоляя ее взглядом дать ему время объяснить свои слова. — Я радуюсь, потому что это не может, никак не может оставаться так, как он предполагает.

[¶25] “Why can’t they?” Anna said, restraining her tears, and obviously attaching no sort of consequence to what he said. She felt that her fate was sealed.

> Russian: — Почему же не может? — сдерживая слезы, проговорила Анна, очевидно уже не приписывая никакого значения тому, что он скажет. Она чувствовала, что судьба ее была решена.

[¶26] Vronsky meant that after the duel—inevitable, he thought—things could not go on as before, but he said something different.

> Russian: Вронский хотел сказать, что после неизбежной, по его мнению, дуэли это не могло продолжаться, но сказал другое.

[¶27] “It can’t go on. I hope that now you will leave him. I hope”—he was confused, and reddened—“that you will let me arrange and plan our life. Tomorrow....” he was beginning.

> Russian: — Не может продолжаться. Я надеюсь, что теперь ты оставишь его. Я надеюсь — он смутился и покраснел — что ты позволишь мне устроить и обдумать нашу жизнь. Завтра... — начал было он.

[¶28] She did not let him go on.

> Russian: Она не дала договорить ему.

[¶29] “But my child!” she shrieked. “You see what he writes! I should have to leave him, and I can’t and won’t do that.”

> Russian: — А сын? — вскрикнула она. — Ты видишь, чтò он пишет? — надо оставить его, а я не могу и не хочу сделать это.

[¶30] “But, for God’s sake, which is better?—leave your child, or keep up this degrading position?”

> Russian: — Но ради Бога, что же лучше? Оставить сына или продолжать это унизительное положение?

[¶31] “To whom is it degrading?”

> Russian: — Для кого унизительное положение?

[¶32] “To all, and most of all to you.”

> Russian: — Для всех и больше всего для тебя.

[¶33] “You say degrading ... don’t say that. Those words have no meaning for me,” she said in a shaking voice. She did not want him now to say what was untrue. She had nothing left her but his love, and she wanted to love him. “Don’t you understand that from the day I loved you everything has changed for me? For me there is one thing, and one thing only—your love. If that’s mine, I feel so exalted, so strong, that nothing can be humiliating to me. I am proud of my position, because ... proud of being ... proud....” She could not say what she was proud of. Tears of shame and despair choked her utterance. She stood still and sobbed.

> Russian: — Ты говоришь унизительное... не говори этого. Эти слова не имеют для меня смысла, — сказала она дрожащим голосом. Ей не хотелось теперь, чтобы он говорил неправду. Ей оставалась одна его любовь, и она хотела любить его. — Ты пойми, что для меня с того дня, как я полюбила тебя, всё переменилось. Для меня одно и одно — это твоя любовь. Если она моя, то я чувствую себя так высоко, так твердо, что ничто не может для меня быть унизительным. Я горда своим положением, потому что... горда тем... горда.... — Она не договорила, чем она была горда. Слезы стыда и отчаяния задушили ее голос. Она остановилась и зарыдала.

[¶34] He felt, too, something swelling in his throat and twitching in his nose, and for the first time in his life he felt on the point of weeping. He could not have said exactly what it was touched him so. He felt sorry for her, and he felt he could not help her, and with that he knew that he was to blame for her wretchedness, and that he had done something wrong.

> Russian: Он почувствовал тоже, что что-то поднимается к его горлу, щиплет ему вносу, и он первый раз в жизни почувствовал себя готовым заплакать. Он не мог бы сказать, что именно так тронуло его; ему было жалко ее, и он чувствовал, что не может помочь ей, и вместе с тем знал, что он виною ее несчастья, что он сделал что-то нехорошее.

[¶35] “Is not a divorce possible?” he said feebly. She shook her head, not answering. “Couldn’t you take your son, and still leave him?”

> Russian: — Разве невозможен развод? — сказал он слабо. Она, не отвечая, покачала головой. — Разве нельзя взять сына и всё-таки оставить его?

[¶36] “Yes; but it all depends on him. Now I must go to him,” she said shortly. Her presentiment that all would again go on in the old way had not deceived her.

> Russian: — Да; но это всё от него зависит. Теперь я должна ехать к нему, — сказала она сухо. Ее предчувствие, что всё останется по-старому, — не обмануло ее.

[¶37] “On Tuesday I shall be in Petersburg, and everything can be settled.”

> Russian: — Во вторник я буду в Петербурге, и всё решится.

[¶38] “Yes,” she said. “But don’t let us talk any more of it.”

> Russian: — Да, — сказала она. — Но не будем больше говорить про это.

[¶39] Anna’s carriage, which she had sent away, and ordered to come back to the little gate of the Vrede garden, drove up. Anna said good-bye to Vronsky, and drove home.

> Russian: Карета Анны, которую она отсылала и которой велела приехать к решетке сада Вреде, подъехала. Анна простилась с ним и уехала домой.

## 92. Part Three · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/92/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/92/#p-N

[¶0] On Monday there was the usual sitting of the Commission of the 2nd of June. Alexey Alexandrovitch walked into the hall where the sitting was held, greeted the members and the president, as usual, and sat down in his place, putting his hand on the papers laid ready before him. Among these papers lay the necessary evidence and a rough outline of the speech he intended to make. But he did not really need these documents. He remembered every point, and did not think it necessary to go over in his memory what he would say. He knew that when the time came, and when he saw his enemy facing him, and studiously endeavoring to assume an expression of indifference, his speech would flow of itself better than he could prepare it now. He felt that the import of his speech was of such magnitude that every word of it would have weight. Meantime, as he listened to the usual report, he had the most innocent and inoffensive air. No one, looking at his white hands, with their swollen veins and long fingers, so softly stroking the edges of the white paper that lay before him, and at the air of weariness with which his head drooped on one side, would have suspected that in a few minutes a torrent of words would flow from his lips that would arouse a fearful storm, set the members shouting and attacking one another, and force the president to call for order. When the report was over, Alexey Alexandrovitch announced in his subdued, delicate voice that he had several points to bring before the meeting in regard to the Commission for the Reorganization of the Native Tribes. All attention was turned upon him. Alexey Alexandrovitch cleared his throat, and not looking at his opponent, but selecting, as he always did while he was delivering his speeches, the first person sitting opposite him, an inoffensive little old man, who never had an opinion of any sort in the Commission, began to expound his views. When he reached the point about the fundamental and radical law, his opponent jumped up and began to protest. Stremov, who was also a member of the Commission, and also stung to the quick, began defending himself, and altogether a stormy sitting followed; but Alexey Alexandrovitch triumphed, and his motion was carried, three new commissions were appointed, and the next day in a certain Petersburg circle nothing else was talked of but this sitting. Alexey Alexandrovitch’s success had been even greater than he had anticipated.

> Russian: В понедельник было обычное заседание комиссии 2-го июня. Алексей Александрович вошел в залу заседания, поздоровался с членами и председателем, как и обыкновенно, и сел на свое место, положив руку на приготовленные пред ним бумаги. В числе этих бумаг лежали и нужные ему справки и набросанный конспект того заявления, которое он намеревался сделать. Впрочем, ему и не нужны были справки. Он помнил всё и не считал нужным повторять в своей памяти то, что он скажет. Он знал, что, когда наступит время и когда он увидит пред собой лицо противника, тщетно старающееся придать себе равнодушное выражение, речь его выльется сама собой лучше, чем он мог теперь приготовиться. Он чувствовал, что содержание его речи было так велико, что каждое слово будет иметь значение. Между тем, слушая обычный доклад, он имел самый невинный, безобидный вид. Никто не думал, глядя на его белые с напухшими жилами руки, так нежно длинными пальцами ощупывавшие оба края лежавшего пред ним листа белой бумаги, и на его с выражением усталости на бок склоненную голову, что сейчас из его уст выльются такие речи, которые произведут страшную бурю, заставят членов кричать, перебивая друг друга, и председателя требовать соблюдения порядка. Когда доклад кончился, Алексей Александрович своим тихим тонким голосом объявил, что он имеет сообщить некоторые свои соображения по делу об устройстве инородцев. Внимание обратилось на него. Алексей Александрович откашлялся и, не глядя на своего противника, но избрав, как он это всегда делал при произнесении речей, первое сидевшее перед ним лицо — маленького, смирного старичка, не имевшего никогда никакого мнения в комиссии, начал излагать свои соображения. Когда дело дошло до коренного и органического закона, противник вскочил и начал возражать. Стремов, тоже член комиссии и тоже задетый за живое, стал оправдываться, — и вообще произошло бурное заседание; но Алексей Александрович восторжествовал, и его предложение было принято; были назначены три новые комиссии, и на другой день в известном петербургском кругу только и было речи, что об этом заседании. Успех Алексея Александровича был даже больше, чем он ожидал.

[¶1] Next morning, Tuesday, Alexey Alexandrovitch, on waking up, recollected with pleasure his triumph of the previous day, and he could not help smiling, though he tried to appear indifferent, when the chief secretary of his department, anxious to flatter him, informed him of the rumors that had reached him concerning what had happened in the Commission.

> Russian: На другое утро, во вторник, Алексей Александрович, проснувшись, с удовольствием вспомнил вчерашнюю победу и не мог не улыбнуться, хотя и желал казаться равнодушным, когда правитель канцелярии, желая польстить ему, сообщил о слухах, дошедших до него, о происшедшем в комиссии.

[¶2] Absorbed in business with the chief secretary, Alexey Alexandrovitch had completely forgotten that it was Tuesday, the day fixed by him for the return of Anna Arkadyevna, and he was surprised and received a shock of annoyance when a servant came in to inform him of her arrival.

> Russian: Занимаясь с правителем канцелярии, Алексей Александрович совершенно забыл о том, что нынче был вторник, день, назначенный им для приезда Анны Аркадьевны, и был удивлен и неприятно поражен, когда человек пришел доложить ему о ее приезде.

[¶3] Anna had arrived in Petersburg early in the morning; the carriage had been sent to meet her in accordance with her telegram, and so Alexey Alexandrovitch might have known of her arrival. But when she arrived, he did not meet her. She was told that he had not yet gone out, but was busy with his secretary. She sent word to her husband that she had come, went to her own room, and occupied herself in sorting out her things, expecting he would come to her. But an hour passed; he did not come. She went into the dining-room on the pretext of giving some directions, and spoke loudly on purpose, expecting him to come out there; but he did not come, though she heard him go to the door of his study as he parted from the chief secretary. She knew that he usually went out quickly to his office, and she wanted to see him before that, so that their attitude to one another might be defined.

> Russian: Анна приехала в Петербург рано утром; за ней была выслана карета по ее телеграмме, и потому Алексей Александрович мог знать о ее приезде. Но когда она приехала, он не встретил ее. Ей сказали, что он еще не выходил и занимается с правителем канцелярии. Она велела сказать мужу, что приехала, прошла в свой кабинет и занялась разбором своих вещей, ожидая, что он придет к ней. Но прошел час, он не приходил. Она вышла в столовую под предлогом распоряжения и нарочно громко говорила, ожидая, что он придет сюда; но он не вышел, хотя она слышала, что он выходил к дверям кабинета, провожая правителя канцелярии. Она знала, что он, по обыкновению, скоро уедет по службе, и ей хотелось до этого видеть его, чтоб отношения их были определены.

[¶4] She walked across the drawing-room and went resolutely to him. When she went into his study he was in official uniform, obviously ready to go out, sitting at a little table on which he rested his elbows, looking dejectedly before him. She saw him before he saw her, and she saw that he was thinking of her.

> Russian: Она прошлась по зале и с решимостью направилась к нему. Когда она вошла в его кабинет, он в вице-мундире, очевидно готовый к отъезду, сидел у маленького стола, на который облокотил руки, и уныло смотрел пред собой. Она увидала его прежде, чем он ее, и она поняла, что он думал о ней.

[¶5] On seeing her, he would have risen, but changed his mind, then his face flushed hotly—a thing Anna had never seen before, and he got up quickly and went to meet her, looking not at her eyes, but above them at her forehead and hair. He went up to her, took her by the hand, and asked her to sit down.

> Russian: Увидав ее, он хотел встать, раздумал, потом лицо его вспыхнуло, чего никогда прежде не видала Анна, и он быстро встал и пошел ей навстречу, глядя не в глаза ей, а выше, на ее лоб и прическу. Он подошел к ней, взял ее за руку и попросил сесть.

[¶6] “I am very glad you have come,” he said, sitting down beside her, and obviously wishing to say something, he stuttered. Several times he tried to begin to speak, but stopped. In spite of the fact that, preparing herself for meeting him, she had schooled herself to despise and reproach him, she did not know what to say to him, and she felt sorry for him. And so the silence lasted for some time. “Is Seryozha quite well?” he said, and not waiting for an answer, he added: “I shan’t be dining at home today, and I have got to go out directly.”

> Russian: — Я очень рад, что вы приехали, — сказал он, садясь подле нее, и, очевидно желая сказать что-то, он запнулся. Несколько раз он хотел начать говорить, но останавливался. Несмотря на то, что, готовясь к этому свиданью, она учила себя презирать и обвинять его, она не знала, что сказать ему, и ей было жалко его. И так молчание продолжалось довольно долго. — Сережа здоров? — сказал он и, не дожидаясь ответа, прибавил: — я не буду обедать дома нынче, и сейчас мне надо ехать.

[¶7] “I had thought of going to Moscow,” she said.

> Russian: — Я хотела уехать в Москву, — сказала она.

[¶8] “No, you did quite, quite right to come,” he said, and was silent again.

> Russian: — Нет, вы очень, очень хорошо сделали, что приехали, — сказал он и опять умолк.

[¶9] Seeing that he was powerless to begin the conversation, she began herself.

> Russian: Видя, что он не в силах сам начать говорить, она начала сама:

[¶10] “Alexey Alexandrovitch,” she said, looking at him and not dropping her eyes under his persistent gaze at her hair, “I’m a guilty woman, I’m a bad woman, but I am the same as I was, as I told you then, and I have come to tell you that I can change nothing.”

> Russian: — Алексей Александрович, — сказала она, взглядывая на него и не опуская глаз под его устремленным на ее прическу взором, — я преступная женщина, я дурная женщина, но я то же, что я была, что я сказала вам тогда, и приехала сказать вам, что я не могу ничего переменить.

[¶11] “I have asked you no question about that,” he said, all at once, resolutely and with hatred looking her straight in the face; “that was as I had supposed.” Under the influence of anger he apparently regained complete possession of all his faculties. “But as I told you then, and have written to you,” he said in a thin, shrill voice, “I repeat now, that I am not bound to know this. I ignore it. Not all wives are so kind as you, to be in such a hurry to communicate such agreeable news to their husbands.” He laid special emphasis on the word “agreeable.” “I shall ignore it so long as the world knows nothing of it, so long as my name is not disgraced. And so I simply inform you that our relations must be just as they have always been, and that only in the event of your compromising me I shall be obliged to take steps to secure my honor.”

> Russian: — Я вас не спрашивал об этом, — сказал он, вдруг решительно и с ненавистью глядя ей прямо в глаза, — я так и предполагал, — Под влиянием гнева он, видимо, овладел опять вполне всеми своими способностями. — Но, как я вам говорил тогда и писал, — заговорил он резким, тонким голосом, — я теперь повторяю, что я не обязан этого знать. Я игнорирую это. Не все жены так добры, как вы, чтобы так спешить сообщать столь приятное известие мужьям. — Он особенно ударил на слове «приятное». — Я игнорирую это до тех пор, пока свет не знает этого, пока мое имя не опозорено. И потому я только предупреждаю вас, что наши отношения должны быть такие, какие они всегда были и что только в том случае, если вы компрометируете себя, я должен буду принять меры, чтоб оградить свою честь.

[¶12] “But our relations cannot be the same as always,” Anna began in a timid voice, looking at him with dismay.

> Russian: — Но отношения наши не могут быть такими, как всегда, — робким голосом заговорила Анна, с испугом глядя на него.

[¶13] When she saw once more those composed gestures, heard that shrill, childish, and sarcastic voice, her aversion for him extinguished her pity for him, and she felt only afraid, but at all costs she wanted to make clear her position.

> Russian: Когда она увидала опять эти спокойные жесты, услыхала этот пронзительный, детский и насмешливый голос, отвращение к нему уничтожило в ней прежнюю жалость, и она только боялась, но во что бы то ни стало хотела уяснить свое положение.

[¶14] “I cannot be your wife while I....” she began.

> Russian: — Я не могу быть вашею женой, когда я... — начала было она.

[¶15] He laughed a cold and malignant laugh.

> Russian: Он засмеялся злым и холодным смехом.

[¶16] “The manner of life you have chosen is reflected, I suppose, in your ideas. I have too much respect or contempt, or both ... I respect your past and despise your present ... that I was far from the interpretation you put on my words.”

> Russian: — Должно быть, тот род жизни, который вы избрали, отразился на ваших понятиях. Я настолько уважаю или презираю и то и другое... я уважаю прошедшее ваше и презираю настоящее... что я был далек от той интерпретации, которую вы дали моим словам.

[¶17] Anna sighed and bowed her head.

> Russian: Анна вздохнула и опустила голову.

[¶18] “Though indeed I fail to comprehend how, with the independence you show,” he went on, getting hot, “—announcing your infidelity to your husband and seeing nothing reprehensible in it, apparently—you can see anything reprehensible in performing a wife’s duties in relation to your husband.”

> Russian: — Впрочем, не понимаю, как, имея столько независимости, как вы, — продолжал он разгорячаясь, — объявляя мужу прямо о своей неверности и не находя в этом ничего предосудительного, как кажется, вы находите предосудительным исполнение в отношении к мужу обязанности жены.

[¶19] “Alexey Alexandrovitch! What is it you want of me?”

> Russian: — Алексей Александрович! Что вам от меня нужно?

[¶20] “I want you not to meet that man here, and to conduct yourself so that neither the world nor the servants can reproach you ... not to see him. That’s not much, I think. And in return you will enjoy all the privileges of a faithful wife without fulfilling her duties. That’s all I have to say to you. Now it’s time for me to go. I’m not dining at home.” He got up and moved towards the door. Anna got up too. Bowing in silence, he let her pass before him.

> Russian: — Мне нужно, чтоб я не встречал здесь этого человека и чтобы вы вели себя так, чтобы ни свет, ни прислуга не могли обвинить вас... чтобы вы не видали его. Кажется, это не много. И за это вы будете пользоваться правами честной жены, не исполняя ее обязанностей. Вот всё, что я имею сказать вам. Теперь мне время ехать. Я не обедаю дома. Он встал и направился к двери. Анна встала тоже. Он, молча поклонившись, пропустил ее.

## 93. Part Three · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93/#p-N

[¶0] The night spent by Levin on the haycock did not pass without result for him. The way in which he had been managing his land revolted him and had lost all attraction for him. In spite of the magnificent harvest, never had there been, or, at least, never it seemed to him, had there been so many hindrances and so many quarrels between him and the peasants as that year, and the origin of these failures and this hostility was now perfectly comprehensible to him. The delight he had experienced in the work itself, and the consequent greater intimacy with the peasants, the envy he felt of them, of their life, the desire to adopt that life, which had been to him that night not a dream but an intention, the execution of which he had thought out in detail—all this had so transformed his view of the farming of the land as he had managed it, that he could not take his former interest in it, and could not help seeing that unpleasant relation between him and the workpeople which was the foundation of it all. The herd of improved cows such as Pava, the whole land ploughed over and enriched, the nine level fields surrounded with hedges, the two hundred and forty acres heavily manured, the seed sown in drills, and all the rest of it—it was all splendid if only the work had been done for themselves, or for themselves and comrades—people in sympathy with them. But he saw clearly now (his work on a book of agriculture, in which the chief element in husbandry was to have been the laborer, greatly assisted him in this) that the sort of farming he was carrying on was nothing but a cruel and stubborn struggle between him and the laborers, in which there was on one side—his side—a continual intense effort to change everything to a pattern he considered better; on the other side, the natural order of things. And in this struggle he saw that with immense expenditure of force on his side, and with no effort or even intention on the other side, all that was attained was that the work did not go to the liking of either side, and that splendid tools, splendid cattle and land were spoiled with no good to anyone. Worst of all, the energy expended on this work was not simply wasted. He could not help feeling now, since the meaning of this system had become clear to him, that the aim of his energy was a most unworthy one. In reality, what was the struggle about? He was struggling for every farthing of his share (and he could not help it, for he had only to relax his efforts, and he would not have had the money to pay his laborers’ wages), while they were only struggling to be able to do their work easily and agreeably, that is to say, as they were used to doing it. It was for his interests that every laborer should work as hard as possible, and that while doing so he should keep his wits about him, so as to try not to break the winnowing machines, the horse rakes, the thrashing machines, that he should attend to what he was doing. What the laborer wanted was to work as pleasantly as possible, with rests, and above all, carelessly and heedlessly, without thinking. That summer Levin saw this at every step. He sent the men to mow some clover for hay, picking out the worst patches where the clover was overgrown with grass and weeds and of no use for seed; again and again they mowed the best acres of clover, justifying themselves by the pretense that the bailiff had told them to, and trying to pacify him with the assurance that it would be splendid hay; but he knew that it was owing to those acres being so much easier to mow. He sent out a hay machine for pitching the hay—it was broken at the first row because it was dull work for a peasant to sit on the seat in front with the great wings waving above him. And he was told, “Don’t trouble, your honor, sure, the womenfolks will pitch it quick enough.” The ploughs were practically useless, because it never occurred to the laborer to raise the share when he turned the plough, and forcing it round, he strained the horses and tore up the ground, and Levin was begged not to mind about it. The horses were allowed to stray into the wheat because not a single laborer would consent to be night-watchman, and in spite of orders to the contrary, the laborers insisted on taking turns for night duty, and Ivan, after working all day long, fell asleep, and was very penitent for his fault, saying, “Do what you will to me, your honor.” They killed three of the best calves by letting them into the clover aftermath without care as to their drinking, and nothing would make the men believe that they had been blown out by the clover, but they told him, by way of consolation, that one of his neighbors had lost a hundred and twelve head of cattle in three days. All this happened, not because anyone felt ill-will to Levin or his farm; on the contrary, he knew that they liked him, thought him a simple gentleman (their highest praise); but it happened simply because all they wanted was to work merrily and carelessly, and his interests were not only remote and incomprehensible to them, but fatally opposed to their most just claims. Long before, Levin had felt dissatisfaction with his own position in regard to the land. He saw where his boat leaked, but he did not look for the leak, perhaps purposely deceiving himself. (Nothing would be left him if he lost faith in it.) But now he could deceive himself no longer. The farming of the land, as he was managing it, had become not merely unattractive but revolting to him, and he could take no further interest in it.

> Russian: Ночь, проведенная Левиным на копне, не прошла для него даром: то хозяйство, которое он вел, опротивело ему и потеряло для него всякий интерес. Несмотря на превосходный урожай, никогда не было или, по крайней мере, никогда ему не казалось, чтобы было столько неудач и столько враждебных отношений между им и мужиками, как нынешний год, и причина неудач и этой враждебности была теперь совершенно понятна ему. Прелесть, которую он испытывал в самой работе, происшедшее вследствие того сближение с мужиками, зависть, которую он испытывал к ним, к их жизни, желание перейти в эту жизнь, которое в эту ночь было для него уже не мечтою, но намерением, подробности исполнения которого он обдумывал, — всё это так изменило его взгляд на заведенное у него хозяйство, что он не мог уже никак находить в нем прежнего интереса и не мог не видеть того неприятного отношения своего к работникам, которое было основой всего дела. Стада улучшенных коров, таких же, как Пава, вся удобренная, вспаханная плугами земля, девять равных полей, обсаженных лозинами, девяносто десятин глубоко запаханного навоза, рядовые сеялки, и т. п., — всё это было прекрасно, если б это делалось только им самим или им с товарищами, людьми сочувствующими ему. Но он ясно видел теперь (работа его над книгой о сельском хозяйстве, в котором главным элементом хозяйства должен был быть работник, много помогла ему в этом), — он ясно видел теперь, что то хозяйство, которое он вел, была только жестокая и упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его стороне, было постоянное напряженное стремление переделать всё на считаемый лучшим образец, на другой же стороне — естественный порядок вещей. И в этой борьбе он видел, что, при величайшем напряжении сил с его стороны и безо всякого усилия и даже намерения с другой, достигалось только то, что хозяйство шло ни в чью, и совершенно напрасно портились прекрасные орудия, прекрасная скотина и земля. Главное же — не только совершенно даром пропадала направленная на это дело энергия, но он не мог не чувствовать теперь, когда смысл его хозяйства обнажился для него, что цель его энергии была самая недостойная. В сущности, в чем состояла борьба? Он стоял за каждый свой грош (и не мог не стоять, потому что стоило ему ослабить энергию, и ему бы не достало денег расплачиваться с рабочими), а они только стояли зa то, чтобы работать спокойно и приятно, то есть так, как они привыкли. В его интересах было то, чтобы каждый работник сработал как можно больше, притом чтобы не забывался, чтобы старался не сломать веялки, конных граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное — беззаботно и забывшись, не размышляя. В нынешнее лето на каждом шагу Левин видел это. Он посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие десятины, проросшие травой и полынью, негодные на семена, — ему скашивали под ряд лучшие семенные десятины, оправдываясь тем, что так приказал приказчик, и утешали его тем, что сено будет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти десятины было косить легче. Он посылал сеноворошилку трясти сено, — ее ломали на первых рядах, потому что скучно было мужику сидеть на козлах под махающими над ним крыльями. И ему говорили: «не извольте беспокоиться, бабы живо растрясут». Плуги оказывались негодящимися, потому что работнику не приходило в голову опустить поднятый резец и, ворочая силом, он мучал лошадей и портил землю; и его просили быть покойным. Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни один работник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем грехе, говоря: «воля ваша». Трех лучших телок окормили, потому что без водопоя выпустили на клеверную отаву и никак не хотели верить, что их раздуло клевером, а рассказывали в утешение, как у соседа сто двенадцать голов в три дня выпало. Всё это делалось не потому, что кто-нибудь желал зла Левину или его хозяйству; напротив, он знал, что его любили, считали простым барином (что есть высшая похвала); но делалось это только потому, что хотелось весело и беззаботно работать, и интересы его были им не только чужды и непонятны, но фатально противоположны их самым справедливым интересам. Уже давно Левин чувствовал недовольство своим отношением к хозяйству. Он видел, что лодка его течет, но он не находил и не искал течи, может быть, нарочно обманывая себя. Но теперь он не мог более себя обманывать. То хозяйство, которое он вел, стало ему не только не интересно, но отвратительно, и он не мог больше им заниматься.

[¶1] To this now was joined the presence, only twenty-five miles off, of Kitty Shtcherbatskaya, whom he longed to see and could not see. Darya Alexandrovna Oblonskaya had invited him, when he was over there, to come; to come with the object of renewing his offer to her sister, who would, so she gave him to understand, accept him now. Levin himself had felt on seeing Kitty Shtcherbatskaya that he had never ceased to love her; but he could not go over to the Oblonskys’, knowing she was there. The fact that he had made her an offer, and she had refused him, had placed an insuperable barrier between her and him. “I can’t ask her to be my wife merely because she can’t be the wife of the man she wanted to marry,” he said to himself. The thought of this made him cold and hostile to her. “I should not be able to speak to her without a feeling of reproach; I could not look at her without resentment; and she will only hate me all the more, as she’s bound to. And besides, how can I now, after what Darya Alexandrovna told me, go to see them? Can I help showing that I know what she told me? And me to go magnanimously to forgive her, and have pity on her! Me go through a performance before her of forgiving, and deigning to bestow my love on her!... What induced Darya Alexandrovna to tell me that? By chance I might have seen her, then everything would have happened of itself; but, as it is, it’s out of the question, out of the question!”

> Russian: К этому еще присоединилось присутствие в тридцати верстах от него Кити Щербацкой, которую он хотел и не мог видеть, Дарья Александровна Облонская, когда он был у нее, звала его приехать: приехать с тем, чтобы возобновить предложение ее сестре, которая, как она давала чувствовать, теперь примет его. Сам Левин, увидав Кити Щербацкую, понял, что он не переставал любить ее; но он не мог ехать к Облонским, зная, что она там. То, что он сделал ей предложение и она отказала ему, клало между им и ею непреодолимую преграду. «Я не могу просить ее быть моею женой потому только, что она не может быть женою того, кого она хотела», говорил он сам себе. Мысль об этом делала его холодным и враждебным к ней. «Я не в силах буду говорить с нею без чувства упрека, смотреть на нее без злобы, и она только еще больше возненавидит меня, как и должно быть. И потом, как я могу теперь, после того, чтò мне сказала Дарья Александровна, ехать к ним? Разве я могу не показать, что я знаю то, что она сказала мне? И я приеду с великодушием — простить, помиловать ее. Я пред нею в роли прощающего и удостоивающего ее своей любви!.. Зачем мне Дарья Александровна сказала это? Случайно бы я мог увидать ее, и тогда всё бы сделалось само собой, но теперь это невозможно, невозможно!»

[¶2] Darya Alexandrovna sent him a letter, asking him for a side-saddle for Kitty’s use. “I’m told you have a side-saddle,” she wrote to him; “I hope you will bring it over yourself.”

> Russian: Дарья Александровна прислала ему записку, прося у него дамского седла для Кити. «Мне сказали, что у вас есть седло, — писала она ему. — Надеюсь, что вы привезете его сами».

[¶3] This was more than he could stand. How could a woman of any intelligence, of any delicacy, put her sister in such a humiliating position! He wrote ten notes, and tore them all up, and sent the saddle without any reply. To write that he would go was impossible, because he could not go; to write that he could not come because something prevented him, or that he would be away, that was still worse. He sent the saddle without an answer, and with a sense of having done something shameful; he handed over all the now revolting business of the estate to the bailiff, and set off next day to a remote district to see his friend Sviazhsky, who had splendid marshes for grouse in his neighborhood, and had lately written to ask him to keep a long-standing promise to stay with him. The grouse-marsh, in the Surovsky district, had long tempted Levin, but he had continually put off this visit on account of his work on the estate. Now he was glad to get away from the neighborhood of the Shtcherbatskys, and still more from his farm work, especially on a shooting expedition, which always in trouble served as the best consolation.

> Russian: Этого уже он не мог переносить. Как умная, деликатная женщина могла так унижать сестру! Он написал десять записок и все разорвал и послал седло без всякого ответа. Написать, что он приедет, — нельзя, потому что он не может приехать; написать, что он не может приехать, потому что что-нибудь мешает или он уезжает — это еще хуже. Он послал седло без ответа и с сознанием, что он сделал что то стыдное, на другой же день, передав всё опостылевшее хозяйство приказчику, уехал в дальний уезд к приятелю своему Свияжскому, около которого были прекрасные дупелиные болота и который недавно писал ему, прося исполнить давнишнее намерение побывать у него. Дупелиные болота в Суровском уезде давно соблазняли Левина, но он за хозяйственными делами всё откладывал эту поездку. Теперь же он рад был уехать и от соседства Щербацких и, главное, от хозяйства, именно на охоту, которая во всех горестях служила ему лучшим утешением.

## 94. Part Three · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94/#p-N

[¶0] In the Surovsky district there was no railway nor service of post horses, and Levin drove there with his own horses in his big, old-fashioned carriage.

> Russian: В Суровский уезд не было ни железной, ни почтовой дороги, и Левин ехал на своих в тарантасе.

[¶1] He stopped halfway at a well-to-do peasant’s to feed his horses. A bald, well-preserved old man, with a broad, red beard, gray on his cheeks, opened the gate, squeezing against the gatepost to let the three horses pass. Directing the coachman to a place under the shed in the big, clean, tidy yard, with charred, old-fashioned ploughs in it, the old man asked Levin to come into the parlor. A cleanly dressed young woman, with clogs on her bare feet, was scrubbing the floor in the new outer room. She was frightened of the dog, that ran in after Levin, and uttered a shriek, but began laughing at her own fright at once when she was told the dog would not hurt her. Pointing Levin with her bare arm to the door into the parlor, she bent down again, hiding her handsome face, and went on scrubbing.

> Russian: На половине дороги он остановился кормить у богатого мужика. Лысый, свежий старик, с широкою рыжею бородой, седою у щек, отворил ворота, прижавшись к верее, чтобы пропустить тройку. Указав кучеру место под навесом на большом, чистом и прибранном новом дворе с обгоревшими сохами, старик попросил Левина в горницу. Чисто одетая молодайка, в калошках на босу ногу, согнувшись, подтирала пол в новых сенях. Она испугалась вбежавшей зa Левиным собаки и вскрикнула, но тотчас же засмеялась своему испугу, узнав, что собака не тронет. Показав Левину засученною рукой на дверь в горницу, она спрятала опять, согнувшись, свое красивое лицо и продолжала мыть.

[¶2] “Would you like the samovar?” she asked.

> Russian: — Самовар, что ли? — спросила она.

[¶3] “Yes, please.”

> Russian: — Да, пожалуйста.

[¶4] The parlor was a big room, with a Dutch stove, and a screen dividing it into two. Under the holy pictures stood a table painted in patterns, a bench, and two chairs. Near the entrance was a dresser full of crockery. The shutters were closed, there were few flies, and it was so clean that Levin was anxious that Laska, who had been running along the road and bathing in puddles, should not muddy the floor, and ordered her to a place in the corner by the door. After looking round the parlor, Levin went out in the back yard. The good-looking young woman in clogs, swinging the empty pails on the yoke, ran on before him to the well for water.

> Russian: Горница была большая, с голландскою печью и перегородкой. Под образами стоял раскрашенный узорами стол, лавка и два стула. У входа был шкафчик с посудой. Ставни были закрыты, мух было мало, и так чисто, что Левин позаботился о том, чтобы Ласка, бежавшая дорогой и купавшаяся в лужах, не натоптала пол, и указал ей место в углу у двери. Оглядев горницу, Левин вышел на задний двор. Благовидная молодайка в калошках, качая пустыми ведрами на коромысле, сбежала впереди его зa водой к колодцу.

[¶5] “Look sharp, my girl!” the old man shouted after her, good-humoredly, and he went up to Levin. “Well, sir, are you going to Nikolay Ivanovitch Sviazhsky? His honor comes to us too,” he began, chatting, leaning his elbows on the railing of the steps. In the middle of the old man’s account of his acquaintance with Sviazhsky, the gates creaked again, and laborers came into the yard from the fields, with wooden ploughs and harrows. The horses harnessed to the ploughs and harrows were sleek and fat. The laborers were obviously of the household: two were young men in cotton shirts and caps, the two others were hired laborers in homespun shirts, one an old man, the other a young fellow. Moving off from the steps, the old man went up to the horses and began unharnessing them.

> Russian: — Живо у меня! — весело крикнул на нее старик и подошел к Левину. — Что, сударь, к Николаю Ивановичу Свияжскому едете? Тоже к нам заезжают, — словоохотно начал он, облокачиваясь на перила крыльца. В середине рассказа старика об его знакомстве с Свияжским ворота опять заскрипели, и на двор въехали работники с поля с сохами и боронами. Запряженные в сохи и бороны лошади были сытые и крупные. Работники, очевидно, были семейные: двое были молодые, в ситцевых рубахах и картузах; другие двое были наемные, в посконных рубахах, — один старик, другой молодой малый. Отойдя от крыльца, старик подошел к лошадям и принялся распрягать.

[¶6] “What have they been ploughing?” asked Levin.

> Russian: — Что это пахали? — спросил Левин.

[¶7] “Ploughing up the potatoes. We rent a bit of land too. Fedot, don’t let out the gelding, but take it to the trough, and we’ll put the other in harness.”

> Russian: — Картошки пропахивали. Тоже землицу держим. Ты, Федот, мерина-то не пускай, а к колоде поставь, иную запряжем.

[¶8] “Oh, father, the ploughshares I ordered, has he brought them along?” asked the big, healthy-looking fellow, obviously the old man’s son.

> Russian: — Что, батюшка, сошники-то я приказывал взять, принес, что ли? — спросил большой ростом, здоровенный малый, очевидно сын старика.

[¶9] “There ... in the outer room,” answered the old man, bundling together the harness he had taken off, and flinging it on the ground. “You can put them on, while they have dinner.”

> Russian: — Во... в санях, — отвечал старик, сматывая кругом снятые вожжи и бросая их на земь. — Наладь, поколе пообедают.

[¶10] The good-looking young woman came into the outer room with the full pails dragging at her shoulders. More women came on the scene from somewhere, young and handsome, middle-aged, old and ugly, with children and without children.

> Russian: Благовидная молодайка с полными, оттягивавшими ей плечи ведрами прошла в сени. Появились откуда-то еще бабы молодые, красивые, средние и старые некрасивые, с детьми и без детей.

[¶11] The samovar was beginning to sing; the laborers and the family, having disposed of the horses, came in to dinner. Levin, getting his provisions out of his carriage, invited the old man to take tea with him.

> Russian: Самовар загудел в трубе; рабочие и семейные, убравшись с лошадьми, пошли обедать. Левин, достав из коляски свою провизию, пригласил с собою старика напиться чаю.

[¶12] “Well, I have had some today already,” said the old man, obviously accepting the invitation with pleasure. “But just a glass for company.”

> Russian: — Да что, уже пили нынче, — сказал старик, очевидно с удовольствием принимая это предложение. — Нешто для компании.

[¶13] Over their tea Levin heard all about the old man’s farming. Ten years before, the old man had rented three hundred acres from the lady who owned them, and a year ago he had bought them and rented another three hundred from a neighboring landowner. A small part of the land—the worst part—he let out for rent, while a hundred acres of arable land he cultivated himself with his family and two hired laborers. The old man complained that things were doing badly. But Levin saw that he simply did so from a feeling of propriety, and that his farm was in a flourishing condition. If it had been unsuccessful he would not have bought land at thirty-five roubles the acre, he would not have married his three sons and a nephew, he would not have rebuilt twice after fires, and each time on a larger scale. In spite of the old man’s complaints, it was evident that he was proud, and justly proud, of his prosperity, proud of his sons, his nephew, his sons’ wives, his horses and his cows, and especially of the fact that he was keeping all this farming going. From his conversation with the old man, Levin thought he was not averse to new methods either. He had planted a great many potatoes, and his potatoes, as Levin had seen driving past, were already past flowering and beginning to die down, while Levin’s were only just coming into flower. He earthed up his potatoes with a modern plough borrowed from a neighboring landowner. He sowed wheat. The trifling fact that, thinning out his rye, the old man used the rye he thinned out for his horses, specially struck Levin. How many times had Levin seen this splendid fodder wasted, and tried to get it saved; but always it had turned out to be impossible. The peasant got this done, and he could not say enough in praise of it as food for the beasts.

> Russian: За чаем Левин узнал всю историю старикова хозяйства. Старик снял десять лет тому назад у помещицы сто двадцать десятин, а в прошлом году купил их и снимал еще триста у соседнего помещика. Малую часть земли, самую плохую, он раздавал внаймы, а десятин сорок в поле пахал сам своею семьей и двумя наемными рабочими. Старик жаловался, что дело шло плохо. Но Левин понимал, что он жаловался только из приличия, а что хозяйство его процветало. Если бы было плохо, он не купил бы по ста пяти рублей землю, не женил бы трех сыновей и племянника, не построился бы два раза после пожаров, и всё лучше и лучше. Несмотря на жалобы старика, видно было, что он справедливо горд своим благосостоянием, горд своими сыновьями, племянником, невестками, лошадьми, коровами и в особенности тем, что держится всё это хозяйство. Из разговора со стариком Левин узнал, что он был и не прочь от нововведений. Он сеял много картофелю, и картофель его, который Левин видел подъезжая, уже отцветал и завязывался, тогда как у Левина только зацветал. Он пахал под картофель плугою, как он называл плуг, взятый у помещика. Он сеял пшеницу. Маленькая подробность о том, что, пропалывая рожь, старик прополонною рожью кормил лошадей, особенно поразила Левина. Сколько раз Левин, видя этот пропадающий прекрасный корм, хотел собирать его; но всегда это оказывалось невозможным. У мужика же это делалось, и он не мог нахвалиться этим кормом.

[¶14] “What have the wenches to do? They carry it out in bundles to the roadside, and the cart brings it away.”

> Russian: — Чего же бабенкам делать? Вынесут кучки на дорогу, а телега подъедет.

[¶15] “Well, we landowners can’t manage well with our laborers,” said Levin, handing him a glass of tea.

> Russian: — А вот у нас, помещиков, всё плохо идет с работниками, — сказал Левин, подавая ему стакан с чаем.

[¶16] “Thank you,” said the old man, and he took the glass, but refused sugar, pointing to a lump he had left. “They’re simple destruction,” said he. “Look at Sviazhsky’s, for instance. We know what the land’s like—first-rate, yet there’s not much of a crop to boast of. It’s not looked after enough—that’s all it is!”

> Russian: — Благодарим, — отвечал старик, взял стакан, но отказался от сахара, указав на оставшийся обгрызенный им комок. — Где же с работниками вести дело? — сказал он. — Раззор один. Вот хоть бы Свияжсков. Мы знаем, какая земля — мак, а тоже не больно хвалятся урожаем. Всё недосмотр!

[¶17] “But you work your land with hired laborers?”

> Russian: — Да вот ты же хозяйничаешь с работниками?

[¶18] “We’re all peasants together. We go into everything ourselves. If a man’s no use, he can go, and we can manage by ourselves.”

> Russian: — Наше дело мужицкое. Мы до всего сами. Плох — и вон; и своими управимся.

[¶19] “Father, Finogen wants some tar,” said the young woman in the clogs, coming in.

> Russian: — Батюшка, Финоген велел дегтю достать, — сказала вошедшая баба в калошках.

[¶20] “Yes, yes, that’s how it is, sir!” said the old man, getting up, and crossing himself deliberately, he thanked Levin and went out.

> Russian: — Так-то, сударь! — сказал старик вставая, перекрестился продолжительно, поблагодарил Левина и вышел.

[¶21] When Levin went into the kitchen to call his coachman he saw the whole family at dinner. The women were standing up waiting on them. The young, sturdy-looking son was telling something funny with his mouth full of pudding, and they were all laughing, the woman in the clogs, who was pouring cabbage soup into a bowl, laughing most merrily of all.

> Russian: Когда Левин вошел в черную избу, чтобы вызвать своего кучера, он увидал всю семью мужчин за столом. Бабы прислуживали стоя. Молодой здоровенный сын, с полным ртом каши, что-то рассказывал смешное, и все хохотали, и в особенности весело баба в калошках, подливавшая щи в чашку.

[¶22] Very probably the good-looking face of the young woman in the clogs had a good deal to do with the impression of well-being this peasant household made upon Levin, but the impression was so strong that Levin could never get rid of it. And all the way from the old peasant’s to Sviazhsky’s he kept recalling this peasant farm as though there were something in this impression that demanded his special attention.

> Russian: Очень может быть, что благовидное лицо бабы в калошках много содействовало тому впечатлению благоустройства, которое произвел на Левина этот крестьянский дом, но впечатление это было так сильно, что Левин никак не мог отделаться от него. И всю дорогу от старика до Свияжского нет-нет и опять вспоминал об этом хозяйстве, как будто что-то в этом впечатлении требовало его особенного внимания.

## 95. Part Three · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95/#p-N

[¶0] Sviazhsky was the marshal of his district. He was five years older than Levin, and had long been married. His sister-in-law, a young girl Levin liked very much, lived in his house; and Levin knew that Sviazhsky and his wife would have greatly liked to marry the girl to him. He knew this with certainty, as so-called eligible young men always know it, though he could never have brought himself to speak of it to anyone; and he knew too that, although he wanted to get married, and although by every token this very attractive girl would make an excellent wife, he could no more have married her, even if he had not been in love with Kitty Shtcherbatskaya, than he could have flown up to the sky. And this knowledge poisoned the pleasure he had hoped to find in the visit to Sviazhsky.

> Russian: Свияжский был предводителем в своем уезде. Он был пятью годами старше Левина и давно женат. В доме его жила молодая его свояченица, очень симпатичная Левину девушка. И Левин знал, что Свияжский и его жена очень желали выдать за него эту девушку. Он знал это несомненно, как знают это всегда молодые люди, так называемые женихи, хотя никогда никому не решился бы сказать этого, и знал тоже и то, что, несмотря на то, что он хотел жениться, несмотря на то, что по всем данным эта весьма привлекательная девушка должна была быть прекрасною женой, он так же мало мог жениться на ней, даже еслиб он и не был влюблен в Кити Щербацкую, как улететь на небо. И это знание отравляло ему то удовольствие, которое он надеялся иметь от поездки к Свияжскому.

[¶1] On getting Sviazhsky’s letter with the invitation for shooting, Levin had immediately thought of this; but in spite of it he had made up his mind that Sviazhsky’s having such views for him was simply his own groundless supposition, and so he would go, all the same. Besides, at the bottom of his heart he had a desire to try himself, put himself to the test in regard to this girl. The Sviazhskys’ home-life was exceedingly pleasant, and Sviazhsky himself, the best type of man taking part in local affairs that Levin knew, was very interesting to him.

> Russian: Получив письмо Свияжского с приглашением на охоту, Левин тотчас же подумал об этом, но, несмотря на это, решил, что такие виды на него Свияжского есть только его ни на чем не основанное предположение, и потому он всё-таки поедет. Кроме того, в глубине души ему хотелось испытать себя, примериться опять к этой девушке. Домашняя же жизнь Свияжских была в высшей степени приятна, и сам Свияжский, самый лучший тип земского деятеля, какой только знал Левин, был для Левина всегда чрезвычайно интересен.

[¶2] Sviazhsky was one of those people, always a source of wonder to Levin, whose convictions, very logical though never original, go one way by themselves, while their life, exceedingly definite and firm in its direction, goes its way quite apart and almost always in direct contradiction to their convictions. Sviazhsky was an extremely advanced man. He despised the nobility, and believed the mass of the nobility to be secretly in favor of serfdom, and only concealing their views from cowardice. He regarded Russia as a ruined country, rather after the style of Turkey, and the government of Russia as so bad that he never permitted himself to criticize its doings seriously, and yet he was a functionary of that government and a model marshal of nobility, and when he drove about he always wore the cockade of office and the cap with the red band. He considered human life only tolerable abroad, and went abroad to stay at every opportunity, and at the same time he carried on a complex and improved system of agriculture in Russia, and with extreme interest followed everything and knew everything that was being done in Russia. He considered the Russian peasant as occupying a stage of development intermediate between the ape and the man, and at the same time in the local assemblies no one was readier to shake hands with the peasants and listen to their opinion. He believed neither in God nor the devil, but was much concerned about the question of the improvement of the clergy and the maintenance of their revenues, and took special trouble to keep up the church in his village.

> Russian: Свияжский был один из тех, всегда удивительных для Левина людей, рассуждение которых, очень последовательное, хотя и никогда не самостоятельное, идет само по себе, а жизнь, чрезвычайно определенная и твердая в своем направлении, идет сама по себе, совершенно независимо и почти всегда в разрез с рассуждением. Свияжский был человек чрезвычайно либеральный. Он презирал дворянство и считал большинство дворян тайными, от робости только не выражавшимися крепостниками. Он считал Россию погибшею страной, в роде Турции, и правительство России столь дурным, что никогда не позволял себе даже серьезно критиковать действия правительства, и вместе с тем служил и был образцовым дворянским предводителем и в дорогу всегда надевал с кокардой и с красным околышем фуражку. Он полагал, что жизнь человеческая возможна только за границей, куда он и уезжал жить при первой возможности, а вместе с тем вел в России очень сложное и усовершенствованное хозяйство и с чрезвычайным интересом следил за всем и знал всё, что делалось в России. Он считал русского мужика стоящим по развитию на переходной ступени от обезьяны к человеку, а вместе с тем на земских выборах охотнее всех пожимал руку мужикам и выслушивал их мнения. Он не верил ни в чох, ни в смерть, но был очень озабочен вопросом улучшения быта духовенства и сокращения приходов, причем особенно хлопотал, чтобы церковь осталась в его селе.

[¶3] On the woman question he was on the side of the extreme advocates of complete liberty for women, and especially their right to labor. But he lived with his wife on such terms that their affectionate childless home life was the admiration of everyone, and arranged his wife’s life so that she did nothing and could do nothing but share her husband’s efforts that her time should pass as happily and as agreeably as possible.

> Russian: В женском вопросе он был на стороне крайних сторонников полной свободы женщин и в особенности их права на труд, но жил с женою так, что все любовались их дружною бездетною семейною жизнью, и устроил жизнь своей жены так, что она ничего не делала и не могла делать, кроме общей с мужем заботы, как получше и повеселее провести время.

[¶4] If it had not been a characteristic of Levin’s to put the most favorable interpretation on people, Sviazhsky’s character would have presented no doubt or difficulty to him: he would have said to himself, “a fool or a knave,” and everything would have seemed clear. But he could not say “a fool,” because Sviazhsky was unmistakably clever, and moreover, a highly cultivated man, who was exceptionally modest over his culture. There was not a subject he knew nothing of. But he did not display his knowledge except when he was compelled to do so. Still less could Levin say that he was a knave, as Sviazhsky was unmistakably an honest, good-hearted, sensible man, who worked good-humoredly, keenly, and perseveringly at his work; he was held in high honor by everyone about him, and certainly he had never consciously done, and was indeed incapable of doing, anything base.

> Russian: Если бы Левин не имел свойства объяснять себе людей с самой хорошей стороны, характер Свияжского не представлял бы для него никакого затруднения и вопроса; он бы сказал себе: дурак или дрянь, и всё бы было ясно. Но он не мог сказать дурак, потому что Свияжский был несомненно не только очень умный, но очень образованный и необыкновенно просто носящий свое образование человек. Не было предмета, которого бы он не знал; но он показывал свое знание, только когда бывал вынуждаем к этому. Еще меньше мог Левин сказать, что он был дрянь, потому что Свияжский был несомненно честный, добрый, умный человек, который весело, оживленно, постоянно делал дело, высоко ценимое всеми его окружающими, и уже наверное никогда сознательно не делал и не мог сделать ничего дурного.

[¶5] Levin tried to understand him, and could not understand him, and looked at him and his life as at a living enigma.

> Russian: Левин старался понять и не понимал и всегда, как на живую загадку, смотрел на него и на его жизнь.

[¶6] Levin and he were very friendly, and so Levin used to venture to sound Sviazhsky, to try to get at the very foundation of his view of life; but it was always in vain. Every time Levin tried to penetrate beyond the outer chambers of Sviazhsky’s mind, which were hospitably open to all, he noticed that Sviazhsky was slightly disconcerted; faint signs of alarm were visible in his eyes, as though he were afraid Levin would understand him, and he would give him a kindly, good-humored repulse.

> Russian: Они были дружны с Левиным, и поэтому Левин позволял себе допытывать Свияжского, добираться до самой основы его взгляда на жизнь; но всегда это было тщетно. Каждый раз, как Левин пытался проникнуть дальше открытых для всех дверей приемных комнат ума Свияжского, он замечал, что Свияжский слегка смущался; чуть-заметный испуг выражался в его взгляде, как будто он боялся, что Левин поймет его, и он давал добродушный и веселый отпор.

[¶7] Just now, since his disenchantment with farming, Levin was particularly glad to stay with Sviazhsky. Apart from the fact that the sight of this happy and affectionate couple, so pleased with themselves and everyone else, and their well-ordered home had always a cheering effect on Levin, he felt a longing, now that he was so dissatisfied with his own life, to get at that secret in Sviazhsky that gave him such clearness, definiteness, and good courage in life. Moreover, Levin knew that at Sviazhsky’s he should meet the landowners of the neighborhood, and it was particularly interesting for him just now to hear and take part in those rural conversations concerning crops, laborers’ wages, and so on, which, he was aware, are conventionally regarded as something very low, but which seemed to him just now to constitute the one subject of importance. “It was not, perhaps, of importance in the days of serfdom, and it may not be of importance in England. In both cases the conditions of agriculture are firmly established; but among us now, when everything has been turned upside down and is only just taking shape, the question what form these conditions will take is the one question of importance in Russia,” thought Levin.

> Russian: Теперь, после своего разочарования в хозяйстве, Левину особенно приятно было побывать у Свияжского. Не говоря о том, что на него весело действовал вид этих счастливых, довольных собою и всеми голубков, их благоустроенного гнезда, ему хотелось теперь, чувствуя себя столь недовольным своею жизнью, добраться в Свияжском до того секрета, который давал ему такую ясность, определенность и веселость в жизни. Кроме того, Левин знал, что он увидит у Свияжского помещиков соседей, и ему теперь особенно интересно было поговорить, послушать о хозяйстве те самые разговоры об урожае, найме рабочих и т. п., которые, Левин знал, принято считать чем-то очень низким, но которые теперь для Левина казались одними важными. «Это, может быть, неважно было при крепостном праве или не важно в Англии. В обоих случаях самые условия определены; но у нас теперь, когда всё это переворотилось и только укладывается, вопрос о том, как уложатся эти условия, есть только один важный вопрос в России», думал Левин.

[¶8] The shooting turned out to be worse than Levin had expected. The marsh was dry and there were no grouse at all. He walked about the whole day and only brought back three birds, but to make up for that—he brought back, as he always did from shooting, an excellent appetite, excellent spirits, and that keen, intellectual mood which with him always accompanied violent physical exertion. And while out shooting, when he seemed to be thinking of nothing at all, suddenly the old man and his family kept coming back to his mind, and the impression of them seemed to claim not merely his attention, but the solution of some question connected with them.

> Russian: Охота оказалась хуже, чем ожидал Левин. Болото высохло, и дупелей совсем не было. Он проходил целый день и принес только три штуки, но зато принес, как и всегда с охоты, отличный аппетит, отличное расположение духа и то возбужденное умственное состояние, которым всегда сопровождалось у него сильное физическое движение. И на охоте, в то время когда он, казалось, ни о чем не думал, нет-нет, и опять ему вспоминался старик со своею семьей, и впечатление это как будто требовало к себе не только внимания, но и разрешения чего-то с ним связанного.

[¶9] In the evening at tea, two landowners who had come about some business connected with a wardship were of the party, and the interesting conversation Levin had been looking forward to sprang up.

> Russian: Вечером, за чаем, в присутствии двух помещиков, приехавших по каким-то делам опеки, завязался тот самый интересный разговор, какого и ожидал Левин.

[¶10] Levin was sitting beside his hostess at the tea table, and was obliged to keep up a conversation with her and her sister, who was sitting opposite him. Madame Sviazhskaya was a round-faced, fair-haired, rather short woman, all smiles and dimples. Levin tried through her to get a solution of the weighty enigma her husband presented to his mind; but he had not complete freedom of ideas, because he was in an agony of embarrassment. This agony of embarrassment was due to the fact that the sister-in-law was sitting opposite to him, in a dress, specially put on, as he fancied, for his benefit, cut particularly open, in the shape of a trapeze, on her white bosom. This quadrangular opening, in spite of the bosom’s being very white, or just because it was very white, deprived Levin of the full use of his faculties. He imagined, probably mistakenly, that this low-necked bodice had been made on his account, and felt that he had no right to look at it, and tried not to look at it; but he felt that he was to blame for the very fact of the low-necked bodice having been made. It seemed to Levin that he had deceived someone, that he ought to explain something, but that to explain it was impossible, and for that reason he was continually blushing, was ill at ease and awkward. His awkwardness infected the pretty sister-in-law too. But their hostess appeared not to observe this, and kept purposely drawing her into the conversation.

> Russian: Левин сидел подле хозяйки у чайного стола и должен был вести разговор с нею и свояченицей, сидевшею против него. Хозяйка была круглолицая, белокурая и невысокая женщина, вся сияющая ямочками и улыбками. Левин старался чрез нее выпытать решение той для него важной загадки, которую представлял ее муж; но он не имел полной свободы мыслей, потому что ему было мучительно неловко. Мучительно неловко ему было оттого, что против него сидела свояченица в особенном, для него, как ему казалось, надетом платье, с особенным в виде трапеции вырезом на белой груди; этот четвероугольный вырез, несмотря на то, что грудь была очень белая, или особенно потому, что она была очень белая, лишал Левина свободы мысли. Он воображал себе, вероятно ошибочно, что вырез этот сделан на его счет, и считал себя не в праве смотреть на него и старался не смотреть на него; но чувствовал, что он виноват уж за одно то, что вырез сделан. Левину казалось, что он кого-то обманывает, что ему следует объяснить что-то, но что объяснить этого никак нельзя, и потому он беспрестанно краснел, был беспокоен и неловок. Неловкость его сообщалась и хорошенькой свояченице. Но хозяйка, казалось, не замечала этого и нарочно втягивала ее в разговор.

[¶11] “You say,” she said, pursuing the subject that had been started, “that my husband cannot be interested in what’s Russian. It’s quite the contrary; he is always in cheerful spirits abroad, but not as he is here. Here, he feels in his proper place. He has so much to do, and he has the faculty of interesting himself in everything. Oh, you’ve not been to see our school, have you?”

> Russian: — Вы говорите, — продолжала хозяйка начатый разговор, — что мужа не может интересовать всё русское. Напротив, он весел бывает за границей, но никогда так, как здесь. Здесь он чувствует себя в своей сфере. Ему столько дела, и он имеет дар всем интересоваться. Ах, вы не были в нашей школе?

[¶12] “I’ve seen it.... The little house covered with ivy, isn’t it?”

> Russian: — Я видел.... Это плющом обвитый домик?

[¶13] “Yes; that’s Nastia’s work,” she said, indicating her sister.

> Russian: — Да, это Настино дело, — сказала она, указывая на сестру.

[¶14] “You teach in it yourself?” asked Levin, trying to look above the open neck, but feeling that wherever he looked in that direction he should see it.

> Russian: — Вы сами учите? — спросил Левин, стараясь смотреть мимо выреза, но чувствуя, что, куда бы он ни смотрел в ту сторону, он будет видеть вырез.

[¶15] “Yes; I used to teach in it myself, and do teach still, but we have a first-rate schoolmistress now. And we’ve started gymnastic exercises.”

> Russian: — Да, я сама учила и учу, но у нас прекрасная учительница. И гимнастику мы ввели.

[¶16] “No, thank you, I won’t have any more tea,” said Levin, and conscious of doing a rude thing, but incapable of continuing the conversation, he got up, blushing. “I hear a very interesting conversation,” he added, and walked to the other end of the table, where Sviazhsky was sitting with the two gentlemen of the neighborhood. Sviazhsky was sitting sideways, with one elbow on the table, and a cup in one hand, while with the other hand he gathered up his beard, held it to his nose and let it drop again, as though he were smelling it. His brilliant black eyes were looking straight at the excited country gentleman with gray whiskers, and apparently he derived amusement from his remarks. The gentleman was complaining of the peasants. It was evident to Levin that Sviazhsky knew an answer to this gentleman’s complaints, which would at once demolish his whole contention, but that in his position he could not give utterance to this answer, and listened, not without pleasure, to the landowner’s comic speeches.

> Russian: — Нет, я благодарю, я не хочу больше чаю, — сказал Левин и, чувствуя, что он делает неучтивость, но не в силах более продолжать этот разговор, краснея встал. — Я слышу очень интересный разговор, — прибавил он и подошел к другому концу стола, у которого сидел хозяин с двумя помещиками. Свияжский сидел боком к столу, облокоченною рукой поворачивая чашку, другою собирая в кулак свою бороду и поднося ее к носу и опять выпуская, как бы нюхая. Он блестящими черными глазами смотрел прямо на горячившегося помещика с седыми усами и, видимо, находил забаву в его речах. Помещик жаловался на народ. Левину ясно было, что Свияжский знает такой ответ на жалобы помещика, который сразу уничтожит весь смысл его речи, но что по своему положению он не может сказать этого ответа и слушает не без удовольствия комическую речь помещика.

[¶17] The gentleman with the gray whiskers was obviously an inveterate adherent of serfdom and a devoted agriculturist, who had lived all his life in the country. Levin saw proofs of this in his dress, in the old-fashioned threadbare coat, obviously not his everyday attire, in his shrewd, deep-set eyes, in his idiomatic, fluent Russian, in the imperious tone that had become habitual from long use, and in the resolute gestures of his large, red, sunburnt hands, with an old betrothal ring on the little finger.

> Russian: Помещик с седыми усами был, очевидно, закоренелый крепостник и деревенский старожил, страстный сельский хозяин. Признаки эти Левин видел и в одежде — старомодном, потертом сюртуке, видимо непривычном помещику, и в его умных, нахмуренных глазах, и в складной русской речи, и в усвоенном, очевидно, долгим опытом повелительном тоне, и в решительных движениях больших, красивых, загорелых рук с одним старым обручальным кольцом на безыменке.

## 96. Part Three · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96/#p-N

[¶0] “If I’d only the heart to throw up what’s been set going ... such a lot of trouble wasted ... I’d turn my back on the whole business, sell up, go off like Nikolay Ivanovitch ... to hear _La Belle Hélène_,” said the landowner, a pleasant smile lighting up his shrewd old face.

> Russian: — Только если бы не жалко бросить, что заведено... трудов положено много... махнул бы на всё рукой, продал бы, поехал бы, как Николай Иваныч... Елену слушать, — сказал помещик с осветившею его умное старое лицо приятною улыбкой.

[¶1] “But you see you don’t throw it up,” said Nikolay Ivanovitch Sviazhsky; “so there must be something gained.”

> Russian: — Да вот не бросаете же, — сказал Николай Иванович Свияжский, — стало-быть, расчеты есть.

[¶2] “The only gain is that I live in my own house, neither bought nor hired. Besides, one keeps hoping the people will learn sense. Though, instead of that, you’d never believe it—the drunkenness, the immorality! They keep chopping and changing their bits of land. Not a sight of a horse or a cow. The peasant’s dying of hunger, but just go and take him on as a laborer, he’ll do his best to do you a mischief, and then bring you up before the justice of the peace.”

> Russian: — Расчет один, что дома живу, не покупное, не нанятое. Да еще всё надеешься, что образумится народ. А то, верите ли, — это пьянство, распутство! Все переделились, ни лошаденки, ни коровенки. С голоду дохнет, а возьмите его в работники наймите, — он вам норовит напортить, да еще к мировому судье.

[¶3] “But then you make complaints to the justice too,” said Sviazhsky.

> Russian: — Зато и вы пожалуетесь мировому судье, — сказал Свияжский.

[¶4] “I lodge complaints? Not for anything in the world! Such a talking, and such a to-do, that one would have cause to regret it. At the works, for instance, they pocketed the advance-money and made off. What did the justice do? Why, acquitted them. Nothing keeps them in order but their own communal court and their village elder. He’ll flog them in the good old style! But for that there’d be nothing for it but to give it all up and run away.”

> Russian: — Я пожалуюсь? Да ни за что в свете! Разговоры такие пойдут, что и не рад жалобе! Вот на заводе — взяли задатки, ушли. Что ж мировой судья? Оправдал. Только и держится всё волостным судом да старшиной. Этот отпорет его по старинному. А не будь этого — бросай всё! Беги на край света!

[¶5] Obviously the landowner was chaffing Sviazhsky, who, far from resenting it, was apparently amused by it.

> Russian: Очевидно, помещик дразнил Свияжского, но Свияжский не только не сердился, но, видимо, забавлялся этим.

[¶6] “But you see we manage our land without such extreme measures,” said he, smiling: “Levin and I and this gentleman.”

> Russian: — Да вот ведем же мы свое хозяйство без этих мер, — сказал он улыбаясь, — я, Левин, они.

[¶7] He indicated the other landowner.

> Russian: Он указал на другого помещика.

[¶8] “Yes, the thing’s done at Mihail Petrovitch’s, but ask him how it’s done. Do you call that a rational system?” said the landowner, obviously rather proud of the word “rational.”

> Russian: — Да, у Михаила Петровича идет, а спросите-ка как? Это разве рациональное хозяйство? — сказал помещик, очевидно щеголяя словом «рациональное».

[¶9] “My system’s very simple,” said Mihail Petrovitch, “thank God. All my management rests on getting the money ready for the autumn taxes, and the peasants come to me, ‘Father, master, help us!’ Well, the peasants are all one’s neighbors; one feels for them. So one advances them a third, but one says: ‘Remember, lads, I have helped you, and you must help me when I need it—whether it’s the sowing of the oats, or the haycutting, or the harvest’; and well, one agrees, so much for each taxpayer—though there are dishonest ones among them too, it’s true.”

> Russian: — У меня хозяйство простое, — сказал Михаил Петрович. — Благодарю Бога. Мое хозяйство всё, чтобы денежки к осенним податям были готовы. Приходят мужички: батюшка, отец, вызволь! Ну, свои всё соседи мужики, жалко. Ну, дашь на первую треть, только скажешь: помнить, ребята, я вам помог, и вы помогите, когда нужда — посев ли овсяный, уборка сена, жнитво, ну и выговоришь, по скольку с тягла. Тоже есть бессовестные и из них, это правда.

[¶10] Levin, who had long been familiar with these patriarchal methods, exchanged glances with Sviazhsky and interrupted Mihail Petrovitch, turning again to the gentleman with the gray whiskers.

> Russian: Левин, зная давно эти патриархальные приемы, переглянулся с Свияжским и перебил Михаила Петровича, обращаясь опять к помещику с седыми усами.

[¶11] “Then what do you think?” he asked; “what system is one to adopt nowadays?”

> Russian: — Так вы как же полагаете? — спросил он, — как же теперь надо вести хозяйство?

[¶12] “Why, manage like Mihail Petrovitch, or let the land for half the crop or for rent to the peasants; that one can do—only that’s just how the general prosperity of the country is being ruined. Where the land with serf-labor and good management gave a yield of nine to one, on the half-crop system it yields three to one. Russia has been ruined by the emancipation!”

> Russian: — Да так же и вести, как Михаил Петрович: или отдать исполу, или внаймы мужикам; это можно, но только этим самым уничтожается общее богатство государства. Где земля у меня при крепостном труде и хорошем хозяйстве приносила сам-девять, она исполу принесет сам-третей. Погубила Россию эмансипация!

[¶13] Sviazhsky looked with smiling eyes at Levin, and even made a faint gesture of irony to him; but Levin did not think the landowner’s words absurd, he understood them better than he did Sviazhsky. A great deal more of what the gentleman with the gray whiskers said to show in what way Russia was ruined by the emancipation struck him indeed as very true, new to him, and quite incontestable. The landowner unmistakably spoke his own individual thought—a thing that very rarely happens—and a thought to which he had been brought not by a desire of finding some exercise for an idle brain, but a thought which had grown up out of the conditions of his life, which he had brooded over in the solitude of his village, and had considered in every aspect.

> Russian: Свияжский поглядел улыбающимися глазами на Левина и даже сделал ему чуть заметный насмешливый знак; но Левин не находил слов помещика смешными, — он понимал их больше, чем он понимал Свияжского. Многое же из того, что дальше говорил помещик, доказывая, почему Россия погублена эмансипацией, показалось ему даже очень верным, для него новым и неопровержимым. Помещик, очевидно, говорил свою собственную мысль, что так редко бывает, и мысль, к которой он приведен был не желанием занять чем-нибудь праздный ум, а мысль, которая выросла из условий его жизни, которую он высидел в своем деревенском уединении и со всех сторон обдумал.

[¶14] “The point is, don’t you see, that progress of every sort is only made by the use of authority,” he said, evidently wishing to show he was not without culture. “Take the reforms of Peter, of Catherine, of Alexander. Take European history. And progress in agriculture more than anything else—the potato, for instance, that was introduced among us by force. The wooden plough too wasn’t always used. It was introduced maybe in the days before the Empire, but it was probably brought in by force. Now, in our own day, we landowners in the serf times used various improvements in our husbandry: drying machines and thrashing machines, and carting manure and all the modern implements—all that we brought into use by our authority, and the peasants opposed it at first, and ended by imitating us. Now, by the abolition of serfdom we have been deprived of our authority; and so our husbandry, where it had been raised to a high level, is bound to sink to the most savage primitive condition. That’s how I see it.”

> Russian: — Дело, изволите видеть, в том, что всякий прогресс совершается только властью, — говорил он, очевидно желая показать, что он не чужд образованию. — Возьмите реформы Петра, Екатерины, Александра. Возьмите европейскую историю. Тем более прогресс в земледельческом быту. Хоть картофель — и тот вводился у нас силой. Ведь сохой тоже не всегда пахали. Тоже ввели ее, может быть, при уделах, но, наверно, ввели силою. Теперь, в наше время, мы, помещики, при крепостном праве вели свое хозяйство с усовершенствованиями; и сушилки, и веялки, и возка навоза, и все орудия — всё мы вводили своею властью, и мужики сначала противились, а потом подражали нам. Теперь-с, при уничтожении крепостного права, у нас отняли власть, и хозяйство наше, то, где оно поднято на высокий уровень, должно опуститься к самому дикому, первобытному состоянию. Так я понимаю.

[¶15] “But why so? If it’s rational, you’ll be able to keep up the same system with hired labor,” said Sviazhsky.

> Russian: — Да почему же? Если оно рационально, то вы можете наймом вести его, — сказал Свияжский.

[¶16] “We’ve no power over them. With whom am I going to work the system, allow me to ask?”

> Russian: — Власти нет-с. Кем я его буду вести? позвольте спросить.

[¶17] “There it is—the labor force—the chief element in agriculture,” thought Levin.

> Russian: «Вот она — рабочая сила, главный элемент хозяйства», подумал Левин.

[¶18] “With laborers.”

> Russian: — Рабочими.

[¶19] “The laborers won’t work well, and won’t work with good implements. Our laborer can do nothing but get drunk like a pig, and when he’s drunk he ruins everything you give him. He makes the horses ill with too much water, cuts good harness, barters the tires of the wheels for drink, drops bits of iron into the thrashing machine, so as to break it. He loathes the sight of anything that’s not after his fashion. And that’s how it is the whole level of husbandry has fallen. Lands gone out of cultivation, overgrown with weeds, or divided among the peasants, and where millions of bushels were raised you get a hundred thousand; the wealth of the country has decreased. If the same thing had been done, but with care that....”

> Russian: — Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями. Рабочий наш только одно знает — напиться, как свинья, пьяный и испортит всё, что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть всё, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства. Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если бы сделали то же, да с расчетом...

[¶20] And he proceeded to unfold his own scheme of emancipation by means of which these drawbacks might have been avoided.

> Russian: И он начал развивать свой план освобождения, при котором были бы устранены эти неудобства.

[¶21] This did not interest Levin, but when he had finished, Levin went back to his first position, and, addressing Sviazhsky, and trying to draw him into expressing his serious opinion:—

> Russian: Левина не интересовало это, но, когда он кончил, Левин вернулся к первому его положению и сказал, обращаясь к Свияжскому и стараясь вызвать его на высказывание своего серьезного мнения:

[¶22] “That the standard of culture is falling, and that with our present relations to the peasants there is no possibility of farming on a rational system to yield a profit—that’s perfectly true,” said he.

> Russian: — То, что уровень хозяйства спускается и что при наших отношениях к рабочим нет возможности вести выгодно рациональное хозяйство, это совершенно справедливо, — сказал он.

[¶23] “I don’t believe it,” Sviazhsky replied quite seriously; “all I see is that we don’t know how to cultivate the land, and that our system of agriculture in the serf days was by no means too high, but too low. We have no machines, no good stock, no efficient supervision; we don’t even know how to keep accounts. Ask any landowner; he won’t be able to tell you what crop’s profitable, and what’s not.”

> Russian: — Я не нахожу, — уже серьезно возразил Свияжский, — я только вижу то, что мы не умеем вести хозяйство и что, напротив, то хозяйство, которое мы вели при крепостном праве, не то что слишком высоко, а слишком низко. У нас нет ни машин, ни рабочего скота хорошего, ни управления настоящего, ни считать мы не умеем. Спросите у хозяина, — он не знает, что ему выгодно, что невыгодно.

[¶24] “Italian bookkeeping,” said the gentleman of the gray whiskers ironically. “You may keep your books as you like, but if they spoil everything for you, there won’t be any profit.”

> Russian: — Итальянская бухгалтерия, — сказал иронически помещик. — Там как ни считай, как вам всё перепортят, барыша не будет.

[¶25] “Why do they spoil things? A poor thrashing machine, or your Russian presser, they will break, but my steam press they don’t break. A wretched Russian nag they’ll ruin, but keep good dray-horses—they won’t ruin them. And so it is all round. We must raise our farming to a higher level.”

> Russian: — Зачем же перепортят? Дрянную молотилку, российский топчачек ваш, сломают, а мою паровую не сломают. Лошаденку рассейскую, как это? тасканской породы, что за хвост таскать, вам испортят, а заведите першеронов или хоть битюков, их не испортят. И так всё. Нам выше надо поднимать хозяйство.

[¶26] “Oh, if one only had the means to do it, Nikolay Ivanovitch! It’s all very well for you; but for me, with a son to keep at the university, lads to be educated at the high school—how am I going to buy these dray-horses?”

> Russian: — Да было бы из чего, Николай Иваныч! Вам хорошо, а я сына в университете содержи, малых в гимназии воспитывай, — так мне першеронов не купить.

[¶27] “Well, that’s what the land banks are for.”

> Russian: — А на это банки.

[¶28] “To get what’s left me sold by auction? No, thank you.”

> Russian: — Чтобы последнее с молотка продали? Нет, благодарю!

[¶29] “I don’t agree that it’s necessary or possible to raise the level of agriculture still higher,” said Levin. “I devote myself to it, and I have means, but I can do nothing. As to the banks, I don’t know to whom they’re any good. For my part, anyway, whatever I’ve spent money on in the way of husbandry, it has been a loss: stock—a loss, machinery—a loss.”

> Russian: — Я несогласен, что нужно и можно поднять еще выше уровень хозяйства, — сказал Левин. — Я занимаюсь этим, и у меня есть средства, а я ничего не мог сделать. Банки не знаю кому полезны. Я, по крайней мере, на что ни затрачивал деньги в хозяйстве, всё с убытком: скотина — убыток, машина — убыток.

[¶30] “That’s true enough,” the gentleman with the gray whiskers chimed in, positively laughing with satisfaction.

> Russian: — Вот это верно, — засмеявшись даже от удовольствия, подтвердил помещик с седыми усами.

[¶31] “And I’m not the only one,” pursued Levin. “I mix with all the neighboring landowners, who are cultivating their land on a rational system; they all, with rare exceptions, are doing so at a loss. Come, tell us how does your land do—does it pay?” said Levin, and at once in Sviazhsky’s eyes he detected that fleeting expression of alarm which he had noticed whenever he had tried to penetrate beyond the outer chambers of Sviazhsky’s mind.

> Russian: — И я не один, — продолжал Левин, — я сошлюсь на всех хозяев, ведущих рационально дело; все, зa редкими исключениями, ведут дело в убыток. Ну, вы скажите, чтò ваше хозяйство — выгодно? — сказал Левин, и тотчас же во взгляде Свияжского Левин заметил то мимолетное выражение испуга, которое он замечал, когда хотел проникнуть далее приемных комнат ума Свияжского.

[¶32] Moreover, this question on Levin’s part was not quite in good faith. Madame Sviazhskaya had just told him at tea that they had that summer invited a German expert in bookkeeping from Moscow, who for a consideration of five hundred roubles had investigated the management of their property, and found that it was costing them a loss of three thousand odd roubles. She did not remember the precise sum, but it appeared that the German had worked it out to the fraction of a farthing.

> Russian: Кроме того, этот вопрос со стороны Левина был не совсем добросовестен. Хозяйка зa чаем только что говорила ему, что они нынче летом приглашали из Москвы Немца, знатока бухгалтерии, который за пятьсот рублей вознаграждения учел их хозяйство и нашел, что оно приносит убытка 3000 с чем-то рублей. Она не помнила именно сколько, но, кажется, Немец высчитал до четверти копейки.

[¶33] The gray-whiskered landowner smiled at the mention of the profits of Sviazhsky’s farming, obviously aware how much gain his neighbor and marshal was likely to be making.

> Russian: Помещик при упоминании о выгодах хозяйства Свияжского улыбнулся, очевидно зная, какой мог быть барыш у соседа и предводителя.

[¶34] “Possibly it does not pay,” answered Sviazhsky. “That merely proves either that I’m a bad manager, or that I’ve sunk my capital for the increase of my rents.”

> Russian: — Может быть, невыгодно, — отвечал Свияжский. — Это только доказывает, или что я плохой хозяин, или что я затрачиваю капитал на увеличение ренты.

[¶35] “Oh, rent!” Levin cried with horror. “Rent there may be in Europe, where land has been improved by the labor put into it, but with us all the land is deteriorating from the labor put into it—in other words they’re working it out; so there’s no question of rent.”

> Russian: — Ах, рента! — с ужасом воскликнул Левин. — Может быть, есть рента в Европе, где земля стала лучше от положенного на нее труда, но у нас вся земля становится хуже от положенного труда, т. е. что ее выпашут, — стало быть, нет ренты.

[¶36] “How no rent? It’s a law.”

> Russian: — Как нет ренты? Это закон.

[¶37] “Then we’re outside the law; rent explains nothing for us, but simply muddles us. No, tell me how there can be a theory of rent?...”

> Russian: — То мы вне закона: рента ничего для нас не объяснит, а, напротив, запутает. Нет, вы скажите, как учение о ренте может быть...

[¶38] “Will you have some junket? Masha, pass us some junket or raspberries.” He turned to his wife. “Extraordinarily late the raspberries are lasting this year.”

> Russian: — Хотите простокваши? Маша, пришли нам сюда простокваши или малины, — обратился он к жене. — Нынче замечательно поздно малина держится.

[¶39] And in the happiest frame of mind Sviazhsky got up and walked off, apparently supposing the conversation to have ended at the very point when to Levin it seemed that it was only just beginning.

> Russian: И в самом приятном расположении духа Свияжский встал и отошел, видимо, предполагая, что разговор окончен на том самом месте, где Левину казалось, что он только начинается.

[¶40] Having lost his antagonist, Levin continued the conversation with the gray-whiskered landowner, trying to prove to him that all the difficulty arises from the fact that we don’t find out the peculiarities and habits of our laborer; but the landowner, like all men who think independently and in isolation, was slow in taking in any other person’s idea, and particularly partial to his own. He stuck to it that the Russian peasant is a swine and likes swinishness, and that to get him out of his swinishness one must have authority, and there is none; one must have the stick, and we have become so liberal that we have all of a sudden replaced the stick that served us for a thousand years by lawyers and model prisons, where the worthless, stinking peasant is fed on good soup and has a fixed allowance of cubic feet of air.

> Russian: Лишившись собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь доказать ему, что всё затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать свойств, привычек нашего рабочего; но помещик был, как и все люди, самобытно и уединенно думающие, туг к пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к своей. Он настаивал на том, что русский мужик есть свинья и любит свинство, и, чтобы вывести его из свинства, нужна власть, а ее нет, нужна палка, а мы стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим супом и высчитывают им кубические футы воздуха.

[¶41] “What makes you think,” said Levin, trying to get back to the question, “that it’s impossible to find some relation to the laborer in which the labor would become productive?”

> Russian: — Отчего вы думаете, — говорил Левин, стараясь вернуться к вопросу, что нельзя найти такого отношения к рабочей силе, при которой работа была бы производительна.

[¶42] “That never could be so with the Russian peasantry; we’ve no power over them,” answered the landowner.

> Russian: — Никогда этого с русским народом не будет! Власти нет, — отвечал помещик.

[¶43] “How can new conditions be found?” said Sviazhsky. Having eaten some junket and lighted a cigarette, he came back to the discussion. “All possible relations to the labor force have been defined and studied,” he said. “The relic of barbarism, the primitive commune with each guarantee for all, will disappear of itself; serfdom has been abolished—there remains nothing but free labor, and its forms are fixed and ready made, and must be adopted. Permanent hands, day-laborers, rammers—you can’t get out of those forms.”

> Russian: — Как же новые условия могут быть найдены? — сказал Свияжский, поев простокваши, закурив папиросу и опять подойдя к спорящим. — Все возможные отношения к рабочей силе определены и изучены, сказал он. — Остаток варварства — первобытная община с круговою порукой сама собой распадается, крепостное право уничтожилось, остается только свободный труд, и формы его определены и готовы, и надо брать их. Батрак, поденный, фермер — и из этого вы не выйдете.

[¶44] “But Europe is dissatisfied with these forms.”

> Russian: — Но Европа недовольна этими формами.

[¶45] “Dissatisfied, and seeking new ones. And will find them, in all probability.”

> Russian: — Недовольна и ищет новых. И найдет, вероятно.

[¶46] “That’s just what I was meaning,” answered Levin. “Why shouldn’t we seek them for ourselves?”

> Russian: — Я про то только и говорю, — отвечал Левин. — Почему же нам не искать с своей стороны?

[¶47] “Because it would be just like inventing afresh the means for constructing railways. They are ready, invented.”

> Russian: — Потому что это всё равно, что придумывать вновь приемы для постройки железных дорог. Они готовы, придуманы.

[¶48] “But if they don’t do for us, if they’re stupid?” said Levin.

> Russian: — Но если они нам не приходятся, если они глупы? — сказал Левин.

[¶49] And again he detected the expression of alarm in the eyes of Sviazhsky.

> Russian: И опять он заметил выражение испуга в глазах Свияжского.

[¶50] “Oh, yes; we’ll bury the world under our caps! We’ve found the secret Europe was seeking for! I’ve heard all that; but, excuse me, do you know all that’s been done in Europe on the question of the organization of labor?”

> Russian: — Да, это: мы шапками закидаем, мы нашли то, чего ищет Европа! Всё это я знаю, но, извините меня, вы знаете ли всё, что сделано в Европе по вопросу об устройстве рабочих?

[¶51] “No, very little.”

> Russian: — Нет, плохо.

[¶52] “That question is now absorbing the best minds in Europe. The Schulze-Delitsch movement.... And then all this enormous literature of the labor question, the most liberal Lassalle movement ... the Mulhausen experiment? That’s a fact by now, as you’re probably aware.”

> Russian: — Этот вопрос занимает теперь лучшие умы в Европе. Шульце-Деличевское направление... Потом вся эта громадная литература рабочего вопроса, самого либерального Лассалевского направления... Мильгаузенское устройство — это уже факт, вы, верно, знаете.

[¶53] “I have some idea of it, but very vague.”

> Russian: — Я имею понятие, но очень смутное.

[¶54] “No, you only say that; no doubt you know all about it as well as I do. I’m not a professor of sociology, of course, but it interested me, and really, if it interests you, you ought to study it.”

> Russian: — Нет, вы только говорите; вы, верно, знаете всё это не хуже меня. Я, разумеется, не социальный профессор, но меня это интересовало, и, право, если вас интересует, вы займитесь.

[¶55] “But what conclusion have they come to?”

> Russian: — Но к чему же они пришли?

[¶56] “Excuse me....”

> Russian: — Виноват....

[¶57] The two neighbors had risen, and Sviazhsky, once more checking Levin in his inconvenient habit of peeping into what was beyond the outer chambers of his mind, went to see his guests out.

> Russian: Помещики встали, и Свияжский, опять остановив Левина в его неприятной привычке заглядывать в то, что сзади приемных комнат его ума, пошел провожать своих гостей.

## 97. Part Three · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/97/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/97/#p-N

[¶0] Levin was insufferably bored that evening with the ladies; he was stirred as he had never been before by the idea that the dissatisfaction he was feeling with his system of managing his land was not an exceptional case, but the general condition of things in Russia; that the organization of some relation of the laborers to the soil in which they would work, as with the peasant he had met half-way to the Sviazhskys’, was not a dream, but a problem which must be solved. And it seemed to him that the problem could be solved, and that he ought to try and solve it.

> Russian: Левину невыносимо скучно было в этот вечер с дамами: его, как никогда прежде, волновала мысль о том, что то недовольство хозяйством, которое он теперь испытывал, есть не исключительное его положение, а общее условие, в котором находится дело в России, что устройство какого-нибудь такого отношения рабочих, где бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть не мечта, а задача, которую необходимо решить. И ему казалось, что эту задачу можно решить и должно попытаться это сделать.

[¶1] After saying good-night to the ladies, and promising to stay the whole of the next day, so as to make an expedition on horseback with them to see an interesting ruin in the crown forest, Levin went, before going to bed, into his host’s study to get the books on the labor question that Sviazhsky had offered him. Sviazhsky’s study was a huge room, surrounded by bookcases and with two tables in it—one a massive writing-table, standing in the middle of the room, and the other a round table, covered with recent numbers of reviews and journals in different languages, ranged like the rays of a star round the lamp. On the writing-table was a stand of drawers marked with gold lettering, and full of papers of various sorts.

> Russian: Простившись с дамами и обещав пробыть завтра еще целый день, с тем чтобы вместе ехать верхом осматривать интересный провал в казенном лесу, Левин перед сном зашел в кабинет хозяина, чтобы взять книги о рабочем вопросе, которые Свияжский предложил ему. Кабинет Свияжского была огромная комната, обставленная шкафами с книгами и с двумя столами — одним массивным письменным, стоявшим по середине комнаты, и другим круглым, уложенным звездою вокруг лампы на разных языках последними нумерами газет и журналов. У письменного стола была стойка с обозначенными золотыми ярлыками ящиками различного рода дел.

[¶2] Sviazhsky took out the books, and sat down in a rocking-chair.

> Russian: Свияжский достал книги и сел в качающееся кресло.

[¶3] “What are you looking at there?” he said to Levin, who was standing at the round table looking through the reviews.

> Russian: — Что это вы смотрите? — сказал он Левину, который, остановившись у круглого стола, переглядывал журналы.

[¶4] “Oh, yes, there’s a very interesting article here,” said Sviazhsky of the review Levin was holding in his hand. “It appears,” he went on, with eager interest, “that Friedrich was not, after all, the person chiefly responsible for the partition of Poland. It is proved....”

> Russian: — Ах да, тут очень интересная статья, — сказал Свияжский про журнал, который Левин держал в руках. — Оказывается, — прибавил он с веселым оживлением, — что главным виновником раздела Польши был совсем не Фридрих. Оказывается...

[¶5] And with his characteristic clearness, he summed up those new, very important, and interesting revelations. Although Levin was engrossed at the moment by his ideas about the problem of the land, he wondered, as he heard Sviazhsky: “What is there inside of him? And why, why is he interested in the partition of Poland?” When Sviazhsky had finished, Levin could not help asking: “Well, and what then?” But there was nothing to follow. It was simply interesting that it had been proved to be so and so. But Sviazhsky did not explain, and saw no need to explain why it was interesting to him.

> Russian: И он с свойственною ему ясностью рассказал вкратце эти новые, очень важные и интересные открытия. Несмотря на то, что Левина занимала теперь больше всего мысль о хозяйстве, он, слушая хозяина, спрашивал себя: «Что там в нем сидит? И почему, почему ему интересен раздел Польши?» Когда Свияжский кончил, Левин невольно спросил: «Ну так что же?» Но ничего не было. Было только интересно то, что «оказывалось» Но Свияжский не объяснил и не нашел нужным объяснять, почему это было ему интересно.

[¶6] “Yes, but I was very much interested by your irritable neighbor,” said Levin, sighing. “He’s a clever fellow, and said a lot that was true.”

> Russian: — Да, но меня очень заинтересовал сердитый помещик, — вздохнув сказал Левин. — Он умен и много правды говорил.

[¶7] “Oh, get along with you! An inveterate supporter of serfdom at heart, like all of them!” said Sviazhsky.

> Russian: — Ах, подите! Закоренелый тайный крепостник, как они все! — сказал Свияжский.

[¶8] “Whose marshal you are.”

> Russian: — Коих вы предводитель...

[¶9] “Yes, only I marshal them in the other direction,” said Sviazhsky, laughing.

> Russian: — Да, только я их предводительствую в другую сторону, — смеясь сказал Свияжский.

[¶10] “I’ll tell you what interests me very much,” said Levin. “He’s right that our system, that’s to say of rational farming, doesn’t answer, that the only thing that answers is the money-lender system, like that meek-looking gentleman’s, or else the very simplest.... Whose fault is it?”

> Russian: — Меня очень занимает вот что, — сказал Левин. — Он прав, что дело наше, то есть рационального хозяйства, нейдет, что идет только хозяйство ростовщическое, как у этого тихонького, или самое простое. Кто в этом виноват?

[¶11] “Our own, of course. Besides, it’s not true that it doesn’t answer. It answers with Vassiltchikov.”

> Russian: — Разумеется, мы сами. Да и потом, не правда, что оно нейдет. У Васильчикова идет.

[¶12] “A factory....”

> Russian: — Завод...

[¶13] “But I really don’t know what it is you are surprised at. The people are at such a low stage of rational and moral development, that it’s obvious they’re bound to oppose everything that’s strange to them. In Europe, a rational system answers because the people are educated; it follows that we must educate the people—that’s all.”

> Russian: — Но я всё-таки не знаю, что вас удивляет. Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, — вот и всё.

[¶14] “But how are we to educate the people?”

> Russian: — Но как же образовать народ?

[¶15] “To educate the people three things are needed: schools, and schools, and schools.”

> Russian: — Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.

[¶16] “But you said yourself the people are at such a low stage of material development: what help are schools for that?”

> Russian: — Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития. Чем же тут помогут школы?

[¶17] “Do you know, you remind me of the story of the advice given to the sick man—You should try purgative medicine. Taken: worse. Try leeches. Tried them: worse. Well, then, there’s nothing left but to pray to God. Tried it: worse. That’s just how it is with us. I say political economy; you say—worse. I say socialism: worse. Education: worse.”

> Russian: — Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: «вы бы попробовали слабительное». — «Давали: хуже». — «Попробуйте пиявки». — «Пробовали: хуже». — «Ну, так уж только молитесь Богу». — «Пробовали: хуже». Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите — хуже. Я говорю социализм — хуже. Образование — хуже.

[¶18] “But how do schools help matters?”

> Russian: — Да чем же помогут школы?

[¶19] “They give the peasant fresh wants.”

> Russian: — Дадут ему другие потребности.

[¶20] “Well, that’s a thing I’ve never understood,” Levin replied with heat. “In what way are schools going to help the people to improve their material position? You say schools, education, will give them fresh wants. So much the worse, since they won’t be capable of satisfying them. And in what way a knowledge of addition and subtraction and the catechism is going to improve their material condition, I never could make out. The day before yesterday, I met a peasant woman in the evening with a little baby, and asked her where she was going. She said she was going to the wise woman; her boy had screaming fits, so she was taking him to be doctored. I asked, ‘Why, how does the wise woman cure screaming fits?’ ‘She puts the child on the hen-roost and repeats some charm....’”

> Russian: — Вот этого я никогда не понимал, — с горячностью возразил Левин. — Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние? Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что он не в силах будет удовлетворить им. А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять. Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет. Она говорит: «к бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить». Я спросил, как бабка лечит криксу. «Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то».

[¶21] “Well, you’re saying it yourself! What’s wanted to prevent her taking her child to the hen-roost to cure it of screaming fits is just....” Sviazhsky said, smiling good-humoredly.

> Russian: — Ну вот, вы сами говорите! Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно... — весело улыбаясь, сказал Свияжский.

[¶22] “Oh, no!” said Levin with annoyance; “that method of doctoring I merely meant as a simile for doctoring the people with schools. The people are poor and ignorant—that we see as surely as the peasant woman sees the baby is ill because it screams. But in what way this trouble of poverty and ignorance is to be cured by schools is as incomprehensible as how the hen-roost affects the screaming. What has to be cured is what makes him poor.”

> Russian: — Ах нет! — с досадой сказал Левин, — это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован — это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему от этой беды бедности и необразования помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.

[¶23] “Well, in that, at least, you’re in agreement with Spencer, whom you dislike so much. He says, too, that education may be the consequence of greater prosperity and comfort, of more frequent washing, as he says, but not of being able to read and write....”

> Russian: — Ну, в этом вы, по крайней мере, сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием бòльшего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать...

[¶24] “Well, then, I’m very glad—or the contrary, very sorry, that I’m in agreement with Spencer; only I’ve known it a long while. Schools can do no good; what will do good is an economic organization in which the people will become richer, will have more leisure—and then there will be schools.”

> Russian: — Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, — и тогда будут и школы.

[¶25] “Still, all over Europe now schools are obligatory.”

> Russian: — Однако во всей Европе теперь школы обязательны.

[¶26] “And how far do you agree with Spencer yourself about it?” asked Levin.

> Russian: — А как же вы сами согласны в этом со Спенсером? — спросил Левин.

[¶27] But there was a gleam of alarm in Sviazhsky’s eyes, and he said smiling:

> Russian: Но в глазах Свияжского мелькнуло выражение испуга, и он улыбаясь сказал:

[¶28] “No; that screaming story is positively capital! Did you really hear it yourself?”

> Russian: — Нет, эта крикса превосходна! Неужели вы сами слышали?

[¶29] Levin saw that he was not to discover the connection between this man’s life and his thoughts. Obviously he did not care in the least what his reasoning led him to; all he wanted was the process of reasoning. And he did not like it when the process of reasoning brought him into a blind alley. That was the only thing he disliked, and avoided by changing the conversation to something agreeable and amusing.

> Russian: Левин видел, что так и не найдет он связи жизни этого человека с его мыслями. Очевидно, ему совершенно было всё равно, к чему приведет его рассуждение; ему нужен был только процесс рассуждения. И ему неприятно было, когда процесс рассуждения заводил его в тупой переулок. Этого только он не любил и избегал, переводя разговор на что-нибудь приятно-веселое.

[¶30] All the impressions of the day, beginning with the impression made by the old peasant, which served, as it were, as the fundamental basis of all the conceptions and ideas of the day, threw Levin into violent excitement. This dear good Sviazhsky, keeping a stock of ideas simply for social purposes, and obviously having some other principles hidden from Levin, while with the crowd, whose name is legion, he guided public opinion by ideas he did not share; that irascible country gentleman, perfectly correct in the conclusions that he had been worried into by life, but wrong in his exasperation against a whole class, and that the best class in Russia; his own dissatisfaction with the work he had been doing, and the vague hope of finding a remedy for all this—all was blended in a sense of inward turmoil, and anticipation of some solution near at hand.

> Russian: Все впечатления этого дня, начиная с впечатления мужика на половине дороги, которое служило как бы основным базисом всех нынешних впечатлений и мыслей, сильно взволновали Левина. Этот милый Свияжский, держащий при себе мысли только для общественного употребления и, очевидно, имеющий другие какие-то, тайные для Левина основы жизни и вместе с тем он с толпой, имя которой легион, руководящий общественным мнением чуждыми ему мыслями; этот озлобленный помещик, совершенно правый в своих рассуждениях, вымученных жизнью, но неправый своим озлоблением к целому классу и самому лучшему классу России; собственное недовольство своею деятельностью и смутная надежда найти поправку всему этому — всё это сливалось в чувство внутренней тревоги и ожидание близкого разрешения.

[¶31] Left alone in the room assigned him, lying on a spring mattress that yielded unexpectedly at every movement of his arm or his leg, Levin did not fall asleep for a long while. Not one conversation with Sviazhsky, though he had said a great deal that was clever, had interested Levin; but the conclusions of the irascible landowner required consideration. Levin could not help recalling every word he had said, and in imagination amending his own replies.

> Russian: Оставшись в отведенной комнате, лежа на пружинном тюфяке, подкидывавшем неожиданно при каждом движении его руки и ноги, Левин долго не спал. Ни один разговор со Свияжским, хотя и много умного было сказано им, не интересовал Левина; но доводы помещика требовали обсуждения. Левин невольно вспомнил все его слова и поправлял в своем воображении то, что он отвечал ему.

[¶32] “Yes, I ought to have said to him: You say that our husbandry does not answer because the peasant hates improvements, and that they must be forced on him by authority. If no system of husbandry answered at all without these improvements, you would be quite right. But the only system that does answer is where laborer is working in accordance with his habits, just as on the old peasant’s land half-way here. Your and our general dissatisfaction with the system shows that either we are to blame or the laborers. We have gone our way—the European way—a long while, without asking ourselves about the qualities of our labor force. Let us try to look upon the labor force not as an abstract force, but as the _Russian peasant_ with his instincts, and we shall arrange our system of culture in accordance with that. Imagine, I ought to have said to him, that you have the same system as the old peasant has, that you have found means of making your laborers take an interest in the success of the work, and have found the happy mean in the way of improvements which they will admit, and you will, without exhausting the soil, get twice or three times the yield you got before. Divide it in halves, give half as the share of labor, the surplus left you will be greater, and the share of labor will be greater too. And to do this one must lower the standard of husbandry and interest the laborers in its success. How to do this?—that’s a matter of detail; but undoubtedly it can be done.”

> Russian: «Да, я должен был сказать ему: вы говорите, что хозяйство наше нейдет потому, что мужик ненавидит все усовершенствования и что их надо вводить властью; но если бы хозяйство совсем не шло без этих усовершенствований, вы бы были правы; но оно идет, и идет только там, где рабочий действует сообразно с своими привычками, как у старика на половине дороги. Ваше и наше общее недовольство хозяйством доказывает, что виноваты мы или рабочие. Мы давно уже ломим по-своему, по-европейски, не спрашиваясь о свойствах рабочей силы. Попробуем признать рабочую силу не идеальною рабочею силой, а русским мужиком с его инстинктами и будем устраивать сообразно с этим хозяйство. Представьте себе, должен бы я был сказать ему, что у вас хозяйство ведется, как у старика, что вы нашли средство заинтересовывать рабочих в успехе работы и нашли ту же середину в усовершенствованиях, которую они признают, — и вы, не истощая почвы, получите вдвое, втрое против прежнего. Разделите пополам, отдайте половину рабочей силе; та разность, которая вам останется, будет больше, и рабочей силе достанется больше. А чтобы сделать это, надо спустить уровень хозяйства и заинтересовать рабочих в успехе хозяйства. Как это сделать — это вопрос подробностей, но несомненно, что это возможно».

[¶33] This idea threw Levin into a great excitement. He did not sleep half the night, thinking over in detail the putting of his idea into practice. He had not intended to go away next day, but he now determined to go home early in the morning. Besides, the sister-in-law with her low-necked bodice aroused in him a feeling akin to shame and remorse for some utterly base action. Most important of all—he must get back without delay: he would have to make haste to put his new project to the peasants before the sowing of the winter wheat, so that the sowing might be undertaken on a new basis. He had made up his mind to revolutionize his whole system.

> Russian: Мысль эта привела Левина в сильное волнение. Он не спал половину ночи, обдумывая подробности для приведения мысли в исполнение. Он не сбирался уезжать на другой день, но теперь решил, что уедет рано утром домой. Кроме того, эта свояченица с вырезом в платье производила в нем чувство, подобное стыду и раскаянию в совершенном дурном поступке. Главное же — ему нужно было ехать не откладывая: надо успеть предложить мужикам новый проект, прежде чем посеяно озимое, с тем чтобы сеять его уже на новых основаниях. Он решил перевернуть всё прежнее хозяйство.

## 98. Part Three · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98/#p-N

[¶0] The carrying out of Levin’s plan presented many difficulties; but he struggled on, doing his utmost, and attained a result which, though not what he desired, was enough to enable him, without self-deception, to believe that the attempt was worth the trouble. One of the chief difficulties was that the process of cultivating the land was in full swing, that it was impossible to stop everything and begin it all again from the beginning, and the machine had to be mended while in motion.

> Russian: Исполнение плана Левина представляло много трудностей; но он бился, сколько было сил, и достиг хотя и не того, чего он желал, но того, что он мог, не обманывая себя, верить, что дело это стоит работы. Одна из главных трудностей была та, что хозяйство уже шло, что нельзя было остановить всё и начать всё сначала, а надо было на ходу перелаживать машину.

[¶1] When on the evening that he arrived home he informed the bailiff of his plans, the latter with visible pleasure agreed with what he said so long as he was pointing out that all that had been done up to that time was stupid and useless. The bailiff said that he had said so a long while ago, but no heed had been paid him. But as for the proposal made by Levin—to take a part as shareholder with his laborers in each agricultural undertaking—at this the bailiff simply expressed a profound despondency, and offered no definite opinion, but began immediately talking of the urgent necessity of carrying the remaining sheaves of rye the next day, and of sending the men out for the second ploughing, so that Levin felt that this was not the time for discussing it.

> Russian: Когда он, в тот же вечер, как приехал домой, сообщил приказчику свои планы, приказчик с видимым удовольствием согласился с тою частью речи, которая показывала, что всё делаемое до сих пор было вздор и невыгодно. Приказчик сказал, что он давно говорил это, но что его не хотели слушать. Что же касалось до предложения, сделанного Левиным, — принять участие, как пайщику, вместе с работниками во всем хозяйственном предприятии, — то приказчик на это выразил только большое уныние и никакого определенного мнения, а тотчас заговорил о необходимости на завтра свезти остальные снопы ржи и послать двоить, так что Левин почувствовал, что теперь не до этого.

[¶2] On beginning to talk to the peasants about it, and making a proposition to cede them the land on new terms, he came into collision with the same great difficulty that they were so much absorbed by the current work of the day, that they had not time to consider the advantages and disadvantages of the proposed scheme.

> Russian: Заговаривая с мужиками о том же и делая им предложения сдачи на новых условиях земель, он тоже сталкивался с тем главным затруднением, что они были так заняты текущей работой дня, что им некогда было обдумывать выгоды и невыгоды предприятия.

[¶3] The simple-hearted Ivan, the cowherd, seemed completely to grasp Levin’s proposal—that he should with his family take a share of the profits of the cattle-yard—and he was in complete sympathy with the plan. But when Levin hinted at the future advantages, Ivan’s face expressed alarm and regret that he could not hear all he had to say, and he made haste to find himself some task that would admit of no delay: he either snatched up the fork to pitch the hay out of the pens, or ran to get water or to clear out the dung.

> Russian: Наивный мужик Иван скотник, казалось, понял вполне предложение Левина — принять с семьей участие в выгодах скотного двора — и вполне сочувствовал этому предприятию. Но когда Левин внушал ему будущие выгоды, на лице Ивана выражалась тревога и сожаление, что он не может всего дослушать, и он поспешно находил себе какое-нибудь не терпящее отлагательства дело: или брался за вилы докидывать сено из денника, или наливать воду, или подчищать навоз.

[¶4] Another difficulty lay in the invincible disbelief of the peasant that a landowner’s object could be anything else than a desire to squeeze all he could out of them. They were firmly convinced that his real aim (whatever he might say to them) would always be in what he did not say to them. And they themselves, in giving their opinion, said a great deal but never said what was their real object. Moreover (Levin felt that the irascible landowner had been right) the peasants made their first and unalterable condition of any agreement whatever that they should not be forced to any new methods of tillage of any kind, nor to use new implements. They agreed that the modern plough ploughed better, that the scarifier did the work more quickly, but they found thousands of reasons that made it out of the question for them to use either of them; and though he had accepted the conviction that he would have to lower the standard of cultivation, he felt sorry to give up improved methods, the advantages of which were so obvious. But in spite of all these difficulties he got his way, and by autumn the system was working, or at least so it seemed to him.

> Russian: Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель. Кроме того (Левин чувствовал, что желчный помещик был прав), крестьяне первым и неизменным условием какого бы то ни было соглашения ставили то, чтобы они не были принуждаемы к каким бы то ни было новым приемам хозяйства и к употреблению новых орудий. Они соглашались, что плуг пашет лучше, что скоропашка работает успешнее, но они находили тысячи причин, почему нельзя было им употреблять ни то, ни другое, и хотя он и убежден был, что надо спустить уровень хозяйства, ему жалко было отказаться от усовершенствований, выгода которых была так очевидна. Но, несмотря на все эти трудности, он добился своего, и к осени дело пошло или, по крайней мере, ему так казалось.

[¶5] At first Levin had thought of giving up the whole farming of the land just as it was to the peasants, the laborers, and the bailiff on new conditions of partnership; but he was very soon convinced that this was impossible, and determined to divide it up. The cattle-yard, the garden, hay fields, and arable land, divided into several parts, had to be made into separate lots. The simple-hearted cowherd, Ivan, who, Levin fancied, understood the matter better than any of them, collecting together a gang of workers to help him, principally of his own family, became a partner in the cattle-yard. A distant part of the estate, a tract of waste land that had lain fallow for eight years, was with the help of the clever carpenter, Fyodor Ryezunov, taken by six families of peasants on new conditions of partnership, and the peasant Shuraev took the management of all the vegetable gardens on the same terms. The remainder of the land was still worked on the old system, but these three associated partnerships were the first step to a new organization of the whole, and they completely took up Levin’s time.

> Russian: Сначала Левин думал сдать всё хозяйство, как оно было, мужикам работникам и приказчику на новых товарищеских условиях, но очень скоро убедился, что это невозможно, и решился подразделить хозяйство. Скотный двор, сад, огород, покосы, поля, разделенные на несколько отделов, должны были составить отдельные статьи. Наивный Иван скотник, лучше всех, казалось Левину, понявший дело, подобрав себе артель, преимущественно из своей семьи, стал участником скотного двора. Дальнее поле, лежавшее восемь лет в залежах под пусками, было взято с помощью умного плотника Федора Резунова шестью семьями мужиков на новых общественных основаниях, и мужик Шураев снял на тех же условиях все огороды. Остальное еще было по старому, но эти три статьи были началом нового устройства и вполне занимали Левина.

[¶6] It is true that in the cattle-yard things went no better than before, and Ivan strenuously opposed warm housing for the cows and butter made of fresh cream, affirming that cows require less food if kept cold, and that butter is more profitable made from sour cream, and he asked for wages just as under the old system, and took not the slightest interest in the fact that the money he received was not wages but an advance out of his future share in the profits.

> Russian: Правда, что на скотном дворе дело шло до сих пор не лучше, чем прежде, и Иван сильно противодействовал теплому помещению коров и сливочному маслу, утверждая, что корове на холоду потребуется меньше корму и что сметанное масло спорее, и требовал жалованья, как и в старину, и нисколько не интересовался тем, что деньги, получаемые им, были не жалованье, а выдача вперед доли барыша.

[¶7] It is true that Fyodor Ryezunov’s company did not plough over the ground twice before sowing, as had been agreed, justifying themselves on the plea that the time was too short. It is true that the peasants of the same company, though they had agreed to work the land on new conditions, always spoke of the land, not as held in partnership, but as rented for half the crop, and more than once the peasants and Ryezunov himself said to Levin, “If you would take a rent for the land, it would save you trouble, and we should be more free.” Moreover the same peasants kept putting off, on various excuses, the building of a cattleyard and barn on the land as agreed upon, and delayed doing it till the winter.

> Russian: Правда, что компания Федора Резунова не передвоила под посев плугами, как было уговорено, оправдываясь тем, что время коротко. Правда, мужики этой компании, хотя и условились вести это дело на новых основаниях, называли эту землю не общею, а испольною, и не раз и мужики этой артели и сам Резунов говорили Левину: «получили бы денежки за землю, и вам покойнее и нам бы развяза». Кроме того, мужики эти всё откладывали под разными предлогами условленную с ними постройку на этой земле скотного двора и риги и оттянули до зимы.

[¶8] It is true that Shuraev would have liked to let out the kitchen gardens he had undertaken in small lots to the peasants. He evidently quite misunderstood, and apparently intentionally misunderstood, the conditions upon which the land had been given to him.

> Russian: Правда, Шураев снятые им огороды хотел было раздать по мелочам мужикам. Он, очевидно, совершенно превратно и, казалось умышленно превратно понял условия, на которых ему была сдана земля.

[¶9] Often, too, talking to the peasants and explaining to them all the advantages of the plan, Levin felt that the peasants heard nothing but the sound of his voice, and were firmly resolved, whatever he might say, not to let themselves be taken in. He felt this especially when he talked to the cleverest of the peasants, Ryezunov, and detected the gleam in Ryezunov’s eyes which showed so plainly both ironical amusement at Levin, and the firm conviction that, if anyone were to be taken in, it would not be he, Ryezunov. But in spite of all this Levin thought the system worked, and that by keeping accounts strictly and insisting on his own way, he would prove to them in the future the advantages of the arrangement, and then the system would go of itself.

> Russian: Правда, часто, разговаривая с мужиками и разъясняя им все выгоды предприятия, Левин чувствовал, что мужики слушают при этом только пение его голоса и знают твердо, что, что бы он ни говорил, они не дадутся ему в обман. В особенности чувствовал он это, когда говорил с самым умным из мужиков, Резуновым, и заметил ту игру в глазах Резунова, которая ясно показывала и насмешку над Левиным и твердую уверенность, что если будет кто обманут, то уж никак не он, Резунов. Но, несмотря на всё это, Левин думал, что дело шло и что, строго ведя счеты и настаивая на своем, он докажет им в будущем выгоды такого устройства и что тогда дело пойдет само собой.

[¶10] These matters, together with the management of the land still left on his hands, and the indoor work over his book, so engrossed Levin the whole summer that he scarcely ever went out shooting. At the end of August he heard that the Oblonskys had gone away to Moscow, from their servant who brought back the side-saddle. He felt that in not answering Darya Alexandrovna’s letter he had by his rudeness, of which he could not think without a flush of shame, burned his ships, and that he would never go and see them again. He had been just as rude with the Sviazhskys, leaving them without saying good-bye. But he would never go to see them again either. He did not care about that now. The business of reorganizing the farming of his land absorbed him as completely as though there would never be anything else in his life. He read the books lent him by Sviazhsky, and copying out what he had not got, he read both the economic and socialistic books on the subject, but, as he had anticipated, found nothing bearing on the scheme he had undertaken. In the books on political economy—in Mill, for instance, whom he studied first with great ardor, hoping every minute to find an answer to the questions that were engrossing him—he found laws deduced from the condition of land culture in Europe; but he did not see why these laws, which did not apply in Russia, must be general. He saw just the same thing in the socialistic books: either they were the beautiful but impracticable fantasies which had fascinated him when he was a student, or they were attempts at improving, rectifying the economic position in which Europe was placed, with which the system of land tenure in Russia had nothing in common. Political economy told him that the laws by which the wealth of Europe had been developed, and was developing, were universal and unvarying. Socialism told him that development along these lines leads to ruin. And neither of them gave an answer, or even a hint, in reply to the question what he, Levin, and all the Russian peasants and landowners, were to do with their millions of hands and millions of acres, to make them as productive as possible for the common weal.

> Russian: Дела эти вместе с остальным хозяйством, оставшимся на его руках, вместе с работой кабинетною над своею книгой, так занимали всё лето Левина, что он почти и не ездил на охоту. Он узнал в конце августа о том, что Облонские уехали в Москву, от их человека, привезшего назад седло. Он чувствовал, что, не ответив на письмо Дарьи Александровны, своею невежливостью, о которой он без краски стыда не мог вспомнить, он сжег свои корабли и никогда уж не поедет к ним. Точно так же он поступил и со Свияжским, уехав, не простившись. Но он к ним тоже никогда не поедет. Теперь это ему было всё равно. Дело нового устройства своего хозяйства занимало его так, как еще ничто никогда в жизни. Он перечитал книги, данные ему Свияжским, и, выписав то, чего у него не было, перечитал и политико-экономические и социалистические книги по этому предмету и, как он ожидал, ничего не нашел такого, что относилось бы до предпринятого им дела. В политико-экономических книгах, в Милле, например, которого он изучал первого с большим жаром, надеясь всякую минуту найти разрешение занимавших его вопросов, он нашел выведенные из положения европейского хозяйства законы; но он никак не видел, почему эти законы, неприложимые к России, должны быть общие. То же самое он видел и в социалистических книгах: или это были прекрасные фантазии, но неприложимые, которыми он увлекался, еще бывши студентом, — или поправки, починки того положения дела, в которое поставлена была Европа и с которым земледельческое дело в России не имело ничего общего. Политическая экономия говорила, что законы, по которым развилось и развивается богатство Европы, суть законы всеобщие и несомненные. Социалистическое учение говорило, что развитие по этим законам ведет к погибели. И ни то, ни другое не давало не только ответа, но ни малейшего намека на то, что ему, Левину, и всем русским мужикам и землевладельцам делать с своими миллионами рук и десятин, чтоб они были наиболее производительны для общего благосостояния.

[¶11] Having once taken the subject up, he read conscientiously everything bearing on it, and intended in the autumn to go abroad to study land systems on the spot, in order that he might not on this question be confronted with what so often met him on various subjects. Often, just as he was beginning to understand the idea in the mind of anyone he was talking to, and was beginning to explain his own, he would suddenly be told: “But Kauffmann, but Jones, but Dubois, but Michelli? You haven’t read them: they’ve thrashed that question out thoroughly.”

> Russian: Уже раз взявшись за это дело, он добросовестно перечитывал всё, что относилось к его предмету, и намеревался осенью ехать зa границу, чтоб изучить еще это дело на месте, с тем чтобы с ним уже не случалось более по этому вопросу того, что так часто случалось с ним по различным вопросам. Только начнет он, бывало, понимать мысль собеседника и излагать свою, как вдруг ему говорят: «А Кауфман, а Джонс, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их. Прочтите; они разработали этот вопрос».

[¶12] He saw now distinctly that Kauffmann and Michelli had nothing to tell him. He knew what he wanted. He saw that Russia has splendid land, splendid laborers, and that in certain cases, as at the peasant’s on the way to Sviazhsky’s, the produce raised by the laborers and the land is great—in the majority of cases when capital is applied in the European way the produce is small, and that this simply arises from the fact that the laborers want to work and work well only in their own peculiar way, and that this antagonism is not incidental but invariable, and has its roots in the national spirit. He thought that the Russian people whose task it was to colonize and cultivate vast tracts of unoccupied land, consciously adhered, till all their land was occupied, to the methods suitable to their purpose, and that their methods were by no means so bad as was generally supposed. And he wanted to prove this theoretically in his book and practically on his land.

> Russian: Он видел теперь ясно, что Кауфман и Мичели ничего не имеют сказать ему. Он знал, чего он хотел. Он видел, что Россия имеет прекрасные земли, прекрасных рабочих и что в некоторых случаях, как у мужика на половине дороги, рабочие и земля производят много, в большинстве же случаев, когда по-европейски прикладывается капитал, производят мало, и что происходит это только оттого, что рабочие хотят работать и работают хорошо одним им свойственным образом, и что это противодействие не случайное, а постоянное, имеющее основание в духе народа. Он думал, что Русский народ, имеющий призвание заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства сознательно, до тех пор, пока все земли не заняты, держался нужных для этого приемов и что эти приемы совсем не так дурны, как это обыкновенно думают. И он хотел доказать это теоретически в книге и на практике в своем хозяйстве.

## 99. Part Three · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/99/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/99/#p-N

[¶0] At the end of September the timber had been carted for building the cattleyard on the land that had been allotted to the association of peasants, and the butter from the cows was sold and the profits divided. In practice the system worked capitally, or, at least, so it seemed to Levin. In order to work out the whole subject theoretically and to complete his book, which, in Levin’s daydreams, was not merely to effect a revolution in political economy, but to annihilate that science entirely and to lay the foundation of a new science of the relation of the people to the soil, all that was left to do was to make a tour abroad, and to study on the spot all that had been done in the same direction, and to collect conclusive evidence that all that had been done there was not what was wanted. Levin was only waiting for the delivery of his wheat to receive the money for it and go abroad. But the rains began, preventing the harvesting of the corn and potatoes left in the fields, and putting a stop to all work, even to the delivery of the wheat. The mud was impassable along the roads; two mills were carried away, and the weather got worse and worse.

> Russian: В конце сентября был свезен лес для постройки двора на отданной артели земле, и было продано масло от коров и разделен барыш. В хозяйстве на практике дело шло отлично или, по крайней мере, так казалось Левину. Для того же, чтобы теоретически разъяснить всё дело и окончить сочинение, которое, сообразно мечтаниям Левина, должно было не только произвести переворот в политической экономии, но совершенно уничтожить эту науку и положить начало новой науке — об отношениях народа к земле, нужно было только съездить за границу и изучить на месте всё, что там было сделано в этом направлении и найти убедительные доказательства, что всё то, что там сделано, — не то, что нужно. Левин ждал только поставки пшеницы, чтобы получить деньги и ехать за границу. Но начались дожди, не дававшие убрать оставшиеся в поле хлеба и картофель, и остановили все работы и даже поставку пшеницы. По дорогам была непролазная грязь; две мельницы снесло паводком, и погода всё становилась хуже и хуже.

[¶1] On the 30th of September the sun came out in the morning, and hoping for fine weather, Levin began making final preparations for his journey. He gave orders for the wheat to be delivered, sent the bailiff to the merchant to get the money owing him, and went out himself to give some final directions on the estate before setting off.

> Russian: 30 сентября показалось с утра солнце, и, надеясь на погоду, Левин стал решительно готовиться к отъезду. Он велел насыпать пшеницу, послал к купцу приказчика, чтобы взять деньги, и сам поехал по хозяйству, чтобы сделать последние распоряжения перед отъездом.

[¶2] Having finished all his business, soaked through with the streams of water which kept running down the leather behind his neck and his gaiters, but in the keenest and most confident temper, Levin returned homewards in the evening. The weather had become worse than ever towards evening; the hail lashed the drenched mare so cruelly that she went along sideways, shaking her head and ears; but Levin was all right under his hood, and he looked cheerfully about him at the muddy streams running under the wheels, at the drops hanging on every bare twig, at the whiteness of the patch of unmelted hailstones on the planks of the bridge, at the thick layer of still juicy, fleshy leaves that lay heaped up about the stripped elm-tree. In spite of the gloominess of nature around him, he felt peculiarly eager. The talks he had been having with the peasants in the further village had shown that they were beginning to get used to their new position. The old servant to whose hut he had gone to get dry evidently approved of Levin’s plan, and of his own accord proposed to enter the partnership by the purchase of cattle.

> Russian: Переделав однако все дела, мокрый от ручьев, которые по кожану заливались ему то за шею, то за голенища, но в самом бодром и возбужденном состоянии духа, Левин возвратился к вечеру домой. Непогода к вечеру разошлась еще хуже, крупа так больно стегала всю вымокшую, трясущую ушами и головой лошадь, что она шла боком; но Левину под башлыком было хорошо, и он весело поглядывал вокруг себя то на мутные ручьи, бежавшие по колеям, то на нависшие на каждом оголенном сучке капли, то на белизну пятна нерастаявшей крупы на досках моста, то на сочный, еще мясистый лист вяза, который обвалился густым слоем вокруг раздетого дерева. Несмотря на мрачность окружающей природы, он чувствовал себя особенно возбужденным. Разговоры с мужиками в дальней деревне показывали, что они начинали привыкать к своим отношениям. Дворник старик, к которому он заезжал обсушиться, очевидно, одобрял план Левина и сам предлагал вступить в товарищество по покупке скота.

[¶3] “I have only to go stubbornly on towards my aim, and I shall attain my end,” thought Levin; “and it’s something to work and take trouble for. This is not a matter of myself individually; the question of the public welfare comes into it. The whole system of culture, the chief element in the condition of the people, must be completely transformed. Instead of poverty, general prosperity and content; instead of hostility, harmony and unity of interests. In short, a bloodless revolution, but a revolution of the greatest magnitude, beginning in the little circle of our district, then the province, then Russia, the whole world. Because a just idea cannot but be fruitful. Yes, it’s an aim worth working for. And its being me, Kostya Levin, who went to a ball in a black tie, and was refused by the Shtcherbatskaya girl, and who was intrinsically such a pitiful, worthless creature—that proves nothing; I feel sure Franklin felt just as worthless, and he too had no faith in himself, thinking of himself as a whole. That means nothing. And he too, most likely, had an Agafea Mihalovna to whom he confided his secrets.”

> Russian: «Надо только упорно итти к своей цели, и я добьюсь своего», — думал Левин, — а работать и трудиться есть из-за чего. Это дело не мое личное, а тут вопрос об общем благе. Всё хозяйство, главное — положение всего народа, совершенно должно измениться. Вместо бедности — общее богатство, довольство; вместо вражды — согласие и связь интересов. Одним словом, революция бескровная, но величайшая революция, сначала в маленьком кругу нашего уезда, потом губернии, России, всего мира. Потому что мысль справедливая не может не быть плодотворна. Да, это цель, из-за которой стоит работать. И то, что это я, Костя Левин, тот самый, который приехал на бал в черном галстуке и которому отказала Щербацкая и который так сам для себя жалок и ничтожен, — это ничего не доказывает. Я уверен, что Франклин чувствовал себя так же ничтожным и так же не доверял себе, вспоминая себя всего. Это ничего не значит. И у него была, верно, своя Агафья Михайловна, которой он поверял свои планы».

[¶4] Musing on such thoughts Levin reached home in the darkness.

> Russian: В таких мыслях Левин уже в темноте подъехал к дому.

[¶5] The bailiff, who had been to the merchant, had come back and brought part of the money for the wheat. An agreement had been made with the old servant, and on the road the bailiff had learned that everywhere the corn was still standing in the fields, so that his one hundred and sixty shocks that had not been carried were nothing in comparison with the losses of others.

> Russian: Приказчик, ездивший к купцу, приехал и привез часть денег за пшеницу. Условие с дворником было сделано, и по дороге приказчик узнал, что хлеб везде застоял в поле, так что неубранные свои 160 копен было ничто в сравнении с тем, что было у других.

[¶6] After dinner Levin was sitting, as he usually did, in an easy chair with a book, and as he read he went on thinking of the journey before him in connection with his book. Today all the significance of his book rose before him with special distinctness, and whole periods ranged themselves in his mind in illustration of his theories. “I must write that down,” he thought. “That ought to form a brief introduction, which I thought unnecessary before.” He got up to go to his writing-table, and Laska, lying at his feet, got up too, stretching and looking at him as though to inquire where to go. But he had not time to write it down, for the head peasants had come round, and Levin went out into the hall to them.

> Russian: Пообедав, Левин сел, как и обыкновенно, с книгой на кресло и, читая, продолжал думать о своей предстоящей поездке в связи с книгою. Нынче ему особенно ясно представлялось всё значение его дела, и само собою складывались в его уме целые периоды, выражающие сущность его мыслей. «Это надо записать, — подумал он. — Это должно составить краткое введение, которое я прежде считал ненужным». Он встал, чтобы итти к письменному столу, и Ласка, лежавшая у его ног, потягиваясь, тоже встала и оглядывалась на него, как бы спрашивая, куда итти. Но записывать было некогда, потому что пришли начальники к наряду, и Левин вышел к ним в переднюю.

[¶7] After his levee, that is to say, giving directions about the labors of the next day, and seeing all the peasants who had business with him, Levin went back to his study and sat down to work. Laska lay under the table; Agafea Mihalovna settled herself in her place with her stocking.

> Russian: После наряда, то есть распоряжений по работам завтрашнего дня, и приема всех мужиков, имевших до него дела, Левин пошел в кабинет и сел за работу. Ласка легла под стол; Агафья Михайловна с чулком уселась на своем месте.

[¶8] After writing for a little while, Levin suddenly thought with exceptional vividness of Kitty, her refusal, and their last meeting. He got up and began walking about the room.

> Russian: Пописав несколько времени, Левин вдруг с необыкновенною живостью вспомнил Кити, ее отказ и последнюю встречу. Он встал и начал ходить по комнате.

[¶9] “What’s the use of being dreary?” said Agafea Mihalovna. “Come, why do you stay on at home? You ought to go to some warm springs, especially now you’re ready for the journey.”

> Russian: — Да нечего скучать, — сказала ему Агафья Михайловна. — Ну, что вы сидите дома? Ехали бы на теплые воды, благо собрались.

[¶10] “Well, I am going away the day after tomorrow, Agafea Mihalovna; I must finish my work.”

> Russian: — Я и то еду послезавтра, Агафья Михайловна. Надо дело кончить.

[¶11] “There, there, your work, you say! As if you hadn’t done enough for the peasants! Why, as ’tis, they’re saying, ‘Your master will be getting some honor from the Tsar for it.’ Indeed and it is a strange thing; why need you worry about the peasants?”

> Russian: — Ну, какое ваше дело! Мало вы разве и так мужиков наградили! И то говорят: ваш барин от царя за то милость получит. И чудно: что вам о мужиках заботиться?

[¶12] “I’m not worrying about them; I’m doing it for my own good.”

> Russian: — Я не о них забочусь, я для себя делаю.

[¶13] Agafea Mihalovna knew every detail of Levin’s plans for his land. Levin often put his views before her in all their complexity, and not uncommonly he argued with her and did not agree with her comments. But on this occasion she entirely misinterpreted what he had said.

> Russian: Агафья Михайловна знала все подробности хозяйственных планов Левина. Левин часто со всеми тонкостями излагал ей свои мысли и нередко спорил с нею и не соглашался с ее объяснениями. Но теперь она совсем иначе поняла то, что он сказал ей.

[¶14] “Of one’s soul’s salvation we all know and must think before all else,” she said with a sigh. “Parfen Denisitch now, for all he was no scholar, he died a death that God grant everyone of us the like,” she said, referring to a servant who had died recently. “Took the sacrament and all.”

> Russian: — О своей душе, известное дело, пуще всего думать надо, — сказала она со вздохом. — Вон Парфен Денисыч, даром что неграмотный был, а так помер, что дай Бог всякому, — сказала она про недавно умершего дворового. — Причастили, особоровали.

[¶15] “That’s not what I mean,” said he. “I mean that I’m acting for my own advantage. It’s all the better for me if the peasants do their work better.”

> Russian: — Я не про то говорю, — сказал он. — Я говорю, что я для своей выгоды делаю. Мне выгоднее, если мужики лучше работают.

[¶16] “Well, whatever you do, if he’s a lazy good-for-nought, everything’ll be at sixes and sevens. If he has a conscience, he’ll work, and if not, there’s no doing anything.”

> Russian: — Да уж вы как ни делайте, он коли лентяй, так всё будет чрез пень колоду валить. Если совесть есть, будет работать, а нет — ничего не сделаешь.

[¶17] “Oh, come, you say yourself Ivan has begun looking after the cattle better.”

> Russian: — Ну да, ведь вы сами говорите, Иван лучше стал за скотиной ходить.

[¶18] “All I say is,” answered Agafea Mihalovna, evidently not speaking at random, but in strict sequence of idea, “that you ought to get married, that’s what I say.”

> Russian: — Я одно говорю, — ответила Агафья Михайловна, очевидно не случайно, но со строгою последовательностью мысли, — жениться вам надо, вот что! Автограф вставки в исправленный журнальный текст «Анны Карениной» с карандашными поправками H. Н. Страхова

[¶19] Agafea Mihalovna’s allusion to the very subject he had only just been thinking about, hurt and stung him. Levin scowled, and without answering her, he sat down again to his work, repeating to himself all that he had been thinking of the real significance of that work. Only at intervals he listened in the stillness to the click of Agafea Mihalovna’s needles, and recollecting what he did not want to remember, he frowned again.

> Russian: Размер подлинника Упоминание Агафьи Михайловны о том самом, о чем он только что думал, огорчило и оскорбило его. Левин нахмурился и, не отвечая ей, сел опять за свою работу, повторив себе всё то, что он думал о значении этой работы. Изредка только он прислушивался в тишине к звуку спиц Агафьи Михайловны и, вспоминая то, о чем он не хотел вспоминать, опять морщился.

[¶20] At nine o’clock they heard the bell and the faint vibration of a carriage over the mud.

> Russian: В девять часов послышался колокольчик и глухое колебание кузова по грязи.

[¶21] “Well, here’s visitors come to us, and you won’t be dull,” said Agafea Mihalovna, getting up and going to the door. But Levin overtook her. His work was not going well now, and he was glad of a visitor, whoever it might be.

> Russian: — Ну, вот вам и гости приехали, не скучно будет, — сказала Агафья Михайловна, вставая и направляясь к двери. Но Левин перегнал ее. Работа его не шла теперь, и он был рад какому бы то ни было гостю.

## 100. Part Three · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/100/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/100/#p-N

[¶0] Running halfway down the staircase, Levin caught a sound he knew, a familiar cough in the hall. But he heard it indistinctly through the sound of his own footsteps, and hoped he was mistaken. Then he caught sight of a long, bony, familiar figure, and now it seemed there was no possibility of mistake; and yet he still went on hoping that this tall man taking off his fur cloak and coughing was not his brother Nikolay.

> Russian: Сбежав до половины лестницы, Левин услыхал в передней знакомый ему звук покашливанья; но он слышал его неясно из-за звука своих шагов и надеялся, что он ошибся; потом он увидал и всю длинную, костлявую, знакомую фигуру, и, казалось, уже нельзя было обманываться, но всё еще надеялся, что он ошибается и что этот длинный человек, снимавший шубу и откашливавшийся, был не брат Николай.

[¶1] Levin loved his brother, but being with him was always a torture. Just now, when Levin, under the influence of the thoughts that had come to him, and Agafea Mihalovna’s hint, was in a troubled and uncertain humor, the meeting with his brother that he had to face seemed particularly difficult. Instead of a lively, healthy visitor, some outsider who would, he hoped, cheer him up in his uncertain humor, he had to see his brother, who knew him through and through, who would call forth all the thoughts nearest his heart, would force him to show himself fully. And that he was not disposed to do.

> Russian: Левин любил своего брата, но быть с ним вместе всегда было мученье. Теперь же, когда Левин, под влиянием пришедшей ему мысли и напоминания Агафьи Михайловны, был в неясном, запутанном состоянии, ему предстоящее свидание с братом показалось особенно тяжелым. Вместо гостя веселого, здорового, чужого, который, он надеялся, развлечет его в его душевной неясности, он должен был видеться с братом, который понимает его насквозь, который вызовет в нем все самые задушевные мысли, заставит его высказаться вполне. А этого ему не хотелось.

[¶2] Angry with himself for so base a feeling, Levin ran into the hall; as soon as he had seen his brother close, this feeling of selfish disappointment vanished instantly and was replaced by pity. Terrible as his brother Nikolay had been before in his emaciation and sickliness, now he looked still more emaciated, still more wasted. He was a skeleton covered with skin.

> Russian: Сердясь на самого себя за это гадкое чувство, Левин сбежал в переднюю. Как только он вблизи увидал брата, это чувство личного разочарования тотчас же исчезло и заменилось жалостью. Как ни страшен был брат Николай своей худобой и болезненностью прежде, теперь он еще похудел, еще изнемог. Это был скелет, покрытый кожей.

[¶3] He stood in the hall, jerking his long thin neck, and pulling the scarf off it, and smiled a strange and pitiful smile. When he saw that smile, submissive and humble, Levin felt something clutching at his throat.

> Russian: Он стоял в передней, дергаясь длинною, худою шеей и срывая с нее шарф, и странно жалостно улыбался. Увидав эту улыбку, смиренную и покорную, Левин почувствовал, что судороги сжимают ему горло.

[¶4] “You see, I’ve come to you,” said Nikolay in a thick voice, never for one second taking his eyes off his brother’s face. “I’ve been meaning to a long while, but I’ve been unwell all the time. Now I’m ever so much better,” he said, rubbing his beard with his big thin hands.

> Russian: — Вот, я приехал к тебе, — сказал Николай глухим голосом, ни на секунду не спуская глаз с лица брата. — Я давно хотел, да всё нездоровилось. Теперь же я очень поправился, — говорил он, обтирая свою бороду большими худыми ладонями.

[¶5] “Yes, yes!” answered Levin. And he felt still more frightened when, kissing him, he felt with his lips the dryness of his brother’s skin and saw close to him his big eyes, full of a strange light.

> Russian: — Да, да! — отвечал Левин. И ему стало еще страшнее, когда он, целуясь, почувствовал губами сухость тела брата и увидал вблизи его большие, странно светящиеся глаза.

[¶6] A few weeks before, Konstantin Levin had written to his brother that through the sale of the small part of the property, that had remained undivided, there was a sum of about two thousand roubles to come to him as his share.

> Russian: За несколько недель пред этим Левин писал брату, что по продаже той маленькой части, которая оставалась у них неделенною в доме, брат имел получить теперь свою долю, около 2000 рублей.

[¶7] Nikolay said that he had come now to take this money and, what was more important, to stay a while in the old nest, to get in touch with the earth, so as to renew his strength like the heroes of old for the work that lay before him. In spite of his exaggerated stoop, and the emaciation that was so striking from his height, his movements were as rapid and abrupt as ever. Levin led him into his study.

> Russian: Николай сказал, что он приехал теперь получить эти деньги и, главное, побывать в своем гнезде, дотронуться до земли, чтобы набраться, как богатыри, силы для предстоящей деятельности. Несмотря на увеличившуюся сутуловость, несмотря на поразительную с его ростом худобу, движения его, как обыкновенно, были быстры и порывисты. Левин провел его в кабинет.

[¶8] His brother dressed with particular care—a thing he never used to do—combed his scanty, lank hair, and, smiling, went upstairs.

> Russian: Брат переоделся особенно старательно, чего прежде не бывало, причесал свои редкие, прямые волосы и улыбаясь вошел наверх.

[¶9] He was in the most affectionate and good-humored mood, just as Levin often remembered him in childhood. He even referred to Sergey Ivanovitch without rancor. When he saw Agafea Mihalovna, he made jokes with her and asked after the old servants. The news of the death of Parfen Denisitch made a painful impression on him. A look of fear crossed his face, but he regained his serenity immediately.

> Russian: Он был в самом ласковом и веселом духе, каким в детстве его часто помнил Левин. Он упомянул даже и о Сергее Ивановиче без злобы. Увидав Агафью Михайловну, он пошутил с ней и расспрашивал про старых слуг. Известие о смерти Парфена Денисыча неприятно подействовало на него. На лице его выразился испуг; но он тотчас же оправился.

[¶10] “Of course he was quite old,” he said, and changed the subject. “Well, I’ll spend a month or two with you, and then I’m off to Moscow. Do you know, Myakov has promised me a place there, and I’m going into the service. Now I’m going to arrange my life quite differently,” he went on. “You know I got rid of that woman.”

> Russian: — Ведь он уж стар был, — сказал он и переменил разговор. — Да, вот поживу у тебя месяц, два, а потом в Москву. Ты знаешь, мне Мягков обещал место, и я поступаю на службу. Теперь я устрою свою жизнь совсем иначе, — продолжал он.— Ты знаешь, я удалил эту женщину.

[¶11] “Marya Nikolaevna? Why, what for?”

> Russian: — Марью Николаевну? Как, зa что же?

[¶12] “Oh, she was a horrid woman! She caused me all sorts of worries.” But he did not say what the annoyances were. He could not say that he had cast off Marya Nikolaevna because the tea was weak, and, above all, because she would look after him, as though he were an invalid. “Besides, I want to turn over a new leaf completely now. I’ve done silly things, of course, like everyone else, but money’s the last consideration; I don’t regret it. So long as there’s health, and my health, thank God, is quite restored.”

> Russian: — Ах, она гадкая женщина! Кучу неприятностей мне сделала. — Но он не рассказал, какие были эти неприятности. Он не мог сказать, что он прогнал Марью Николаевну за то, что чай был слаб, главное же, за то, что она ухаживала за ним, как за больным. — Потом вообще теперь я хочу совсем переменить жизнь. Я, разумеется, как и все, делал глупости, но состояние — последнее дело, я его не жалею. Было бы здоровье, а здоровье, слава Богу, поправилось.

[¶13] Levin listened and racked his brains, but could think of nothing to say. Nikolay probably felt the same; he began questioning his brother about his affairs; and Levin was glad to talk about himself, because then he could speak without hypocrisy. He told his brother of his plans and his doings.

> Russian: Левин слушал и придумывал и не мог придумать, что сказать. Вероятно, Николай почувствовал то же; он стал расспрашивать брата о делах его; и Левин был рад говорить о себе, потому что он мог говорить не притворяясь. Он рассказал брату свои планы и действия.

[¶14] His brother listened, but evidently he was not interested by it.

> Russian: Брат слушал, но, очевидно, не интересовался этим.

[¶15] These two men were so akin, so near each other, that the slightest gesture, the tone of voice, told both more than could be said in words.

> Russian: Эти два человека были так родны и близки друг другу, что малейшее движение, тон голоса говорил для обоих больше, чем всё, что можно сказать словами.

[¶16] Both of them now had only one thought—the illness of Nikolay and the nearness of his death—which stifled all else. But neither of them dared to speak of it, and so whatever they said—not uttering the one thought that filled their minds—was all falsehood. Never had Levin been so glad when the evening was over and it was time to go to bed. Never with any outside person, never on any official visit had he been so unnatural and false as he was that evening. And the consciousness of this unnaturalness, and the remorse he felt at it, made him even more unnatural. He wanted to weep over his dying, dearly loved brother, and he had to listen and keep on talking of how he meant to live.

> Russian: Теперь у них обоих была одна мысль — болезнь и близкость смерти Николая, подавлявшая всё остальное. Но ни тот, ни другой не смели говорить о ней, и потому всё, что бы они ни говорили, не выразив того, что одно занимало их, — всё было ложь. Никогда Левин не был так рад тому, что кончился вечер, и надо было итти спать. Никогда ни с каким посторонним, ни на каком официальном визите он не был так ненатурален и фальшив, как он был нынче. И сознание и раскаяние в этой ненатуральности делало его еще более ненатуральным. Ему хотелось плакать над своим умирающим любимым братом, и он должен был слушать и поддерживать разговор о том, как он будет жить.

[¶17] As the house was damp, and only one bedroom had been kept heated, Levin put his brother to sleep in his own bedroom behind a screen.

> Russian: Так как в доме было сыро и одна только комната топлена, то Левин уложил брата спать в своей же спальне за перегородкой.

[¶18] His brother got into bed, and whether he slept or did not sleep, tossed about like a sick man, coughed, and when he could not get his throat clear, mumbled something. Sometimes when his breathing was painful, he said, “Oh, my God!” Sometimes when he was choking he muttered angrily, “Ah, the devil!” Levin could not sleep for a long while, hearing him. His thoughts were of the most various, but the end of all his thoughts was the same—death. Death, the inevitable end of all, for the first time presented itself to him with irresistible force. And death, which was here in this loved brother, groaning half asleep and from habit calling without distinction on God and the devil, was not so remote as it had hitherto seemed to him. It was in himself too, he felt that. If not today, tomorrow, if not tomorrow, in thirty years, wasn’t it all the same! And what was this inevitable death—he did not know, had never thought about it, and what was more, had not the power, had not the courage to think about it.

> Russian: Брат лег и — спал или не спал — но, как больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал. Иногда, когда он тяжело вздыхал, он говорил: «Ах, Боже мой» Иногда, когда мокрота душила его, он с досадой выговаривал: «А! чорт!» Левин долго не спал, слушая его. Мысли Левина были самые разнообразные, но конец всех мыслей был один: смерть. Смерть, неизбежный конец всего, в первый раз с неотразимою силой представилась ему. И смерть эта, которая тут, в этом любимом брате, с просонков стонущем и безразлично по привычке призывавшем то Бога, то чорта, была совсем не так далека, как ему прежде казалось. Она была и в нем самом — он это чувствовал. Не нынче, так завтра, не завтра, так через тридцать лет, разве не всё равно? А что такое была эта неизбежная смерть, он не только не знал, не только никогда и не думал об этом, но не умел и не смел думать об этом.

[¶19] “I work, I want to do something, but I had forgotten it must all end; I had forgotten—death.”

> Russian: «Я работаю, я хочу сделать что-то, а я и забыл, что всё кончится, что — смерть».

[¶20] He sat on his bed in the darkness, crouched up, hugging his knees, and holding his breath from the strain of thought, he pondered. But the more intensely he thought, the clearer it became to him that it was indubitably so, that in reality, looking upon life, he had forgotten one little fact—that death will come, and all ends; that nothing was even worth beginning, and that there was no helping it anyway. Yes, it was awful, but it was so.

> Russian: Он сидел на кровати в темноте, скорчившись и обняв свои колени и, сдерживая дыхание от напряжения мысли, думал. Но чем более он напрягал мысль, тем только яснее ему становилось, что это несомненно так, что действительно он забыл, просмотрел в жизни одно маленькое обстоятельство — то, что придет смерть, и всё кончится, что ничего и не стоило начинать и что помочь этому никак нельзя. Да, это ужасно, но это так.

[¶21] “But I am alive still. Now what’s to be done? what’s to be done?” he said in despair. He lighted a candle, got up cautiously and went to the looking-glass, and began looking at his face and hair. Yes, there were gray hairs about his temples. He opened his mouth. His back teeth were beginning to decay. He bared his muscular arms. Yes, there was strength in them. But Nikolay, who lay there breathing with what was left of lungs, had had a strong, healthy body too. And suddenly he recalled how they used to go to bed together as children, and how they only waited till Fyodor Bogdanitch was out of the room to fling pillows at each other and laugh, laugh irrepressibly, so that even their awe of Fyodor Bogdanitch could not check the effervescing, overbrimming sense of life and happiness. “And now that bent, hollow chest ... and I, not knowing what will become of me, or wherefore....”

> Russian: «Да ведь я жив еще. Теперь-то что же делать, что делать?» говорил он с отчаянием. Он зажег свечу и осторожно встал и пошел к зеркалу и стал смотреть свое лицо и волосы. Да, в висках были седые волосы. Он открыл рот. Зубы задние начинали портиться. Он обнажил свои мускулистые руки. Да, силы много. Но и у Николиньки, который там дышит остатками легких, было тоже здоровое тело. И вдруг ему вспомнилось, как они детьми вместе ложились спать и ждали только того, чтобы Федор Богданыч вышел зa дверь, чтобы кидать друг в друга подушками и хохотать, хохотать неудержимо, так что даже страх пред Федором Богданычем не мог остановить это через край бившее и пенящееся сознание счастья жизни. «А теперь эта скривившаяся пустая грудь... и я, незнающий, зачем и что со мной будет...»

[¶22] “K...ha! K...ha! Damnation! Why do you keep fidgeting, why don’t you go to sleep?” his brother’s voice called to him.

> Russian: — Кха! Кxа! A, чорт! Что возишься, что ты не спишь? — окликнул его голос брата.

[¶23] “Oh, I don’t know, I’m not sleepy.”

> Russian: — Так, я не знаю, бессонница.

[¶24] “I have had a good sleep, I’m not in a sweat now. Just see, feel my shirt; it’s not wet, is it?”

> Russian: — А я хорошо спал, у меня теперь уж нет пота. Посмотри, пощупай рубашку. Нет пота?

[¶25] Levin felt, withdrew behind the screen, and put out the candle, but for a long while he could not sleep. The question how to live had hardly begun to grow a little clearer to him, when a new, insoluble question presented itself—death.

> Russian: Левин пощупал, ушел за перегородку, потушил свечу, но долго еще не спал. Только что ему немного уяснился вопрос о том, как жить, как представился новый неразрешимый вопрос — смерть.

[¶26] “Why, he’s dying—yes, he’ll die in the spring, and how help him? What can I say to him? What do I know about it? I’d even forgotten that it was at all.”

> Russian: «Ну, он умирает, ну, он умрет к весне, ну, как помочь ему? Что я могу сказать ему? Что я знаю про это? Я и забыл, что это есть».

## 101. Part Three · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101/#p-N

[¶0] Levin had long before made the observation that when one is uncomfortable with people from their being excessively amenable and meek, one is apt very soon after to find things intolerable from their touchiness and irritability. He felt that this was how it would be with his brother. And his brother Nikolay’s gentleness did in fact not last out for long. The very next morning he began to be irritable, and seemed doing his best to find fault with his brother, attacking him on his tenderest points.

> Russian: Левин уже давно сделал замечание, что, когда с людьми бывает неловко от их излишней уступчивости, покорности, то очень скоро сделается невыносимо от их излишней требовательности и придирчивости. Он чувствовал, что это случится и с братом. И, действительно, кротости брата Николая хватило не надолго. Он с другого же утра стал раздражителен и старательно придирался к брату, затрогивая его за самые больные места.

[¶1] Levin felt himself to blame, and could not set things right. He felt that if they had both not kept up appearances, but had spoken, as it is called, from the heart—that is to say, had said only just what they were thinking and feeling—they would simply have looked into each other’s faces, and Konstantin could only have said, “You’re dying, you’re dying!” and Nikolay could only have answered, “I know I’m dying, but I’m afraid, I’m afraid, I’m afraid!” And they could have said nothing more, if they had said only what was in their hearts. But life like that was impossible, and so Konstantin tried to do what he had been trying to do all his life, and never could learn to do, though, as far as he could observe, many people knew so well how to do it, and without it there was no living at all. He tried to say what he was not thinking, but he felt continually that it had a ring of falsehood, that his brother detected him in it, and was exasperated at it.

> Russian: Левин чувствовал себя виноватым и не мог поправить этого. Он чувствовал, что если б они оба не притворялись, а говорили то, что называется говорить по душе, т. е. только то, что они точно думают и чувствуют, то они только бы смотрели в глаза друг другу, и Константин только бы говорил: «ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь!» — а Николай только бы отвечал: «знаю, что умру; но боюсь, боюсь, боюсь!» И больше бы ничего они не говорили, если бы говорили только по душе. Но этак нельзя было жить, и потому Константин пытался делать то, что он всю жизнь пытался и не умел делать, и то, что, по его наблюдению, многие так хорошо умели делать и без чего нельзя жить: он пытался говорить не то, что думал, и постоянно чувствовал, что это выходило фальшиво, что брат его ловит на этом и раздражается этим.

[¶2] The third day Nikolay induced his brother to explain his plan to him again, and began not merely attacking it, but intentionally confounding it with communism.

> Russian: На третий день Николай вызвал брата высказать опять ему свой план и стал не только осуждать его, но стал умышленно смешивать его с коммунизмом.

[¶3] “You’ve simply borrowed an idea that’s not your own, but you’ve distorted it, and are trying to apply it where it’s not applicable.”

> Russian: — Ты только взял чужую мысль, но изуродовал ее и хочешь прилагать к неприложимому.

[¶4] “But I tell you it’s nothing to do with it. They deny the justice of property, of capital, of inheritance, while I do not deny this chief stimulus.” (Levin felt disgusted himself at using such expressions, but ever since he had been engrossed by his work, he had unconsciously come more and more frequently to use words not Russian.) “All I want is to regulate labor.”

> Russian: — Да я тебе говорю, что это не имеет ничего общего. Они отвергают справедливость собственности, капитала, наследственности, а я, не отрицая этого главного стимула (Левину было противно самому, что он употреблял такие слова, но с тех пор, как он увлекся своею работой, он невольно стал чаще и чаще употреблять нерусские слова), хочу только регулировать труд.

[¶5] “Which means, you’ve borrowed an idea, stripped it of all that gave it its force, and want to make believe that it’s something new,” said Nikolay, angrily tugging at his necktie.

> Russian: — То-то и есть, ты взял чужую мысль, отрезал от нее всё, что составляет ее силу, и хочешь уверить, что это что-то новое, — сказал Николай, сердито дергаясь в своем галстуке.

[¶6] “But my idea has nothing in common....”

> Russian: — Да моя мысль не имеет ничего общего...

[¶7] “That, anyway,” said Nikolay Levin, with an ironical smile, his eyes flashing malignantly, “has the charm of—what’s one to call it?—geometrical symmetry, of clearness, of definiteness. It may be a Utopia. But if once one allows the possibility of making of all the past a _tabula rasa_—no property, no family—then labor would organize itself. But you gain nothing....”

> Russian: — Там, — злобно блестя глазами и иронически улыбаясь, говорил Николай Левин, — там, по крайней мере, есть прелесть, как бы сказать, геометрическая — ясности, несомненности. Может быть, это утопия. Но допустим, что можно сделать изо всего прошедшего tabula rasa: нет собственности, нет — семьи, то и труд устрояется. Но у тебя ничего нет...

[¶8] “Why do you mix things up? I’ve never been a communist.”

> Russian: — Зачем ты смешиваешь? я никогда не был коммунистом.

[¶9] “But I have, and I consider it’s premature, but rational, and it has a future, just like Christianity in its first ages.”

> Russian: — А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет будущность, как христианство в первые века.

[¶10] “All that I maintain is that the labor force ought to be investigated from the point of view of natural science; that is to say, it ought to be studied, its qualities ascertained....”

> Russian: — Я только полагаю, что рабочую силу надо рассматривать с естествоиспытательской точки зрения, то есть изучить ее, признать ее свойства и...

[¶11] “But that’s utter waste of time. That force finds a certain form of activity of itself, according to the stage of its development. There have been slaves first everywhere, then metayers; and we have the half-crop system, rent, and day laborers. What are you trying to find?”

> Russian: — Да это совершенно напрасно. Эта сила сама находит, по степени своего развития, известный образ деятельности. Везде были рабы, потом metayers; и у нас есть испольная работа, есть аренда, есть батрацкая работа, —чего ты ищешь?

[¶12] Levin suddenly lost his temper at these words, because at the bottom of his heart he was afraid that it was true—true that he was trying to hold the balance even between communism and the familiar forms, and that this was hardly possible.

> Russian: Левин вдруг разгорячился при этих словах, потому что в глубине души он боялся, что это было правда, —правда то, что он хотел балансировать между коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возможно.

[¶13] “I am trying to find means of working productively for myself and for the laborers. I want to organize....” he answered hotly.

> Russian: — Я ищу средства работать производительно и для себя и для рабочего. Я хочу устроить... — отвечал он горячо.

[¶14] “You don’t want to organize anything; it’s simply just as you’ve been all your life, that you want to be original to pose as not exploiting the peasants simply, but with some idea in view.”

> Russian: — Ничего ты не хочешь устроить; просто, как ты всю жизнь жил, тебе хочется оригинальничать, показать, что ты не просто эксплуатируешь мужиков, а с идеею.

[¶15] “Oh, all right, that’s what you think—and let me alone!” answered Levin, feeling the muscles of his left cheek twitching uncontrollably.

> Russian: — Ну, ты так думаешь,—и оставь! —отвечал Левин, чувствуя, что мускул левой щеки его неудержимо прыгает.

[¶16] “You’ve never had, and never have, convictions; all you want is to please your vanity.”

> Russian: — Ты не имел и не имешь убеждений, а тебе только бы утешать свое самолюбие.

[¶17] “Oh, very well; then let me alone!”

> Russian: — Ну, и прекрасно, и оставь меня!

[¶18] “And I will let you alone! and it’s high time I did, and go to the devil with you! and I’m very sorry I ever came!”

> Russian: — И оставлю! И давно пора, и убирайся к чорту! И очень жалею, что приехал!

[¶19] In spite of all Levin’s efforts to soothe his brother afterwards, Nikolay would listen to nothing he said, declaring that it was better to part, and Konstantin saw that it simply was that life was unbearable to him.

> Russian: Как ни старался потом Левин успокоить брата, Николай ничего не хотел слышать, говорил, что гораздо лучше разъехаться, и Константин видел, что просто брату невыносима стала жизнь.

[¶20] Nikolay was just getting ready to go, when Konstantin went in to him again and begged him, rather unnaturally, to forgive him if he had hurt his feelings in any way.

> Russian: Николай уже совсем собрался уезжать, когда Константин опять пришел к нему и ненатурально просил извинить, если чем-нибудь оскорбил его.

[¶21] “Ah, generosity!” said Nikolay, and he smiled. “If you want to be right, I can give you that satisfaction. You’re in the right; but I’m going all the same.”

> Russian: — А, великодушие! — сказал Николай и улыбнулся. — Если тебе хочется быть правым, то могу доставить тебе это удовольствие, Ты прав, но я всё-таки уеду!

[¶22] It was only just at parting that Nikolay kissed him, and said, looking with sudden strangeness and seriousness at his brother:

> Russian: Пред самым только отъездом Николай поцеловался с ним и сказал, вдруг странно серьезно взглянув на брата:

[¶23] “Anyway, don’t remember evil against me, Kostya!” and his voice quivered. These were the only words that had been spoken sincerely between them. Levin knew that those words meant, “You see, and you know, that I’m in a bad way, and maybe we shall not see each other again.” Levin knew this, and the tears gushed from his eyes. He kissed his brother once more, but he could not speak, and knew not what to say.

> Russian: — Всё-таки не поминай меня лихом, Костя! — И голос его дрогнул. Это были единственные слова, которые были сказаны искренно. Левин понял, что под этими словами подразумевалось: «ты видишь и знаешь, что я плох, и, может быть, мы больше не увидимся». Левин понял это, и слезы брызнули у него из глаз. Он еще раз поцеловал брата, но ничего не мог и не умел сказать ему.

[¶24] Three days after his brother’s departure, Levin too set off for his foreign tour. Happening to meet Shtcherbatsky, Kitty’s cousin, in the railway train, Levin greatly astonished him by his depression.

> Russian: На третий день после отъезда брата и Левин уехал за границу. Встретившись на железной дороге с Щербацким, двоюродным братом Кити, Левин очень удивил его своею мрачностью.

[¶25] “What’s the matter with you?” Shtcherbatsky asked him.

> Russian: — Что с тобой? — спросил его Щербацкий.

[¶26] “Oh, nothing; there’s not much happiness in life.” “Not much? You come with me to Paris instead of to Mulhausen. You shall see how to be happy.”

> Russian: — Да ничего, так, веселого на свете мало. — Как мало? вот поедем со мной в Париж вместо какого-то Мюлуза. Посмòтрите, как весело!

[¶27] “No, I’ve done with it all. It’s time I was dead.”

> Russian: — Нет, уж я кончил. Мне умирать пора.

[¶28] “Well, that’s a good one!” said Shtcherbatsky, laughing; “why, I’m only just getting ready to begin.”

> Russian: — Вот так штука! - смеясь сказал Щербацкий. — Я только приготовился начинать.

[¶29] “Yes, I thought the same not long ago, but now I know I shall soon be dead.”

> Russian: — Да я и так думал недавно, но теперь я знаю, что скоро умру.

[¶30] Levin said what he had genuinely been thinking of late. He saw nothing but death or the advance towards death in everything. But his cherished scheme only engrossed him the more. Life had to be got through somehow till death did come. Darkness had fallen upon everything for him; but just because of this darkness he felt that the one guiding clue in the darkness was his work, and he clutched it and clung to it with all his strength.

> Russian: Левин говорил то, что он истинно думал в это последнее время. Он во всем видел только смерть или приближение к ней. Но затеянное им дело тем более занимало его. Надо же было как-нибудь доживать жизнь, пока не пришла смерть. Темнота покрывала для него всё; но именно вследствие этой темноты он чувствовал, что единственною руководительною нитью в этой темноте было его дело, и он из последних сил ухватился и держался за него.

## 102. Part Four · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/102/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/102/#p-N

### Part Four · Часть четвертая

[¶1] The Karenins, husband and wife, continued living in the same house, met every day, but were complete strangers to one another. Alexey Alexandrovitch made it a rule to see his wife every day, so that the servants might have no grounds for suppositions, but avoided dining at home. Vronsky was never at Alexey Alexandrovitch’s house, but Anna saw him away from home, and her husband was aware of it.

> Russian: Каренины, муж и жена, продолжали жить в одном доме, встречались каждый день, но были совершенно чужды друг другу. Алексей Александрович за правило поставил каждый день видеть жену, для того чтобы прислуга не имела права делать предположения, но избегал обедов дома. Вронский никогда не бывал в доме Алексея Александровича, но Анна видала его вне дома, и муж знал это.

[¶2] The position was one of misery for all three; and not one of them would have been equal to enduring this position for a single day, if it had not been for the expectation that it would change, that it was merely a temporary painful ordeal which would pass over. Alexey Alexandrovitch hoped that this passion would pass, as everything does pass, that everyone would forget about it, and his name would remain unsullied. Anna, on whom the position depended, and for whom it was more miserable than for anyone, endured it because she not merely hoped, but firmly believed, that it would all very soon be settled and come right. She had not the least idea what would settle the position, but she firmly believed that something would very soon turn up now. Vronsky, against his own will or wishes, followed her lead, hoped too that something, apart from his own action, would be sure to solve all difficulties.

> Russian: Положение было мучительно для всех троих, и ни один из них не в силах был бы прожить и одного дня в этом положении, если бы не ожидал, что оно изменится и что это только временное горестное затруднение, которое пройдет. Алексей Александрович ждал, что страсть эта пройдет, как и всё проходит, что все про это забудут, и имя его останется неопозоренным. Анна, от которой зависело это положение и для которой оно было мучительнее всех, переносила его потому, что она не только ждала, но твердо была уверена, что всё это очень скоро развяжется и уяснится. Она решительно не знала, что развяжет это положение, но твердо была уверена, что это что-то придет теперь очень скоро. Вронский, невольно подчиняясь ей, тоже ожидал чего-то независимого от него, долженствовавшего разъяснить все затруднения.

[¶3] In the middle of the winter Vronsky spent a very tiresome week. A foreign prince, who had come on a visit to Petersburg, was put under his charge, and he had to show him the sights worth seeing. Vronsky was of distinguished appearance; he possessed, moreover, the art of behaving with respectful dignity, and was used to having to do with such grand personages—that was how he came to be put in charge of the prince. But he felt his duties very irksome. The prince was anxious to miss nothing of which he would be asked at home, had he seen that in Russia? And on his own account he was anxious to enjoy to the utmost all Russian forms of amusement. Vronsky was obliged to be his guide in satisfying both these inclinations. The mornings they spent driving to look at places of interest; the evenings they passed enjoying the national entertainments. The prince rejoiced in health exceptional even among princes. By gymnastics and careful attention to his health he had brought himself to such a point that in spite of his excess in pleasure he looked as fresh as a big glossy green Dutch cucumber. The prince had traveled a great deal, and considered one of the chief advantages of modern facilities of communication was the accessibility of the pleasures of all nations. He had been in Spain, and there had indulged in serenades and had made friends with a Spanish girl who played the mandolin. In Switzerland he had killed chamois. In England he had galloped in a red coat over hedges and killed two hundred pheasants for a bet. In Turkey he had got into a harem; in India he had hunted on an elephant, and now in Russia he wished to taste all the specially Russian forms of pleasure.

> Russian: В средине зимы Вронский провел очень скучную неделю. Он был приставлен к приехавшему в Петербург иностранному принцу и должен был показывать ему достопримечательности Петербурга. Вронский сам был представителен; кроме того, обладал искусством держать себя достойно-почтительно и имел привычку в обращении с такими лицами; потому он и был приставлен к принцу. Но обязанность его показалась ему очень тяжела. Принц желал ничего не упустить такого, про что дома у него спросят, видел ли он это в России; да и сам желал воспользоваться, сколько возможно, русскими удовольствиями. Вронский обязан был руководить его в том и в другом. По утрам они ездили осматривать достопримечательности, по вечерам участвовали в национальных удовольствиях. Принц пользовался необыкновенным даже между принцами здоровьем; и гимнастикой и хорошим уходом за своим телом, он довел себя до такой силы, что, несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он был свеж, как большой зеленый глянцовитый голландский огурец. Принц много путешествовал и находил, что одна из главных выгод теперешней легкости путей сообщений состоит в доступности национальных удовольствий. Он был в Испании и там давал серенады и сблизился с Испанкой, игравшею на мандолине. В Швейцарии убил гемза. В Англии скакал в красном фраке через заборы и на пари убил 200 фазанов. В Турции был в гареме, в Индии ездил на слоне и теперь в России желал вкусить всех специально русских удовольствий.

[¶4] Vronsky, who was, as it were, chief master of the ceremonies to him, was at great pains to arrange all the Russian amusements suggested by various persons to the prince. They had race horses, and Russian pancakes and bear hunts and three-horse sledges, and gypsies and drinking feasts, with the Russian accompaniment of broken crockery. And the prince with surprising ease fell in with the Russian spirit, smashed trays full of crockery, sat with a gypsy girl on his knee, and seemed to be asking—what more, and does the whole Russian spirit consist in just this?

> Russian: Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?

[¶5] In reality, of all the Russian entertainments the prince liked best French actresses and ballet dancers and white-seal champagne. Vronsky was used to princes, but, either because he had himself changed of late, or that he was in too close proximity to the prince, that week seemed fearfully wearisome to him. The whole of that week he experienced a sensation such as a man might have set in charge of a dangerous madman, afraid of the madman, and at the same time, from being with him, fearing for his own reason. Vronsky was continually conscious of the necessity of never for a second relaxing the tone of stern official respectfulness, that he might not himself be insulted. The prince’s manner of treating the very people who, to Vronsky’s surprise, were ready to descend to any depths to provide him with Russian amusements, was contemptuous. His criticisms of Russian women, whom he wished to study, more than once made Vronsky crimson with indignation. The chief reason why the prince was so particularly disagreeable to Vronsky was that he could not help seeing himself in him. And what he saw in this mirror did not gratify his self-esteem. He was a very stupid and very self-satisfied and very healthy and very well-washed man, and nothing else. He was a gentleman—that was true, and Vronsky could not deny it. He was equable and not cringing with his superiors, was free and ingratiating in his behavior with his equals, and was contemptuously indulgent with his inferiors. Vronsky was himself the same, and regarded it as a great merit to be so. But for this prince he was an inferior, and his contemptuous and indulgent attitude to him revolted him.

> Russian: В сущности из всех русских удовольствий более всего нравились принцу французские актрисы, балетная танцовщица и шампанское с белою печатью. Вронский имел привычку к принцам, но, оттого ли, что он сам в последнее время переменился, или от слишком большой близости с этим принцем, — эта неделя показалась ему страшно тяжела. Он всю эту неделю не переставая испытывал чувство, подобное чувству человека, который был бы приставлен к опасному сумасшедшему, боялся бы сумасшедшего и вместе, по близости к нему, боялся бы и за свой ум. Вронский постоянно чувствовал необходимость ни на секунду не ослаблять тона строгой официальной почтительности, чтобы не быть оскорбленным. Манера обращения принца с теми самыми лицами, которые, к удивлению Вронского, из кожи вон лезли, чтобы доставлять ему русские удовольствия, была презрительна. Его суждения о русских женщинах, которых он желал изучать, не раз заставляли Вронского краснеть от негодования. Главная же причина, почему принц был особенно тяжел Вронскому, была та, что он невольно видел в нем себя самого. И то, что он видел в этом зеркале, не льстило его самолюбию. Это был очень глупый, и очень самоуверенный, и очень здоровый, и очень чистоплотный человек, и больше ничего. Он был джентльмен — это была правда, и Вронский не мог отрицать этого. Он был ровен и неискателен с высшими, был свободен и прост в обращении с равными и был презрительно добродушен с низшими. Вронский сам был таковым и считал это большим достоинством; но в отношении принца он был низший, и это презрительно-добродушное отношение к нему возмущало его.

[¶6] “Brainless beef! can I be like that?” he thought.

> Russian: «Глупая говядина! Неужели я такой?» думал он.

[¶7] Be that as it might, when, on the seventh day, he parted from the prince, who was starting for Moscow, and received his thanks, he was happy to be rid of his uncomfortable position and the unpleasant reflection of himself. He said good-bye to him at the station on their return from a bear hunt, at which they had had a display of Russian prowess kept up all night.

> Russian: Как бы то ни было, когда он простился с ним на седьмой день, пред отъездом его в Москву, и получил благодарность, он был счастлив, что избавился от этого неловкого положения и неприятного зеркала. Он простился с ним на станции, возвращаясь с медвежьей охоты, где всю ночь у них было представление русского молодечества.

## 103. Part Four · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103/#p-N

[¶0] When he got home, Vronsky found there a note from Anna. She wrote, “I am ill and unhappy. I cannot come out, but I cannot go on longer without seeing you. Come in this evening. Alexey Alexandrovitch goes to the council at seven and will be there till ten.” Thinking for an instant of the strangeness of her bidding him come straight to her, in spite of her husband’s insisting on her not receiving him, he decided to go.

> Russian: Вернувшись домой, Вронский нашел у себя записку от Анны. Она писала: «Я больна и несчастлива. Я не могу выезжать, но и не могу долее не видать вас. Приезжайте вечером. В семь часов Алексей Александрович едет на совет и пробудет до десяти». Подумав с минуту о странности того, что она зовет его прямо к себе, несмотря на требование мужа не принимать его, он решил, что поедет.

[¶1] Vronsky had that winter got his promotion, was now a colonel, had left the regimental quarters, and was living alone. After having some lunch, he lay down on the sofa immediately, and in five minutes memories of the hideous scenes he had witnessed during the last few days were confused together and joined on to a mental image of Anna and of the peasant who had played an important part in the bear hunt, and Vronsky fell asleep. He waked up in the dark, trembling with horror, and made haste to light a candle. “What was it? What? What was the dreadful thing I dreamed? Yes, yes; I think a little dirty man with a disheveled beard was stooping down doing something, and all of a sudden he began saying some strange words in French. Yes, there was nothing else in the dream,” he said to himself. “But why was it so awful?” He vividly recalled the peasant again and those incomprehensible French words the peasant had uttered, and a chill of horror ran down his spine.

> Russian: Вронский был в эту зиму произведен в полковники, вышел из полка и жил один. Позавтракав, он тотчас же лег на диван, и в пять минут воспоминания безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались и связались с представлением об Анне и мужике-обкладчике, который играл важную роль на медвежьей охоте; и Вронский заснул. Он проснулся в темноте, дрожа от страха, и поспешно зажег свечу. — «Что такое? Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик- обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего не было во сне, — cказал он себе. — Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.

[¶2] “What nonsense!” thought Vronsky, and glanced at his watch.

> Russian: «Что за вздор!» подумал Вронский и взглянул на часы.

[¶3] It was half-past eight already. He rang up his servant, dressed in haste, and went out onto the steps, completely forgetting the dream and only worried at being late. As he drove up to the Karenins’ entrance he looked at his watch and saw it was ten minutes to nine. A high, narrow carriage with a pair of grays was standing at the entrance. He recognized Anna’s carriage. “She is coming to me,” thought Vronsky, “and better she should. I don’t like going into that house. But no matter; I can’t hide myself,” he thought, and with that manner peculiar to him from childhood, as of a man who has nothing to be ashamed of, Vronsky got out of his sledge and went to the door. The door opened, and the hall-porter with a rug on his arm called the carriage. Vronsky, though he did not usually notice details, noticed at this moment the amazed expression with which the porter glanced at him. In the very doorway Vronsky almost ran up against Alexey Alexandrovitch. The gas jet threw its full light on the bloodless, sunken face under the black hat and on the white cravat, brilliant against the beaver of the coat. Karenin’s fixed, dull eyes were fastened upon Vronsky’s face. Vronsky bowed, and Alexey Alexandrovitch, chewing his lips, lifted his hand to his hat and went on. Vronsky saw him without looking round get into the carriage, pick up the rug and the opera-glass at the window and disappear. Vronsky went into the hall. His brows were scowling, and his eyes gleamed with a proud and angry light in them.

> Russian: Была уже половина девятого. Он позвонил человека, поспешно оделся и вышел на крыльцо, совершенно забыв про сон и мучась только тем, что опоздал. Подъезжая к крыльцу Карениных, он взглянул на часы и увидал, что было без десяти минут девять. Высокая, узенькая карета, запряженная парой серых, стояла у подъезда. Он узнал карету Анны. «Она едет ко мне, — подумал Вронский, — и лучше бы было. Неприятно мне входить в этот дом. Но всё равно; я не могу прятаться», сказал он себе, и с теми, усвоенными им с детства, приемами человека, которому нечего стыдиться, Вронский вышел из саней и подошел к двери. Дверь отворилась, и швейцар с пледом на руку подозвал карету. Вронский, не привыкший замечать подробности, заметил однако теперь удивленное выражение, с которым швейцар взглянул на него. В самых дверях Вронский почти столкнулся с Алексеем Александровичем. Рожок газа прямо освещал бескровное, осунувшееся лицо под черною шляпой и белый галстук, блестевший из-за бобра пальто. Неподвижные, тусклые глаза Каренина устремились на лицо Вронского. Вронский поклонился, и Алексей Александрович, пожевав ртом, поднял руку к шляпе и прошел. Вронский видел, как он, не оглядываясь, сел в карету, принял в окно плед и бинокль и скрылся. Вронский вошел в переднюю. Брови его были нахмурены, и глаза блестели злым и гордым блеском.

[¶4] “What a position!” he thought. “If he would fight, would stand up for his honor, I could act, could express my feelings; but this weakness or baseness.... He puts me in the position of playing false, which I never meant and never mean to do.”

> Russian: «Вот положение! — думал он, — Если б он боролся, отстаивал свою честь, я бы мог действовать, выразить свои чувства; но эта слабость или подлость... Он ставит меня в положение обманщика, тогда как я не хотел и не хочу этим быть».

[¶5] Vronsky’s ideas had changed since the day of his conversation with Anna in the Vrede garden. Unconsciously yielding to the weakness of Anna—who had surrendered herself up to him utterly, and simply looked to him to decide her fate, ready to submit to anything—he had long ceased to think that their tie might end as he had thought then. His ambitious plans had retreated into the background again, and feeling that he had got out of that circle of activity in which everything was definite, he had given himself entirely to his passion, and that passion was binding him more and more closely to her.

> Russian: Со времени своего объяснения с Анной в саду Вреде мысли Вронского много изменились. Он, невольно покоряясь слабости Анны, которая отдавалась ему вся и ожидала только от него решения ее судьбы, вперед покоряясь всему, давно перестал думать, чтобы связь эта могла кончиться, как он думал тогда. Честолюбивые планы его опять отступили на задний план, и он, чувствуя, что вышел из того круга деятельности, в котором всё было определено, отдавался весь своему чувству, и чувство это всё сильнее и сильнее привязывало его к ней.

[¶6] He was still in the hall when he caught the sound of her retreating footsteps. He knew she had been expecting him, had listened for him, and was now going back to the drawing-room.

> Russian: Еще в передней он услыхал ее удаляющиеся шаги. Он понял, что она ждала его, прислушивалась и теперь вернулась в гостиную.

[¶7] “No,” she cried, on seeing him, and at the first sound of her voice the tears came into her eyes. “No; if things are to go on like this, the end will come much, much too soon.”

> Russian: — Нет! — вскрикнула она, увидав его, и при первом звуке ее голоса слезы вступили ей в глаза, — нет, если это так будет продолжаться, то это случится еще гораздо, гораздо прежде!

[¶8] “What is it, dear one?”

> Russian: — Что, мой друг?

[¶9] “What? I’ve been waiting in agony for an hour, two hours ... No, I won’t ... I can’t quarrel with you. Of course you couldn’t come. No, I won’t.” She laid her two hands on his shoulders, and looked a long while at him with a profound, passionate, and at the same time searching look. She was studying his face to make up for the time she had not seen him. She was, every time she saw him, making the picture of him in her imagination (incomparably superior, impossible in reality) fit with him as he really was.

> Russian: — Что? Я жду, мучаюсь, час, два... Нет, я не буду!.. Я не могу ссориться с тобой. Верно, ты не мог. Нет, не буду! Она положила обе руки на его плечи и долго смотрела на него глубоким, восторженным и вместе испытующим взглядом. Она изучала его лицо за то время, которое она не видала его. Она, как и при всяком свидании, сводила в одно свое воображаемое мое представление о нем (несравненно лучшее, невозможное в действительности) с ним, каким он был.

## 104. Part Four · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/104/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/104/#p-N

[¶0] “You met him?” she asked, when they had sat down at the table in the lamplight. “You’re punished, you see, for being late.”

> Russian: — Ты встретил его? — спросила она, когда они сели у стола под лампой. — Вот тебе наказание за то, что опоздал.

[¶1] “Yes; but how was it? Wasn’t he to be at the council?”

> Russian: — Да, но как же? Он должен был быть в совете?

[¶2] “He had been and come back, and was going out somewhere again. But that’s no matter. Don’t talk about it. Where have you been? With the prince still?”

> Russian: — Он был и вернулся и опять поехал куда-то. Но это ничего. Не говори про это. Где ты был? Всё с принцем?

[¶3] She knew every detail of his existence. He was going to say that he had been up all night and had dropped asleep, but looking at her thrilled and rapturous face, he was ashamed. And he said he had had to go to report on the prince’s departure.

> Russian: Она знала все подробности его жизни. Он хотел сказать, что не спал всю ночь и заснул, но, глядя на ее взволнованное и счастливое лицо, ему совестно стало. И он сказал, что ему надо было ехать дать отчет об отъезде принца.

[¶4] “But it’s over now? He is gone?”

> Russian: — Но теперь кончилось? Он уехал?

[¶5] “Thank God it’s over! You wouldn’t believe how insufferable it’s been for me.”

> Russian: — Слава Богу, кончилось. Ты не поверишь, как мне невыносимо было это.

[¶6] “Why so? Isn’t it the life all of you, all young men, always lead?” she said, knitting her brows; and taking up the crochet work that was lying on the table, she began drawing the hook out of it, without looking at Vronsky.

> Russian: — Отчего ж? Ведь это всегдашняя жизнь вас всех молодых мужчин, — сказала она, насупив брови, и, взявшись за вязанье, которое лежало на столе, стала, не глядя на Вронского, выпрастывать из него крючок.

[¶7] “I gave that life up long ago,” said he, wondering at the change in her face, and trying to divine its meaning. “And I confess,” he said, with a smile, showing his thick, white teeth, “this week I’ve been, as it were, looking at myself in a glass, seeing that life, and I didn’t like it.”

> Russian: — Я уже давно оставил эту жизнь, — сказал он, удивляясь перемене выражения ее лица и стараясь проникнуть его значение. — И признаюсь, — сказал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, — я в эту неделю как в зеркало смотрелся, глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.

[¶8] She held the work in her hands, but did not crochet, and looked at him with strange, shining, and hostile eyes.

> Russian: Она держала в руках вязанье, но не вязала, а смотрела на него странным, блестящим и недружелюбным взглядом.

[¶9] “This morning Liza came to see me—they’re not afraid to call on me, in spite of the Countess Lidia Ivanovna,” she put in—“and she told me about your Athenian evening. How loathsome!”

> Russian: — Нынче утром Лиза заезжала ко мне — они еще не боятся ездить ко мне, несмотря на графиню Лидию Ивановну, — вставила она, — и рассказывала про ваш Афинский вечер. Какая гадость!

[¶10] “I was just going to say....”

> Russian: — Я только хотел сказать, что...

[¶11] She interrupted him. “It was that Thérèse you used to know?”

> Russian: Она перебила его. — Это Thérèse была, которую ты знал прежде?

[¶12] “I was just saying....”

> Russian: — Я хотел сказать...

[¶13] “How disgusting you are, you men! How is it you can’t understand that a woman can never forget that,” she said, getting more and more angry, and so letting him see the cause of her irritation, “especially a woman who cannot know your life? What do I know? What have I ever known?” she said, “what you tell me. And how do I know whether you tell me the truth?...”

> Russian: — Как вы гадки, мужчины! Как вы не можете себе представить, что женщина этого не может забыть, — говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему причину своего раздражения. — Особенно женщина, которая не может знать твоей жизни. Что я знаю? что я знала? — говорила она, — то, что ты скажешь мне. А почем я знаю, правду ли ты говорил мне...

[¶14] “Anna, you hurt me. Don’t you trust me? Haven’t I told you that I haven’t a thought I wouldn’t lay bare to you?”

> Russian: — Анна! Ты оскорбляешь меня. Разве ты не веришь мне? Разве я не сказал тебе, что у меня нет мысли, которую бы я не открыл тебе?

[¶15] “Yes, yes,” she said, evidently trying to suppress her jealous thoughts. “But if only you knew how wretched I am! I believe you, I believe you.... What were you saying?”

> Russian: — Да, да, — сказала она, видимо стараясь отогнать ревнивые мысли. — Но если бы ты знал, как мне тяжело! Я верю, верю тебе... Так что ты говорил?

[¶16] But he could not at once recall what he had been going to say. These fits of jealousy, which of late had been more and more frequent with her, horrified him, and however much he tried to disguise the fact, made him feel cold to her, although he knew the cause of her jealousy was her love for him. How often he had told himself that her love was happiness; and now she loved him as a woman can love when love has outweighed for her all the good things of life—and he was much further from happiness than when he had followed her from Moscow. Then he had thought himself unhappy, but happiness was before him; now he felt that the best happiness was already left behind. She was utterly unlike what she had been when he first saw her. Both morally and physically she had changed for the worse. She had broadened out all over, and in her face at the time when she was speaking of the actress there was an evil expression of hatred that distorted it. He looked at her as a man looks at a faded flower he has gathered, with difficulty recognizing in it the beauty for which he picked and ruined it. And in spite of this he felt that then, when his love was stronger, he could, if he had greatly wished it, have torn that love out of his heart; but now, when as at that moment it seemed to him he felt no love for her, he knew that what bound him to her could not be broken.

> Russian: Но он не мог сразу вспомнить того, что он хотел сказать. Эти припадки ревности, в последнее время всё чаще и чаще находившие на нее, ужасали его и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он знал, что причина ревности была любовь к нему. Сколько раз он говорил себе, что ее любовь была счастье; и вот она любила его, как может любить женщина, для которой любовь перевесила все блага в жизни, — и он был гораздо дальше от счастья, чем когда он поехал за ней из Москвы. Тогда он считал себя несчастливым, но счастье было впереди; теперь же он чувствовал, что лучшее счастье было уже назади. Она была совсем не та, какою он видел ее первое время. И нравственно и физически она изменилась к худшему. Она вся расширела, и в лице ее, в то время как она говорила об актрисе, было злое, искажавшее ее лицо выражение. Он смотрел на нее, как смотрит человек на сорванный им и завядший цветок, в котором он с трудом узнает красоту, за которую он сорвал и погубил его. И, несмотря на то, он чувствовал, что тогда, когда любовь его была сильнее, он мог, если бы сильно захотел этого, вырвать эту любовь из своего сердца, но теперь, когда, как в эту минуту, ему казалось, что он не чувствовал любви к ней, он знал, что связь его с ней не может быть разорвана.

[¶17] “Well, well, what was it you were going to say about the prince? I have driven away the fiend,” she added. The fiend was the name they had given her jealousy. “What did you begin to tell me about the prince? Why did you find it so tiresome?”

> Russian: — Ну, ну, так что ты хотел сказать мне про принца? Я прогнала, прогнала беса, — прибавила она. Бесом называлась между ними ревность. — Да, так что ты начал говорить о принце? Почему тебе так тяжело было?

[¶18] “Oh, it was intolerable!” he said, trying to pick up the thread of his interrupted thought. “He does not improve on closer acquaintance. If you want him defined, here he is: a prime, well-fed beast such as takes medals at the cattle shows, and nothing more,” he said, with a tone of vexation that interested her.

> Russian: — Ах, невыносимо! — сказал он, стараясь уловить нить потерянной мысли. — Он не выигрывает от близкого знакомства. Если определить его, то это прекрасно выкормленное животное, какие на выставках получают первые медали, и больше ничего, — говорил он с досадой, заинтересовавшею ее.

[¶19] “No; how so?” she replied. “He’s seen a great deal, anyway; he’s cultured?”

> Russian: — Нет, как же? — возразила она. — Всё-таки он многое видел, образован?

[¶20] “It’s an utterly different culture—their culture. He’s cultivated, one sees, simply to be able to despise culture, as they despise everything but animal pleasures.”

> Russian: — Это совсем другое образование — их образование. Он, видно, что и образован только для того, чтоб иметь право презирать образование, как они всё презирают, кроме животных удовольствий.

[¶21] “But don’t you all care for these animal pleasures?” she said, and again he noticed a dark look in her eyes that avoided him.

> Russian: — Да ведь вы все любите эти животные удовольствия, — сказала она, и опять он заметил мрачный взгляд, который избегал его.

[¶22] “How is it you’re defending him?” he said, smiling.

> Russian: — Что это ты так защищаешь его? — сказал он улыбаясь.

[¶23] “I’m not defending him, it’s nothing to me; but I imagine, if you had not cared for those pleasures yourself, you might have got out of them. But if it affords you satisfaction to gaze at Thérèse in the attire of Eve....”

> Russian: — Я не защищаю, мне совершенно всё равно; но я думаю, что если бы ты сам не любил этих удовольствий, то ты мог бы отказаться. А тебе доставляет удовольствие смотреть на Терезу в костюме Евы...

[¶24] “Again, the devil again,” Vronsky said, taking the hand she had laid on the table and kissing it.

> Russian: — Опять, опять дьявол! — взяв руку, которую она положила на стол, и целуя ее, сказал Вронский.

[¶25] “Yes; but I can’t help it. You don’t know what I have suffered waiting for you. I believe I’m not jealous. I’m not jealous: I believe you when you’re here; but when you’re away somewhere leading your life, so incomprehensible to me....”

> Russian: — Да, но я не могу! Ты не знаешь, как я измучалась, ожидая тебя! — Я думаю, что я не ревнива. Я не ревнива; я верю тебе, когда ты тут, со мной; но когда ты где-то один ведешь свою непонятную мне жизнь...

[¶26] She turned away from him, pulled the hook at last out of the crochet work, and rapidly, with the help of her forefinger, began working loop after loop of the wool that was dazzling white in the lamplight, while the slender wrist moved swiftly, nervously in the embroidered cuff. “How was it, then? Where did you meet Alexey Alexandrovitch?” Her voice sounded in an unnatural and jarring tone.

> Russian: Она отклонилась от него, выпростала, наконец, крючок из вязанья, и быстро, с помощью указательного пальца, стали накидываться одна за другой петли белой, блестевшей под светом лампы шерсти, и быстро, нервически стала поворачиваться тонкая кисть в шитом рукавчике. — Ну как же? где ты встретил Алексея Александровича? — вдруг ненатурально зазвенел ее голос.

[¶27] “We ran up against each other in the doorway.”

> Russian: — Мы столкнулись в дверях.

[¶28] “And he bowed to you like this?”

> Russian: — И он так поклонился тебе?

[¶29] She drew a long face, and half-closing her eyes, quickly transformed her expression, folded her hands, and Vronsky suddenly saw in her beautiful face the very expression with which Alexey Alexandrovitch had bowed to him. He smiled, while she laughed gaily, with that sweet, deep laugh, which was one of her greatest charms.

> Russian: Она вытянула лицо и, полузакрыв глаза, быстро изменила выражение лица, сложила руки, и Вронский в ее красивом лице вдруг увидал то самое выражение лица, с которым поклонился ему Алексей Александрович. Он улыбнулся, а она весело засмеялась тем милым грудным смехом, который был одною из главных ее прелестей.

[¶30] “I don’t understand him in the least,” said Vronsky. “If after your avowal to him at your country house he had broken with you, if he had called me out—but this I can’t understand. How can he put up with such a position? He feels it, that’s evident.”

> Russian: — Я решительно не понимаю его, — сказал Вронский. — Если бы после твоего объяснения на даче он разорвал с тобой, если б он вызвал меня на дуэль... но этого я не понимаю: как он может переносить такое положение? Он страдает, это видно.

[¶31] “He?” she said sneeringly. “He’s perfectly satisfied.”

> Russian: — Он? — с усмешкой сказала она. — Он совершенно доволен.

[¶32] “What are we all miserable for, when everything might be so happy?”

> Russian: — За что мы все мучаемся, когда всё могло бы быть так хорошо?

[¶33] “Only not he. Don’t I know him, the falsity in which he’s utterly steeped?... Could one, with any feeling, live as he is living with me? He understands nothing, and feels nothing. Could a man of any feeling live in the same house with his unfaithful wife? Could he talk to her, call her ‘my dear’?”

> Russian: — Только не он. Разве я не знаю его, эту ложь, которою он весь пропитан?.. Разве можно, чувствуя что-нибудь, жить, как он живет со мной? Он ничего не понимает, не чувствует. Разве может человек, который что-нибудь чувствует, жить с своею преступною женой в одном доме? Разве можно говорить с ней? Говорить ей ты?

[¶34] And again she could not help mimicking him: “‘Anna, _ma chère_; Anna, dear!’”

> Russian: И опять она невольно представила его. «Ты, ma chère, ты, Анна!»

[¶35] “He’s not a man, not a human being—he’s a doll! No one knows him; but I know him. Oh, if I’d been in his place, I’d long ago have killed, have torn to pieces a wife like me. I wouldn’t have said, ‘Anna, _ma chère_’! He’s not a man, he’s an official machine. He doesn’t understand that I’m your wife, that he’s outside, that he’s superfluous.... Don’t let’s talk of him!...”

> Russian: — Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если б я была на его месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что он лишний... Не будем, не будем говорить!..

[¶36] “You’re unfair, very unfair, dearest,” said Vronsky, trying to soothe her. “But never mind, don’t let’s talk of him. Tell me what you’ve been doing? What is the matter? What has been wrong with you, and what did the doctor say?”

> Russian: — Ты неправа и неправа, мой друг, — сказал Вронский, стараясь успокоить ее. — Но всё равно, не будем о нем говорить. Расскажи мне, что ты делала? Что с тобой? Что такое эта болезнь и что сказал доктор?

[¶37] She looked at him with mocking amusement. Evidently she had hit on other absurd and grotesque aspects in her husband and was awaiting the moment to give expression to them.

> Russian: Она смотрела на него с насмешливою радостью. Видимо, она нашла еще смешные и уродливые стороны в муже и ждала времени, чтоб их высказать.

[¶38] But he went on:

> Russian: Но он продолжал:

[¶39] “I imagine that it’s not illness, but your condition. When will it be?”

> Russian: — Я догадываюсь, что это не болезнь, а твое положение. Когда это будет?

[¶40] The ironical light died away in her eyes, but a different smile, a consciousness of something, he did not know what, and of quiet melancholy, came over her face.

> Russian: Насмешливый блеск потух в ее глазах, но другая улыбка — знания чего-то неизвестного ему и тихой грусти — заменила ее прежнее выражение.

[¶41] “Soon, soon. You say that our position is miserable, that we must put an end to it. If you knew how terrible it is to me, what I would give to be able to love you freely and boldly! I should not torture myself and torture you with my jealousy.... And it will come soon, but not as we expect.”

> Russian: — Скоро, скоро. Ты говорил, что наше положение мучительно, что надо развязать его. Если бы ты знал, как мне оно тяжело, что бы я дала за то, чтобы свободно и смело любить тебя! Я бы не мучалась и тебя не мучала бы своею ревностью... И это будет скоро, но не так, как мы думаем.

[¶42] And at the thought of how it would come, she seemed so pitiable to herself that tears came into her eyes, and she could not go on. She laid her hand on his sleeve, dazzling and white with its rings in the lamplight.

> Russian: И при мысли о том, как это будет, она так показалась жалка самой себе, что слезы выступили ей на глаза, и она не могла продолжать. Она положила блестящую под лампой кольцами и белизной руку на его рукав.

[¶43] “It won’t come as we suppose. I didn’t mean to say this to you, but you’ve made me. Soon, soon, all will be over, and we shall all, all be at peace, and suffer no more.”

> Russian: — Это не будет так, как мы думаем. Я не хотела тебе говорить этого, но ты заставил меня. Скоро, скоро всё развяжется, и мы все, все успокоимся и не будем больше мучаться.

[¶44] “I don’t understand,” he said, understanding her.

> Russian: — Я не понимаю, — сказал он, понимая ее.

[¶45] “You asked when? Soon. And I shan’t live through it. Don’t interrupt me!” and she made haste to speak. “I know it; I know for certain. I shall die; and I’m very glad I shall die, and release myself and you.”

> Russian: — Ты спрашивал, когда? Скоро. И я не переживу этого. Не перебивай! — И она заторопилась говорить. — Я знаю это, и знаю верно. Я умру, и очень рада, что умру и избавлю себя и вас.

[¶46] Tears dropped from her eyes; he bent down over her hand and began kissing it, trying to hide his emotion, which, he knew, had no sort of grounds, though he could not control it.

> Russian: Слезы потекли у нее из глаз; он нагнулся к ее руке и стал целовать, стараясь скрыть свое волнение, которое, он знал, не имело никакого основания, но которого он не мог преодолеть.

[¶47] “Yes, it’s better so,” she said, tightly gripping his hand. “That’s the only way, the only way left us.”

> Russian: — Вот так, вот это лучше, — говорила она, пожимая сильным движением его руку. — Вот одно, одно, что нам осталось.

[¶48] He had recovered himself, and lifted his head.

> Russian: Он опомнился и поднял голову.

[¶49] “How absurd! What absurd nonsense you are talking!”

> Russian: — Что за вздор! Что за бессмысленный вздор ты говоришь!

[¶50] “No, it’s the truth.”

> Russian: — Нет, это правда.

[¶51] “What, what’s the truth?”

> Russian: — Что, что правда?

[¶52] “That I shall die. I have had a dream.”

> Russian: — Что я умру. Я видела сон.

[¶53] “A dream?” repeated Vronsky, and instantly he recalled the peasant of his dream.

> Russian: — Сон? — повторил Вронский и мгновенно вспомнил своего мужика во сне.

[¶54] “Yes, a dream,” she said. “It’s a long while since I dreamed it. I dreamed that I ran into my bedroom, that I had to get something there, to find out something; you know how it is in dreams,” she said, her eyes wide with horror; “and in the bedroom, in the corner, stood something.”

> Russian: — Да, сон, — сказала она. — Давно уж я видела этот сон. Я видела, что я вбежала в свою спальню, что мне нужно там взять что-то, узнать что-то; ты знаешь, как это бывает во сне, — говорила она, с ужасом широко открывая глаза, — и в спальне, в углу стоит что-то.

[¶55] “Oh, what nonsense! How can you believe....”

> Russian: — Ах, какой вздор! Как можно верить...

[¶56] But she would not let him interrupt her. What she was saying was too important to her.

> Russian: Но она не позволила себя перебить. То, что она говорила, было слишком важно для нее.

[¶57] “And the something turned round, and I saw it was a peasant with a disheveled beard, little, and dreadful looking. I wanted to run away, but he bent down over a sack, and was fumbling there with his hands....”

> Russian: — И это что-то повернулось, и я вижу, что это мужик с взъерошенною бородой, маленький и страшный. Я хотела бежать, но он нагнулся над мешком и руками что-то копошится там...

[¶58] She showed how he had moved his hands. There was terror in her face. And Vronsky, remembering his dream, felt the same terror filling his soul.

> Russian: Она представила, как он копошился в мешке. Ужас был на ее лице. И Вронский, вспоминая свой сон, чувствовал такой же ужас, наполнявший его душу.

[¶59] “He was fumbling and kept talking quickly, quickly in French, you know: _Il faut le battre, le fer, le broyer, le pétrir_.... And in my horror I tried to wake up, and woke up ... but woke up in the dream. And I began asking myself what it meant. And Korney said to me: ‘In childbirth you’ll die, ma’am, you’ll die....’ And I woke up.”

> Russian: — Он копошится и приговаривает по-французски скоро-скоро и, знаешь, грассирует: «Il faut le battre le fer, le broyer, le pétrir...» И я от страха захотела проснуться, проснулась... но я проснулась во сне. И стала спрашивать себя, что это значит. И Корней мне говорит: «родами, родами умрете, родами, матушка»... И я проснулась...

[¶60] “What nonsense, what nonsense!” said Vronsky; but he felt himself that there was no conviction in his voice.

> Russian: — Какой вздор, какой вздор! — говорил Вронский, но он сам чувствовал, что не было никакой убедительности в его голосе.

[¶61] “But don’t let’s talk of it. Ring the bell, I’ll have tea. And stay a little now; it’s not long I shall....”

> Russian: — Но не будем говорить. Позвони, я велю подать чаю. Да подожди, теперь не долго я...

[¶62] But all at once she stopped. The expression of her face instantaneously changed. Horror and excitement were suddenly replaced by a look of soft, solemn, blissful attention. He could not comprehend the meaning of the change. She was listening to the stirring of the new life within her.

> Russian: Но вдруг она остановилась. Выражение ее лица мгновенно изменилось. Ужас и волнение вдруг заменились выражением тихого, серьезного и блаженного внимания. Он не мог понять значения этой перемены. Она слышала в себе движение новой жизни.

## 105. Part Four · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch, after meeting Vronsky on his own steps, drove, as he had intended, to the Italian opera. He sat through two acts there, and saw everyone he had wanted to see. On returning home, he carefully scrutinized the hat stand, and noticing that there was not a military overcoat there, he went, as usual, to his own room. But, contrary to his usual habit, he did not go to bed, he walked up and down his study till three o’clock in the morning. The feeling of furious anger with his wife, who would not observe the proprieties and keep to the one stipulation he had laid on her, not to receive her lover in her own home, gave him no peace. She had not complied with his request, and he was bound to punish her and carry out his threat—obtain a divorce and take away his son. He knew all the difficulties connected with this course, but he had said he would do it, and now he must carry out his threat. Countess Lidia Ivanovna had hinted that this was the best way out of his position, and of late the obtaining of divorces had been brought to such perfection that Alexey Alexandrovitch saw a possibility of overcoming the formal difficulties. Misfortunes never come singly, and the affairs of the reorganization of the native tribes, and of the irrigation of the lands of the Zaraisky province, had brought such official worries upon Alexey Alexandrovitch that he had been of late in a continual condition of extreme irritability.

> Russian: Алексей Александрович после встречи у себя на крыльце с Вронским поехал, как и намерен был, в итальянскую оперу. Он отсидел там два акта и видел всех, кого ему нужно было. Вернувшись домой, он внимательно осмотрел вешалку и, заметив, что военного пальто не было, по обыкновению прошел к себе. Но, противно обыкновению, он не лег спать и проходил взад и вперед по своему кабинету до трех часов ночи. Чувство гнева на жену, не хотевшую соблюдать приличий и исполнять единственное постановленное ей условие — не принимать у себя своего любовника, не давало ему покоя. Она не исполнила его требования, и он должен наказать ее и привести в исполнение свою угрозу — требовать развода и отнять сына. Он знал все трудности, связанные с этим делом, но он сказал, что сделает это, и теперь он должен исполнить угрозу. Графиня Лидия Ивановна намекала ему, что это был лучший выход из его положения, и в последнее время практика разводов довела это дело до такого усовершенствования, что Алексей Александрович видел возможность преодолеть формальные трудности. Кроме того, беда одна не ходит, и дела об устройстве инородцев и об орошении полей Зарайской губернии навлекли на Алексея Александровича такие неприятности по службе, что он всё это последнее время находился в крайнем раздражении.

[¶1] He did not sleep the whole night, and his fury, growing in a sort of vast, arithmetical progression, reached its highest limits in the morning. He dressed in haste, and as though carrying his cup full of wrath, and fearing to spill any over, fearing to lose with his wrath the energy necessary for the interview with his wife, he went into her room directly he heard she was up.

> Russian: Он не спал всю ночь, и его гнев, увеличиваясь в какой-то огромной прогрессии, дошел к утру до крайних пределов. Он поспешно оделся и, как бы неся полную чашу гнева и боясь расплескать ее, боясь вместе с гневом утратить энергию, нужную ему для объяснения с женою, вошел к ней, как только узнал, что она встала.

[¶2] Anna, who had thought she knew her husband so well, was amazed at his appearance when he went in to her. His brow was lowering, and his eyes stared darkly before him, avoiding her eyes; his mouth was tightly and contemptuously shut. In his walk, in his gestures, in the sound of his voice there was a determination and firmness such as his wife had never seen in him. He went into her room, and without greeting her, walked straight up to her writing-table, and taking her keys, opened a drawer.

> Russian: Анна, думавшая, что она так хорошо знает своего мужа, была поражена его видом, когда он вошел к ней. Лоб его был нахмурен, и глаза мрачно смотрели вперед себя, избегая ее взгляда; рот был твердо и презрительно сжат. В походке, в движениях, в звуке голоса его была решительность и твердость, каких жена никогда не видала в нем. Он вошел в комнату и, не поздоровавшись с нею, прямо направился к ее письменному столу и, взяв ключи, отворил ящик.

[¶3] “What do you want?” she cried.

> Russian: — Что вам нужно?! — вскрикнула она.

[¶4] “Your lover’s letters,” he said.

> Russian: — Письма вашего любовника, — сказал он.

[¶5] “They’re not here,” she said, shutting the drawer; but from that action he saw he had guessed right, and roughly pushing away her hand, he quickly snatched a portfolio in which he knew she used to put her most important papers. She tried to pull the portfolio away, but he pushed her back.

> Russian: — Их здесь нет, — сказала она, затворяя ящик; но по этому движению он понял, что угадал верно и, грубо оттолкнув ее руку, быстро схватил портфель, в котором он знал, что она клала самые нужные бумаги. Она хотела вырвать портфель, но он оттолкнул ее.

[¶6] “Sit down! I have to speak to you,” he said, putting the portfolio under his arm, and squeezing it so tightly with his elbow that his shoulder stood up. Amazed and intimidated, she gazed at him in silence.

> Russian: — Сядьте! мне нужно говорить с вами, — сказал он, положив портфель под мышку и так напряженно прижав его локтем, что плечо его поднялось. Она с удивлением и робостью молча глядела на него.

[¶7] “I told you that I would not allow you to receive your lover in this house.”

> Russian: — Я сказал вам, что не позволю вам принимать вашего любовника у себя.

[¶8] “I had to see him to....”

> Russian: — Мне нужно было видеть его, чтоб...

[¶9] She stopped, not finding a reason.

> Russian: Она остановилась, не находя никакой выдумки.

[¶10] “I do not enter into the details of why a woman wants to see her lover.”

> Russian: — Не вхожу в подробности о том, для чего женщине нужно видеть любовника.

[¶11] “I meant, I only....” she said, flushing hotly. This coarseness of his angered her, and gave her courage. “Surely you must feel how easy it is for you to insult me?” she said.

> Russian: — Я хотела, я только... — вспыхнув сказала она. Эта его грубость раздражила ее и придала ей смелости. — Неужели вы не чувствуете, как вам легко оскорблять меня? — сказала она.

[¶12] “An honest man and an honest woman may be insulted, but to tell a thief he’s a thief is simply _la constatation d’un fait_.”

> Russian: — Оскорблять можно честного человека и честную женщину, но сказать вору, что он вор, есть только la constatation d'un fait.

[¶13] “This cruelty is something new I did not know in you.”

> Russian: — Этой новой черты жестокости я не знала еще в вас.

[¶14] “You call it cruelty for a husband to give his wife liberty, giving her the honorable protection of his name, simply on the condition of observing the proprieties: is that cruelty?” “It’s worse than cruel—it’s base, if you want to know!” Anna cried, in a rush of hatred, and getting up, she was going away.

> Russian: — Вы называете жестокостью то, что муж предоставляет жене свободу, давая ей честный кров имени только под условием соблюдения приличий. Это жестокость? — Это хуже жестокости, это подлость, если уже вы хотите знать! — со взрывом злобы вскрикнула Анна и, встав, хотела уйти.

[¶15] “No!” he shrieked, in his shrill voice, which pitched a note higher than usual even, and his big hands clutching her by the arm so violently that red marks were left from the bracelet he was squeezing, he forcibly sat her down in her place. “Base! If you care to use that word, what is base is to forsake husband and child for a lover, while you eat your husband’s bread!”

> Russian: — Нет! — закричал он своим пискливым голосом, который поднялся теперь еще нотой выше обыкновенного, и, схватив своими большими пальцами ее за руку так сильно, что красные следы остались на ней от браслета, который он прижал, насильно посадил ее на место. — Подлость? Если вы хотите употребить это слово, то подлость — это. бросить мужа, сына для любовника и есть хлеб мужа!

[¶16] She bowed her head. She did not say what she had said the evening before to her lover, that _he_ was her husband, and her husband was superfluous; she did not even think that. She felt all the justice of his words, and only said softly:

> Russian: Она нагнула голову. Она не только не сказала того, что она говорила вчера любовнику, что он ее муж, а муж лишний; она и не подумала этого. Она чувствовала всю справедливость его слов и только сказала тихо:

[¶17] “You cannot describe my position as worse than I feel it to be myself; but what are you saying all this for?”

> Russian: — Вы не можете описать мое положение хуже того, как я сама его понимаю, но зачем вы говорите всё это?

[¶18] “What am I saying it for? what for?” he went on, as angrily. “That you may know that since you have not carried out my wishes in regard to observing outward decorum, I will take measures to put an end to this state of things.”

> Russian: — Зачем я говорю это? зачем? — продолжал он также гневно. — Чтобы вы знали, что, так как вы не исполнили моей воли относительно соблюдения приличий, я приму меры, чтобы положение это кончилось.

[¶19] “Soon, very soon, it will end, anyway,” she said; and again, at the thought of death near at hand and now desired, tears came into her eyes.

> Russian: — Скоро, скоро оно кончится и так, — проговорила она, и опять слезы при мысли о близкой, теперь желаемой смерти выступили ей на глаза.

[¶20] “It will end sooner than you and your lover have planned! If you must have the satisfaction of animal passion....”

> Russian: — Оно кончится скорее, чем вы придумали с своим любовником! Вам нужно удовлетворение животной страсти...

[¶21] “Alexey Alexandrovitch! I won’t say it’s not generous, but it’s not like a gentleman to strike anyone who’s down.”

> Russian: — Алексей Александрович! Я не говорю, что это невеликодушно, но это непорядочно — бить лежачего.

[¶22] “Yes, you only think of yourself! But the sufferings of a man who was your husband have no interest for you. You don’t care that his whole life is ruined, that he is thuff ... thuff....”

> Russian: — Да, вы только себя помните, но страдания человека, который был вашим мужем, вам не интересны. Вам всё равно, что вся жизнь его рушилась, что он пеле... педе... пелестрадал.

[¶23] Alexey Alexandrovitch was speaking so quickly that he stammered, and was utterly unable to articulate the word “suffering.” In the end he pronounced it “thuffering.” She wanted to laugh, and was immediately ashamed that anything could amuse her at such a moment. And for the first time, for an instant, she felt for him, put herself in his place, and was sorry for him. But what could she say or do? Her head sank, and she sat silent. He too was silent for some time, and then began speaking in a frigid, less shrill voice, emphasizing random words that had no special significance.

> Russian: Алексей Александрович говорил так скоро, что он запутался и никак не мог выговорить этого слова. Он выговорил его под конец пелестрадал. Ей стало смешно и тотчас стыдно за то, что ей могло быть что-нибудь смешно в такую минуту. И в первый раз она на мгновение почувствовала за него, перенеслась в него, и ей жалко стало его. Но что ж она могла сказать или сделать? Она опустила голову и молчала. Он тоже помолчал несколько времени и заговорил потом уже менее пискливым, холодным голосом, подчеркивая произвольно избранные, не имеющие никакой особенной важности слова.

[¶24] “I came to tell you....” he said.

> Russian: — Я пришел вам сказать... — сказал он...

[¶25] She glanced at him. “No, it was my fancy,” she thought, recalling the expression of his face when he stumbled over the word “suffering.” “No; can a man with those dull eyes, with that self-satisfied complacency, feel anything?”

> Russian: Она взглянула на него. «Нет, это мне показалось, — подумала она, вспоминая выражение его лица, когда он запутался на слове пелестрадал, — нет, разве может человек с этими мутными глазами, с этим самодовольным спокойствием чувствовать что-нибудь?»

[¶26] “I cannot change anything,” she whispered.

> Russian: — Я не могу ничего изменить, — прошептала она.

[¶27] “I have come to tell you that I am going tomorrow to Moscow, and shall not return again to this house, and you will receive notice of what I decide through the lawyer into whose hands I shall intrust the task of getting a divorce. My son is going to my sister’s,” said Alexey Alexandrovitch, with an effort recalling what he had meant to say about his son.

> Russian: — Я пришел вам сказать, что я завтра уезжаю в Москву и не вернусь более в этот дом, и вы будете иметь известие о моем решении чрез адвоката, которому я поручу дело развода. Сын же мой переедет к сестре, — сказал Алексей Александрович, с усилием вспоминая то, что он хотел сказать о сыне.

[¶28] “You take Seryozha to hurt me,” she said, looking at him from under her brows. “You do not love him.... Leave me Seryozha!”

> Russian: — Вам нужен Сережа, чтобы сделать мне больно, — проговорила она, исподлобья глядя на него. — Вы не любите его... Оставьте Сережу!

[¶29] “Yes, I have lost even my affection for my son, because he is associated with the repulsion I feel for you. But still I shall take him. Good-bye!”

> Russian: — Да, я потерял даже любовь к сыну, потому что с ним связано мое отвращение к вам. Но я всё-таки возьму его. Прощайте!

[¶30] And he was going away, but now she detained him.

> Russian: И он хотел уйти, но теперь она задержала его.

[¶31] “Alexey Alexandrovitch, leave me Seryozha!” she whispered once more. “I have nothing else to say. Leave Seryozha till my ... I shall soon be confined; leave him!”

> Russian: — Алексей Александрович, оставьте Сережу! — прошептала она еще раз. — Я более ничего не имею сказать. Оставьте Сережу до моих... Я скоро рожу, оставьте его!

[¶32] Alexey Alexandrovitch flew into a rage, and, snatching his hand from her, he went out of the room without a word.

> Russian: Алексей Александрович вспыхнул и, вырвав у нее руку, вышел молча из комнаты.

## 106. Part Four · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/106/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/106/#p-N

[¶0] The waiting-room of the celebrated Petersburg lawyer was full when Alexey Alexandrovitch entered it. Three ladies—an old lady, a young lady, and a merchant’s wife—and three gentlemen—one a German banker with a ring on his finger, the second a merchant with a beard, and the third a wrathful-looking government clerk in official uniform, with a cross on his neck—had obviously been waiting a long while already. Two clerks were writing at tables with scratching pens. The appurtenances of the writing-tables, about which Alexey Alexandrovitch was himself very fastidious, were exceptionally good. He could not help observing this. One of the clerks, without getting up, turned wrathfully to Alexey Alexandrovitch, half closing his eyes. “What are you wanting?”

> Russian: Приемная комната знаменитого петербургского адвоката была полна, когда Алексей Александрович вошел в нее. Три дамы: старушка, молодая и купчиха, три господина; один — банкир-Немец с перстнем на пальце, другой — купец с бородой, и третий — сердитый чиновник в виц-мундире с крестом на шее, очевидно, давно уже ждали. Два помощника писали на столах, скрипя перьями. Письменные принадлежности, до которых Алексей Александрович был охотник, были необыкновенно хороши. Алексей Александрович не мог не заметить этого. Один из помощников, не вставая, прищурившись, сердито обратился к Алексею Александровичу. — Что вам угодно?

[¶1] He replied that he had to see the lawyer on some business.

> Russian: — Я имею дело до адвоката.

[¶2] “He is engaged,” the clerk responded severely, and he pointed with his pen at the persons waiting, and went on writing.

> Russian: — Адвокат занят, — строго отвечал помощник, указывая пером на дожидавшихся, и продолжал писать.

[¶3] “Can’t he spare time to see me?” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Не может ли он найти время? — сказал Алексей Александрович.

[¶4] “He has no time free; he is always busy. Kindly wait your turn.”

> Russian: — У него нет свободного времени, он всегда занят. Извольте подождать.

[¶5] “Then I must trouble you to give him my card,” Alexey Alexandrovitch said with dignity, seeing the impossibility of preserving his incognito.

> Russian: — Так не потрудитесь ли подать мою карточку, — достойно сказал Алексей Александрович, видя необходимость открыть свое инкогнито.

[¶6] The clerk took the card and, obviously not approving of what he read on it, went to the door.

> Russian: Помощник взял карточку и, очевидно, не одобряя ее содержание, прошел в дверь.

[¶7] Alexey Alexandrovitch was in principle in favor of the publicity of legal proceedings, though for some higher official considerations he disliked the application of the principle in Russia, and disapproved of it, as far as he could disapprove of anything instituted by authority of the Emperor. His whole life had been spent in administrative work, and consequently, when he did not approve of anything, his disapproval was softened by the recognition of the inevitability of mistakes and the possibility of reform in every department. In the new public law courts he disliked the restrictions laid on the lawyers conducting cases. But till then he had had nothing to do with the law courts, and so had disapproved of their publicity simply in theory; now his disapprobation was strengthened by the unpleasant impression made on him in the lawyer’s waiting room.

> Russian: Алексей Александрович сочувствовал гласному суду в принципе, но некоторым подробностям его применения у нас он не вполне сочувствовал, по известным ему высшим служебным отношениям, и осуждал их, насколько он мог осуждать что-либо высочайше утвержденное. Вся жизнь его протекла в административной деятельности и потому, когда он не сочувствовал чему-либо, то несочувствие его было смягчено признанием необходимости ошибок и возможности исправления в каждом деле. В новых судебных учреждениях он не одобрял тех условий, в которые была поставлена адвокатура. Но он до сих пор не имел дела до адвокатуры и потому не одобрял ее только теоретически; теперь же неодобрение его еще усилилось тем неприятным впечатлением, которое он получил в приемной адвоката.

[¶8] “Coming immediately,” said the clerk; and two minutes later there did actually appear in the doorway the large figure of an old solicitor who had been consulting with the lawyer himself.

> Russian: — Сейчас выйдут, — сказал помощник, и действительно, чрез две минуты в дверях показалась длинная фигура старого правоведа, совещавшегося с адвокатом, и самого адвоката.

[¶9] The lawyer was a little, squat, bald man, with a dark, reddish beard, light-colored long eyebrows, and an overhanging brow. He was attired as though for a wedding, from his cravat to his double watch-chain and varnished boots. His face was clever and manly, but his dress was dandified and in bad taste.

> Russian: Адвокат был маленький, коренастый, плешивый человек с черно-рыжеватою бородой, светлыми длинными бровями и нависшим лбом. Он был наряден, как жених, от галстука и двойной цепочки до лаковых ботинок. Лицо было умное, мужицкое, а наряд франтовской и дурного вкуса.

[¶10] “Pray walk in,” said the lawyer, addressing Alexey Alexandrovitch; and, gloomily ushering Karenin in before him, he closed the door.

> Russian: — Пожалуйте, — сказал адвокат, обращаясь к Алексею Александровичу. И, мрачно пропустив мимо себя Каренина, он затворил дверь.

[¶11] “Won’t you sit down?” He indicated an armchair at a writing-table covered with papers. He sat down himself, and, rubbing his little hands with short fingers covered with white hairs, he bent his head on one side. But as soon as he was settled in this position a moth flew over the table. The lawyer, with a swiftness that could never have been expected of him, opened his hands, caught the moth, and resumed his former attitude.

> Russian: — Не угодно ли? — Он указал на кресло у письменного уложенного бумагами стола и сам сел на председательское место, потирая маленькие руки с короткими, обросшими белыми волосами пальцами, и склонив на бок голову. Но, только что он успокоился в своей позе, как над столом пролетела моль. Адвокат с быстротой, которой нельзя было ожидать от него, рознял руки, поймал моль и опять принял прежнее положение.

[¶12] “Before beginning to speak of my business,” said Alexey Alexandrovitch, following the lawyer’s movements with wondering eyes, “I ought to observe that the business about which I have to speak to you is to be strictly private.”

> Russian: — Прежде чем начать говорить о моем деле, — сказал Алексей Александрович, удивленно проследив глазами за движением адвоката, — я должен заметить, что дело, о котором я имею говорить с вами, должно быть тайной.

[¶13] The lawyer’s overhanging reddish mustaches were parted in a scarcely perceptible smile.

> Russian: Чуть заметная улыбка раздвинула рыжеватые нависшие усы адвоката.

[¶14] “I should not be a lawyer if I could not keep the secrets confided to me. But if you would like proof....”

> Russian: — Я бы не был адвокатом, если бы не мог сохранять тайны, вверенные мне. Но если вам угодно подтверждение...

[¶15] Alexey Alexandrovitch glanced at his face, and saw that the shrewd, gray eyes were laughing, and seemed to know all about it already.

> Russian: Алексей Александрович взглянул на его лицо и увидал, что серые умные глаза смеются и как будто всё уж знают.

[¶16] “You know my name?” Alexey Alexandrovitch resumed.

> Russian: — Вы знаете мою фамилию? продолжал Алексей Александрович.

[¶17] “I know you and the good”—again he caught a moth—“work you are doing, like every Russian,” said the lawyer, bowing.

> Russian: — Знаю вас и вашу полезную, — опять он поймал моль, — деятельность, как и всякий Русский, — сказал адвокат наклонившись.

[¶18] Alexey Alexandrovitch sighed, plucking up his courage. But having once made up his mind he went on in his shrill voice, without timidity—or hesitation, accentuating here and there a word.

> Russian: Алексей Александрович вздохнул, собираясь с духом. Но, раз решившись, он уже продолжал своим пискливым голосом, не робея, не запинаясь и подчеркивая некоторые слова.

[¶19] “I have the misfortune,” Alexey Alexandrovitch began, “to have been deceived in my married life, and I desire to break off all relations with my wife by legal means—that is, to be divorced, but to do this so that my son may not remain with his mother.”

> Russian: — Я имею несчастие, — начал Алексей Александрович, — быть обманутым мужем и желаю законно разорвать сношения с женою, то есть развестись, но притом так, чтобы сын не оставался с матерью.

[¶20] The lawyer’s gray eyes tried not to laugh, but they were dancing with irrepressible glee, and Alexey Alexandrovitch saw that it was not simply the delight of a man who has just got a profitable job: there was triumph and joy, there was a gleam like the malignant gleam he saw in his wife’s eyes.

> Russian: Серые глава адвоката старались не смеяться, но они прыгали от неудержимой радости, и Алексей Александрович видел, что тут была не одна радость человека, получающего выгодный заказ, — тут было торжество и восторг, был блеск, похожий на тот зловещий блеск, который он видал в глазах жены.

[¶21] “You desire my assistance in securing a divorce?”

> Russian: — Вы желаете моего содействия для совершения развода?

[¶22] “Yes, precisely so; but I ought to warn you that I may be wasting your time and attention. I have come simply to consult you as a preliminary step. I want a divorce, but the form in which it is possible is of great consequence to me. It is very possible that if that form does not correspond with my requirements I may give up a legal divorce.”

> Russian: — Да, именно, но должен предупредить вас, что я рискую злоупотребить вашим вниманием. Я приехал только предварительно посоветоваться с вами. Я желаю развода, но для меня важны формы, при которых он возможен. Очень может быть, что, если формы не совпадут с моими требованиями, я откажусь от законного искания.

[¶23] “Oh, that’s always the case,” said the lawyer, “and that’s always for you to decide.”

> Russian: — О, это всегда так, — сказал адвокат, — и это всегда в вашей воле.

[¶24] He let his eyes rest on Alexey Alexandrovitch’s feet, feeling that he might offend his client by the sight of his irrepressible amusement. He looked at a moth that flew before his nose, and moved his hands, but did not catch it from regard for Alexey Alexandrovitch’s position.

> Russian: Адвокат опустил глаза на ноги Алексея Александровича, чувствуя, что он видом своей неудержимой радости может оскорбить клиента. Он посмотрел на моль, пролетевшую пред его носом, и дернулся рукой, но не поймал ее из уважения к положению Алексея Александровича.

[¶25] “Though in their general features our laws on this subject are known to me,” pursued Alexey Alexandrovitch, “I should be glad to have an idea of the forms in which such things are done in practice.”

> Russian: — Хотя в общих чертах наши законоположения об этом предмете мне известны, — продолжал Алексей Александрович, — я бы желал знать вообще те формы, в которых на практике совершаются подобного рода дела.

[¶26] “You would be glad,” the lawyer, without lifting his eyes, responded, adopting, with a certain satisfaction, the tone of his client’s remarks, “for me to lay before you all the methods by which you could secure what you desire?”

> Russian: — Вы желаете, — не поднимая глаз, отвечал адвокат, не без удовольствия входя в тон речи своего клиента, — чтобы я изложил вам те пути, по которым возможно исполнение вашего желания.

[¶27] And on receiving an assuring nod from Alexey Alexandrovitch, he went on, stealing a glance now and then at Alexey Alexandrovitch’s face, which was growing red in patches.

> Russian: И на подтвердительное наклонение головы Алексея Александровича он продолжал, изредка только взглядывая мельком на покрасневшее пятнами лицо Алексея Александровича.

[¶28] “Divorce by our laws,” he said, with a slight shade of disapprobation of our laws, “is possible, as you are aware, in the following cases.... Wait a little!” he called to a clerk who put his head in at the door, but he got up all the same, said a few words to him, and sat down again. “... In the following cases: physical defect in the married parties, desertion without communication for five years,” he said, crooking a short finger covered with hair, “adultery” (this word he pronounced with obvious satisfaction), “subdivided as follows” (he continued to crook his fat fingers, though the three cases and their subdivisions could obviously not be classified together): “physical defect of the husband or of the wife, adultery of the husband or of the wife.” As by now all his fingers were used up, he uncrooked all his fingers and went on: “This is the theoretical view; but I imagine you have done me the honor to apply to me in order to learn its application in practice. And therefore, guided by precedents, I must inform you that in practice cases of divorce may all be reduced to the following—there’s no physical defect, I may assume, nor desertion?...”

> Russian: — Развод по нашим законам, — сказал он с легким оттенком неодобрения к нашим законам, — возможен, как вам известно, в следующих случаях... Подождать! — обратился он к высунувшемуся в дверь помощнику, но всё-таки встал, сказал несколько слов и сел опять. — В следующих случаях: физические недостатки супругов, затем безвестная пятилетняя отлучка, — сказал он, загнув поросший волосами короткий палец, — затем прелюбодеяние (это слово он произнес с видимым удовольствием). Подразделения следующие (он продолжал загибать свои толстые пальцы, хотя случаи и подразделения, очевидно, не могли быть классифицированы вместе): физические недостатки мужа или жены, затем прелюбодеяние мужа или жены. — Так как все пальцы вышли, он их все разогнул и продолжал: — Это взгляд теоретический, но я полагаю, что вы сделали мне честь обратиться ко мне для того, чтоб узнать практическое приложение. И потому, руководствуясь антецедентами, я должен доложить вам, что случаи разводов все приходят к следующим: физических недостатков нет, как я могу понимать? и также безвестного отсутствия?..

[¶29] Alexey Alexandrovitch bowed his head in assent.

> Russian: Алексей Александрович утвердительно склонил голову.

[¶30] “—May be reduced to the following: adultery of one of the married parties, and the detection in the fact of the guilty party by mutual agreement, and failing such agreement, accidental detection. It must be admitted that the latter case is rarely met with in practice,” said the lawyer, and stealing a glance at Alexey Alexandrovitch he paused, as a man selling pistols, after enlarging on the advantages of each weapon, might await his customer’s choice. But Alexey Alexandrovitch said nothing, and therefore the lawyer went on: “The most usual and simple, the sensible course, I consider, is adultery by mutual consent. I should not permit myself to express it so, speaking with a man of no education,” he said, “but I imagine that to you this is comprehensible.”

> Russian: — Приходят к следующим: прелюбодеяние одного из супругов и уличение преступной стороны по взаимному соглашению и, помимо такого соглашения, уличение невольное. Должен сказать, что последний случай редко встречается в практике, — сказал адвокат и, мельком взглянув на Алексея Александровича, замолк, как продавец пистолетов, описавший выгоды того и другого оружия и ожидающий выбора своего покупателя. Но Алексей Александрович молчал, и потому адвокат продолжал: — Самое обычное и простое, разумное, я считаю, есть прелюбодеяние по взаимному соглашению. Я бы не позволил себе так выразиться, говоря с человеком неразвитым, — сказал адвокат, — но полагаю, что для нас это понятно.

[¶31] Alexey Alexandrovitch was, however, so perturbed that he did not immediately comprehend all the good sense of adultery by mutual consent, and his eyes expressed this uncertainty; but the lawyer promptly came to his assistance.

> Russian: Алексей Александрович был однако так расстроен, что не сразу понял разумность прелюбодеяния по взаимному соглашению и выразил это недоумение в своем взгляде; но адвокат тотчас же помог ему:

[¶32] “People cannot go on living together—here you have a fact. And if both are agreed about it, the details and formalities become a matter of no importance. And at the same time this is the simplest and most certain method.”

> Russian: — Люди не могут более жить вместе — вот факт. И если оба в этом согласны, то подробности и формальности становятся безразличны. А с тем вместе это есть простейшее и вернейшее средство.

[¶33] Alexey Alexandrovitch fully understood now. But he had religious scruples, which hindered the execution of such a plan.

> Russian: Алексей Александрович вполне понял теперь. Но у него были религиозные требования, которые мешали допущению этой меры.

[¶34] “That is out of the question in the present case,” he said. “Only one alternative is possible: undesigned detection, supported by letters which I have.”

> Russian: — Это вне вопроса в настоящем случае, — сказал он. — Тут только один случай возможен: уличение невольное, подтвержденное письмами, которые я имею.

[¶35] At the mention of letters the lawyer pursed up his lips, and gave utterance to a thin little compassionate and contemptuous sound.

> Russian: При упоминании о письмах адвокат поджал губы и произвел тонкий, соболезнующий и презрительный звук.

[¶36] “Kindly consider,” he began, “cases of that kind are, as you are aware, under ecclesiastical jurisdiction; the reverend fathers are fond of going into the minutest details in cases of that kind,” he said with a smile, which betrayed his sympathy with the reverend fathers’ taste. “Letters may, of course, be a partial confirmation; but detection in the fact there must be of the most direct kind, that is, by eyewitnesses. In fact, if you do me the honor to intrust your confidence to me, you will do well to leave me the choice of the measures to be employed. If one wants the result, one must admit the means.”

> Russian: — Извольте видеть, — начал он. — Дела этого рода решаются, как вам известно, духовным ведомством; отцы же протопопы в делах этого рода большие охотники до мельчайших подробностей, — сказал он с улыбкой, показывающей сочувствие вкусу протопопов. — Письма, без сомнения, могут подтвердить отчасти; но улики должны быть добыты прямым путем, то есть свидетелями. Вообще же, если вы сделаете мне честь удостоить меня своим доверием, предоставьте мне же выбор тех мер, которые должны быть употреблены. Кто хочет результата, тот допускает и средства.

[¶37] “If it is so....” Alexey Alexandrovitch began, suddenly turning white; but at that moment the lawyer rose and again went to the door to speak to the intruding clerk.

> Russian: — Если так... — вдруг побледнев, начал Алексей Александрович, но в это время адвокат встал и опять вышел к двери к перебивавшему его помощнику.

[¶38] “Tell her we don’t haggle over fees!” he said, and returned to Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Скажите ей, что мы не на дешевых товарах! — сказал он и возвратился к Алексею Александровичу.

[¶39] On his way back he caught unobserved another moth. “Nice state my rep curtains will be in by the summer!” he thought, frowning.

> Russian: Возвращаясь к месту, он поймал незаметно еще одну моль. «Хорош будет мой репс к лету!» подумал он хмурясь.

[¶40] “And so you were saying?...” he said.

> Russian: — Итак, вы изволили говорить... — сказал он.

[¶41] “I will communicate my decision to you by letter,” said Alexey Alexandrovitch, getting up, and he clutched at the table. After standing a moment in silence, he said: “From your words I may consequently conclude that a divorce may be obtained? I would ask you to let me know what are your terms.”

> Russian: — Я сообщу вам свое решение письменно, — сказал Алексей Александрович вставая и взялся за стол. Постояв немного молча, он сказал: — Из слов ваших я могу заключить, следовательно, что совершение развода возможно. Я просил бы вас сообщить мне также, какие ваши условия.

[¶42] “It may be obtained if you give me complete liberty of action,” said the lawyer, not answering his question. “When can I reckon on receiving information from you?” he asked, moving towards the door, his eyes and his varnished boots shining.

> Russian: — Возможно всё, если вы предоставите мне полную свободу действий, — не отвечая на вопрос, сказал адвокат. — Когда я могу рассчитывать получить от вас известия? — спросил адвокат, подвигаясь к двери и блестя и глазами и лаковыми сапожками.

[¶43] “In a week’s time. Your answer as to whether you will undertake to conduct the case, and on what terms, you will be so good as to communicate to me.”

> Russian: — Через неделю. Ответ же ваш о том, принимаете ли вы на себя ходатайство по этому делу и на каких условиях, вы будете так добры, сообщите мне.

[¶44] “Very good.”

> Russian: — Очень хорошо-с.

[¶45] The lawyer bowed respectfully, let his client out of the door, and, left alone, gave himself up to his sense of amusement. He felt so mirthful that, contrary to his rules, he made a reduction in his terms to the haggling lady, and gave up catching moths, finally deciding that next winter he must have the furniture covered with velvet, like Sigonin’s.

> Russian: Адвокат почтительно поклонился, выпустил из двери клиента и, оставшись один, отдался своему радостному чувству. Ему стало так весело, что он, противно своим правилам, сделал уступку торговавшейся барыне и перестал ловить моль, окончательно решив, что к будущей зиме надо перебить мебель бархатом, как у Сигонина.

## 107. Part Four · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/107/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/107/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch had gained a brilliant victory at the sitting of the Commission of the 17th of August, but in the sequel this victory cut the ground from under his feet. The new commission for the inquiry into the condition of the native tribes in all its branches had been formed and despatched to its destination with an unusual speed and energy inspired by Alexey Alexandrovitch. Within three months a report was presented. The condition of the native tribes was investigated in its political, administrative, economic, ethnographic, material, and religious aspects. To all these questions there were answers admirably stated, and answers admitting no shade of doubt, since they were not a product of human thought, always liable to error, but were all the product of official activity. The answers were all based on official data furnished by governors and heads of churches, and founded on the reports of district magistrates and ecclesiastical superintendents, founded in their turn on the reports of parochial overseers and parish priests; and so all of these answers were unhesitating and certain. All such questions as, for instance, of the cause of failure of crops, of the adherence of certain tribes to their ancient beliefs, etc.—questions which, but for the convenient intervention of the official machine, are not, and cannot be solved for ages—received full, unhesitating solution. And this solution was in favor of Alexey Alexandrovitch’s contention. But Stremov, who had felt stung to the quick at the last sitting, had, on the reception of the commission’s report, resorted to tactics which Alexey Alexandrovitch had not anticipated. Stremov, carrying with him several members, went over to Alexey Alexandrovitch’s side, and not contenting himself with warmly defending the measure proposed by Karenin, proposed other more extreme measures in the same direction. These measures, still further exaggerated in opposition to what was Alexey Alexandrovitch’s fundamental idea, were passed by the commission, and then the aim of Stremov’s tactics became apparent. Carried to an extreme, the measures seemed at once to be so absurd that the highest authorities, and public opinion, and intellectual ladies, and the newspapers, all at the same time fell foul of them, expressing their indignation both with the measures and their nominal father, Alexey Alexandrovitch. Stremov drew back, affecting to have blindly followed Karenin, and to be astounded and distressed at what had been done. This meant the defeat of Alexey Alexandrovitch. But in spite of failing health, in spite of his domestic griefs, he did not give in. There was a split in the commission. Some members, with Stremov at their head, justified their mistake on the ground that they had put faith in the commission of revision, instituted by Alexey Alexandrovitch, and maintained that the report of the commission was rubbish, and simply so much waste paper. Alexey Alexandrovitch, with a following of those who saw the danger of so revolutionary an attitude to official documents, persisted in upholding the statements obtained by the revising commission. In consequence of this, in the higher spheres, and even in society, all was chaos, and although everyone was interested, no one could tell whether the native tribes really were becoming impoverished and ruined, or whether they were in a flourishing condition. The position of Alexey Alexandrovitch, owing to this, and partly owing to the contempt lavished on him for his wife’s infidelity, became very precarious. And in this position he took an important resolution. To the astonishment of the commission, he announced that he should ask permission to go himself to investigate the question on the spot. And having obtained permission, Alexey Alexandrovitch prepared to set off to these remote provinces.

> Russian: Алексей Александрович одержал блестящую победу в заседании комиссии семнадцатого августа, но последствия этой победы подрезали его. Новая комиссия для исследования во всех отношениях быта инородцев была составлена и отправлена на место с необычайною, возбуждаемою Алексеем Александровичем быстротой и энергией. Через три месяца был представлен отчет. Быт инородцев был исследован в политическом, административном, экономическом, этнографическом, материальном и религиозном отношениях. На все вопросы были прекрасно изложены ответы, и ответы, не подлежавшие сомнению, так как они не были произведением всегда подверженной ошибкам человеческой мысли, но все были произведением служебной деятельности. Ответы все были результатами официальных данных, донесений губернаторов и архиереев, основанных на донесениях уездных начальников и благочинных, основанных, с своей стороны, на донесениях волостных правлений и приходских священников; и потому все эти ответы были несомненны. Все те вопросы о том, например, почему бывают неурожаи, почему жители держатся своих верований и т. п., вопросы, которые без удобства служебной машины не разрешаются и не могут быть разрешены веками, получили ясное, несомненное разрешение. И решение было в пользу мнения Алексея Александровича. Но Стремов, чувствуя себя задетым за живое в последнем заседании, употребил при получении донесений комиссии неожиданную Алексеем Александровичем тактику. Стремов, увлекши за собой некоторых других членов, вдруг перешел на сторону Алексея Александровича и с жаром не только защищал приведение в действие мер, предлагаемых Карениным, но и предлагал другие крайние в том же духе. Меры эти, усиленные еще против того, что было основною мыслью Алексея Александровича, были приняты, и тогда обнажилась тактика Стремова. Меры эти, доведенные до крайности, вдруг оказались так глупы, что в одно и то же время и государственные люди, и общественное мнение, и умные дамы, и газеты, — всё обрушилось на эти меры, выражая свое негодование и против самих мер и против их признанного отца, Алексея Александровича. Стремов же отстранился, делая вид, что он только слепо следовал плану Каренина и теперь сам удивлен и возмущен тем, что сделано. Это подрезало Алексея Александровича. Но, несмотря на падающее здоровье, несмотря на семейные горести, Алексей Александрович не сдавался. В комиссии произошел раскол. Одни члены со Стремовым во главе оправдывали свою ошибку тем, что они поверили ревизионной, руководимой Алексеем Александровичем комиссии, представившей донесение, и говорили, что донесение этой комиссии есть вздор и только исписанная бумага. Алексей Александрович с партией людей, видевших опасность такого революционного отношения к бумагам, продолжал поддерживать данные, выработанные ревизионною комиссией. Вследствие этого в высших сферах и даже в обществе всё спуталось, и, несмотря на то, что всех это крайне интересовало, никто не мог понять, действительно ли бедствуют и погибают инородцы или процветают. Положение Алексея Александровича вследствие этого и отчасти вследствие павшего на него презрения за неверность его жены стало весьма шатко. И в этом положении Алексей Александрович принял важное решение. Он, к удивлению комиссии, объявил, что он будет просить разрешения самому ехать на место для исследования дела. И, испросив разрешение, Алексей Александрович отправился в дальние губернии.

[¶1] Alexey Alexandrovitch’s departure made a great sensation, the more so as just before he started he officially returned the posting-fares allowed him for twelve horses, to drive to his destination.

> Russian: Отъезд Алексея Александровича наделал много шума, тем более что он при самом отъезде официально возвратил при бумаге прогонные деньги, выданные ему на двенадцать лошадей для проезда до места назначения.

[¶2] “I think it very noble,” Betsy said about this to the Princess Myakaya. “Why take money for posting-horses when everyone knows that there are railways everywhere now?”

> Russian: — Я нахожу, что это очень благородно, — говорила про это Бетси с княгиней Мягкою. — Зачем выдавать на почтовых лошадей, когда все знают, что везде теперь железные дороги?

[¶3] But Princess Myakaya did not agree, and the Princess Tverskaya’s opinion annoyed her indeed.

> Russian: Но княгиня Мягкая была несогласна, и мнение княгини Тверской даже раздражило ее.

[¶4] “It’s all very well for you to talk,” said she, “when you have I don’t know how many millions; but I am very glad when my husband goes on a revising tour in the summer. It’s very good for him and pleasant traveling about, and it’s a settled arrangement for me to keep a carriage and coachman on the money.”

> Russian: — Вам хорошо говорить, — сказала она, — когда у вас миллионы я не знаю какие, а я очень люблю, когда муж ездит ревизовать летом. Ему очень здорово и приятно проехаться, а у меня уж так заведено, что на эти деньги у меня экипаж и извозчик содержатся.

[¶5] On his way to the remote provinces Alexey Alexandrovitch stopped for three days at Moscow.

> Russian: Проездом в дальние губернии Алексей Александрович остановился на три дня в Москве.

[¶6] The day after his arrival he was driving back from calling on the governor-general. At the crossroads by Gazetoy Place, where there are always crowds of carriages and sledges, Alexey Alexandrovitch suddenly heard his name called out in such a loud and cheerful voice that he could not help looking round. At the corner of the pavement, in a short, stylish overcoat and a low-crowned fashionable hat, jauntily askew, with a smile that showed a gleam of white teeth and red lips, stood Stepan Arkadyevitch, radiant, young, and beaming. He called him vigorously and urgently, and insisted on his stopping. He had one arm on the window of a carriage that was stopping at the corner, and out of the window were thrust the heads of a lady in a velvet hat, and two children. Stepan Arkadyevitch was smiling and beckoning to his brother-in-law. The lady smiled a kindly smile too, and she too waved her hand to Alexey Alexandrovitch. It was Dolly with her children.

> Russian: На другой день своего приезда он поехал с визитом к генерал-губернатору. На перекрестке у Газетного переулка, где всегда толпятся экипажи и извозчики, Алексей Александрович вдруг услыхал свое имя, выкрикиваемое таким громким и веселым голосом, что он не мог не оглянуться. На углу тротуара в коротком модном пальто, с короткою модною шляпой на бекрень, сияя улыбкой белых зуб между красными губами, веселый, молодой, сияющий, стоял Степан Аркадьич, решительно и настоятельно кричавший и требовавший остановки. Он держался одною рукой за окно остановившейся на углу кареты, из которой высовывались женская голова в бархатной шляпе и две детские головки, и улыбался и манил рукой зятя. Дама улыбалась доброю улыбкой и тоже махала рукой Алексею Александровичу. Это была Долли с детьми.

[¶7] Alexey Alexandrovitch did not want to see anyone in Moscow, and least of all his wife’s brother. He raised his hat and would have driven on, but Stepan Arkadyevitch told his coachman to stop, and ran across the snow to him.

> Russian: Алексей Александрович никого не хотел видеть в Москве, а менее всего брата своей жены. Он приподнял шляпу и хотел проехать, но Степан Аркадьич велел его кучеру остановиться и подбежал к нему чрез снег.

[¶8] “Well, what a shame not to have let us know! Been here long? I was at Dussots’ yesterday and saw ‘Karenin’ on the visitors’ list, but it never entered my head that it was you,” said Stepan Arkadyevitch, sticking his head in at the window of the carriage, “or I should have looked you up. I am glad to see you!” he said, knocking one foot against the other to shake the snow off. “What a shame of you not to let us know!” he repeated.

> Russian: — Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера был у Дюссо и вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло, что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь с головой в окно кареты. А то я бы зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу, чтобы отряхнуть с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.

[¶9] “I had no time; I am very busy,” Alexey Alexandrovitch responded dryly.

> Russian: — Мне некогда было, я очень занят, — сухо ответил Алексей Александрович.

[¶10] “Come to my wife, she does so want to see you.”

> Russian: — Пойдем же к жене, она так хочет тебя видеть.

[¶11] Alexey Alexandrovitch unfolded the rug in which his frozen feet were wrapped, and getting out of his carriage made his way over the snow to Darya Alexandrovna.

> Russian: Алексей Александрович развернул плед, под которым были закутаны его зябкие ноги, и, выйдя из кареты, пробрался чрез снег к Дарье Александровне.

[¶12] “Why, Alexey Alexandrovitch, what are you cutting us like this for?” said Dolly, smiling.

> Russian: — Что же это, Алексей Александрович, за что вы нас так обходите? — сказала Долли улыбаясь.

[¶13] “I was very busy. Delighted to see you!” he said in a tone clearly indicating that he was annoyed by it. “How are you?”

> Russian: — Я очень занят был. Очень рад вас видеть, — сказал он тоном, который ясно говорил, что он огорчен этим. — Как ваше здоровье?

[¶14] “Tell me, how is my darling Anna?”

> Russian: — Ну, что моя милая Анна?

[¶15] Alexey Alexandrovitch mumbled something and would have gone on. But Stepan Arkadyevitch stopped him.

> Russian: Алексей Александрович промычал что-то и хотел уйти. Но Степан Аркадьич остановил его.

[¶16] “I tell you what we’ll do tomorrow. Dolly, ask him to dinner. We’ll ask Koznishev and Pestsov, so as to entertain him with our Moscow celebrities.”

> Russian: — А вот что мы сделаем завтра. Долли, зови его обедать! Позовем Кознышева и Песцова, чтоб его угостить московскою интеллигенцией.

[¶17] “Yes, please, do come,” said Dolly; “we will expect you at five, or six o’clock, if you like. How is my darling Anna? How long....”

> Russian: — Так, пожалуйста, приезжайте. — сказала Долли, — мы вас будем ждать в пять, шесть часов, если хотите. Ну, что моя милая Анна? Как давно...

[¶18] “She is quite well,” Alexey Alexandrovitch mumbled, frowning. “Delighted!” and he moved away towards his carriage.

> Russian: — Она здорова, — хмурясь промычал Алексей Александрович.— Очень рад! — и он направился к своей карете.

[¶19] “You will come?” Dolly called after him.

> Russian: — Будете? — прокричала Долли.

[¶20] Alexey Alexandrovitch said something which Dolly could not catch in the noise of the moving carriages.

> Russian: Алексей Александрович проговорил что-то, чего Долли не могла расслышать в шуме двигавшихся экипажей.

[¶21] “I shall come round tomorrow!” Stepan Arkadyevitch shouted to him.

> Russian: — Я завтра заеду! — прокричал ему Степан Аркадьич.

[¶22] Alexey Alexandrovitch got into his carriage, and buried himself in it so as neither to see nor be seen.

> Russian: Алексей Александрович сел в карету и углубился в нее так, чтобы не видать и не быть видимым.

[¶23] “Queer fish!” said Stepan Arkadyevitch to his wife, and glancing at his watch, he made a motion of his hand before his face, indicating a caress to his wife and children, and walked jauntily along the pavement.

> Russian: — Чудак! — сказал Степан Аркадьич жене и, взглянув на часы, сделал пред лицом движение рукой, означающее ласку жене и детям, и молодецки пошел по тротуару.

[¶24] “Stiva! Stiva!” Dolly called, reddening.

> Russian: — Стива! Стива! — закричала Долли покраснев.

[¶25] He turned round.

> Russian: Он обернулся.

[¶26] “I must get coats, you know, for Grisha and Tanya. Give me the money.”

> Russian: — Мне ведь нужно пальто Грише купить и Тане. Дай же мне денег!

[¶27] “Never mind; you tell them I’ll pay the bill!” and he vanished, nodding genially to an acquaintance who drove by.

> Russian: — Ничего, ты скажи, что я отдам, — и он скрылся, весело кивнув головой проезжавшему знакомому.

## 108. Part Four · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/108/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/108/#p-N

[¶0] The next day was Sunday. Stepan Arkadyevitch went to the Grand Theater to a rehearsal of the ballet, and gave Masha Tchibisova, a pretty dancing-girl whom he had just taken under his protection, the coral necklace he had promised her the evening before, and behind the scenes in the dim daylight of the theater, managed to kiss her pretty little face, radiant over her present. Besides the gift of the necklace he wanted to arrange with her about meeting after the ballet. After explaining that he could not come at the beginning of the ballet, he promised he would come for the last act and take her to supper. From the theater Stepan Arkadyevitch drove to Ohotny Row, selected himself the fish and asparagus for dinner, and by twelve o’clock was at Dussots’, where he had to see three people, luckily all staying at the same hotel: Levin, who had recently come back from abroad and was staying there; the new head of his department, who had just been promoted to that position, and had come on a tour of revision to Moscow; and his brother-in-law, Karenin, whom he must see, so as to be sure of bringing him to dinner.

> Russian: На другой день было воскресенье. Степан Аркадьич заехал в Большой Театр на репетицию балета и передал Маше Чибисовой, хорошенькой, вновь поступившей по его протекции танцовщице, обещанные накануне коральки и за кулисой, в денной темноте театра, успел поцеловать ее хорошенькое, просиявшее от подарка личико. Кроме подарка коральков, ему нужно было условиться с ней о свидании после балета. Объяснив ей, что ему нельзя быть к началу балета, он обещался, что приедет к последнему акту и свезет ее ужинать. Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу к обеду и в 12 часов был уже у Дюссо, где ему нужно было быть у троих, как на его счастье, стоявших в одной гостинице: у Левина, остановившегося тут и недавно приехавшего из-за границы, у нового своего начальника, только что поступившего на это высшее место и ревизовавшего Москву, и у зятя Каренина, чтобы его непременно привезти обедать.

[¶1] Stepan Arkadyevitch liked dining, but still better he liked to give a dinner, small, but very choice, both as regards the food and drink and as regards the selection of guests. He particularly liked the program of that day’s dinner. There would be fresh perch, asparagus, and _la pièce de resistance_—first-rate, but quite plain, roast beef, and wines to suit: so much for the eating and drinking. Kitty and Levin would be of the party, and that this might not be obtrusively evident, there would be a girl cousin too, and young Shtcherbatsky, and _la pièce de resistance_ among the guests—Sergey Koznishev and Alexey Alexandrovitch. Sergey Ivanovitch was a Moscow man, and a philosopher; Alexey Alexandrovitch a Petersburger, and a practical politician. He was asking, too, the well-known eccentric enthusiast, Pestsov, a liberal, a great talker, a musician, an historian, and the most delightfully youthful person of fifty, who would be a sauce or garnish for Koznishev and Karenin. He would provoke them and set them off.

> Russian: Степан Аркадьич любил пообедать, но еще более любил дать обед, небольшой, но утонченный и по еде и питью и по выбору гостей. Программа нынешнего обеда ему очень понравилась: будут окуни живые, спаржа и la pièce de résistance — чудесный, но простой ростбиф и сообразные вины: это из еды и питья. А из гостей будут Кити и Левин, и, чтобы незаметно это было, будет еще кузина и Щербацкий молодой, и la pièce de résistance из гостей — Кознышев Сергей и Алексей Александрович. Сергей Иванович — Москвич и философ, Алексей Александрович — Петербуржец и практик; да позовет еще известного чудака энтузиаста Песцова, либерала, говоруна, музыканта, историка и милейшего пятидесятилетнего юношу, который будет соус или гарнир к Кознышеву и Каренину. Он будет раззадоривать и стравливать их.

[¶2] The second installment for the forest had been received from the merchant and was not yet exhausted; Dolly had been very amiable and good-humored of late, and the idea of the dinner pleased Stepan Arkadyevitch from every point of view. He was in the most light-hearted mood. There were two circumstances a little unpleasant, but these two circumstances were drowned in the sea of good-humored gaiety which flooded the soul of Stepan Arkadyevitch. These two circumstances were: first, that on meeting Alexey Alexandrovitch the day before in the street he had noticed that he was cold and reserved with him, and putting the expression of Alexey Alexandrovitch’s face and the fact that he had not come to see them or let them know of his arrival with the rumors he had heard about Anna and Vronsky, Stepan Arkadyevitch guessed that something was wrong between the husband and wife.

> Russian: Деньги от купца за лес по второму сроку были получены и еще не издержаны, Долли была очень мила и добра последнее время, и мысль этого обеда во всех отношениях радовала Степана Аркадьича. Он находился в самом веселом расположении духа. Были два обстоятельства немножко неприятные; но оба эти обстоятельства тонули в море добродушного веселья, которое волновалось в душе Степана Аркадьича. Эти два обстоятельства были: первое то, что вчера он, встретив на улице Алексея Александровича, заметил, что он сух и строг с ним, и, сведя это выражение лица Алексея Александровича и то, что он не приехал к ним и не дал энать о себе, с теми толками, которые он слышал об Анне и Вронском, Степан Аркадьич догадывался, что что-то не ладно между мужем и женою.

[¶3] That was one disagreeable thing. The other slightly disagreeable fact was that the new head of his department, like all new heads, had the reputation already of a terrible person, who got up at six o’clock in the morning, worked like a horse, and insisted on his subordinates working in the same way. Moreover, this new head had the further reputation of being a bear in his manners, and was, according to all reports, a man of a class in all respects the opposite of that to which his predecessor had belonged, and to which Stepan Arkadyevitch had hitherto belonged himself. On the previous day Stepan Arkadyevitch had appeared at the office in a uniform, and the new chief had been very affable and had talked to him as to an acquaintance. Consequently Stepan Arkadyevitch deemed it his duty to call upon him in his non-official dress. The thought that the new chief might not tender him a warm reception was the other unpleasant thing. But Stepan Arkadyevitch instinctively felt that everything would _come round_ all right. “They’re all people, all men, like us poor sinners; why be nasty and quarrelsome?” he thought as he went into the hotel.

> Russian: Это было одно неприятное. Другое немножко неприятное было то, что новый начальник, как все новые начальники, имел уж репутацию страшного человека, встающего в 6 часов утра, работающего как лошадь и требующего такой же работы от подчиненных. Кроме того, новый начальник этот еще имел репутацию медведя в обращении и был, по слухам, человек совершенно противоположного направления тому, к которому принадлежал прежний начальник и до сих пор принадлежал сам Степан Аркадьич. Вчера Степан Аркадьич являлся по службе в мундире, и новый начальник был очень любезен и разговорился с Облонским, как с знакомым; поэтому Степан Аркадьич считал своею обязанностью сделать ему визит в сюртуке. Мысль о том, что новый начальник может нехорошо принять его, было это другое неприятное обстоятельство. Но Степан Аркадьич инстинктивно чувствовал, что всё образуется прекрасно. «Все люди, все человеки, как и мы грешные: из чего злиться и ссориться?» — думал он, входя в гостиницу.

[¶4] “Good-day, Vassily,” he said, walking into the corridor with his hat cocked on one side, and addressing a footman he knew; “why, you’ve let your whiskers grow! Levin, number seven, eh? Take me up, please. And find out whether Count Anitchkin” (this was the new head) “is receiving.”

> Russian: — Здорово, Василий, — говорил он, в шляпе набекрень проходя по коридору и обращаясь к знакомому лакею, — ты бакенбарды отпустил? Левин — 7-й нумер, а? Проводи, пожалуйста. Да узнай, граф Аничкин (это был новый начальник) примет ли?

[¶5] “Yes, sir,” Vassily responded, smiling. “You’ve not been to see us for a long while.”

> Russian: — Слушаю-с, — улыбаясь отвечал Василий. — Давно к нам не жаловали.

[¶6] “I was here yesterday, but at the other entrance. Is this number seven?”

> Russian: — Я вчера был, только с другого подъезда. Это 7-й?

[¶7] Levin was standing with a peasant from Tver in the middle of the room, measuring a fresh bearskin, when Stepan Arkadyevitch went in.

> Russian: Левин стоял с тверским мужиком посредине номера и аршином мерил свежую медвежью шкуру, когда вошел Степан Аркадьич.

[¶8] “What! you killed him?” cried Stepan Arkadyevitch. “Well done! A she-bear? How are you, Arhip!”

> Russian: — А, убили? — крикнул Степан Аркадьич. — Славная штука! Медведица? Здравствуй, Архип!

[¶9] He shook hands with the peasant and sat down on the edge of a chair, without taking off his coat and hat.

> Russian: Он пожал руку мужику и присел на стул, не снимая пальто и шляпы.

[¶10] “Come, take off your coat and stay a little,” said Levin, taking his hat.

> Russian: — Да сними же, посиди! — снимая с него шляпу, сказал Левин.

[¶11] “No, I haven’t time; I’ve only looked in for a tiny second,” answered Stepan Arkadyevitch. He threw open his coat, but afterwards did take it off, and sat on for a whole hour, talking to Levin about hunting and the most intimate subjects.

> Russian: — Нет, мне некогда, я только на одну секундочку, — отвечал Степан Аркадьич. Он распахнул пальто, но потом снял его и просидел целый час, разговаривая с Левиным об охоте и о самых задушевных предметах.

[¶12] “Come, tell me, please, what you did abroad? Where have you been?” said Stepan Arkadyevitch, when the peasant had gone.

> Russian: — Ну, скажи же, пожалуйста, что ты делал за границей? где был? — сказал Степан Аркадьич, когда мужик вышел.

[¶13] “Oh, I stayed in Germany, in Prussia, in France, and in England—not in the capitals, but in the manufacturing towns, and saw a great deal that was new to me. And I’m glad I went.”

> Russian: — Да я был в Германии, в Пруссии, во Франции, в Англии, но не в столицах, а в фабричных городах, и много видел нового. И рад, что был.

[¶14] “Yes, I knew your idea of the solution of the labor question.”

> Russian: — Да, я знаю твою мысль устройства рабочего.

[¶15] “Not a bit: in Russia there can be no labor question. In Russia the question is that of the relation of the working people to the land; though the question exists there too—but there it’s a matter of repairing what’s been ruined, while with us....”

> Russian: — Совсем нет: в России не может быть вопроса рабочего. В России вопрос отношения рабочего народа к земле; он и там есть, но там это починка испорченного, а у нас...

[¶16] Stepan Arkadyevitch listened attentively to Levin.

> Russian: Степан Аркадьич внимательно слушал Левина.

[¶17] “Yes, yes!” he said, “it’s very possible you’re right. But I’m glad you’re in good spirits, and are hunting bears, and working, and interested. Shtcherbatsky told me another story—he met you—that you were in such a depressed state, talking of nothing but death....”

> Russian: — Да, да! — говорил он. Очень может быть, что ты прав, — сказал он. — Но я рад, что ты в бодром духе: и за медведями ездишь, и работаешь, и увлекаешься. А то мне Щербацкий говорил — он тебя встретил, — что ты в каком-то унынии, всё о смерти говоришь...

[¶18] “Well, what of it? I’ve not given up thinking of death,” said Levin. “It’s true that it’s high time I was dead; and that all this is nonsense. It’s the truth I’m telling you. I do value my idea and my work awfully; but in reality only consider this: all this world of ours is nothing but a speck of mildew, which has grown up on a tiny planet. And for us to suppose we can have something great—ideas, work—it’s all dust and ashes.”

> Russian: — Да что же, я не перестаю думать о смерти, — сказал Левин. Правда, что умирать пора. И что всё это вздор. Я по правде тебе скажу: я мыслью своею и работой ужасно дорожу, но в сущности — ты подумай об этом: ведь весь этот мир наш — это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, — мысли, дела! Всё это песчинки.

[¶19] “But all that’s as old as the hills, my boy!”

> Russian: — Да это брат старо, как мир!

[¶20] “It is old; but do you know, when you grasp this fully, then somehow everything becomes of no consequence. When you understand that you will die tomorrow, if not today, and nothing will be left, then everything is so unimportant! And I consider my idea very important, but it turns out really to be as unimportant too, even if it were carried out, as doing for that bear. So one goes on living, amusing oneself with hunting, with work—anything so as not to think of death!”

> Russian: — Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то всё делается ничтожно. Когда поймешь, что нынче-завтра умрешь, и ничего не останется, то так всё ничтожно! И я считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведицу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только не думать о смерти.

[¶21] Stepan Arkadyevitch smiled a subtle affectionate smile as he listened to Levin.

> Russian: Степан Аркадьич тонко и ласково улыбался, слушая Левина.

[¶22] “Well, of course! Here you’ve come round to my point. Do you remember you attacked me for seeking enjoyment in life? Don’t be so severe, O moralist!”

> Russian: — Ну, разумеется! Вот ты и пришел ко мне. Помнишь, ты нападал на меня за то, что я ищу в жизни наслаждений? Не будь, о моралист, так строг!...

[¶23] “No; all the same, what’s fine in life is....” Levin hesitated—“oh, I don’t know. All I know is that we shall soon be dead.”

> Russian: — Нет, всё-таки в жизни хорошее есть то... — Левин запутался. — Да я не знаю. Знаю только, что помрем скоро.

[¶24] “Why so soon?”

> Russian: — Зачем же скоро?

[¶25] “And do you know, there’s less charm in life, when one thinks of death, but there’s more peace.”

> Russian: — И знаешь, прелести в жизни меньше, когда думаешь о смерти, — но спокойнее.

[¶26] “On the contrary, the finish is always the best. But I must be going,” said Stepan Arkadyevitch, getting up for the tenth time.

> Russian: — Напротив, на последях еще веселей. Ну, однако мне пора, — сказал Степан Аркадьич, вставая в десятый раз.

[¶27] “Oh, no, stay a bit!” said Levin, keeping him. “Now, when shall we see each other again? I’m going tomorrow.”

> Russian: — Да нет, посиди! — говорил Левин, удерживая его. — Теперь когда же увидимся? Я завтра еду.

[¶28] “I’m a nice person! Why, that’s just what I came for! You simply must come to dinner with us today. Your brother’s coming, and Karenin, my brother-in-law.”

> Russian: — Я-то хорош! Я затем приехал... Непременно приезжай нынче ко мне обедать. Брат твой будет, Каренин, мой зять, будет.

[¶29] “You don’t mean to say he’s here?” said Levin, and he wanted to inquire about Kitty. He had heard at the beginning of the winter that she was at Petersburg with her sister, the wife of the diplomat, and he did not know whether she had come back or not; but he changed his mind and did not ask. “Whether she’s coming or not, I don’t care,” he said to himself.

> Russian: — Разве он здесь? — сказал Левин и хотел спросить про Кити. Он слышал, что она была в начале зимы в Петербурге у своей сестры, жены дипломата, и не знал, вернулась ли она или нет, но раздумал расспрашивать. «Будет, не будет — всё равно».

[¶30] “So you’ll come?”

> Russian: — Так приедешь?

[¶31] “Of course.”

> Russian: — Ну, разумеется.

[¶32] “At five o’clock, then, and not evening dress.”

> Russian: — Так в пять часов и в сюртуке.

[¶33] And Stepan Arkadyevitch got up and went down below to the new head of his department. Instinct had not misled Stepan Arkadyevitch. The terrible new head turned out to be an extremely amenable person, and Stepan Arkadyevitch lunched with him and stayed on, so that it was four o’clock before he got to Alexey Alexandrovitch.

> Russian: И Степан Аркадьич встал и пошел вниз к новому начальнику. Инстинкт не обманул Степана Аркадьича. Новый страшный начальник оказался весьма обходительным человеком, и Степан Аркадьич позавтракал с ним и засиделся так, что только в четвертом часу попал к Алексею Александровичу.

## 109. Part Four · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/109/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/109/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch, on coming back from church service, had spent the whole morning indoors. He had two pieces of business before him that morning; first, to receive and send on a deputation from the native tribes which was on its way to Petersburg, and now at Moscow; secondly, to write the promised letter to the lawyer. The deputation, though it had been summoned at Alexey Alexandrovitch’s instigation, was not without its discomforting and even dangerous aspect, and he was glad he had found it in Moscow. The members of this deputation had not the slightest conception of their duty and the part they were to play. They naïvely believed that it was their business to lay before the commission their needs and the actual condition of things, and to ask assistance of the government, and utterly failed to grasp that some of their statements and requests supported the contention of the enemy’s side, and so spoiled the whole business. Alexey Alexandrovitch was busily engaged with them for a long while, drew up a program for them from which they were not to depart, and on dismissing them wrote a letter to Petersburg for the guidance of the deputation. He had his chief support in this affair in the Countess Lidia Ivanovna. She was a specialist in the matter of deputations, and no one knew better than she how to manage them, and put them in the way they should go. Having completed this task, Alexey Alexandrovitch wrote the letter to the lawyer. Without the slightest hesitation he gave him permission to act as he might judge best. In the letter he enclosed three of Vronsky’s notes to Anna, which were in the portfolio he had taken away.

> Russian: Алексей Александрович, вернувшись от обедни, проводил всё утро дома. В это утро ему предстояло два дела: во-первых, принять и направить отправлявшуюся в Петербург и находившуюся теперь в Москве депутацию инородцев; во-вторых, написать обещанное письмо адвокату. Депутация, хотя и вызванная по инициативе Алексея Александровича, представляла много неудобств и даже опасностей, и Алексей Александрович был очень рад, что застал ее в Москве. Члены этой депутации не имели ни малейшего понятия о своей роли и обязанности. Они были наивно уверены, что их дело состоит в том, чтоб излагать свои нужды и настоящее положение вещей, прося помощи правительства, и решительно не понимали, что некоторые заявления и требования их поддерживали враждебную партию и потому губили всё дело. Алексей Александрович долго возился с ними, написал им программу, из которой они не должны были выходить, и, отпустив их, написал письма в Петербург для направления депутации. Главным помощником в этом деле должна была быть графиня Лидия Ивановна. Она была специалистка в деле депутаций, и никто, как она, не умел муссировать и давать настоящее направление депутациям. Окончив это, Алексей Александрович написал и письмо адвокату. Он без малейшего колебания дал ему разрешение действовать по его благоусмотрению. В письмо он вложил три записки Вронского к Анне, которые нашлись в отнятом портфеле.

[¶1] Since Alexey Alexandrovitch had left home with the intention of not returning to his family again, and since he had been at the lawyer’s and had spoken, though only to one man, of his intention, since especially he had translated the matter from the world of real life to the world of ink and paper, he had grown more and more used to his own intention, and by now distinctly perceived the feasibility of its execution.

> Russian: С тех пор, как Алексей Александрович выехал из дома с намерением не возвращаться в семью, и с тех пор, как он был у адвоката и сказал хоть одному человеку о своем намерении, с тех пор особенно, как он перевел это дело жизни в дело бумажное, он всё больше и больше привыкал к своему намерению и видел теперь ясно возможность его исполнения.

[¶2] He was sealing the envelope to the lawyer, when he heard the loud tones of Stepan Arkadyevitch’s voice. Stepan Arkadyevitch was disputing with Alexey Alexandrovitch’s servant, and insisting on being announced.

> Russian: Он запечатывал конверт к адвокату, когда услыхал громкие звуки голоса Степана Аркадьича. Степан Аркадьич спорил со слугой Алексея Александровича и настаивал на том, чтоб о нем было доложено.

[¶3] “No matter,” thought Alexey Alexandrovitch, “so much the better. I will inform him at once of my position in regard to his sister, and explain why it is I can’t dine with him.”

> Russian: «Всё равно, — подумал Алексей Александрович, — тем лучше: я сейчас объявлю о своем положении в отношении к его сестре и объясню, почему я не могу обедать у него».

[¶4] “Come in!” he said aloud, collecting his papers, and putting them in the blotting-paper.

> Russian: — Проси! — громко проговорил он, сбирая бумаги и укладывая их в бювар.

[¶5] “There, you see, you’re talking nonsense, and he’s at home!” responded Stepan Arkadyevitch’s voice, addressing the servant, who had refused to let him in, and taking off his coat as he went, Oblonsky walked into the room. “Well, I’m awfully glad I’ve found you! So I hope....” Stepan Arkadyevitch began cheerfully.

> Russian: — Ну вот видишь ли, что ты врешь, и он дома! — ответил голос Степана Аркадьича лакею, не пускавшему его, и, на ходу снимая пальто, Облонский вошел в комнату. — Ну, я очень рад, что застал тебя! Так я надеюсь... — весело начал Степан Аркадьич.

[¶6] “I cannot come,” Alexey Alexandrovitch said coldly, standing and not asking his visitor to sit down.

> Russian: — Я не могу быть, — холодно, стоя и не сажая гостя, сказал Алексей Александрович.

[¶7] Alexey Alexandrovitch had thought to pass at once into those frigid relations in which he ought to stand with the brother of a wife against whom he was beginning a suit for divorce. But he had not taken into account the ocean of kindliness brimming over in the heart of Stepan Arkadyevitch.

> Russian: Алексей Александрович думал тотчас стать в те холодные отношения, в которых он должен был быть с братом жены, против которой он начинал дело развода; но он не рассчитывал на то море добродушия, которое выливалось из берегов в душе Степана Аркадьича.

[¶8] Stepan Arkadyevitch opened wide his clear, shining eyes.

> Russian: Степан Аркадьич широко открыл свои блестящие, ясные глаза.

[¶9] “Why can’t you? What do you mean?” he asked in perplexity, speaking in French. “Oh, but it’s a promise. And we’re all counting on you.”

> Russian: — Отчего ты не можешь? Что ты хочешь сказать? — с недоумением сказал он по-французски. — Нет, уж это обещано. И мы все рассчитываем на тебя.

[¶10] “I want to tell you that I can’t dine at your house, because the terms of relationship which have existed between us must cease.”

> Russian: — Я хочу сказать, что не могу быть у вас, потому что те родственные отношения, которые были между нами, должны прекратиться.

[¶11] “How? How do you mean? What for?” said Stepan Arkadyevitch with a smile.

> Russian: — Как? То есть как же? Почему? — с улыбкой проговорил Степан Аркадьич.

[¶12] “Because I am beginning an action for divorce against your sister, my wife. I ought to have....”

> Russian: — Потому что я начинаю дело развода с вашею сестрой, моею женой. Я должен был...

[¶13] But, before Alexey Alexandrovitch had time to finish his sentence, Stepan Arkadyevitch was behaving not at all as he had expected. He groaned and sank into an armchair. “No, Alexey Alexandrovitch! What are you saying?” cried Oblonsky, and his suffering was apparent in his face.

> Russian: Но Алексей Александрович еще не успел окончить своей речи, как Степан Аркадьич уже поступил совсем не так, как он ожидал. Степан Аркадьич охнул и сел в кресло. — Нет, Алексей Александрович, что ты говоришь! — вскрикнул Облонский, и страдание выразилось на его лице.

[¶14] “It is so.”

> Russian: — Это так.

[¶15] “Excuse me, I can’t, I can’t believe it!”

> Russian: — Извини меня, я не могу и не могу этому верить...

[¶16] Alexey Alexandrovitch sat down, feeling that his words had not had the effect he anticipated, and that it would be unavoidable for him to explain his position, and that, whatever explanations he might make, his relations with his brother-in-law would remain unchanged.

> Russian: Алексей Александрович сел, чувствуя, что слова его не имели того действия, которое он ожидал, и что ему необходимо нужно будет объясняться и что, какие бы ни были его объяснения, отношения его к шурину останутся те же.

[¶17] “Yes, I am brought to the painful necessity of seeking a divorce,” he said.

> Russian: — Да, я поставлен в тяжелую необходимость требовать развода, — сказал он.

[¶18] “I will say one thing, Alexey Alexandrovitch. I know you for an excellent, upright man; I know Anna—excuse me, I can’t change my opinion of her—for a good, an excellent woman; and so, excuse me, I cannot believe it. There is some misunderstanding,” said he.

> Russian: — Я одно скажу, Алексей Александрович. Я знаю тебя эа отличного, справедливого человека, знаю Анну — извини меня, я не могу переменить о ней мнения — за прекрасную, отличную женщину, и потому, извини меня, я не могу верить этому. Тут есть недоразумение, — сказал он.

[¶19] “Oh, if it were merely a misunderstanding!...”

> Russian: — Да, если б это было только недоразумение...

[¶20] “Pardon, I understand,” interposed Stepan Arkadyevitch. “But of course.... One thing: you must not act in haste. You must not, you must not act in haste!”

> Russian: — Позволь, я понимаю, — перебил Степан Аркадьич. — Но, разумеется... Одно: не надо торопиться. Не надо, не надо торопиться!

[¶21] “I am not acting in haste,” Alexey Alexandrovitch said coldly, “but one cannot ask advice of anyone in such a matter. I have quite made up my mind.”

> Russian: — Я не торопился, — холодно сказал Алексей Александрович, — а советоваться в таком деле ни с кем нельзя. Я твердо решил.

[¶22] “This is awful!” said Stepan Arkadyevitch. “I would do one thing, Alexey Alexandrovitch. I beseech you, do it!” he said. “No action has yet been taken, if I understand rightly. Before you take advice, see my wife, talk to her. She loves Anna like a sister, she loves you, and she’s a wonderful woman. For God’s sake, talk to her! Do me that favor, I beseech you!”

> Russian: — Это ужасно! — сказал Степан Аркадьич, тяжело вздохнув. — Я бы одно сделал, Алексей Александрович. Умоляю тебя, сделай это! — сказал он. — Дело еще не начато, как я понял. Прежде чем ты начнешь дело, повидайся с моею женой, поговори с ней. Она любит Анну как сестру, любит тебя, и она удивительная женщина. Ради Бога поговори с ней! Сделай мне эту дружбу, я умоляю тебя!

[¶23] Alexey Alexandrovitch pondered, and Stepan Arkadyevitch looked at him sympathetically, without interrupting his silence.

> Russian: Алексей Александрович задумался, и Степан Аркадьич с участием смотрел на него, не прерывая его молчания.

[¶24] “You will go to see her?”

> Russian: — Ты съездишь к ней?

[¶25] “I don’t know. That was just why I have not been to see you. I imagine our relations must change.”

> Russian: — Да я не знаю. Я потому не был у вас. Я полагаю, что наши отношения должны измениться.

[¶26] “Why so? I don’t see that. Allow me to believe that apart from our connection you have for me, at least in part, the same friendly feeling I have always had for you ... and sincere esteem,” said Stepan Arkadyevitch, pressing his hand. “Even if your worst suppositions were correct, I don’t—and never would—take on myself to judge either side, and I see no reason why our relations should be affected. But now, do this, come and see my wife.”

> Russian: — Отчего же? Я не вижу этого. Позволь мне думать, что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти, те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе... И истинное уважение, — сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения твои были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить ту или другую сторону и не вижу причины, почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к жене.

[¶27] “Well, we look at the matter differently,” said Alexey Alexandrovitch coldly. “However, we won’t discuss it.”

> Russian: — Ну, мы разно смотрим на это дело, — холодно сказал Алексей Александрович. — Впрочем, не будем говорить об этом.

[¶28] “No; why shouldn’t you come today to dine, anyway? My wife’s expecting you. Please, do come. And, above all, talk it over with her. She’s a wonderful woman. For God’s sake, on my knees, I implore you!”

> Russian: — Нет, почему же тебе не приехать? Хоть нынче обедать? Жена ждет тебя. Пожалуйста, приезжай. И главное, переговори с ней. Она удивительная женщина. Ради Бога, на коленях умоляю тебя!

[¶29] “If you so much wish it, I will come,” said Alexey Alexandrovitch, sighing.

> Russian: — Если вы так хотите этого — я приеду, — вздохнув сказал Алексей Александрович.

[¶30] And, anxious to change the conversation, he inquired about what interested them both—the new head of Stepan Arkadyevitch’s department, a man not yet old, who had suddenly been promoted to so high a position.

> Russian: И, желая переменить разговор, он спросил о том, что интересовало их обоих, — о новом начальнике Степана Аркадьича, еще не старом человеке, получившем вдруг такое высокое назначение.

[¶31] Alexey Alexandrovitch had previously felt no liking for Count Anitchkin, and had always differed from him in his opinions. But now, from a feeling readily comprehensible to officials—that hatred felt by one who has suffered a defeat in the service for one who has received a promotion, he could not endure him.

> Russian: Алексей Александрович и прежде не любил графа Аничкина и всегда расходился с ним во мнениях, но теперь не мог удерживаться от понятной для служащих ненависти человека, потерпевшего поражение на службе, к человеку, получившему повышение.

[¶32] “Well, have you seen him?” said Alexey Alexandrovitch with a malignant smile.

> Russian: — Ну что, видел ты его? — сказал Алексей Александрович с ядовитою усмешкой.

[¶33] “Of course; he was at our sitting yesterday. He seems to know his work capitally, and to be very energetic.”

> Russian: — Как же, он вчера был у нас в присутствии. Он, кажется, знает дело отлично и очень деятелен.

[¶34] “Yes, but what is his energy directed to?” said Alexey Alexandrovitch. “Is he aiming at doing anything, or simply undoing what’s been done? It’s the great misfortune of our government—this paper administration, of which he’s a worthy representative.”

> Russian: — Да, но на что направлена его деятельность? — сказал Алексей Александрович. — На то ли, чтобы делать дело, или переделывать то, что сделано? Несчастье нашего государства — это бумажная администрация, которой он достойный представитель.

[¶35] “Really, I don’t know what fault one could find with him. His policy I don’t know, but one thing—he’s a very nice fellow,” answered Stepan Arkadyevitch. “I’ve just been seeing him, and he’s really a capital fellow. We lunched together, and I taught him how to make, you know that drink, wine and oranges. It’s so cooling. And it’s a wonder he didn’t know it. He liked it awfully. No, really he’s a capital fellow.”

> Russian: — Право, я не знаю, что в нем можно осуждать. Направления его я не знаю, но одно — он отличный малый, — отвечал Степан Аркадьич. — Я сейчас был у него, и, право, отличный малый. Мы позавтракали, и я его научил делать, знаешь, это питье, вино с апельсинами. Это очень прохлаждает. И удивительно, что он не знал этого. Ему очень понравилось. Нет, право, он славный малый.

[¶36] Stepan Arkadyevitch glanced at his watch.

> Russian: Степан Аркадьич взглянул на часы.

[¶37] “Why, good heavens, it’s four already, and I’ve still to go to Dolgovushin’s! So please come round to dinner. You can’t imagine how you will grieve my wife and me.”

> Russian: — Ах, батюшки, уж пятый, а мне еще к Долговушину! Так, пожалуйста, приезжай обедать. Ты не можешь себе представить, как ты меня огорчишь и жену.

[¶38] The way in which Alexey Alexandrovitch saw his brother-in-law out was very different from the manner in which he had met him.

> Russian: Алексей Александрович проводил шурина совсем уже не так, как он его встретил.

[¶39] “I’ve promised, and I’ll come,” he answered wearily.

> Russian: — Я обещал и приеду, — отвечал он уныло.

[¶40] “Believe me, I appreciate it, and I hope you won’t regret it,” answered Stepan Arkadyevitch, smiling.

> Russian: — Поверь, что я ценю, и, надеюсь, ты не раскаешься, — отвечал улыбаясь Степан Аркадьич.

[¶41] And, putting on his coat as he went, he patted the footman on the head, chuckled, and went out.

> Russian: И, на ходу надевая пальто, он задел рукой по голове лакея, засмеялся и вышел.

[¶42] “At five o’clock, and not evening dress, please,” he shouted once more, turning at the door.

> Russian: — В пять часов, и в сюртуке, пожалуйста! — крикнул он еще раз, возвращаясь к двери.

## 110. Part Four · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/110/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/110/#p-N

[¶0] It was past five, and several guests had already arrived, before the host himself got home. He went in together with Sergey Ivanovitch Koznishev and Pestsov, who had reached the street door at the same moment. These were the two leading representatives of the Moscow intellectuals, as Oblonsky had called them. Both were men respected for their character and their intelligence. They respected each other, but were in complete and hopeless disagreement upon almost every subject, not because they belonged to opposite parties, but precisely because they were of the same party (their enemies refused to see any distinction between their views); but, in that party, each had his own special shade of opinion. And since no difference is less easily overcome than the difference of opinion about semi-abstract questions, they never agreed in any opinion, and had long, indeed, been accustomed to jeer without anger, each at the other’s incorrigible aberrations.

> Russian: Уже был шестой час, и уже некоторые гости приехали, когда приехал и сам хозяин. Он вошел вместе с Сергеем Ивановичем Кознышевым и Песцовым, которые в одно время столкнулись у подъезда. Это были два главные представителя московской интеллигенции, как называл их Облонский. Оба были люди уважаемые и по характеру и по уму. Они уважали друг друга, но почти во всем были совершенно и безнадежно несогласны между собою — не потому, чтоб они принадлежали к противоположным направлениям, но именно потому, что были одного лагеря (враги их смешивали в одно), но в этом лагере они имели каждый свой оттенок. А так как нет ничего неспособнее к соглашению, как разномыслие в полуотвлеченностях, то они не только никогда не сходились в мнениях, но привыкли уже давно, не сердясь, только посмеиваться неисправимому заблуждению один другого.

[¶1] They were just going in at the door, talking of the weather, when Stepan Arkadyevitch overtook them. In the drawing-room there were already sitting Prince Alexander Dmitrievitch Shtcherbatsky, young Shtcherbatsky, Turovtsin, Kitty, and Karenin.

> Russian: Они входили в дверь, разговаривая о погоде, когда Степан Аркадьич догнал их. В гостиной сидели уже князь Александр Дмитриевич, тесть Облонского, молодой Щербацкой, Туровцын, Кити и Каренин.

[¶2] Stepan Arkadyevitch saw immediately that things were not going well in the drawing-room without him. Darya Alexandrovna, in her best gray silk gown, obviously worried about the children, who were to have their dinner by themselves in the nursery, and by her husband’s absence, was not equal to the task of making the party mix without him. All were sitting like so many priests’ wives on a visit (so the old prince expressed it), obviously wondering why they were there, and pumping up remarks simply to avoid being silent. Turovtsin—good, simple man—felt unmistakably a fish out of water, and the smile with which his thick lips greeted Stepan Arkadyevitch said, as plainly as words: “Well, old boy, you have popped me down in a learned set! A drinking party now, or the _Château des Fleurs_, would be more in my line!” The old prince sat in silence, his bright little eyes watching Karenin from one side, and Stepan Arkadyevitch saw that he had already formed a phrase to sum up that politician of whom guests were invited to partake as though he were a sturgeon. Kitty was looking at the door, calling up all her energies to keep her from blushing at the entrance of Konstantin Levin. Young Shtcherbatsky, who had not been introduced to Karenin, was trying to look as though he were not in the least conscious of it. Karenin himself had followed the Petersburg fashion for a dinner with ladies and was wearing evening dress and a white tie. Stepan Arkadyevitch saw by his face that he had come simply to keep his promise, and was performing a disagreeable duty in being present at this gathering. He was indeed the person chiefly responsible for the chill benumbing all the guests before Stepan Arkadyevitch came in.

> Russian: Степан Аркадьич тотчас же увидал, что в гостиной без него дело идет плохо. Дарья Александровна, в своем парадном сером шелковом платье, очевидно озабоченная и детьми, которые должны обедать в детской одни, и тем, что мужа еще нет, не сумела без него хорошенько перемешать всё это общество. Все сидели, как поповны в гостях (как выражался старый князь), очевидно, в недоумении, зачем они сюда попали, выжимая слова, чтобы не молчать. Добродушный Туровцын, очевидно, чувствовал себя не в своей сфере, и улыбка толстых губ, с которою он встретил Степана Аркадьича, как словами говорила: «Ну, брат, засадил ты меня с умными! Вот выпить и в Château des fleurs — это по моей части». Старый князь сидел молча, сбоку поглядывая своими блестящими глазками на Каренина, и Степан Аркадьич понял, что он придумал уже какое-нибудь словцо, чтоб отпечатать этого государственного мужа, на которого, как на стерлядь, зовут в гости. Кити смотрела на дверь, сбираясь с силами, чтобы не покраснеть при входе Константина Левина. Молодой Щербацкий, с которым не познакомили Каренина, старался показать, что это нисколько его не стесняет. Сам Каренин был по петербургской привычке на обеде с дамами во фраке и белом галстуке, и Степан Аркадьич по его лицу понял, что он приехал, только чтоб исполнить данное слово, и, присутствуя в этом обществе, совершал тяжелый долг. Он-то был главным виновником холода, заморозившего всех гостей до приезда Степана Аркадьича.

[¶3] On entering the drawing-room Stepan Arkadyevitch apologized, explaining that he had been detained by that prince, who was always the scapegoat for all his absences and unpunctualities, and in one moment he had made all the guests acquainted with each other, and, bringing together Alexey Alexandrovitch and Sergey Koznishev, started them on a discussion of the Russification of Poland, into which they immediately plunged with Pestsov. Slapping Turovtsin on the shoulder, he whispered something comic in his ear, and set him down by his wife and the old prince. Then he told Kitty she was looking very pretty that evening, and presented Shtcherbatsky to Karenin. In a moment he had so kneaded together the social dough that the drawing-room became very lively, and there was a merry buzz of voices. Konstantin Levin was the only person who had not arrived. But this was so much the better, as going into the dining-room, Stepan Arkadyevitch found to his horror that the port and sherry had been procured from Depré, and not from Levy, and, directing that the coachman should be sent off as speedily as possible to Levy’s, he was going back to the drawing-room.

> Russian: Войдя в гостиную, Степан Аркадьич извинился, объяснил, что был задержан тем князем, который был всегдашним козлом-искупителем всех его опаздываний и отлучек, и в одну минуту всех перезнакомили, сведя Алексея Александровича с Сергеем Кознышевым, подпустил им тему об обрусении Польши, за которую они тотчас уцепились вместе с Песцовым. Потрепав по плечу Туровцына, он шепнул ему что-то смешное и подсадил его к жене и к князю. Потом сказал Кити о том, что она очень хороша сегодня, и познакомил Щербацкого с Карениным. В одну минуту он так перемесил всё это общественное тесто, что стала гостиная хоть куда, и голоса оживленно зазвучали. Одного Константина Левина не было. Но это было к лучшему, потому что, выйдя в столовую, Степан Аркадьич к ужасу своему увидал, что портвейн и херес взяты от Депре, а не от Леве, и он, распорядившись послать кучера как можно скорее к Леве, направился опять в гостиную.

[¶4] In the dining-room he was met by Konstantin Levin.

> Russian: В столовой ему встретился Константин Левин.

[¶5] “I’m not late?”

> Russian: — Я не опоздал?

[¶6] “You can never help being late!” said Stepan Arkadyevitch, taking his arm.

> Russian: — Разве ты можешь не опоздать! — взяв его под руку, сказал Степан Аркадьич.

[¶7] “Have you a lot of people? Who’s here?” asked Levin, unable to help blushing, as he knocked the snow off his cap with his glove.

> Russian: — У тебя много народа? Кто да кто? — невольно краснея, спросил Левин, обивая перчаткой снег с шапки.

[¶8] “All our own set. Kitty’s here. Come along, I’ll introduce you to Karenin.”

> Russian: — Всё свои. Кити тут. Пойдем же, я тебя познакомлю с Карениным.

[¶9] Stepan Arkadyevitch, for all his liberal views, was well aware that to meet Karenin was sure to be felt a flattering distinction, and so treated his best friends to this honor. But at that instant Konstantin Levin was not in a condition to feel all the gratification of making such an acquaintance. He had not seen Kitty since that memorable evening when he met Vronsky, not counting, that is, the moment when he had had a glimpse of her on the highroad. He had known at the bottom of his heart that he would see her here today. But to keep his thoughts free, he had tried to persuade himself that he did not know it. Now when he heard that she was here, he was suddenly conscious of such delight, and at the same time of such dread, that his breath failed him and he could not utter what he wanted to say.

> Russian: Степан Аркадьич, несмотря на свою либеральность, знал, что знакомство с Карениным не может не быть лестно, и потому угощал этим лучших приятелей. Но в эту минуту Константин Левин не в состоянии был чувствовать всего удовольствия этого знакомства. Он не видал Кити после памятного ему вечера, на котором он встретил Вронского, если не считать ту минуту, когда он увидал ее на большой дороге. Он в глубине души знал, что он ее увидит нынче здесь. Но он, поддерживая в себе свободу мысли, старался уверить себя, что он не знает этого. Теперь же, когда он услыхал, что она тут, он вдруг почувствовал такую радость и вместе такой страх, что ему захватило дыхание, и он не мог выговорить того, что хотел сказать.

[¶10] “What is she like, what is she like? Like what she used to be, or like what she was in the carriage? What if Darya Alexandrovna told the truth? Why shouldn’t it be the truth?” he thought.

> Russian: «Какая, какая она? Та ли, какая была прежде, или та, какая была в карете? Что, если правду говорила Дарья Александровна? Отчего же и не правда?» думал он.

[¶11] “Oh, please, introduce me to Karenin,” he brought out with an effort, and with a desperately determined step he walked into the drawing-room and beheld her.

> Russian: — Ах, пожалуйста, познакомь меня с Карениным, — с трудом выговорил он и отчаянно-решительным шагом вошел в гостиную и увидел ее.

[¶12] She was not the same as she used to be, nor was she as she had been in the carriage; she was quite different.

> Russian: Она была ни такая, как прежде, ни такая, как была в карете; она была совсем другая.

[¶13] She was scared, shy, shame-faced, and still more charming from it. She saw him the very instant he walked into the room. She had been expecting him. She was delighted, and so confused at her own delight that there was a moment, the moment when he went up to her sister and glanced again at her, when she, and he, and Dolly, who saw it all, thought she would break down and would begin to cry. She crimsoned, turned white, crimsoned again, and grew faint, waiting with quivering lips for him to come to her. He went up to her, bowed, and held out his hand without speaking. Except for the slight quiver of her lips and the moisture in her eyes that made them brighter, her smile was almost calm as she said:

> Russian: Она была испуганная, робкая, пристыженная и оттого еще более прелестная. Она увидала его в то же мгновение, как он вошел в комнату. Она ждала его. Она обрадовалась и смутилась от своей радости до такой степени, что была минута, именно та, когда он подходил к хозяйке и опять взглянул на нее, что и ей, и ему, и Долли, которая всё видела, казалось, что она не выдержит и заплачет. Она покраснела, побледнела, опять покраснела и замерла, чуть вздрагивая губами, ожидая его. Он подошел к ней, поклонился и молча протянул руку. Если бы не легкое дрожание губ и влажность, покрывавшая глаза и прибавившая им блеска, улыбка ее была почти спокойна, когда она сказала:

[¶14] “How long it is since we’ve seen each other!” and with desperate determination she pressed his hand with her cold hand.

> Russian: — Как мы давно не видались! — и она с отчаянною решительностью пожала своею холодною рукой его руку.

[¶15] “You’ve not seen me, but I’ve seen you,” said Levin, with a radiant smile of happiness. “I saw you when you were driving from the railway station to Ergushovo.”

> Russian: — Вы не видали меня, а я видел вас, — сказал Левин, сияя улыбкой счастья. — Я видел вас, когда вы с железной дороги ехали в Ергушово.

[¶16] “When?” she asked, wondering.

> Russian: — Когда? — спросила она с удивлением.

[¶17] “You were driving to Ergushovo,” said Levin, feeling as if he would sob with the rapture that was flooding his heart. “And how dared I associate a thought of anything not innocent with this touching creature? And, yes, I do believe it’s true what Darya Alexandrovna told me,” he thought.

> Russian: — Вы ехали в Ергушово, — говорил Левин, чувствуя, что он захлебывается от счастия, которое заливает его душу. «И как я смел соединять мысль о чем-нибудь не-невинном с этим трогательным существом! И да, кажется, правда то, что говорила Дарья Александровна», думал он.

[¶18] Stepan Arkadyevitch took him by the arm and led him away to Karenin.

> Russian: Степан Аркадьич взял его за руку и подвел к Каренину.

[¶19] “Let me introduce you.” He mentioned their names.

> Russian: — Позвольте вас познакомить. — Он назвал их имена.

[¶20] “Very glad to meet you again,” said Alexey Alexandrovitch coldly, shaking hands with Levin.

> Russian: — Очень приятно опять встретиться, — холодно сказал Алексей Александрович, пожимая руку Левину.

[¶21] “You are acquainted?” Stepan Arkadyevitch asked in surprise.

> Russian: — Вы знакомы? — с удивлением спросил Степан Аркадьич.

[¶22] “We spent three hours together in the train,” said Levin smiling, “but got out, just as in a masquerade, quite mystified—at least I was.”

> Russian: — Мы провели вместе три часа в вагоне, — улыбаясь сказал Левин, — но вышли, как из маскарада, заинтригованные, я по крайней мере.

[¶23] “Nonsense! Come along, please,” said Stepan Arkadyevitch, pointing in the direction of the dining-room.

> Russian: — Вот как! Милости просим, — сказал Степан Аркадьич, указывая по направлению к столовой.

[¶24] The men went into the dining-room and went up to a table, laid with six sorts of spirits and as many kinds of cheese, some with little silver spades and some without, caviar, herrings, preserves of various kinds, and plates with slices of French bread.

> Russian: Мужчины вышли в столовую и подошли к столу с закуской, уставленному шестью сортами водок и столькими же сортами сыров с серебряными лопаточками и без лопаточек, икрами, селедками, консервами разных сортов и тарелками с ломтиками французского хлеба.

[¶25] The men stood round the strong-smelling spirits and salt delicacies, and the discussion of the Russification of Poland between Koznishev, Karenin, and Pestsov died down in anticipation of dinner.

> Russian: Мужчины стояли около пахучих водок и эакусок, и разговор об обрусении Польши между Сергеем Иванычем Кознышевым, Карениным и Песцовым затихал в ожидании обеда.

[¶26] Sergey Ivanovitch was unequaled in his skill in winding up the most heated and serious argument by some unexpected pinch of Attic salt that changed the disposition of his opponent. He did this now.

> Russian: Сергей Иванович, умевший, как никто, для окончания самого отвлеченного и серьезного спора неожиданно подсыпать аттической соли и этим изменять настроение собеседников, сделал это и теперь.

[¶27] Alexey Alexandrovitch had been maintaining that the Russification of Poland could only be accomplished as a result of larger measures which ought to be introduced by the Russian government.

> Russian: Алексей Александрович доказывал, что обрусение Польши может совершиться только вследствие высших принципов, которые должны быть внесены Русскою администрацией.

[¶28] Pestsov insisted that one country can only absorb another when it is the more densely populated.

> Russian: Песцов настаивал на том, что один народ ассимилирует себе другой, только когда он гуще населен.

[¶29] Koznishev admitted both points, but with limitations. As they were going out of the drawing-room to conclude the argument, Koznishev said, smiling:

> Russian: Кознышев признавал то и другое, но с ограничениями. Когда же они выходили из гостиной, чтобы заключить разговор, Кознышев сказал улыбаясь:

[¶30] “So, then, for the Russification of our foreign populations there is but one method—to bring up as many children as one can. My brother and I are terribly in fault, I see. You married men, especially you, Stepan Arkadyevitch, are the real patriots: what number have you reached?” he said, smiling genially at their host and holding out a tiny wine-glass to him.

> Russian: — Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действуем. А вы, господа женатые люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у вас сколько? — обратился он, ласково улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.

[¶31] Everyone laughed, and Stepan Arkadyevitch with particular good humor.

> Russian: Все засмеялись, и в особенности весело Степан Аркадьич.

[¶32] “Oh, yes, that’s the best method!” he said, munching cheese and filling the wine-glass with a special sort of spirit. The conversation dropped at the jest.

> Russian: — Да, вот это самое лучшее средство! — сказал он, прожевывая сыр и наливая какую-то особенного сорта водку в подставленную рюмку. Разговор действительно прекратился на шутке.

[¶33] “This cheese is not bad. Shall I give you some?” said the master of the house. “Why, have you been going in for gymnastics again?” he asked Levin, pinching his muscle with his left hand. Levin smiled, bent his arm, and under Stepan Arkadyevitch’s fingers the muscles swelled up like a sound cheese, hard as a knob of iron, through the fine cloth of the coat.

> Russian: — Этот сыр не дурен. Прикажете? — говорил хозяин.— Неужели ты опять был на гимнастике? — обратился он к Левину, левою рукой ощупывая его мышцу. Левин улыбнулся, напружил руку, и под пальцами Степана Аркадьича, как круглый сыр, поднялся стальной бугор из-под тонкого сукна сюртука.

[¶34] “What biceps! A perfect Samson!”

> Russian: — Вот бицепс-то! Самсон!

[¶35] “I imagine great strength is needed for hunting bears,” observed Alexey Alexandrovitch, who had the mistiest notions about the chase. He cut off and spread with cheese a wafer of bread fine as a spider-web.

> Russian: — Я думаю, надо иметь большую силу для охоты на медведей, — сказал Алексей Александрович, имевший самые туманные понятия об охоте, намазывая сыр и прорывая тоненький, как паутина, мякиш хлеба.

[¶36] Levin smiled.

> Russian: Левин улыбнулся.

[¶37] “Not at all. Quite the contrary; a child can kill a bear,” he said, with a slight bow moving aside for the ladies, who were approaching the table.

> Russian: — Никакой. Напротив, ребенок может убить медведя, — сказал он, сторонясь с легким поклоном пред дамами, которые с хозяйкой подходили к столу закусок.

[¶38] “You have killed a bear, I’ve been told!” said Kitty, trying assiduously to catch with her fork a perverse mushroom that would slip away, and setting the lace quivering over her white arm. “Are there bears on your place?” she added, turning her charming little head to him and smiling.

> Russian: — А вы убили медведя, мне говорили? — сказала Кити, тщетно стараясь поймать вилкой непокорный, отскальзывающий гриб и встряхивая кружевами, сквозь которые белела ее рука. — Разве у вас есть медведи? — прибавила она в полоборота, повернув; к нему свою прелестную головку и улыбаясь.

[¶39] There was apparently nothing extraordinary in what she said, but what unutterable meaning there was for him in every sound, in every turn of her lips, her eyes, her hand as she said it! There was entreaty for forgiveness, and trust in him, and tenderness—soft, timid tenderness—and promise and hope and love for him, which he could not but believe in and which choked him with happiness.

> Russian: Ничего, казалось, не было необыкновенного в том, что она сказала, но какое невыразимое для него словами значение было в каждом звуке, в каждом движении ее губ, глаз, руки, когда она говорила это! Тут была и просьба о прощении, и доверие к нему, и ласка, нежная, робкая ласка, и обещание, и надежда, и любовь к нему, в которую он не мог не верить и которая душила его счастьем.

[¶40] “No, we’ve been hunting in the Tver province. It was coming back from there that I met your _beau-frère_ in the train, or your _beau-frère’s_ brother-in-law,” he said with a smile. “It was an amusing meeting.”

> Russian: — Нет, мы ездили в Тверскую губернию. Возвращаясь оттуда, я встретился в вагоне с вашим бофрером или вашего бофрера зятем, — сказал он с улыбкой. — Это была смешная встреча.

[¶41] And he began telling with droll good-humor how, after not sleeping all night, he had, wearing an old fur-lined, full-skirted coat, got into Alexey Alexandrovitch’s compartment.

> Russian: И он весело и забавно рассказал, как он, не спав всю ночь, в полушубке ворвался в отделение Алексея Александровича.

[¶42] “The conductor, forgetting the proverb, would have chucked me out on account of my attire; but thereupon I began expressing my feelings in elevated language, and ... you, too,” he said, addressing Karenin and forgetting his name, “at first would have ejected me on the ground of the old coat, but afterwards you took my part, for which I am extremely grateful.”

> Russian: — Кондуктор, противно пословице, хотел по платью проводить меня вон; но тут уж я начал выражаться высоким слогом, и... вы тоже, — сказал он, забыв его имя и обращаясь к Каренину, — сначала по полушубку хотели тоже изгнать меня, но потом заступились, за что я очень благодарен.

[¶43] “The rights of passengers generally to choose their seats are too ill-defined,” said Alexey Alexandrovitch, rubbing the tips of his fingers on his handkerchief.

> Russian: — Вообще весьма неопределенные права пассажиров на выбор места, — сказал Алексей Александрович, обтирая платком концы своих пальцев.

[¶44] “I saw you were in uncertainty about me,” said Levin, smiling good-naturedly, “but I made haste to plunge into intellectual conversation to smooth over the defects of my attire.” Sergey Ivanovitch, while he kept up a conversation with their hostess, had one ear for his brother, and he glanced askance at him. “What is the matter with him today? Why such a conquering hero?” he thought. He did not know that Levin was feeling as though he had grown wings. Levin knew she was listening to his words and that she was glad to listen to him. And this was the only thing that interested him. Not in that room only, but in the whole world, there existed for him only himself, with enormously increased importance and dignity in his own eyes, and she. He felt himself on a pinnacle that made him giddy, and far away down below were all those nice excellent Karenins, Oblonskys, and all the world.

> Russian: — Я видел, что вы были в нерешительности насчет меня, — добродушно улыбаясь сказал Левин, — но я поторопился начать умный разговор, чтобы загладить свой полушубок. Сергей Иванович, продолжая разговор с хозяйкой и одним ухом слушая брата, покосился на него. «Что это с ним нынче? Таким победителем», подумал он. Он не знал, что Левин чувствовал, что у него выросли крылья. Левин знал, что она слышит его слова и что ей приятно его слышать. И это одно только занимало его. Не в одной этой комнате, но во всем мире для него существовали только он, получивший для себя огромное значение и важность, и она. Он чувствовал себя на высоте, от которой кружилась голова, и там где-то внизу, далеко, были все эти добрые славные Каренины, Облонские и весь мир.

[¶45] Quite without attracting notice, without glancing at them, as though there were no other places left, Stepan Arkadyevitch put Levin and Kitty side by side.

> Russian: Совершенно незаметно, не взглянув на них, а так, как будто уж некуда было больше посадить, Степан Аркадьич посадил Левина и Кити рядом.

[¶46] “Oh, you may as well sit there,” he said to Levin.

> Russian: — Ну, ты хоть сюда сядь, — сказал он Левину.

[¶47] The dinner was as choice as the china, in which Stepan Arkadyevitch was a connoisseur. The _soupe Marie-Louise_ was a splendid success; the tiny pies eaten with it melted in the mouth and were irreproachable. The two footmen and Matvey, in white cravats, did their duty with the dishes and wines unobtrusively, quietly, and swiftly. On the material side the dinner was a success; it was no less so on the immaterial. The conversation, at times general and at times between individuals, never paused, and towards the end the company was so lively that the men rose from the table, without stopping speaking, and even Alexey Alexandrovitch thawed.

> Russian: Обед был так же хорош, как и посуда, до которой был охотник Степан Аркадьич. Суп Мари-Луиз удался прекрасно; пирожки крошечные, тающие во рту, были безукоризненны. Два лакея и Матвей, в белых галстуках, делали свое дело с кушаньем и вином незаметно, тихо и споро. Обед с материальной стороны удался; не менее он удался и со стороны не-материальной. Разговор, то общий, то частный, не умолкал и к концу обеда так оживился, что мужчины встали из-за стола, не переставая говорить, и даже Алексей Александрович оживился.

## 111. Part Four · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/111/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/111/#p-N

[¶0] Pestsov liked thrashing an argument out to the end, and was not satisfied with Sergey Ivanovitch’s words, especially as he felt the injustice of his view.

> Russian: Песцов любил рассуждать до конца и не удовлетворился словами Сергея Ивановича, тем более что он почувствовал несправедливость своего мнения.

[¶1] “I did not mean,” he said over the soup, addressing Alexey Alexandrovitch, “mere density of population alone, but in conjunction with fundamental ideas, and not by means of principles.”

> Russian: — Я никогда не разумел, — сказал он за супом, обращаясь к Алексею Александровичу, — одну густоту населения, но в соединении с основами, а не с принципами.

[¶2] “It seems to me,” Alexey Alexandrovitch said languidly, and with no haste, “that that’s the same thing. In my opinion, influence over another people is only possible to the people which has the higher development, which....”

> Russian: — Мне кажется, — неторопливо и вяло отвечал Алексей Александрович, — что это одно и то же. По моему мнению, действовать на другой народ может только тот, который имеет высшее развитие, который...

[¶3] “But that’s just the question,” Pestsov broke in in his bass. He was always in a hurry to speak, and seemed always to put his whole soul into what he was saying. “In what are we to make higher development consist? The English, the French, the Germans, which is at the highest stage of development? Which of them will nationalize the other? We see the Rhine provinces have been turned French, but the Germans are not at a lower stage!” he shouted. “There is another law at work there.”

> Russian: — Но в том и вопрос, — перебил своим басом Песцов, который всегда торопился говорить и, казалось, всегда всю душу полагал на то, о чем он говорил, — в чем полагать высшее развитие? Англичане, Французы, Немцы — кто стоит на высшей степени развития? Кто будет национализовать один другого? Мы видим, что Рейн офранцузился, а Немцы не ниже стоят! — кричал он. — Тут есть другой закон!

[¶4] “I fancy that the greater influence is always on the side of true civilization,” said Alexey Alexandrovitch, slightly lifting his eyebrows.

> Russian: — Мне кажется, что влияние всегда на стороне истинного образования, — сказал Алексей Александрович, слегка поднимая брови.

[¶5] “But what are we to lay down as the outward signs of true civilization?” said Pestsov.

> Russian: — Но в чем же мы должны полагать признаки истинного образования? — сказал Песцов.

[¶6] “I imagine such signs are generally very well known,” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Я полагаю, что признаки эти известны, — сказал Алексей Александрович.

[¶7] “But are they fully known?” Sergey Ivanovitch put in with a subtle smile. “It is the accepted view now that real culture must be purely classical; but we see most intense disputes on each side of the question, and there is no denying that the opposite camp has strong points in its favor.”

> Russian: — Вполне ли они известны? — с тонкою улыбкой вмешался Сергей Иванович. — Теперь признано, что настоящее образование может быть только чисто классическое; но мы видим ожесточенные споры той и другой стороны, и нельзя отрицать, чтоб и противный лагерь не имел сильных доводов в свою пользу.

[¶8] “You are for classics, Sergey Ivanovitch. Will you take red wine?” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Вы классик, Сергей Иванович. Прикажете красного? — сказал Степан Аркадьич.

[¶9] “I am not expressing my own opinion of either form of culture,” Sergey Ivanovitch said, holding out his glass with a smile of condescension, as to a child. “I only say that both sides have strong arguments to support them,” he went on, addressing Alexey Alexandrovitch. “My sympathies are classical from education, but in this discussion I am personally unable to arrive at a conclusion. I see no distinct grounds for classical studies being given a preeminence over scientific studies.”

> Russian: — Я не высказываю своего мнения о том и другом образовании, — с улыбкой снисхождения, как к ребенку, сказал Сергей Иванович, подставляя свой стакан, — я только говорю, что обе стороны имеют сильные доводы, — продолжал он, обращаясь к Алексею Александровичу. — Я классик по образованию, но в споре этом я лично не могу найти своего места. Я не вижу ясных доводов, почему классическим наукам дано преимущество пред реальными.

[¶10] “The natural sciences have just as great an educational value,” put in Pestsov. “Take astronomy, take botany, or zoology with its system of general principles.”

> Russian: — Естественные имеют столь же педагогически-развивательное влияние, — подхватил Песцов. — Возьмите одну астрономию, возьмите ботанику, зоологию с ее системой общих законов!

[¶11] “I cannot quite agree with that,” responded Alexey Alexandrovitch. “It seems to me that one must admit that the very process of studying the forms of language has a peculiarly favorable influence on intellectual development. Moreover, it cannot be denied that the influence of the classical authors is in the highest degree moral, while, unfortunately, with the study of the natural sciences are associated the false and noxious doctrines which are the curse of our day.”

> Russian: — Я не могу вполне с этим согласиться, — отвечал Алексей Александрович. — Мне кажется, что нельзя не признать того, что самый процесс изучения форм языков особенно благотворно действует на духовное развитие. Кроме того, нельзя отрицать и того, что влияние классических писателей в высшей степени нравственное, тогда как, к несчастью, с преподаванием естественных наук соединяются те вредные и ложные учения, которые составляют язву нашего времени.

[¶12] Sergey Ivanovitch would have said something, but Pestsov interrupted him in his rich bass. He began warmly contesting the justice of this view. Sergey Ivanovitch waited serenely to speak, obviously with a convincing reply ready.

> Russian: Сергей Иванович хотел что-то сказать, но Песцов своим густым басом перебил его. Он горячо начал доказывать несправедливость этого мнения. Сергей Иванович спокойно дожидался слова, очевидно с готовым победительным возражением.

[¶13] “But,” said Sergey Ivanovitch, smiling subtly, and addressing Karenin, “One must allow that to weigh all the advantages and disadvantages of classical and scientific studies is a difficult task, and the question which form of education was to be preferred would not have been so quickly and conclusively decided if there had not been in favor of classical education, as you expressed it just now, its moral—_disons le mot_—anti-nihilist influence.”

> Russian: — Но, — сказал Сергей Иванович, тонко улыбаясь и обращаясь к Каренину, — нельзя не согласиться, что взвесить вполне все выгоды и невыгоды тех и других наук трудно и что вопрос о том, какие предпочесть, не был бы решен так скоро и окончательно, если бы на стороне классического образования не было того преимущества, которое вы сейчас высказали: нравственного — disons le mot — анти-нигилистического влияния.

[¶14] “Undoubtedly.”

> Russian: — Без сомнения.

[¶15] “If it had not been for the distinctive property of anti-nihilistic influence on the side of classical studies, we should have considered the subject more, have weighed the arguments on both sides,” said Sergey Ivanovitch with a subtle smile, “we should have given elbow-room to both tendencies. But now we know that these little pills of classical learning possess the medicinal property of anti-nihilism, and we boldly prescribe them to our patients.... But what if they had no such medicinal property?” he wound up humorously.

> Russian: — Если бы не было этого преимущества анти-нигилистического влияния на стороне классических наук, мы бы больше подумали, взвесили бы доводы обеих сторон, — с тонкою улыбкой говорил Сергей Иванович, — мы бы дали простор тому и другому направлению. Но теперь мы знаем, что в этих пилюлях классического образования лежит целебная сила антинигилизма, и мы смело предлагаем их нашим пациентам... А что как нет и целебной силы? — заключил он, высыпая аттическую соль.

[¶16] At Sergey Ivanovitch’s little pills, everyone laughed; Turovtsin in especial roared loudly and jovially, glad at last to have found something to laugh at, all he ever looked for in listening to conversation. Stepan Arkadyevitch had not made a mistake in inviting Pestsov. With Pestsov intellectual conversation never flagged for an instant. Directly Sergey Ivanovitch had concluded the conversation with his jest, Pestsov promptly started a new one.

> Russian: При пилюлях Сергея Ивановича все засмеялись, и в особенности громко и весело Туровцын, дождавшийся наконец того смешного, чего он только и ждал, слушая разговор. Степан Аркадьич не ошибся, пригласив Песцова. С Песцовым разговор умный не мог умолкнуть ни на минуту. Только что Сергей Иванович заключил разговор своей шуткой, Песцов тотчас поднял новый.

[¶17] “I can’t agree even,” said he, “that the government had that aim. The government obviously is guided by abstract considerations, and remains indifferent to the influence its measures may exercise. The education of women, for instance, would naturally be regarded as likely to be harmful, but the government opens schools and universities for women.”

> Russian: — Нельзя согласиться даже с тем, — сказал он, — чтобы правительство имело эту цель. Правительство, очевидно, руководствуется общими соображениями, оставаясь индифферентным к влияниям, которые могут иметь принимаемые меры. Например, вопрос женского образования должен бы был считаться зловредным, но правительство открывает женские курсы и университеты.

[¶18] And the conversation at once passed to the new subject of the education of women.

> Russian: И разговор тотчас же перескочил на новую тему женского образования.

[¶19] Alexey Alexandrovitch expressed the idea that the education of women is apt to be confounded with the emancipation of women, and that it is only so that it can be considered dangerous.

> Russian: Алексей Александрович выразил мысль о том, что образование женщин обыкновенно смешивается с вопросом о свободе женщин и только поэтому может считаться вредным.

[¶20] “I consider, on the contrary, that the two questions are inseparably connected together,” said Pestsov; “it is a vicious circle. Woman is deprived of rights from lack of education, and the lack of education results from the absence of rights. We must not forget that the subjection of women is so complete, and dates from such ages back that we are often unwilling to recognize the gulf that separates them from us,” said he.

> Russian: — Я, напротив, полагаю, что эти два вопроса неразрывно связаны, — сказал Песцов, — это ложный круг. Женщина лишена прав по недостатку образования, а недостаток образования происходит от отсутствия прав. — Надо не забывать того, что порабощение женщин так велико и старо, что мы часто не хотим понимать ту пучину, которая отделяет их от нас, — говорил он.

[¶21] “You said rights,” said Sergey Ivanovitch, waiting till Pestsov had finished, “meaning the right of sitting on juries, of voting, of presiding at official meetings, the right of entering the civil service, of sitting in parliament....”

> Russian: — Вы сказали — правà — сказал Сергей Иванович, дождавшись молчания Песцова, — правà занимания должностей присяжных, гласных, председателей управ, права служащего, члена парламента....

[¶22] “Undoubtedly.”

> Russian: — Без сомнения.

[¶23] “But if women, as a rare exception, can occupy such positions, it seems to me you are wrong in using the expression ‘rights.’ It would be more correct to say duties. Every man will agree that in doing the duty of a juryman, a witness, a telegraph clerk, we feel we are performing duties. And therefore it would be correct to say that women are seeking duties, and quite legitimately. And one can but sympathize with this desire to assist in the general labor of man.”

> Russian: — Но если женщины, как редкое исключение, и могут занимать эти места, то, мне кажется, вы неправильно употребили выражение «правà». Вернее бы было сказать: обязанности. Всякий согласится, что, исполняя какую-нибудь должность присяжного, гласного, телеграфного чиновника, мы чувствуем, что исполняем обязанность. И потому вернее выразиться, что женщины ищут обязанностей, и совершенно законно. И можно только сочувствовать этому их желанию помочь общему мужскому труду.

[¶24] “Quite so,” Alexey Alexandrovitch assented. “The question, I imagine, is simply whether they are fitted for such duties.”

> Russian: — Совершенно справедливо, — подтвердил Алексей Александрович. — Вопрос, я полагаю, состоит только в том, способные ли они к этим обязанностям.

[¶25] “They will most likely be perfectly fitted,” said Stepan Arkadyevitch, “when education has become general among them. We see this....”

> Russian: — Вероятно, будут очень способны, — вставил Степан Аркадьич, — когда образование будет распространено между ними. Мы это видим....

[¶26] “How about the proverb?” said the prince, who had a long while been intent on the conversation, his little comical eyes twinkling. “I can say it before my daughter: her hair is long, because her wit is....”

> Russian: — А пословица? — сказал князь, давно уж прислушиваясь к разговору и блестя своими маленькими насмешливыми глазами, — при дочерях можно: волос долог....

[¶27] “Just what they thought of the negroes before their emancipation!” said Pestsov angrily.

> Russian: — Точно так же думали о неграх до их освобождения! — сердито сказал Песцов.

[¶28] “What seems strange to me is that women should seek fresh duties,” said Sergey Ivanovitch, “while we see, unhappily, that men usually try to avoid them.”

> Russian: — Я нахожу только странным, что женщины ищут новых обязанностей, — сказал Сергей Иванович, — тогда как мы, к несчастью, видим, что мужчины обыкновенно избегают их.

[¶29] “Duties are bound up with rights—power, money, honor; those are what women are seeking,” said Pestsov.

> Russian: — Обязанности сопряжены с правами; власть, деньги, почести: их-то ищут женщины, — сказал Песцов.

[¶30] “Just as though I should seek the right to be a wet-nurse and feel injured because women are paid for the work, while no one will take me,” said the old prince.

> Russian: — Всё равно, что я бы искал права быть кормилицей и обижался бы, что женщинам платят, а мне не хотят, — сказал старый князь.

[¶31] Turovtsin exploded in a loud roar of laughter and Sergey Ivanovitch regretted that he had not made this comparison. Even Alexey Alexandrovitch smiled.

> Russian: Туровцын разразился громким смехом, и Сергей Иванович пожалел, что не он сказал это. Даже Алексей Александрович улыбнулся.

[¶32] “Yes, but a man can’t nurse a baby,” said Pestsov, “while a woman....”

> Russian: — Да, но мужчина не может кормить, — сказал Песцов, — а женщина....

[¶33] “No, there was an Englishman who did suckle his baby on board ship,” said the old prince, feeling this freedom in conversation permissible before his own daughters.

> Russian: — Нет, Англичанин выкормил на корабле своего ребенка, — сказал старый князь, позволяя себе эту вольность разговора при своих дочерях.

[¶34] “There are as many such Englishmen as there would be women officials,” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Сколько таких Англичан, столько же и женщин будет чиновников, — сказал уже Сергей Иванович.

[¶35] “Yes, but what is a girl to do who has no family?” put in Stepan Arkadyevitch, thinking of Masha Tchibisova, whom he had had in his mind all along, in sympathizing with Pestsov and supporting him.

> Russian: — Да, но что же делать девушке, у которой нет семьи? — вступился Степан Аркадьич, вспоминая о Чибисовой, которую он всё время имел в виду, сочувствуя Песцову и поддерживая его.

[¶36] “If the story of such a girl were thoroughly sifted, you would find she had abandoned a family—her own or a sister’s, where she might have found a woman’s duties,” Darya Alexandrovna broke in unexpectedly in a tone of exasperation, probably suspecting what sort of girl Stepan Arkadyevitch was thinking of.

> Russian: — Если хорошенько разобрать историю этой девушки, то вы найдете, что эта девушка бросила семью, или свою, или сестрину, где бы она могла иметь женское дело, — неожиданно вступая в разговор, сказала с раздражительностью Дарья Александровна, вероятно догадываясь, какую девушку имел в виду Степан Аркадьич.

[¶37] “But we take our stand on principle as the ideal,” replied Pestsov in his mellow bass. “Woman desires to have rights, to be independent, educated. She is oppressed, humiliated by the consciousness of her disabilities.”

> Russian: — Но мы стоим за принцип, за идеал! — звучным басом возражал Песцов. — Женщина хочет иметь право быть независимою, образованною. Она стеснена, подавлена сознанием невозможности этого.

[¶38] “And I’m oppressed and humiliated that they won’t engage me at the Foundling,” the old prince said again, to the huge delight of Turovtsin, who in his mirth dropped his asparagus with the thick end in the sauce.

> Russian: — А я стеснен и подавлен тем, что меня не примут в кормилицы, в Воспитательный Дом, — опять сказал старый князь, к великой радости Туровцына, со смеху уронившего спаржу толстым концом в соус.

## 112. Part Four · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/112/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/112/#p-N

[¶0] Everyone took part in the conversation except Kitty and Levin. At first, when they were talking of the influence that one people has on another, there rose to Levin’s mind what he had to say on the subject. But these ideas, once of such importance in his eyes, seemed to come into his brain as in a dream, and had now not the slightest interest for him. It even struck him as strange that they should be so eager to talk of what was of no use to anyone. Kitty, too, should, one would have supposed, have been interested in what they were saying of the rights and education of women. How often she had mused on the subject, thinking of her friend abroad, Varenka, of her painful state of dependence, how often she had wondered about herself what would become of her if she did not marry, and how often she had argued with her sister about it! But it did not interest her at all. She and Levin had a conversation of their own, yet not a conversation, but some sort of mysterious communication, which brought them every moment nearer, and stirred in both a sense of glad terror before the unknown into which they were entering.

> Russian: Все принимали участие в общем разговоре, кроме Кити и Левина. Сначала, когда говорилось о влиянии, которое имеет один народ на другой, Левину невольно приходило в голову то, что он имел сказать по этому предмету; но мысли эти, прежде для него очень важные, как бы во сне мелькали в его голове и не имели для него теперь ни малейшего интереса. Ему даже странно казалось, зачем они так стараются говорить о том, что никому не нужно. Для Кити точно так же, казалось, должно бы быть интересно то, что они говорили о правах и образовании женщин. Сколько раз она думала об этом, вспоминая о своей заграничной приятельнице Вареньке, о ее тяжелой зависимости, сколько раз думала про себя, что с ней самой будет, если она не выйдет замуж, и сколько раз спорила об этом с сестрою! Но теперь это нисколько не интересовало ее. У них шел свой разговор с Левиным, и не разговор, а какое-то таинственное общение, которое с каждою минутой всё ближе связывало их и производило в обоих чувство радостного страха пред тем неизвестным, в которое они вступали.

[¶1] At first Levin, in answer to Kitty’s question how he could have seen her last year in the carriage, told her how he had been coming home from the mowing along the highroad and had met her.

> Russian: Сначала Левин, на вопрос Кити о том, как он мог видеть ее прошлого года в карете, рассказал ей, как он шел с покоса по большой дороге и встретил ее.

[¶2] “It was very, very early in the morning. You were probably only just awake. Your mother was asleep in the corner. It was an exquisite morning. I was walking along wondering who it could be in a four-in-hand? It was a splendid set of four horses with bells, and in a second you flashed by, and I saw you at the window—you were sitting like this, holding the strings of your cap in both hands, and thinking awfully deeply about something,” he said, smiling. “How I should like to know what you were thinking about then! Something important?”

> Russian: — Это было рано-рано утром. Вы, верно, только проснулись. Maman ваша спала в своем уголке. Чудное утро было. Я иду и думаю: кто это четверней в карете? Славная четверка с бубенчиками, и на мгновенье вы мелькнули, и вижу я в окно — вы сидите вот так и обеими руками держите завязки чепчика и о чем-то ужасно задумались, — говорил он улыбаясь. — Как бы я желал знать, о чем вы тогда думали. О важном?

[¶3] “Wasn’t I dreadfully untidy?” she wondered, but seeing the smile of ecstasy these reminiscences called up, she felt that the impression she had made had been very good. She blushed and laughed with delight; “Really I don’t remember.”

> Russian: «Не была ли растрепана?» подумала она; но увидав восторженную улыбку, которую вызывали в его воспоминании эти подробности, она почувствовала, что, напротив, впечатление, произведенное ею, было очень хорошее. Она покраснела и радостно засмеялась. — Право, не помню.

[¶4] “How nicely Turovtsin laughs!” said Levin, admiring his moist eyes and shaking chest.

> Russian: — Как хорошо смеется Туровцын! — сказал Левин, любуясь на его влажные глаза и трясущееся тело.

[¶5] “Have you known him long?” asked Kitty.

> Russian: — Вы давно его знаете? — спросила Кити.

[¶6] “Oh, everyone knows him!”

> Russian: — Кто его не знает!

[¶7] “And I see you think he’s a horrid man?”

> Russian: — И я вижу, что вы думаете, что он дурной человек?

[¶8] “Not horrid, but nothing in him.”

> Russian: — Не дурной, а ничтожный.

[¶9] “Oh, you’re wrong! And you must give up thinking so directly!” said Kitty. “I used to have a very poor opinion of him too, but he, he’s an awfully nice and wonderfully good-hearted man. He has a heart of gold.”

> Russian: — И неправда! И поскорей не думайте больше так! — сказала Кити. — Я тоже была о нем очень низкого мнения, но это, это — премилый и удивительно добрый человек. Сердце у него золотое.

[¶10] “How could you find out what sort of heart he has?”

> Russian: — Как это вы могли узнать его сердце?

[¶11] “We are great friends. I know him very well. Last winter, soon after ... you came to see us,” she said, with a guilty and at the same time confiding smile, “all Dolly’s children had scarlet fever, and he happened to come and see her. And only fancy,” she said in a whisper, “he felt so sorry for her that he stayed and began to help her look after the children. Yes, and for three weeks he stopped with them, and looked after the children like a nurse.”

> Russian: — Мы с ним большие друзья. Я очень хорошо знаю его. Прошлую зиму, вскоре после того... как вы у нас были, — сказала она с виноватою и вместе доверчивою улыбкой, у Долли дети все были в скарлатине, и он зашел к ней как-то. И можете себе представить, — говорила она шопотом. — ему так жалко стало ее, что он остался и стал помогать ей ходить за детьми. Да; и три недели прожил у них в доме и как нянька ходил за детьми.

[¶12] “I am telling Konstantin Dmitrievitch about Turovtsin in the scarlet fever,” she said, bending over to her sister.

> Russian: — Я рассказываю Константину Дмитричу про Туровцына в скарлатине, — сказала она, перегнувшись к сестре.

[¶13] “Yes, it was wonderful, noble!” said Dolly, glancing towards Turovtsin, who had become aware they were talking of him, and smiling gently to him. Levin glanced once more at Turovtsin, and wondered how it was he had not realized all this man’s goodness before.

> Russian: — Да, удивительно, прелесть! — сказала Долли, взглядывая на Туровцына, чувствовавшего, что говорили о нем, и кротко улыбаясь ему. Левин еще раз взглянул на Туровцына и удивился, как он прежде не понимал всей прелести этого человека.

[¶14] “I’m sorry, I’m sorry, and I’ll never think ill of people again!” he said gaily, genuinely expressing what he felt at the moment.

> Russian: — Виноват, виноват, и никогда не буду больше дурно думать о людях! — весело сказал он, искренно высказывая то, что он теперь чувствовал.

## 113. Part Four · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/113/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/113/#p-N

[¶0] Connected with the conversation that had sprung up on the rights of women there were certain questions as to the inequality of rights in marriage improper to discuss before the ladies. Pestsov had several times during dinner touched upon these questions, but Sergey Ivanovitch and Stepan Arkadyevitch carefully drew him off them.

> Russian: В затеянном разговоре о правах женщин были щекотливые при дамах вопросы о неравенстве прав в браке. Песцов во время обеда несколько раз налетал на эти вопросы, но Сергей Иванович и Степан Аркадьич осторожно отклоняли его.

[¶1] When they rose from the table and the ladies had gone out, Pestsov did not follow them, but addressing Alexey Alexandrovitch, began to expound the chief ground of inequality. The inequality in marriage, in his opinion, lay in the fact that the infidelity of the wife and the infidelity of the husband are punished unequally, both by the law and by public opinion. Stepan Arkadyevitch went hurriedly up to Alexey Alexandrovitch and offered him a cigar.

> Russian: Когда же встали из-за стола и дамы вышли, Песцов, не следуя за ними, обратился к Алексею Александровичу и принялся высказывать главную причину неравенства. Неравенство супругов, по его мнению, состояло в том, что неверность жены и неверность мужа казнятся неравно и законом и общественным мнением. Степан Аркадьич поспешно подошел к Алексею Александровичу, предлагая ему курить.

[¶2] “No, I don’t smoke,” Alexey Alexandrovitch answered calmly, and as though purposely wishing to show that he was not afraid of the subject, he turned to Pestsov with a chilly smile.

> Russian: — Нет, я не курю, — спокойно отвечал Алексей Александрович и, как бы умышленно желая показать, что он не боится этого разговора, обратился с холодною улыбкой к Песцову.

[¶3] “I imagine that such a view has a foundation in the very nature of things,” he said, and would have gone on to the drawing-room. But at this point Turovtsin broke suddenly and unexpectedly into the conversation, addressing Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Я полагаю, что основания такого взгляда лежат в самой сущности вещей, — сказал он и хотел пройти в гостиную; но тут вдруг неожиданно заговорил Туровцын, обращаясь к Алексею Александровичу.

[¶4] “You heard, perhaps, about Pryatchnikov?” said Turovtsin, warmed up by the champagne he had drunk, and long waiting for an opportunity to break the silence that had weighed on him. “Vasya Pryatchnikov,” he said, with a good-natured smile on his damp, red lips, addressing himself principally to the most important guest, Alexey Alexandrovitch, “they told me today he fought a duel with Kvitsky at Tver, and has killed him.”

> Russian: — А вы изволили слышать о Прячникове? — сказал Туровцын, оживленный выпитым шампанским и давно ждавший случая прервать тяготившее его молчание. — Вася Прячников, — сказал он с своею доброю улыбкой влажных и румяных губ, обращаясь преимущественно к главному гостю, Алексею Александровичу, — мне нынче рассказывали, он дрался на дуэли в Твери с Квытским и убил его.

[¶5] Just as it always seems that one bruises oneself on a sore place, so Stepan Arkadyevitch felt now that the conversation would by ill luck fall every moment on Alexey Alexandrovitch’s sore spot. He would again have got his brother-in-law away, but Alexey Alexandrovitch himself inquired, with curiosity:

> Russian: Как всегда кажется, что зашибаешь, как нарочно, именно больное место, так и теперь Степан Аркадьич чувствовал, что на беду нынче каждую минуту разговор нападал на больное место Алексея Александровича. Он хотел опять отвести зятя, но сам Алексей Александрович с любопытством спросил.

[¶6] “What did Pryatchnikov fight about?”

> Russian: — За что дрался Прячников?

[¶7] “His wife. Acted like a man, he did! Called him out and shot him!”

> Russian: — За жену. Молодцом поступил! Вызвал и убил!

[¶8] “Ah!” said Alexey Alexandrovitch indifferently, and lifting his eyebrows, he went into the drawing-room.

> Russian: — А! — равнодушно сказал Алексей Александрович и, подняв брови, прошел в гостиную.

[¶9] “How glad I am you have come,” Dolly said with a frightened smile, meeting him in the outer drawing-room. “I must talk to you. Let’s sit here.”

> Russian: — Как я рада, что вы пришли, — сказала ему Долли с испуганною улыбкой, встречая его в проходной гостиной, — мне нужно поговорить с вами. Сядемте здесь.

[¶10] Alexey Alexandrovitch, with the same expression of indifference, given him by his lifted eyebrows, sat down beside Darya Alexandrovna, and smiled affectedly.

> Russian: Алексей Александрович с тем же выражением равнодушия, которое придавали ему приподнятые брови, сел подле Дарьи Александровны и притворно улыбнулся.

[¶11] “It’s fortunate,” said he, “especially as I was meaning to ask you to excuse me, and to be taking leave. I have to start tomorrow.”

> Russian: — Тем более, — сказал он, — что я и хотел просить вашего извинения и тотчас откланяться. Мне завтра надо ехать.

[¶12] Darya Alexandrovna was firmly convinced of Anna’s innocence, and she felt herself growing pale and her lips quivering with anger at this frigid, unfeeling man, who was so calmly intending to ruin her innocent friend.

> Russian: Дарья Александровна была твердо уверена в невинности Анны и чувствовала, что она бледнеет и губы ее дрожат от гнева на этого холодного, бесчувственного человека, так покойно намеревающегося погубить ее невинного друга.

[¶13] “Alexey Alexandrovitch,” she said, with desperate resolution looking him in the face, “I asked you about Anna, you made me no answer. How is she?”

> Russian: — Алексей Александрович, — сказала она, с отчаянною решительностью глядя ему в глаза. — Я спрашивала у вас про Анну, вы мне не ответили. Что она?

[¶14] “She is, I believe, quite well, Darya Alexandrovna,” replied Alexey Alexandrovitch, not looking at her.

> Russian: — Она, кажется, здорова, Дарья Александровна, — не глядя на нее, отвечал Алексей Александрович.

[¶15] “Alexey Alexandrovitch, forgive me, I have no right ... but I love Anna as a sister, and esteem her; I beg, I beseech you to tell me what is wrong between you? what fault do you find with her?”

> Russian: — Алексей Александрович, простите меня, я не имею права... но я, как сестру, люблю и уважаю Анну; я прошу, умоляю вас сказать мне, что такое между вами? в чем вы обвиняете ее?

[¶16] Alexey Alexandrovitch frowned, and almost closing his eyes, dropped his head.

> Russian: Алексей Александрович поморщился и, почти закрыв глаза, опустил голову.

[¶17] “I presume that your husband has told you the grounds on which I consider it necessary to change my attitude to Anna Arkadyevna?” he said, not looking her in the face, but eyeing with displeasure Shtcherbatsky, who was walking across the drawing-room.

> Russian: — Я полагаю, что муж передал вам те причины, почему я считаю нужным изменить прежние свои отношения к Анне Аркадьевне, — сказал он, не глядя ей в глаза, а недовольно оглядывая проходившего через гостиную Щербацкого.

[¶18] “I don’t believe it, I don’t believe it, I can’t believe it!” Dolly said, clasping her bony hands before her with a vigorous gesture. She rose quickly, and laid her hand on Alexey Alexandrovitch’s sleeve. “We shall be disturbed here. Come this way, please.”

> Russian: — Я не верю, не верю, не могу верить этому! — сжимая пред собой свои костлявые руки, с энергичным жестом проговорила Долли. Она быстро встала и положила свою руку на рукав Алексея Александровича. — Нам помешают здесь. Пойдемте сюда, пожалуйста.

[¶19] Dolly’s agitation had an effect on Alexey Alexandrovitch. He got up and submissively followed her to the schoolroom. They sat down to a table covered with an oilcloth cut in slits by penknives.

> Russian: Волнение Долли действовало на Алексея Александровича. Он встал и покорно пошел за нею в классную комнату. Они сели за стол, обтянутый изрезанною перочинными ножами клеенкой.

[¶20] “I don’t, I don’t believe it!” Dolly said, trying to catch his glance that avoided her.

> Russian: — Я не верю, не верю этому! — проговорила Долли, стараясь уловить его избегающий ее взгляд.

[¶21] “One cannot disbelieve facts, Darya Alexandrovna,” said he, with an emphasis on the word “facts.”

> Russian: — Нельзя не верить фактам, Дарья Александровна, — сказал он, ударяя на слово фактам.

[¶22] “But what has she done?” said Darya Alexandrovna. “What precisely has she done?”

> Russian: — Но что же она сделала? — проговорила Дарья Александровна. — Что именно она сделала?

[¶23] “She has forsaken her duty, and deceived her husband. That’s what she has done,” said he.

> Russian: — Она презрела свои обязанности и изменила своему мужу. Вот что она сделала, — сказал он.

[¶24] “No, no, it can’t be! No, for God’s sake, you are mistaken,” said Dolly, putting her hands to her temples and closing her eyes.

> Russian: — Нет, нет, не может быть! Нет, ради Бога, вы ошиблись! — говорила Долли, дотрагиваясь руками до висков и закрывая глаза.

[¶25] Alexey Alexandrovitch smiled coldly, with his lips alone, meaning to signify to her and to himself the firmness of his conviction; but this warm defense, though it could not shake him, reopened his wound. He began to speak with greater heat.

> Russian: Алексей Александрович холодно улыбнулся одними губами, желая показать ей и самому себе твердость своего убеждения; но эта горячая защита, хотя и не колебала его, растравляла его рану. Он заговорил с большим оживлением.

[¶26] “It is extremely difficult to be mistaken when a wife herself informs her husband of the fact—informs him that eight years of her life, and a son, all that’s a mistake, and that she wants to begin life again,” he said angrily, with a snort.

> Russian: — Весьма трудно ошибаться, когда жена сама объявляет о том мужу. Объявляет, что восемь лет жизни и сын — что всё это ошибка и что она хочет жить сначала, — сказал он сердито, сопя носом.

[¶27] “Anna and sin—I cannot connect them, I cannot believe it!”

> Russian: — Анна и порок — я не могу соединить, не могу верить этому.

[¶28] “Darya Alexandrovna,” he said, now looking straight into Dolly’s kindly, troubled face, and feeling that his tongue was being loosened in spite of himself, “I would give a great deal for doubt to be still possible. When I doubted, I was miserable, but it was better than now. When I doubted, I had hope; but now there is no hope, and still I doubt of everything. I am in such doubt of everything that I even hate my son, and sometimes do not believe he is my son. I am very unhappy.”

> Russian: — Дарья Александровна! — сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и чувствуя, что язык его невольно развязывается. — Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче, чем теперь. Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я всё-таки сомневаюсь во всем. Я так сомневаюсь во всем, что я ненавижу сына и иногда не верю, что это мой сын. Я очень несчастлив.

[¶29] He had no need to say that. Darya Alexandrovna had seen that as soon as he glanced into her face; and she felt sorry for him, and her faith in the innocence of her friend began to totter.

> Russian: Ему не нужно было говорить этого. Дарья Александровна поняла это, как только он взглянул ей в лицо; и ей стало жалко его, и вера в невинность ее друга поколебалась в ней.

[¶30] “Oh, this is awful, awful! But can it be true that you are resolved on a divorce?”

> Russian: — Ах! это ужасно, ужасно! Но неужели это правда, что вы решились на развод?

[¶31] “I am resolved on extreme measures. There is nothing else for me to do.”

> Russian: — Я решился на последнюю меру. Мне больше нечего делать.

[¶32] “Nothing else to do, nothing else to do....” she replied, with tears in her eyes. “Oh no, don’t say nothing else to do!” she said.

> Russian: — Нечего делать, нечего делать... — проговорила она со слезами на глазах. — Нет, не нечего делать! — сказала она.

[¶33] “What is horrible in a trouble of this kind is that one cannot, as in any other—in loss, in death—bear one’s trouble in peace, but that one must act,” said he, as though guessing her thought. “One must get out of the humiliating position in which one is placed; one can’t live _à trois_.”

> Russian: — То-то и ужасно в этом роде горя, что нельзя, как во всяком другом — в потере, в смерти, нести крест, а тут нужно действовать, — сказал он, как будто угадывая ее мысль. — Нужно выйти из того унизительного положения, в которой вы поставлены; нельзя жить втроем.

[¶34] “I understand, I quite understand that,” said Dolly, and her head sank. She was silent for a little, thinking of herself, of her own grief in her family, and all at once, with an impulsive movement, she raised her head and clasped her hands with an imploring gesture. “But wait a little! You are a Christian. Think of her! What will become of her, if you cast her off?”

> Russian: — Я понимаю, я очень понимаю это, — сказала Долли и опустила голову. Она помолчала, думая о себе, о своем семейном горе, и вдруг энергическим жестом подняла голову и умоляющим жестом сложила руки. — Но постойте! Вы христианин. Подумайте о ней! Что с ней будет, если вы бросите ее?

[¶35] “I have thought, Darya Alexandrovna, I have thought a great deal,” said Alexey Alexandrovitch. His face turned red in patches, and his dim eyes looked straight before him. Darya Alexandrovna at that moment pitied him with all her heart. “That was what I did indeed when she herself made known to me my humiliation; I left everything as of old. I gave her a chance to reform, I tried to save her. And with what result? She would not regard the slightest request—that she should observe decorum,” he said, getting heated. “One may save anyone who does not want to be ruined; but if the whole nature is so corrupt, so depraved, that ruin itself seems to be her salvation, what’s to be done?”

> Russian: — Я думал, Дарья Александровна, и много думал, — говорил Алексей Александрович. Лицо его покраснело пятнами, и мутные глаза глядели прямо на нее. Дарья Александровна теперь всею душой уже жалела его. — Я это самое сделал после того, как мне объявлен был ею же самой мой позор; я оставил всё по старому. Я дал возможность исправления, я старался спасти ее. И что же? Она не исполнила самого легкого требования — соблюдения приличий, — говорил он разгорячаясь. — Спасать можно человека, который не хочет погибать; но если натура вся так испорчена, развращена, что самая погибель кажется ей спасением, то что же делать?

[¶36] “Anything, only not divorce!” answered Darya Alexandrovna

> Russian: — Всё, только не развод! — отвечала Дарья Александровна.

[¶37] “But what is anything?”

> Russian: — Но что же всё?

[¶38] “No, it is awful! She will be no one’s wife, she will be lost!”

> Russian: — Нет, это ужасно. Она будет ничьей женой, она погибнет!

[¶39] “What can I do?” said Alexey Alexandrovitch, raising his shoulders and his eyebrows. The recollection of his wife’s last act had so incensed him that he had become frigid, as at the beginning of the conversation. “I am very grateful for your sympathy, but I must be going,” he said, getting up.

> Russian: — Что же я могу сделать? — подняв плечи и брови, сказал Алексей Александрович. Воспоминание о последнем проступке жены так раздражило его, что он опять стал холоден, как и при начале разговора. — Я очень вас благодарю за ваше участие, но мне пора, — сказал он вставая.

[¶40] “No, wait a minute. You must not ruin her. Wait a little; I will tell you about myself. I was married, and my husband deceived me; in anger and jealousy, I would have thrown up everything, I would myself.... But I came to myself again; and who did it? Anna saved me. And here I am living on. The children are growing up, my husband has come back to his family, and feels his fault, is growing purer, better, and I live on.... I have forgiven it, and you ought to forgive!”

> Russian: — Нет, постойте! Вы не должны погубить ее. Постойте, я вам скажу про себя. Я вышла замуж, и муж обманывал меня; в злобе, ревности я хотела всё бросить, я хотела сама... Но я опомнилась, и кто же? Анна спасла меня. И вот я живу. Дети растут, муж возвращается в семью и чувствует свою неправоту, делается чище, лучше, и я живу... Я простила, и вы должны простить!

[¶41] Alexey Alexandrovitch heard her, but her words had no effect on him now. All the hatred of that day when he had resolved on a divorce had sprung up again in his soul. He shook himself, and said in a shrill, loud voice:

> Russian: Алексей Александрович слушал, но слова ее уже не действовали на него. В душе его опять поднялась вся злоба того дня, когда он решился на развод. Он отряхнулся и заговорил пронзительным, громким голосом:

[¶42] “Forgive I cannot, and do not wish to, and I regard it as wrong. I have done everything for this woman, and she has trodden it all in the mud to which she is akin. I am not a spiteful man, I have never hated anyone, but I hate her with my whole soul, and I cannot even forgive her, because I hate her too much for all the wrong she has done me!” he said, with tones of hatred in his voice.

> Russian: — Простить я не могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой женщины сделал всё, и она затоптала всё в грязь, которая ей свойственна. Я не злой человек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми силами души и не могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу за всё то зло, которое она сделала мне! — проговорил он со слезами злобы в голосе.

[¶43] “Love those that hate you....” Darya Alexandrovna whispered timorously.

> Russian: — Любите ненавидящих вас... — стыдливо прошептала Дарья Александровна.

[¶44] Alexey Alexandrovitch smiled contemptuously. That he knew long ago, but it could not be applied to his case.

> Russian: Алексей Александрович презрительно усмехнулся. Это он давно знал, но это не могло быть приложимо к его случаю.

[¶45] “Love those that hate you, but to love those one hates is impossible. Forgive me for having troubled you. Everyone has enough to bear in his own grief!” And regaining his self-possession, Alexey Alexandrovitch quietly took leave and went away.

> Russian: — Любите ненавидящих вас, а любить тех, кого ненавидишь, нельзя. Простите, что я вас расстроил. У каждого своего горя достаточно! — И, овладев собой, Алексей Александрович спокойно простился и уехал.

## 114. Part Four · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/114/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/114/#p-N

[¶0] When they rose from table, Levin would have liked to follow Kitty into the drawing-room; but he was afraid she might dislike this, as too obviously paying her attention. He remained in the little ring of men, taking part in the general conversation, and without looking at Kitty, he was aware of her movements, her looks, and the place where she was in the drawing-room.

> Russian: Когда встали из-за стола, Левину хотелось итти за Кити в гостиную; но он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он остался в кружке мужчин, принимая участие в общем разговоре, и, не глядя на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то место, на котором она была в гостиной.

[¶1] He did at once, and without the smallest effort, keep the promise he had made her—always to think well of all men, and to like everyone always. The conversation fell on the village commune, in which Pestsov saw a sort of special principle, called by him the “choral” principle. Levin did not agree with Pestsov, nor with his brother, who had a special attitude of his own, both admitting and not admitting the significance of the Russian commune. But he talked to them, simply trying to reconcile and soften their differences. He was not in the least interested in what he said himself, and even less so in what they said; all he wanted was that they and everyone should be happy and contented. He knew now the one thing of importance; and that one thing was at first there, in the drawing-room, and then began moving across and came to a standstill at the door. Without turning round he felt the eyes fixed on him, and the smile, and he could not help turning round. She was standing in the doorway with Shtcherbatsky, looking at him.

> Russian: Он сейчас уже и без малейшего усилия исполнял то обещание, которое он дал ей — всегда думать хорошо про всех людей и всегда всех любить. Разговор зашел об общине, в которой Песцов видел какое-то особенное начало, называемое им хоровым началом. Левин был несогласен ни с Песцовым, ни с братом, который как-то по своему и признавал и не признавал значение русской общины. Но он говорил с ними, стараясь только помирить их и смягчать их возражения. Он нисколько не интересовался тем, что он сам говорил, еще менее тем, что они говорили, и только желал одного — чтоб им и всем было хорошо и приятно. Он знал теперь то, что одно важно. И это одно было сначала там, в гостиной, а потом стало подвигаться и остановилось у двери. Он, не оборачиваясь, почувствовал устремленный на себя взгляд и улыбку и не мог не обернуться. Она стояла в дверях с Щербацким и смотрела на него.

[¶2] “I thought you were going towards the piano,” said he, going up to her. “That’s something I miss in the country—music.”

> Russian: — Я думал, вы к фортепьянам идете? — сказал он, подходя к ней. — Вот чего мне недостает в деревне: музыки.

[¶3] “No; we only came to fetch you and thank you,” she said, rewarding him with a smile that was like a gift, “for coming. What do they want to argue for? No one ever convinces anyone, you know.”

> Russian: — Нет, мы шли только затем, чтобы вас вызвать, и благодарю, — сказала она, как подарком, награждая его улыбкой, — что вы пришли. Что за охота спорить? Ведь никогда один не убедит другого.

[¶4] “Yes; that’s true,” said Levin; “it generally happens that one argues warmly simply because one can’t make out what one’s opponent wants to prove.”

> Russian: — Да, правда, —сказал Левин, —большею частью бывает, что споришь горячо только оттого, что никак не можешь понять, что именно хочет доказать противник.

[¶5] Levin had often noticed in discussions between the most intelligent people that after enormous efforts, and an enormous expenditure of logical subtleties and words, the disputants finally arrived at being aware that what they had so long been struggling to prove to one another had long ago, from the beginning of the argument, been known to both, but that they liked different things, and would not define what they liked for fear of its being attacked. He had often had the experience of suddenly in a discussion grasping what it was his opponent liked and at once liking it too, and immediately he found himself agreeing, and then all arguments fell away as useless. Sometimes, too, he had experienced the opposite, expressing at last what he liked himself, which he was devising arguments to defend, and, chancing to express it well and genuinely, he had found his opponent at once agreeing and ceasing to dispute his position. He tried to say this.

> Russian: Левин часто замечал при спорах между самыми умными людьми, что после огромных усилий, огромного количества логических тонкостей и слов спорящие приходили наконец к сознанию того, что то, что они долго бились доказать друг другу, давным давно, с начала спора, было известно им, но что они любят разное и потому не хотят назвать того, что они любят, чтобы не быть оспоренными. Он часто испытывал, что иногда во время спора поймешь то, что любит противник, и вдруг сам полюбишь это самое и тотчас согласишься, и тогда все доводы отпадают, как ненужные; а иногда испытывал наоборот: выскажешь наконец то, что любишь сам и из-за чего придумываешь доводы, и если случится, что выскажешь это хорошо и искренно, то вдруг противник соглашается и перестает спорить. Это-то самое он хотел сказать.

[¶6] She knitted her brow, trying to understand. But directly he began to illustrate his meaning, she understood at once.

> Russian: Она сморщила лоб, стараясь понять. Но только что он начал объяснять, она уже поняла.

[¶7] “I know: one must find out what he is arguing for, what is precious to him, then one can....”

> Russian: — Я понимаю: надо узнать, за что он спорит, что он любит, тогда можно...

[¶8] She had completely guessed and expressed his badly expressed idea. Levin smiled joyfully; he was struck by this transition from the confused, verbose discussion with Pestsov and his brother to this laconic, clear, almost wordless communication of the most complex ideas.

> Russian: Она вполне угадала и выразила его дурно выраженную мысль. Левин радостно улыбнулся: так ему поразителен был этот переход от запутанного многословного спора с Песцовым и братом к этому лаконическому и ясному, без слов почти, сообщению самых сложных мыслей.

[¶9] Shtcherbatsky moved away from them, and Kitty, going up to a card-table, sat down, and, taking up the chalk, began drawing diverging circles over the new green cloth.

> Russian: Щербацкий отошел от них, и Кити, подойдя к расставленному карточному столу, села и, взяв в руки мелок, стала чертить им по новому зеленому сукну расходящиеся круги.

[¶10] They began again on the subject that had been started at dinner—the liberty and occupations of women. Levin was of the opinion of Darya Alexandrovna that a girl who did not marry should find a woman’s duties in a family. He supported this view by the fact that no family can get on without women to help; that in every family, poor or rich, there are and must be nurses, either relations or hired.

> Russian: Они возобновили разговор, шедший за обедом: о свободе и занятиях женщин. Левин был согласен с мнением Дарьи Александровны, что девушка, не вышедшая замуж, найдет себе дело женское в семье. Он подтверждал это тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой, бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.

[¶11] “No,” said Kitty, blushing, but looking at him all the more boldly with her truthful eyes; “a girl may be so circumstanced that she cannot live in the family without humiliation, while she herself....”

> Russian: — Нет, — сказала Кити, покраснев, но тем смелее глядя на него своими правдивыми глазами, — девушка может быть так поставлена, что не может без унижения войти в семью, а сама...

[¶12] At the hint he understood her.

> Russian: Он понял ее с намека.

[¶13] “Oh, yes,” he said. “Yes, yes, yes—you’re right; you’re right!”

> Russian: — О! да! — сказал он, — да, да, да, вы правы, вы правы!

[¶14] And he saw all that Pestsov had been maintaining at dinner of the liberty of woman, simply from getting a glimpse of the terror of an old maid’s existence and its humiliation in Kitty’s heart; and loving her, he felt that terror and humiliation, and at once gave up his arguments.

> Russian: И он понял всё, что за обедом доказывал Песцов о свободе женщин, только, тем, что видел в сердце Кити страх девства униженья, и, любя ее, он почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих доводов.

[¶15] A silence followed. She was still drawing with the chalk on the table. Her eyes were shining with a soft light. Under the influence of her mood he felt in all his being a continually growing tension of happiness.

> Russian: Наступило молчание. Она всё чертила мелом по столу. Глаза ее блестели тихим блеском. Подчиняясь ее настроению, он чувствовал во всем существе своем всё усиливающееся напряжение счастия.

[¶16] “Ah! I’ve scribbled all over the table!” she said, and, laying down the chalk, she made a movement as though to get up.

> Russian: — Ах! я весь стол исчертила! — сказала она и, положив мелок, сделала движенье, как будто хотела встать.

[¶17] “What! shall I be left alone—without her?” he thought with horror, and he took the chalk. “Wait a minute,” he said, sitting down to the table. “I’ve long wanted to ask you one thing.” He looked straight into her caressing, though frightened eyes.

> Russian: «Как же я останусь один без нее?» с ужасом подумал он и взял мелок. — Постойте, — сказал он, садясь к столу. — Я давно хотел спросить у вас одну вещь. Он глядел ей прямо в ласковые, хотя и испуганные глаза.

[¶18] “Please, ask it.”

> Russian: — Пожалуйста, спросите.

[¶19] “Here,” he said; and he wrote the initial letters, _w, y, t, m, i, c, n, b, d, t, m, n, o, t_. These letters meant, “When you told me it could never be, did that mean never, or then?” There seemed no likelihood that she could make out this complicated sentence; but he looked at her as though his life depended on her understanding the words. She glanced at him seriously, then leaned her puckered brow on her hands and began to read. Once or twice she stole a look at him, as though asking him, “Is it what I think?”

> Russian: — Вот, сказал он и написал начальные буквы: к, в, м, о: э, н, м, б, з, л, э, н, и, т? Буквы эти значили:«когда вы мне ответили: этого не может быть, значило ли это, что никогда, или тогда?» Не было никакой вероятности, чтоб она могла понять эту сложную фразу; но он посмотрел на нее с таким видом, что жизнь его зависит от того, поймет ли она эти слова. Она взглянула на него серьезно, потом оперла нахмуренный лоб на руку и стала читать. Изредка она взглядывала на него, спрашивая у него взглядом: «то ли это, что я думаю?».

[¶20] “I understand,” she said, flushing a little.

> Russian: — Я поняла, — сказала она покраснев.

[¶21] “What is this word?” he said, pointing to the _n_ that stood for _never_.

> Russian: — Какое это слово? — сказал он, указывая на н, которым означалось слово никогда.

[¶22] “It means _never_,” she said; “but that’s not true!”

> Russian: — Это слово значит никогда, — сказала она, — но это неправда!

[¶23] He quickly rubbed out what he had written, gave her the chalk, and stood up. She wrote, _t, i, c, n, a, d_.

> Russian: Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: Т, я, н, м, и, о.

[¶24] Dolly was completely comforted in the depression caused by her conversation with Alexey Alexandrovitch when she caught sight of the two figures: Kitty with the chalk in her hand, with a shy and happy smile looking upwards at Levin, and his handsome figure bending over the table with glowing eyes fastened one minute on the table and the next on her. He was suddenly radiant: he had understood. It meant, “Then I could not answer differently.”

> Russian: Долли утешилась совсем от горя, причиненного ей разговором с Алексеем Александровичем, когда она увидела эти две фигуры: Кити с мелком в руках и с улыбкой робкою и счастливою, глядящую вверх на Левина, и его красивую фигуру, нагнувшуюся над столом, с горящими глазами, устремленными то на стол, то на нее. Он вдруг просиял: он понял. Это значило: «тогда я не могла иначе ответить».

[¶25] He glanced at her questioningly, timidly.

> Russian: Он взглянул на нее вопросительно, робко.

[¶26] “Only then?”

> Russian: — Только тогда?

[¶27] “Yes,” her smile answered.

> Russian: — Да, — ответила ее улыбка.

[¶28] “And n... and now?” he asked.

> Russian: — А т... А теперь? — спросил он.

[¶29] “Well, read this. I’ll tell you what I should like—should like so much!” she wrote the initial letters, _i, y, c, f, a, f, w, h._ This meant, “If you could forget and forgive what happened.”

> Russian: — Ну, так вот прочтите. Я скажу то, чего бы желала. Очень бы желала! — Она написала начальные буквы: ч, в, м, з, и, п, ч, б. Это значило: «чтобы вы могли забыть и простить, чтò было».

[¶30] He snatched the chalk with nervous, trembling fingers, and breaking it, wrote the initial letters of the following phrase, “I have nothing to forget and to forgive; I have never ceased to love you.”

> Russian: Он схватил мел напряженными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не переставал любить вас».

[¶31] She glanced at him with a smile that did not waver.

> Russian: Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой.

[¶32] “I understand,” she said in a whisper.

> Russian: — Я поняла, — шопотом сказала она.

[¶33] He sat down and wrote a long phrase. She understood it all, and without asking him, “Is it this?” took the chalk and at once answered.

> Russian: Он сел и написал длинную фразу. Она всё поняла и, не спрашивая его: так ли?, взяла мел и тотчас же ответила.

[¶34] For a long while he could not understand what she had written, and often looked into her eyes. He was stupefied with happiness. He could not supply the word she had meant; but in her charming eyes, beaming with happiness, he saw all he needed to know. And he wrote three letters. But he had hardly finished writing when she read them over her arm, and herself finished and wrote the answer, “Yes.”

> Russian: Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастием глазах ее он понял всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: Да.

[¶35] “You’re playing _secrétaire_?” said the old prince. “But we must really be getting along if you want to be in time at the theater.”

> Russian: — В secretaire играете? — сказал старый князь подходя. — Ну, поедем однако, если ты хочешь поспеть в театр.

[¶36] Levin got up and escorted Kitty to the door.

> Russian: Левин встал и проводил Кити до дверей.

[¶37] In their conversation everything had been said; it had been said that she loved him, and that she would tell her father and mother that he would come tomorrow morning.

> Russian: В разговоре их всё было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром.

## 115. Part Four · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/115/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/115/#p-N

[¶0] When Kitty had gone and Levin was left alone, he felt such uneasiness without her, and such an impatient longing to get as quickly, as quickly as possible, to tomorrow morning, when he would see her again and be plighted to her forever, that he felt afraid, as though of death, of those fourteen hours that he had to get through without her. It was essential for him to be with someone to talk to, so as not to be left alone, to kill time. Stepan Arkadyevitch would have been the companion most congenial to him, but he was going out, he said, to a _soirée_, in reality to the ballet. Levin only had time to tell him he was happy, and that he loved him, and would never, never forget what he had done for him. The eyes and the smile of Stepan Arkadyevitch showed Levin that he comprehended that feeling fittingly.

> Russian: Когда Кити уехала и Левин остался один, он почувствовал такое беспокойство без нее и такое нетерпеливое желание поскорее, поскорее дожить до завтрашнего утра, когда он опять увидит ее и навсегда соединится с ней, что он испугался, как смерти, этих четырнадцати часов, которые ему предстояло провести без нее. Ему необходимо было быть и говорить с кем-нибудь, чтобы не оставаться одному, чтоб обмануть время. Степан Аркадьич был бы для него самый приятный собеседник, но он ехал, как он говорил, на вечер, в действительности же в балет. Левин только успел сказать ему, что он счастлив и что он любит его и никогда, никогда не забудет того, что он для него сделал. Взгляд и улыбка Степана Аркадьича показали Левину, что он понимал как должно это чувство.

[¶1] “Oh, so it’s not time to die yet?” said Stepan Arkadyevitch, pressing Levin’s hand with emotion.

> Russian: — Что ж, не пора умирать? — сказал Степан Аркадьич, с умилением пожимая руку Левина.

[¶2] “N-n-no!” said Levin.

> Russian: — Нннеет! — сказал Левин.

[¶3] Darya Alexandrovna too, as she said good-bye to him, gave him a sort of congratulation, saying, “How glad I am you have met Kitty again! One must value old friends.” Levin did not like these words of Darya Alexandrovna’s. She could not understand how lofty and beyond her it all was, and she ought not to have dared to allude to it. Levin said good-bye to them, but, not to be left alone, he attached himself to his brother.

> Russian: Дарья Александровна, прощаясь с ним, тоже как бы поздравила его, сказав: — Как я рада, что вы встретились опять с Кити, надо дорожить старыми дружбами. Но Левину неприятны были эти слова Дарьи Александровны. Она не могла понять, как всё это было высоко и недоступно ей, и она не должна была сметь упоминать об этом. Левин простился с ними, но, чтобы не оставаться одному, прицепился к своему брату.

[¶4] “Where are you going?”

> Russian: — Ты куда едешь?

[¶5] “I’m going to a meeting.”

> Russian: — Я в заседание.

[¶6] “Well, I’ll come with you. May I?”

> Russian: — Ну, и я с тобой. Можно?

[¶7] “What for? Yes, come along,” said Sergey Ivanovitch, smiling. “What is the matter with you today?”

> Russian: — Отчего же? поедем, — улыбаясь сказал Сергей Иванович. — Что с тобой нынче?

[¶8] “With me? Happiness is the matter with me!” said Levin, letting down the window of the carriage they were driving in. “You don’t mind?—it’s so stifling. It’s happiness is the matter with me! Why is it you have never married?”

> Russian: — Со мной? Со мной счастье! — сказал Левин, опуская окно кареты, в которой они ехали. — Ничего тебе? а то душно. Со мной счастье! Отчего ты не женился никогда?

[¶9] Sergey Ivanovitch smiled. “I am very glad, she seems a nice gi....” Sergey Ivanovitch was beginning.

> Russian: Сергей Иванович улыбнулся. — Я очень рад, она, кажется, славная де... —начал было Сергей Иванович.

[¶10] “Don’t say it! don’t say it!” shouted Levin, clutching at the collar of his fur coat with both hands, and muffling him up in it. “She’s a nice girl” were such simple, humble words, so out of harmony with his feeling.

> Russian: — Не говори, не говори, не говори!—закричал Левин, схватив его обеими руками за воротник его шубы и запахивая его. «Она славная девушка» были такие простые, низменные слова, столь несоответственные его чувству.

[¶11] Sergey Ivanovitch laughed outright a merry laugh, which was rare with him. “Well, anyway, I may say that I’m very glad of it.”

> Russian: Сергей Иванович засмеялся веселым смехом, что с ним редко бывало. — Ну, всё-таки можно сказать, что я очень рад этому.

[¶12] “That you may do tomorrow, tomorrow and nothing more! Nothing, nothing, silence,” said Levin, and muffling him once more in his fur coat, he added: “I do like you so! Well, is it possible for me to be present at the meeting?”

> Russian: — Это можно завтра, завтра, и больше ничего! Ничего, ничего, молчание! — сказал Левин и, запахнув его еще раз шубой, прибавил: —я тебя очень люблю! Что же, можно мне быть в заседании?

[¶13] “Of course it is.”

> Russian: — Разумеется, можно.

[¶14] “What is your discussion about today?” asked Levin, never ceasing smiling.

> Russian: — О чем у вас нынче речь? — спрашивал Левин, не переставая улыбаться.

[¶15] They arrived at the meeting. Levin heard the secretary hesitatingly read the minutes which he obviously did not himself understand; but Levin saw from this secretary’s face what a good, nice, kind-hearted person he was. This was evident from his confusion and embarrassment in reading the minutes. Then the discussion began. They were disputing about the misappropriation of certain sums and the laying of certain pipes, and Sergey Ivanovitch was very cutting to two members, and said something at great length with an air of triumph; and another member, scribbling something on a bit of paper, began timidly at first, but afterwards answered him very viciously and delightfully. And then Sviazhsky (he was there too) said something too, very handsomely and nobly. Levin listened to them, and saw clearly that these missing sums and these pipes were not anything real, and that they were not at all angry, but were all the nicest, kindest people, and everything was as happy and charming as possible among them. They did no harm to anyone, and were all enjoying it. What struck Levin was that he could see through them all today, and from little, almost imperceptible signs knew the soul of each, and saw distinctly that they were all good at heart. And Levin himself in particular they were all extremely fond of that day. That was evident from the way they spoke to him, from the friendly, affectionate way even those he did not know looked at him.

> Russian: Они приехали в заседание. Левин слушал, как секретарь, запинаясь, читал протокол, которого, очевидно, сам не понимал; но Левин видел по лицу этого секретаря, какой он был милый, добрый и славный человек. Это видно было по тому, как он мешался и конфузился, читая протокол. Потом начались речи. Они спорили об отчислении каких-то сумм и о проведении каких-то труб, и Сергей Иванович уязвил двух членов и что-то победоносно долго говорил; и другой член, написав что-то на бумажке, заробел сначала, но потом ответил ему очень ядовито и мило. И потом Свияжский (он был тут же) тоже что-то сказал так красиво и благородно. Левин слушал их и ясно видел, что ни этих отчисленных сумм, ни труб, ничего этого не было и что они вовсе не сердились, а что они были все такие добрые, славные люди, и так всё это хорошо, мило шло между ними. Никому они не мешали, и всем было приятно. Замечательно было для Левина то, что они все для него нынче были видны насквозь, и по маленьким, прежде незаметным признакам он узнавал душу каждого и ясно видел, что они все были добрые. В особенности его, Левина, они все чрезвычайно любили нынче. Это видно было по тому, как они говорили с ним, как ласково, любовно смотрели на него даже все незнакомые.

[¶16] “Well, did you like it?” Sergey Ivanovitch asked him.

> Russian: — Ну что же, ты доволен? — спросил у него Сергей Иванович.

[¶17] “Very much. I never supposed it was so interesting! Capital! Splendid!”

> Russian: — Очень. Я никак не думал, что это так интересно! Славно, прекрасно!

[¶18] Sviazhsky went up to Levin and invited him to come round to tea with him. Levin was utterly at a loss to comprehend or recall what it was he had disliked in Sviazhsky, what he had failed to find in him. He was a clever and wonderfully good-hearted man.

> Russian: Свияжский подошел к Левину и звал его к себе чай пить. Левин никак не мог понять и вспомнить, чем он был недоволен в Свияжском, чего он искал от него. Он был умный и удивительно добрый человек.

[¶19] “Most delighted,” he said, and asked after his wife and sister-in-law. And from a queer association of ideas, because in his imagination the idea of Sviazhsky’s sister-in-law was connected with marriage, it occurred to him that there was no one to whom he could more suitably speak of his happiness, and he was very glad to go and see them.

> Russian: — Очень рад, — сказал он и спросил про жену и про свояченицу. И по странной филиации мыслей, так как в его воображении мысль о свояченице Свияжского связывалась с браком, ему представилось, что никому лучше нельзя рассказать своего счастья, как жене и свояченице Свияжского, и он очень был рад ехать к ним.

[¶20] Sviazhsky questioned him about his improvements on his estate, presupposing, as he always did, that there was no possibility of doing anything not done already in Europe, and now this did not in the least annoy Levin. On the contrary, he felt that Sviazhsky was right, that the whole business was of little value, and he saw the wonderful softness and consideration with which Sviazhsky avoided fully expressing his correct view. The ladies of the Sviazhsky household were particularly delightful. It seemed to Levin that they knew all about it already and sympathized with him, saying nothing merely from delicacy. He stayed with them one hour, two, three, talking of all sorts of subjects but the one thing that filled his heart, and did not observe that he was boring them dreadfully, and that it was long past their bedtime. Sviazhsky went with him into the hall, yawning and wondering at the strange humor his friend was in. It was past one o’clock. Levin went back to his hotel, and was dismayed at the thought that all alone now with his impatience he had ten hours still left to get through. The servant, whose turn it was to be up all night, lighted his candles, and would have gone away, but Levin stopped him. This servant, Yegor, whom Levin had noticed before, struck him as a very intelligent, excellent, and, above all, good-hearted man.

> Russian: Свияжский расспрашивал его про его дело в деревне, как и всегда, не предполагая никакой возможности найти что-нибудь не найденное в Европе, и теперь это нисколько не неприятно было Левину. Он, напротив, чувствовал, что Свияжский прав, что всё это дело ничтожно, и видел удивительную мягкость и нежность, с которою Свияжский избегал высказыванья своей правоты. Дамы Свияжского были особенно милы. Левину казалось, что они всё уже знают и сочувствуют ему, но не говорят только из деликатности. Он просидел у них час, два, три, разговаривал о разных предметах, но подразумевал одно то, что наполняло его душу, и не замечал того, что он надоел им ужасно и что им давно пора было спать. Свияжский проводил его до передней, зевая и удивляясь тому странному состоянию, в котором был его приятель. Был второй час. Левин вернулся в гостиницу и испугался мысли о том, как он один теперь с своим нетерпением проведет остающиеся ему еще десять часов. Не спавший чередовой лакей зажег ему свечи и хотел уйти, но Левин остановил его. Лакей этот, Егор, которого прежде не замечал Левин, оказался очень умным и хорошим, а главное, добрым человеком.

[¶21] “Well, Yegor, it’s hard work not sleeping, isn’t it?”

> Russian: — Что же, трудно, Егор, не спать?

[¶22] “One’s got to put up with it! It’s part of our work, you see. In a gentleman’s house it’s easier; but then here one makes more.”

> Russian: — Что делать! Наша должность такая. У господ покойнее; зато расчетов здесь больше.

[¶23] It appeared that Yegor had a family, three boys and a daughter, a sempstress, whom he wanted to marry to a cashier in a saddler’s shop.

> Russian: Оказалось, что у Егора была семья, три мальчика и дочь швея, которую он хотел отдать замуж за приказчика в шорной лавке.

[¶24] Levin, on hearing this, informed Yegor that, in his opinion, in marriage the great thing was love, and that with love one would always be happy, for happiness rests only on oneself. Yegor listened attentively, and obviously quite took in Levin’s idea, but by way of assent to it he enunciated, greatly to Levin’s surprise, the observation that when he had lived with good masters he had always been satisfied with his masters, and now was perfectly satisfied with his employer, though he was a Frenchman.

> Russian: Левин по этому случаю сообщил Егору свою мысль о том, что в браке главное дело любовь и что с любовью всегда будешь счастлив, потому что счастье бывает только в себе самом. Егор внимательно выслушал и, очевидно, вполне понял мысль Левина, но в подтверждение ее он привел неожиданное для Левина замечание о том, что, когда он жил у хороших господ, он всегда был своими господами доволен и теперь вполне доволен своим хозяином, хоть он Француз.

[¶25] “Wonderfully good-hearted fellow!” thought Levin.

> Russian: «Удивительно добрый человек», думал Левин.

[¶26] “Well, but you yourself, Yegor, when you got married, did you love your wife?”

> Russian: — Ну, а ты, Егор, когда женился, ты любил свою жену?

[¶27] “Ay! and why not?” responded Yegor.

> Russian: — Как же не любить, — отвечал Егор.

[¶28] And Levin saw that Yegor too was in an excited state and intending to express all his most heartfelt emotions.

> Russian: И Левин видел, что Егор находится тоже в восторженном состоянии и намеревается высказать все свои задушевные чувства.

[¶29] “My life, too, has been a wonderful one. From a child up....” he was beginning with flashing eyes, apparently catching Levin’s enthusiasm, just as people catch yawning.

> Russian: — Моя жизнь тоже удивительная. Я сызмальства... — начал он, блестя глазами, очевидно, заразившись восторженностью Левина, так же как люди заражаются зевотой.

[¶30] But at that moment a ring was heard. Yegor departed, and Levin was left alone. He had eaten scarcely anything at dinner, had refused tea and supper at Sviazhsky’s, but he was incapable of thinking of supper. He had not slept the previous night, but was incapable of thinking of sleep either. His room was cold, but he was oppressed by heat. He opened both the movable panes in his window and sat down to the table opposite the open panes. Over the snow-covered roofs could be seen a decorated cross with chains, and above it the rising triangle of Charles’s Wain with the yellowish light of Capella. He gazed at the cross, then at the stars, drank in the fresh freezing air that flowed evenly into the room, and followed as though in a dream the images and memories that rose in his imagination. At four o’clock he heard steps in the passage and peeped out at the door. It was the gambler Myaskin, whom he knew, coming from the club. He walked gloomily, frowning and coughing. “Poor, unlucky fellow!” thought Levin, and tears came into his eyes from love and pity for this man. He would have talked with him, and tried to comfort him, but remembering that he had nothing but his shirt on, he changed his mind and sat down again at the open pane to bathe in the cold air and gaze at the exquisite lines of the cross, silent, but full of meaning for him, and the mounting lurid yellow star. At seven o’clock there was a noise of people polishing the floors, and bells ringing in some servants’ department, and Levin felt that he was beginning to get frozen. He closed the pane, washed, dressed, and went out into the street.

> Russian: Но в это время послышался звонок; Егор ушел, и Левин остался один. Он почти ничего не ел за обедом, отказался от чая и ужина у Свияжских, но не мог подумать об ужине. Он не спал прошлую ночь, но не мог и думать о сне. В комнате было свежо, но его душила жара. Он отворил обе форточки и сел на стол против форточек. Из-за покрытой снегом крыши видны были узорчатый с цепями крест и выше его — поднимающийся треугольник созвездия Возничего с желтовато-яркою Капеллой. Он смотрел то на крест, то на звезду, вдыхал в себя свежий морозный воздух, равномерно вбегающий в комнату, и, как во сне, следил зa возникающими в воображении образами воспоминаниями. В четвертом часу он услыхал шаги по коридору и выглянул в дверь. Это возвращался знакомый ему игрок Мяскин из клуба. Он шел мрачно, насупившись и откашливаясь. «Бедный, несчастный!» подумал Левин, и слезы выступили ему на глаза от любви и жалости к этому человеку. Он хотел поговорить с ним, утешить его; но, вспомнив, что он в одной рубашке, раздумал и опять сел к форточке, чтобы купаться в холодном воздухе и глядеть на этот чудной формы, молчаливый, но полный для него значения крест и на возносящуюся желтояркую звезду. В седьмом часу зашумели полотеры, зазвонили к какой-то службе, и Левин почувствовал, что начинает зябнуть. Он затворил форточку, умылся, оделся и вышел на улицу.

## 116. Part Four · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/116/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/116/#p-N

[¶0] The streets were still empty. Levin went to the house of the Shtcherbatskys. The visitors’ doors were closed and everything was asleep. He walked back, went into his room again, and asked for coffee. The day servant, not Yegor this time, brought it to him. Levin would have entered into conversation with him, but a bell rang for the servant, and he went out. Levin tried to drink coffee and put some roll in his mouth, but his mouth was quite at a loss what to do with the roll. Levin, rejecting the roll, put on his coat and went out again for a walk. It was nine o’clock when he reached the Shtcherbatskys’ steps the second time. In the house they were only just up, and the cook came out to go marketing. He had to get through at least two hours more.

> Russian: На улицах еще было пусто. Левин пошел к дому Щербацких. Парадные двери были заперты, и всё спало. Он пошел назад, вошел опять в номер и потребовал кофе. Денной лакей, уже не Егор, принес ему. Левин хотел вступить с ним в разговор, но лакею позвонили, и он ушел. Левин попробовал отпить кофе и положить калач в рот, но рот его решительно не знал, что делать с калачом. Левин выплюнул калач, надел пальто и пошел опять ходить. Был десятый час, когда он во второй раз пришел к крыльцу Щербацких. В доме только что встали, и повар шел за провизией. Надо было прожить еще по крайней мере два часа.

[¶1] All that night and morning Levin lived perfectly unconsciously, and felt perfectly lifted out of the conditions of material life. He had eaten nothing for a whole day, he had not slept for two nights, had spent several hours undressed in the frozen air, and felt not simply fresher and stronger than ever, but felt utterly independent of his body; he moved without muscular effort, and felt as if he could do anything. He was convinced he could fly upwards or lift the corner of the house, if need be. He spent the remainder of the time in the street, incessantly looking at his watch and gazing about him.

> Russian: Всю эту ночь и утро Левин жил совершенно бессознательно и чувствовал себя совершенно изъятым из условий материальной жизни. Он не ел целый день, не спал две ночи, провел несколько часов раздетый на морозе и чувствовал себя не только свежим и здоровым как никогда, но он чувствовал себя совершенно независимым от тела: он двигался без усилия мышц и чувствовал, что всё может сделать. Он был уверен, что полетел бы вверх или сдвинул бы угол дома, если б это понадобилось. Он проходил остальное время по улицам, беспрестанно посматривая на часы и оглядываясь по сторонам.

[¶2] And what he saw then, he never saw again after. The children especially going to school, the bluish doves flying down from the roofs to the pavement, and the little loaves covered with flour, thrust out by an unseen hand, touched him. Those loaves, those doves, and those two boys were not earthly creatures. It all happened at the same time: a boy ran towards a dove and glanced smiling at Levin; the dove, with a whir of her wings, darted away, flashing in the sun, amid grains of snow that quivered in the air, while from a little window there came a smell of fresh-baked bread, and the loaves were put out. All of this together was so extraordinarily nice that Levin laughed and cried with delight. Going a long way round by Gazetny Place and Kislovka, he went back again to the hotel, and putting his watch before him, he sat down to wait for twelve o’clock. In the next room they were talking about some sort of machines, and swindling, and coughing their morning coughs. They did not realize that the hand was near twelve. The hand reached it. Levin went out onto the steps. The sledge-drivers clearly knew all about it. They crowded round Levin with happy faces, quarreling among themselves, and offering their services. Trying not to offend the other sledge drivers, and promising to drive with them too, Levin took one and told him to drive to the Shtcherbatskys’. The sledge-driver was splendid in a white shirt-collar sticking out over his overcoat and into his strong, full-blooded red neck. The sledge was high and comfortable, and altogether such a one as Levin never drove in after, and the horse was a good one, and tried to gallop but didn’t seem to move. The driver knew the Shtcherbatskys’ house, and drew up at the entrance with a curve of his arm and a “Wo!” especially indicative of respect for his fare. The Shtcherbatskys’ hall-porter certainly knew all about it. This was evident from the smile in his eyes and the way he said:

> Russian: И что он видел тогда, того после уже он никогда не видал. В особенности дети, шедшие в школу, голуби сизые, слетевшие с крыши на тротуар, и сайки, посыпанные мукой, которые выставила невидимая рука, тронули его. Эти сайки, голуби и два мальчика были неземные существа. Всё это случилось в одно время: мальчик подбежал к голубю и улыбаясь взглянул на Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного хлеба, и выставились сайки. Всё это вместе было так необычайно хорошо, что Левин засмеялся и заплакал от радости. Сделав большой круг по Газетному переулку и Кисловке, он вернулся опять в гостиницу и, положив пред собой часы, сел, ожидая двенадцати. В соседнем номере говорили что-то о машинах и обмане и кашляли утренним кашлем. Они не понимали, что уже стрелка подходит к двенадцати. Стрелка подошла. Левин вышел на крыльцо. Извозчики, очевидно, всё знали. Они с счастливыми лицами окружили Левина, споря между собой и предлагая свои услуги. Стараясь не обидеть других извозчиков и обещав с теми тоже поездить, Левин взял одного и велел ехать к Щербацким. Извозчик был прелестен в белом, высунутом из под кафтана и натянутом на налитой, красной, крепкой шее вороте рубахи. Сани у этого извозчика были высокие, ловкие, такие, на каких Левин уже после никогда не ездил, и лошадь была хороша и старалась бежать, но не двигалась с места. Извозчик знал дом Щербацких и, особенно почтительно к седоку округлив руки и сказав «прру», осадил у подъезда. Швейцар Щербацких, наверное, всё знал. Это видно было по улыбке его глаз и по тому, как он сказал:

[¶3] “Well, it’s a long while since you’ve been to see us, Konstantin Dmitrievitch!”

> Russian: — Ну, давно не были, Константин Дмитриич!

[¶4] Not only he knew all about it, but he was unmistakably delighted and making efforts to conceal his joy. Looking into his kindly old eyes, Levin realized even something new in his happiness.

> Russian: Не только он всё знал, но он, очевидно, ликовал и делал усилия, чтобы скрыть свою радость. Взглянув в его старческие милые глаза, Левин понял даже что-то еще новое в своем счастьи.

[¶5] “Are they up?”

> Russian: — Встали?

[¶6] “Pray walk in! Leave it here,” said he, smiling, as Levin would have come back to take his hat. That meant something.

> Russian: — Пожалуйте! А то оставьте здесь, — сказал он улыбаясь, когда Левин хотел вернуться взять шапку. Это что-нибудь значило.

[¶7] “To whom shall I announce your honor?” asked the footman.

> Russian: — Кому доложить прикажете? — спросил лакей.

[¶8] The footman, though a young man, and one of the new school of footmen, a dandy, was a very kind-hearted, good fellow, and he too knew all about it.

> Russian: Лакей был хотя и молодой и из новых лакеев, франт, но очень добрый и хороший человек и тоже всё понимал.

[¶9] “The princess ... the prince ... the young princess....” said Levin.

> Russian: — Княгине... Князю... Княжне...—сказал Левин.

[¶10] The first person he saw was Mademoiselle Linon. She walked across the room, and her ringlets and her face were beaming. He had only just spoken to her, when suddenly he heard the rustle of a skirt at the door, and Mademoiselle Linon vanished from Levin’s eyes, and a joyful terror came over him at the nearness of his happiness. Mademoiselle Linon was in great haste, and leaving him, went out at the other door. Directly she had gone out, swift, swift light steps sounded on the parquet, and his bliss, his life, himself—what was best in himself, what he had so long sought and longed for—was quickly, so quickly approaching him. She did not walk, but seemed, by some unseen force, to float to him. He saw nothing but her clear, truthful eyes, frightened by the same bliss of love that flooded his heart. Those eyes were shining nearer and nearer, blinding him with their light of love. She stopped still close to him, touching him. Her hands rose and dropped onto his shoulders.

> Russian: Первое лицо, которое он увидал, была mademoiselle Linon. Она шла чрез залу, и букольки и лицо ее сияли. Он только что заговорил с нею, как вдруг за дверью послышался шорох платья, и mademoiselle Linon исчезла из глаз Левина, и радостный ужас близости своего счастья сообщился ему. Mademoiselle Linon заторопилась и, оставив его, пошла к другой двери. Только что она вышла, быстрые-быстрые легкие шаги зазвучали по паркету, и его счастье, его жизнь, он сам — лучшее его самого себя, то, чего он искал и желал так долго, быстро-быстро близилось к нему. Она не шла, но какою-то невидимою силой неслась к нему. Он видел только ее ясные, правдивые глаза, испуганные той же радостью любви, которая наполняла и его сердце. Глаза эти светились ближе и ближе, ослепляя его своим светом любви. Она остановилась подле самого его, касаясь его. Руки ее поднялись и опустились ему на плечи.

[¶11] She had done all she could—she had run up to him and given herself up entirely, shy and happy. He put his arms round her and pressed his lips to her mouth that sought his kiss.

> Russian: Она сделала всё, что могла, — она подбежала к нему и отдалась вся, робея и радуясь. Он обнял ее и прижал губы к ее рту, искавшему его поцелуя.

[¶12] She too had not slept all night, and had been expecting him all the morning. Her mother and father had consented without demur, and were happy in her happiness. She had been waiting for him. She wanted to be the first to tell him her happiness and his. She had got ready to see him alone, and had been delighted at the idea, and had been shy and ashamed, and did not know herself what she was doing. She had heard his steps and voice, and had waited at the door for Mademoiselle Linon to go. Mademoiselle Linon had gone away. Without thinking, without asking herself how and what, she had gone up to him, and did as she was doing.

> Russian: Она тоже не спала всю ночь и всё утро ждала его. Мать и отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая хотела объявить ему свое и его счастье. Она готовилась одна встретить его, и радовалась этой мысли, и робела и стыдилась, и сама не знала, что она сделает. Она слышала его шаги и голос и ждала за дверью, пока уйдет mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon ушла. Она, не думая, не спрашивая себя, как и что, подошла к нему и сделала то, что она сделала.

[¶13] “Let us go to mamma!” she said, taking him by the hand. For a long while he could say nothing, not so much because he was afraid of desecrating the loftiness of his emotion by a word, as that every time he tried to say something, instead of words he felt that tears of happiness were welling up. He took her hand and kissed it.

> Russian: — Пойдемте к мама! — сказала она, взяв его зa руку. Он долго не мог ничего сказать, не столько потому, чтоб он боялся словом испортить высоту своего чувства, сколько потому, что каждый раз, как он хотел сказать что-нибудь, вместо слов, он чувствовал, что у него вырвутся слезы счастья. Он взял ее руку и поцеловал.

[¶14] “Can it be true?” he said at last in a choked voice. “I can’t believe you love me, dear!”

> Russian: — Неужели это правда? — сказал он наконец глухим голосом. — Я не могу верить, что ты любишь меня!

[¶15] She smiled at that “dear,” and at the timidity with which he glanced at her.

> Russian: Она улыбнулась этому «ты» и той робости, с которою он взглянул на нее.

[¶16] “Yes!” she said significantly, deliberately. “I am so happy!”

> Russian: — Да! — значительно, медленно проговорила она. — Я так счастлива!

[¶17] Not letting go his hands, she went into the drawing-room. The princess, seeing them, breathed quickly, and immediately began to cry and then immediately began to laugh, and with a vigorous step Levin had not expected, ran up to him, and hugging his head, kissed him, wetting his cheeks with her tears.

> Russian: Она, не выпуская руки его, вошла в гостиную. Княгиня, увидав их, задышала часто и тотчас же заплакала и тотчас же засмеялась и таким энергическим шагом, какого не ждал Левин, подбежала к ним и, обняв голову Левину, поцеловала его и обмочила его щеки слезами.

[¶18] “So it is all settled! I am glad. Love her. I am glad.... Kitty!”

> Russian: — Так всё кончено! Я рада. Люби ее. Я рада... Кити!

[¶19] “You’ve not been long settling things,” said the old prince, trying to seem unmoved; but Levin noticed that his eyes were wet when he turned to him.

> Russian: — Скоро устроились! — сказал старый князь, стараясь быть равнодушным; но Левин заметил, что глаза его были влажны, когда он обратился к нему.

[¶20] “I’ve long, always wished for this!” said the prince, taking Levin by the arm and drawing him towards himself. “Even when this little feather-head fancied....”

> Russian: — Я давно, всегда этого желал! — сказал он, взяв за руку Левина и притягивая его к себе. — Я еще тогда, когда эта ветренница вздумала...

[¶21] “Papa!” shrieked Kitty, and shut his mouth with her hands.

> Russian: — Папа! — вскрикнула Кити и закрыла ему рот руками.

[¶22] “Well, I won’t!” he said. “I’m very, very ... plea... Oh, what a fool I am....”

> Russian: — Ну, не буду! — сказал он. — Я очень, очень... ра... Ах! как я глуп...

[¶23] He embraced Kitty, kissed her face, her hand, her face again, and made the sign of the cross over her.

> Russian: Он обнял Кити, поцеловал ее лицо, руку, опять лицо и перекрестил ее.

[¶24] And there came over Levin a new feeling of love for this man, till then so little known to him, when he saw how slowly and tenderly Kitty kissed his muscular hand.

> Russian: И Левина охватило новое чувство любви к этому прежде чуждому ему человеку, старому князю, когда он смотрел, как Кити долго и нежно целовала его мясистую руку.

## 117. Part Four · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117/#p-N

[¶0] The princess sat in her armchair, silent and smiling; the prince sat down beside her. Kitty stood by her father’s chair, still holding his hand. All were silent.

> Russian: Княгиня сидела в кресле молча и улыбалась; князь сел подле нее. Кити стояла у кресла отца, всё не выпуская его руку. Все молчали.

[¶1] The princess was the first to put everything into words, and to translate all thoughts and feelings into practical questions. And all equally felt this strange and painful for the first minute.

> Russian: Княгиня первая назвала всё словами и перевела все мысли и чувства в вопросы жизни. И всем одинаково странно и больно даже это показалось в первую минуту.

[¶2] “When is it to be? We must have the benediction and announcement. And when’s the wedding to be? What do you think, Alexander?”

> Russian: — Когда же? Надо благословить и объявить. А когда же свадьба? Как ты думаешь, Александр?

[¶3] “Here he is,” said the old prince, pointing to Levin—“he’s the principal person in the matter.”

> Russian: — Вот он, — сказал старый князь, указывая на Левина, — он тут главное лицо.

[¶4] “When?” said Levin blushing. “Tomorrow. If you ask me, I should say, the benediction today and the wedding tomorrow.”

> Russian: — Когда? — сказал Левин краснея. — Завтра. Если вы меня спрашиваете, то, по моему, нынче благословить и завтра свадьба.

[¶5] “Come, _mon cher_, that’s nonsense!”

> Russian: — Ну, полно, mon cher, глупости!

[¶6] “Well, in a week.”

> Russian: — Ну, через неделю.

[¶7] “He’s quite mad.”

> Russian: — Он точно сумасшедший.

[¶8] “No, why so?”

> Russian: — Нет, отчего же?

[¶9] “Well, upon my word!” said the mother, smiling, delighted at this haste. “How about the trousseau?”

> Russian: — Да помилуй! — радостно улыбаясь этой поспешности, сказала мать. — А приданое?

[¶10] “Will there really be a trousseau and all that?” Levin thought with horror. “But can the trousseau and the benediction and all that—can it spoil my happiness? Nothing can spoil it!” He glanced at Kitty, and noticed that she was not in the least, not in the very least, disturbed by the idea of the trousseau. “Then it must be all right,” he thought.

> Russian: «Неужели будет приданое и всё это?—подумал Левин с ужасом.— А впрочем, разве может приданое, и благословенье, и всё это — разве это может испортить мое счастье? Ничто не может испортить!» Он взглянул на Кити и заметил, что ее нисколько, нисколько не оскорбила мысль о приданом. «Стало быть, это нужно», подумал он.

[¶11] “Oh, I know nothing about it; I only said what I should like,” he said apologetically.

> Russian: — Я ведь ничего не знаю, я только сказал свое желание, — проговорил он извиняясь.

[¶12] “We’ll talk it over, then. The benediction and announcement can take place now. That’s very well.”

> Russian: — Так мы рассудим. Теперь можно благословить и объявить. Это так.

[¶13] The princess went up to her husband, kissed him, and would have gone away, but he kept her, embraced her, and, tenderly as a young lover, kissed her several times, smiling. The old people were obviously muddled for a moment, and did not quite know whether it was they who were in love again or their daughter. When the prince and the princess had gone, Levin went up to his betrothed and took her hand. He was self-possessed now and could speak, and he had a great deal he wanted to tell her. But he said not at all what he had to say.

> Russian: Княгиня подошла к мужу, поцеловала его и хотела итти; но он удержал ее, обнял и нежно, как молодой влюбленный, несколько раз, улыбаясь, поцеловал ее. Старики, очевидно, спутались на минутку и не знали хорошенько, они ли опять влюблены или только дочь их. Когда князь с княгиней вышли, Левин подошел к своей невесте и взял ее за руку. Он теперь овладел собой и мог говорить, и ему многое нужно было сказать ей. Но он сказал совсем не то, что нужно было.

[¶14] “How I knew it would be so! I never hoped for it; and yet in my heart I was always sure,” he said. “I believe that it was ordained.”

> Russian: — Как я знал, что это так будет! Я никогда не надеялся; но в душе я был уверен всегда, — сказал он. — Я верю, что это было предназначено.

[¶15] “And I!” she said. “Even when....” She stopped and went on again, looking at him resolutely with her truthful eyes, “Even when I thrust from me my happiness. I always loved you alone, but I was carried away. I ought to tell you.... Can you forgive that?”

> Russian: — А я? — сказала она. — Даже тогда... — Она остановилась и опять продолжала, решительно глядя на него своими правдивыми глазами, — даже тогда, когда я оттолкнула от себя свое счастье. Я любила всегда вас одного, но я была увлечена. Я должна сказать... Вы можете забыть это?

[¶16] “Perhaps it was for the best. You will have to forgive me so much. I ought to tell you....”

> Russian: — Может быть, это к лучшему. Вы мне должны простить многое. Я должен сказать вам...

[¶17] This was one of the things he had meant to speak about. He had resolved from the first to tell her two things—that he was not chaste as she was, and that he was not a believer. It was agonizing, but he considered he ought to tell her both these facts.

> Russian: Это было одно из того, что он решил сказать ей. Он решился сказать ей с первых же дней две вещи — то, что он не так чист, как она, и другое — что он неверующий. Это было мучительно, но он считал, что должен сказать и то и другое.

[¶18] “No, not now, later!” he said.

> Russian: — Нет, не теперь, после! — сказал он.

[¶19] “Very well, later, but you must certainly tell me. I’m not afraid of anything. I want to know everything. Now it is settled.”

> Russian: — Хорошо, после, но непременно скажите. Я не боюсь ни чего. Мне нужно всё знать. Теперь кончено.

[¶20] He added: “Settled that you’ll take me whatever I may be—you won’t give me up? Yes?”

> Russian: Он досказал: — Кончено то, что вы возьмете меня, какой бы я ни был, не откажетесь от меня? Да?

[¶21] “Yes, yes.”

> Russian: — Да, да.

[¶22] Their conversation was interrupted by Mademoiselle Linon, who with an affected but tender smile came to congratulate her favorite pupil. Before she had gone, the servants came in with their congratulations. Then relations arrived, and there began that state of blissful absurdity from which Levin did not emerge till the day after his wedding. Levin was in a continual state of awkwardness and discomfort, but the intensity of his happiness went on all the while increasing. He felt continually that a great deal was being expected of him—what, he did not know; and he did everything he was told, and it all gave him happiness. He had thought his engagement would have nothing about it like others, that the ordinary conditions of engaged couples would spoil his special happiness; but it ended in his doing exactly as other people did, and his happiness being only increased thereby and becoming more and more special, more and more unlike anything that had ever happened.

> Russian: Разговор их был прерван mademoiselle Linon, которая, хотя и притворно, но нежно улыбаясь, пришла поздравлять свою любимую воспитанницу. Еще она не вышла, как с поздравлениями пришли слуги. Потом приехали родные, и начался тот блаженный сумбур, из которого Левин не выходил до другого дня своей свадьбы. Левину было постоянно неловко, скучно, но напряжение счастья шло, всё увеличиваясь. Он постоянно чувствовал, что от него требуется многое, чего он не знает, и он делал всё, что ему говорили, и всё это доставляло ему счастье. Он думал, что его сватовство не будет иметь ничего похожего на другие, что обычные условия сватовства испортят его особенное счастье; но кончилось тем, что он делал то же, что другие, и счастье его от этого только увеличивалось и делалось более и более особенным, не имевшим и не имеющим ничего подобного.

[¶23] “Now we shall have sweetmeats to eat,” said Mademoiselle Linon—and Levin drove off to buy sweetmeats.

> Russian: — Теперь мы поедим конфет, — говорила М-llе Linon, — и Левин ехал покупать конфеты.

[¶24] “Well, I’m very glad,” said Sviazhsky. “I advise you to get the bouquets from Fomin’s.”

> Russian: — Ну, очень рад, — сказал Свияжский. — Я вам советую букеты брать у Фомина.

[¶25] “Oh, are they wanted?” And he drove to Fomin’s.

> Russian: — А надо? — И он ехал к Фомину.

[¶26] His brother offered to lend him money, as he would have so many expenses, presents to give....

> Russian: Брат говорил ему, что надо занять денег, потому что будет много расходов, подарки...

[¶27] “Oh, are presents wanted?” And he galloped to Foulde’s.

> Russian: — А надо подарки? — И он скакал к Фульде.

[¶28] And at the confectioner’s, and at Fomin’s, and at Foulde’s he saw that he was expected; that they were pleased to see him, and prided themselves on his happiness, just as everyone whom he had to do with during those days. What was extraordinary was that everyone not only liked him, but even people previously unsympathetic, cold, and callous, were enthusiastic over him, gave way to him in everything, treated his feeling with tenderness and delicacy, and shared his conviction that he was the happiest man in the world because his betrothed was beyond perfection. Kitty too felt the same thing. When Countess Nordston ventured to hint that she had hoped for something better, Kitty was so angry and proved so conclusively that nothing in the world could be better than Levin, that Countess Nordston had to admit it, and in Kitty’s presence never met Levin without a smile of ecstatic admiration.

> Russian: И у кондитера, и у Фомина, и у Фульда он видел, что его ждали, что ему рады и торжествуют его счастье так же, как и все, с кем он имел дело в эти дни. Необыкновенно было то, что его все не только любили, но и все прежде несимпатичные, холодные, равнодушные люди восхищаясь им, покорялись ему во всем, нежно и деликатно обходились с его чувством и разделяли его убеждение, что он был счастливейшим в мире человеком, потому что невеста его была верх совершенства. То же самое чувствовала и Кити. Когда графиня Нордстон позволила себе намекнуть о том, что она желала чего-то лучшего, то Кити так разгорячилась и так убедительно доказала, что лучше Левина ничего не может быть на свете, что графиня Нордстон должна была признать это и в присутствии Кити без улыбки восхищения уже не встречала Левина.

[¶29] The confession he had promised was the one painful incident of this time. He consulted the old prince, and with his sanction gave Kitty his diary, in which there was written the confession that tortured him. He had written this diary at the time with a view to his future wife. Two things caused him anguish: his lack of purity and his lack of faith. His confession of unbelief passed unnoticed. She was religious, had never doubted the truths of religion, but his external unbelief did not affect her in the least. Through love she knew all his soul, and in his soul she saw what she wanted, and that such a state of soul should be called unbelieving was to her a matter of no account. The other confession set her weeping bitterly.

> Russian: Объяснение, обещанное им, было одно тяжелое событие того времени. Он посоветовался со старым князем и, получив его разрешение, передал Кити свой дневник, в котором было написано то, что мучало его. Он и писал этот дневник тогда в виду будущей невесты. Его мучали две вещи: его неневинность и неверие. Признание в неверии прошло незамеченным. Она была религиозна, никогда не сомневалась в истинах религии, но его внешнее неверие даже нисколько не затронуло ее. Она знала любовью всю его душу, и в душе его она видела то, чего она хотела, а что такое состояние души называется быть неверующим, это ей было всё равно. Другое же признание заставило ее горько плакать.

[¶30] Levin, not without an inner struggle, handed her his diary. He knew that between him and her there could not be, and should not be, secrets, and so he had decided that so it must be. But he had not realized what an effect it would have on her, he had not put himself in her place. It was only when the same evening he came to their house before the theater, went into her room and saw her tear-stained, pitiful, sweet face, miserable with suffering he had caused and nothing could undo, he felt the abyss that separated his shameful past from her dovelike purity, and was appalled at what he had done.

> Russian: Левин не без внутренней борьбы передал ей свой дневник. Он знал, что между им и ею не может и не должно быть тайн, и потому он решил, что так должно; но он не дал себе отчета о том, как это может подействовать, он не перенесся в нее. Только когда в этот вечер он приехал к ним пред театром, вошел в ее комнату и увидал заплаканное, несчастное от непоправимого, им произведенного горя, жалкое и милое лицо, он понял ту пучину, которая отделяла его позорное прошедшее от ее голубиной чистоты, и ужаснулся тому, что он сделал.

[¶31] “Take them, take these dreadful books!” she said, pushing away the notebooks lying before her on the table. “Why did you give them me? No, it was better anyway,” she added, touched by his despairing face. “But it’s awful, awful!”

> Russian: — Возьмите, возьмите эти ужасные книги! — сказала она, отталкивая лежавшие пред ней на столе тетради. — Зачем вы дали их мне!.. Нет, всё-таки лучше, — прибавила она, сжалившись над его отчаянным лицом. — Но это ужасно, ужасно!

[¶32] His head sank, and he was silent. He could say nothing.

> Russian: Он опустил голову и молчал. Он ничего не мог сказать.

[¶33] “You can’t forgive me,” he whispered.

> Russian: — Вы не простите меня, — прошептал он.

[¶34] “Yes, I forgive you; but it’s terrible!”

> Russian: — Нет, я простила, но это ужасно!

[¶35] But his happiness was so immense that this confession did not shatter it, it only added another shade to it. She forgave him; but from that time more than ever he considered himself unworthy of her, morally bowed down lower than ever before her, and prized more highly than ever his undeserved happiness.

> Russian: Однако счастье его было так велико, что это признание не нарушило его, а придало ему только новый оттенок. Она простила его; но с тех пор он еще более считал себя недостойным ее, еще ниже нравственно склонялся пред нею и еще выше ценил свое незаслуженное счастье.

## 118. Part Four · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/118/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/118/#p-N

[¶0] Unconsciously going over in his memory the conversations that had taken place during and after dinner, Alexey Alexandrovitch returned to his solitary room. Darya Alexandrovna’s words about forgiveness had aroused in him nothing but annoyance. The applicability or non-applicability of the Christian precept to his own case was too difficult a question to be discussed lightly, and this question had long ago been answered by Alexey Alexandrovitch in the negative. Of all that had been said, what stuck most in his memory was the phrase of stupid, good-natured Turovtsin—“_Acted like a man, he did! Called him out and shot him!_” Everyone had apparently shared this feeling, though from politeness they had not expressed it.

> Russian: Невольно перебирая в своем воспоминании впечатление разговоров, веденных во время и после обеда, Алексей Александрович возвращался в свой одинокий нумер. Слова Дарьи Александровны о прощении произвели в нем только досаду. Приложение или неприложение христианского правила к своему случаю был вопрос слишком трудный, о котором нельзя было говорить слегка, и вопрос этот был уже давно решен Алексеем Александровичем отрицательно. Из всего сказанного наиболее запали в его воображение слова глупого, доброго Туровцына: молодецки поступил, вызвал на дуэль и убил. Все, очевидно, сочувствовали этому, хотя из учтивости и не высказали этого.

[¶1] “But the matter is settled, it’s useless thinking about it,” Alexey Alexandrovitch told himself. And thinking of nothing but the journey before him, and the revision work he had to do, he went into his room and asked the porter who escorted him where his man was. The porter said that the man had only just gone out. Alexey Alexandrovitch ordered tea to be sent him, sat down to the table, and taking the guidebook, began considering the route of his journey.

> Russian: «Впрочем, это дело кончено, нечего думать об этом», сказал себе Алексей Александрович. И, думая только о предстоящем отъезде и деле ревизии, он вошел в свой нумер и спросил у провожавшего швейцара, где его лакей; швейцар сказал, что лакей только что вышел. Алексей Александрович велел себе подать чаю, сел к столу и, взяв Фрума, стал соображать маршрут путешествия.

[¶2] “Two telegrams,” said his manservant, coming into the room. “I beg your pardon, your excellency; I’d only just that minute gone out.”

> Russian: — Две телеграммы, — сказал вернувшийся лакей, входя в комнату. — Извините, ваше превосходительство, я только что вышел.

[¶3] Alexey Alexandrovitch took the telegrams and opened them. The first telegram was the announcement of Stremov’s appointment to the very post Karenin had coveted. Alexey Alexandrovitch flung the telegram down, and flushing a little, got up and began to pace up and down the room. “_Quos vult perdere dementat_,” he said, meaning by _quos_ the persons responsible for this appointment. He was not so much annoyed that he had not received the post, that he had been conspicuously passed over; but it was incomprehensible, amazing to him that they did not see that the wordy phrase-monger Stremov was the last man fit for it. How could they fail to see how they were ruining themselves, lowering their _prestige_ by this appointment?

> Russian: Алексей Александрович взял телеграммы и распечатал. Первая телеграмма было известие о назначении Стремова на то самое место, которого желал Каренин. Алексей Александрович бросил депешу и, покраснев, встал и стал ходить по комнате. «Quos vult perdere dementat», сказал он, разумея под quos те лица, которые содействовали этому назначению. Ему не то было досадно, что не он получил это место, что его, очевидно, обошли; но ему непонятно, удивительно было, как они не видали, что болтун, фразер Стремов менее всякого другого способен к этому. Как они не видали, что они губили себя, свой prestige этим назначением!

[¶4] “Something else in the same line,” he said to himself bitterly, opening the second telegram. The telegram was from his wife. Her name, written in blue pencil, “Anna,” was the first thing that caught his eye. “I am dying; I beg, I implore you to come. I shall die easier with your forgiveness,” he read. He smiled contemptuously, and flung down the telegram. That this was a trick and a fraud, of that, he thought for the first minute, there could be no doubt.

> Russian: «Что-нибудь еще в этом роде», сказал он себе желчно, открывая вторую депешу. Телеграмма была от жены. Подпись ее синим карандашом, «Анна», первая бросилась ему в глаза. «Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее», прочел он. Он презрительно улыбнулся и бросил телеграмму. Что это был обман и хитрость, в этом, как ему казалось в первую минуту, не могло быть никакого сомнения.

[¶5] “There is no deceit she would stick at. She was near her confinement. Perhaps it is the confinement. But what can be their aim? To legitimize the child, to compromise me, and prevent a divorce,” he thought. “But something was said in it: I am dying....” He read the telegram again, and suddenly the plain meaning of what was said in it struck him. “And if it is true?” he said to himself. “If it is true that in the moment of agony and nearness to death she is genuinely penitent, and I, taking it for a trick, refuse to go? That would not only be cruel, and everyone would blame me, but it would be stupid on my part.”

> Russian: «Нет обмана, пред которым она бы остановилась. Она должна родить. Может быть, болезнь родов. Но какая же их цель? Узаконить ребенка, компрометировать меня и помешать разводу, — думал он. Но что-то там сказано: умираю»... Он перечел телеграмму; и вдруг прямой смысл того, что было сказано в ней, поразил его. «А если это правда? — сказал он себе. — Если правда, что в минуту страданий и близости смерти она искренно раскаивается, и я, приняв это за обман, откажусь приехать? Это будет не только жестоко, и все осудят меня, но это будет глупо с моей стороны».

[¶6] “Piotr, call a coach; I am going to Petersburg,” he said to his servant.

> Russian: — Петр, останови карету. Я еду в Петербург, — сказал он лакею.

[¶7] Alexey Alexandrovitch decided that he would go to Petersburg and see his wife. If her illness was a trick, he would say nothing and go away again. If she was really in danger, and wished to see him before her death, he would forgive her if he found her alive, and pay her the last duties if he came too late.

> Russian: Алексей Александрович решил, что поедет в Петербург и увидит жену. Если ее болезнь есть обман, то он промолчит и уедет. Если она действительно больна при смерти и желает его видеть пред смертью, то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.

[¶8] All the way he thought no more of what he ought to do.

> Russian: Всю дорогу он не думал больше о том, что ему делать.

[¶9] With a sense of weariness and uncleanness from the night spent in the train, in the early fog of Petersburg Alexey Alexandrovitch drove through the deserted Nevsky and stared straight before him, not thinking of what was awaiting him. He could not think about it, because in picturing what would happen, he could not drive away the reflection that her death would at once remove all the difficulty of his position. Bakers, closed shops, night-cabmen, porters sweeping the pavements flashed past his eyes, and he watched it all, trying to smother the thought of what was awaiting him, and what he dared not hope for, and yet was hoping for. He drove up to the steps. A sledge and a carriage with the coachman asleep stood at the entrance. As he went into the entry, Alexey Alexandrovitch, as it were, got out his resolution from the remotest corner of his brain, and mastered it thoroughly. Its meaning ran: “If it’s a trick, then calm contempt and departure. If truth, do what is proper.”

> Russian: С чувством усталости и нечистоты, производимым ночью в вагоне, в раннем тумане Петербурга Алексей Александрович ехал по пустынному Невскому и глядел пред собою, не думая о том, что ожидало его. Он не мог думать об этом, потому что, представляя себе то, что будет, он не мог отогнать предположения о том, что смерть ее развяжет сразу всю трудность его положения. Хлебники, лавки запертые, ночные извозчики, дворники, метущие тротуары, мелькали в его глазах, и он наблюдал всё это, стараясь заглушить в себе мысль о том, что ожидает его и чего он не смеет желать и всё-таки желает. Он подъехал к крыльцу. Извозчик и карета со спящим кучером стояли у подъезда. Входя в сени, Алексей Александрович как бы достал из дальнего угла своего мозга решение и справился с ним. Там значилось: «Если обман, то презрение спокойное, и уехать. Если правда, то соблюсти приличия».

[¶10] The porter opened the door before Alexey Alexandrovitch rang. The porter, Kapitonitch, looked queer in an old coat, without a tie, and in slippers.

> Russian: Швейцар отворил дверь еще прежде, чем Алексей Александрович позвонил. Швейцар Петров, иначе Капитоныч, имел странный вид в старом сюртуке, без галстука и в туфлях.

[¶11] “How is your mistress?”

> Russian: — Что барыня?

[¶12] “A successful confinement yesterday.”

> Russian: — Вчера разрешились благополучно.

[¶13] Alexey Alexandrovitch stopped short and turned white. He felt distinctly now how intensely he had longed for her death.

> Russian: Алексей Александрович остановился и побледнел. Он ясно понял теперь, с какой силой он желал ее смерти.

[¶14] “And how is she?”

> Russian: — А здоровье?

[¶15] Korney in his morning apron ran downstairs.

> Russian: Корней в утреннем фартуке сбежал с лестницы

[¶16] “Very ill,” he answered. “There was a consultation yesterday, and the doctor’s here now.”

> Russian: — Очень плохи, — ответил он. — Вчера был докторский съезд, и теперь доктор здесь.

[¶17] “Take my things,” said Alexey Alexandrovitch, and feeling some relief at the news that there was still hope of her death, he went into the hall.

> Russian: — Возьми вещи, — сказал Алексей Александрович, и, испытывая некоторое облегчение от известия, что есть всё-таки надежда смерти, он вошел в переднюю.

[¶18] On the hatstand there was a military overcoat. Alexey Alexandrovitch noticed it and asked:

> Russian: На вешалке было военное пальто. Алексей Александрович заметил это и спросил:

[¶19] “Who is here?”

> Russian: — Кто здесь?

[¶20] “The doctor, the midwife, and Count Vronsky.”

> Russian: — Доктор, акушерка и граф Вронский.

[¶21] Alexey Alexandrovitch went into the inner rooms.

> Russian: Алексей Александрович прошел во внутрение комнаты.

[¶22] In the drawing-room there was no one; at the sound of his steps there came out of her boudoir the midwife in a cap with lilac ribbons.

> Russian: В гостиной никого не было; из ее кабинета на звук его шагов вышла акушерка в чепце с лиловыми лентами.

[¶23] She went up to Alexey Alexandrovitch, and with the familiarity given by the approach of death took him by the arm and drew him towards the bedroom.

> Russian: Она подошла к Алексею Александровичу и с фамильярностью близости смерти, взяв его за руку, повела в спальню.

[¶24] “Thank God you’ve come! She keeps on about you and nothing but you,” she said.

> Russian: — Слава Богу, что вы приехали! Только об вас и об вас, — сказала она.

[¶25] “Make haste with the ice!” the doctor’s peremptory voice said from the bedroom.

> Russian: — Дайте же льду скорее! — сказал из спальни повелительный голос доктора.

[¶26] Alexey Alexandrovitch went into her boudoir. At the table, sitting sideways in a low chair, was Vronsky, his face hidden in his hands, weeping. He jumped up at the doctor’s voice, took his hands from his face, and saw Alexey Alexandrovitch. Seeing the husband, he was so overwhelmed that he sat down again, drawing his head down to his shoulders, as if he wanted to disappear; but he made an effort over himself, got up and said:

> Russian: Алексей Александрович прошел в ее кабинет. У ее стола боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал. Он вскочил на голос доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал:

[¶27] “She is dying. The doctors say there is no hope. I am entirely in your power, only let me be here ... though I am at your disposal. I....”

> Russian: — Она умирает. Доктора сказали, что нет надежды. Я весь в вашей власти, но позвольте мне быть тут... впрочем, я в вашей воле, я...

[¶28] Alexey Alexandrovitch, seeing Vronsky’s tears, felt a rush of that nervous emotion always produced in him by the sight of other people’s suffering, and turning away his face, he moved hurriedly to the door, without hearing the rest of his words. From the bedroom came the sound of Anna’s voice saying something. Her voice was lively, eager, with exceedingly distinct intonations. Alexey Alexandrovitch went into the bedroom, and went up to the bed. She was lying turned with her face towards him. Her cheeks were flushed crimson, her eyes glittered, her little white hands thrust out from the sleeves of her dressing gown were playing with the quilt, twisting it about. It seemed as though she were not only well and blooming, but in the happiest frame of mind. She was talking rapidly, musically, and with exceptionally correct articulation and expressive intonation.

> Russian: Алексей Александрович, увидав слезы Вронского, почувствовал прилив того душевного расстройства, которое производил в нем вид страданий других людей и, отворачивая лицо, он, не дослушав его слов, поспешно пошел к двери. Из спальни слышался голос Анны, говорившей что-то. Голос ее был веселый, оживленный, с чрезвычайно определенными интонациями. Алексей Александрович вошел в спальню и подошел к кровати. Она лежала, повернувшись лицом к нему. Щеки рдели румянцем, глаза блестели, маленькие белые руки, высовываясь из манжет кофты, играли, перевивая его, углом одеяла. Казалось, она была не только здорова и свежа, но в наилучшем расположении духа. Она говорила скоро, звучно и с необыкновенно правильными и прочувствованными интонациями.

[¶29] “For Alexey—I am speaking of Alexey Alexandrovitch (what a strange and awful thing that both are Alexey, isn’t it?)—Alexey would not refuse me. I should forget, he would forgive.... But why doesn’t he come? He’s so good he doesn’t know himself how good he is. Ah, my God, what agony! Give me some water, quick! Oh, that will be bad for her, my little girl! Oh, very well then, give her to a nurse. Yes, I agree, it’s better in fact. He’ll be coming; it will hurt him to see her. Give her to the nurse.”

> Russian: — Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная, ужасная судьба, что оба Алексеи, не правда ли?), Алексей не отказал бы мне. Я бы забыла, он бы простил... Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр. Ах! Боже мой, какая тоска! Дайте мне поскорей воды! Ах, это ей, девочке моей, будет вредно! Ну, хорошо, ну дайте ей кормилицу. Ну, я согласна, это даже лучше. Он приедет, ему больно будет видеть ее. Отдайте ее.

[¶30] “Anna Arkadyevna, he has come. Here he is!” said the midwife, trying to attract her attention to Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Анна Аркадьевна, он приехал. Вот он! — говорила акушерка, стараясь обратить на Алексея Александровича ее внимание.

[¶31] “Oh, what nonsense!” Anna went on, not seeing her husband. “No, give her to me; give me my little one! He has not come yet. You say he won’t forgive me, because you don’t know him. No one knows him. I’m the only one, and it was hard for me even. His eyes I ought to know—Seryozha has just the same eyes—and I can’t bear to see them because of it. Has Seryozha had his dinner? I know everyone will forget him. He would not forget. Seryozha must be moved into the corner room, and Mariette must be asked to sleep with him.”

> Russian: — Ах, какой вздор! — продолжала Анна, не видя мужа. — Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите, что не простит, что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо знать, у Сережи точно такие же, и я их видеть не могу от этого. Дали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он бы не забыл. Надо Сережу перевести в угольную и Mariette попросить с ним лечь.

[¶32] All of a sudden she shrank back, was silent; and in terror, as though expecting a blow, as though to defend herself, she raised her hands to her face. She had seen her husband.

> Russian: Вдруг она сжалась, затихла и с испугом, как будто ожидая удара, как будто защищаясь, подняла руки к лицу. Она увидала мужа.

[¶33] “No, no!” she began. “I am not afraid of him; I am afraid of death. Alexey, come here. I am in a hurry, because I’ve no time, I’ve not long left to live; the fever will begin directly and I shall understand nothing more. Now I understand, I understand it all, I see it all!”

> Russian: — Нет, нет, — заговорила она, — я не боюсь его, я боюсь смерти. Алексей, подойди сюда. Я тороплюсь оттого, что мне некогда, мне осталось жить немного, сейчас начнется жар, и я ничего уже не пойму. Теперь я понимаю, и всё понимаю, я всё вижу.

[¶34] Alexey Alexandrovitch’s wrinkled face wore an expression of agony; he took her by the hand and tried to say something, but he could not utter it; his lower lip quivered, but he still went on struggling with his emotion, and only now and then glanced at her. And each time he glanced at her, he saw her eyes gazing at him with such passionate and triumphant tenderness as he had never seen in them.

> Russian: Сморщенное лицо Алексея Александровича приняло страдальческое выражение; он взял ее за руку и хотел что-то сказать, но никак не мог выговорить; нижняя губа его дрожала, но он всё еще боролся с своим волнением и только изредка взглядывал на нее. И каждый раз, как он взглядывал, он видел глаза ее, которые смотрели на него с такою умиленною и восторженною нежностью, какой он никогда не видал в них.

[¶35] “Wait a minute, you don’t know ... stay a little, stay!...” She stopped, as though collecting her ideas. “Yes,” she began; “yes, yes, yes. This is what I wanted to say. Don’t be surprised at me. I’m still the same.... But there is another woman in me, I’m afraid of her: she loved that man, and I tried to hate you, and could not forget about her that used to be. I’m not that woman. Now I’m my real self, all myself. I’m dying now, I know I shall die, ask him. Even now I feel—see here, the weights on my feet, on my hands, on my fingers. My fingers—see how huge they are! But this will soon all be over.... Only one thing I want: forgive me, forgive me quite. I’m terrible, but my nurse used to tell me; the holy martyr—what was her name? She was worse. And I’ll go to Rome; there’s a wilderness, and there I shall be no trouble to anyone, only I’ll take Seryozha and the little one.... No, you can’t forgive me! I know, it can’t be forgiven! No, no, go away, you’re too good!” She held his hand in one burning hand, while she pushed him away with the other. The nervous agitation of Alexey Alexandrovitch kept increasing, and had by now reached such a point that he ceased to struggle with it. He suddenly felt that what he had regarded as nervous agitation was on the contrary a blissful spiritual condition that gave him all at once a new happiness he had never known. He did not think that the Christian law that he had been all his life trying to follow, enjoined on him to forgive and love his enemies; but a glad feeling of love and forgiveness for his enemies filled his heart. He knelt down, and laying his head in the curve of her arm, which burned him as with fire through the sleeve, he sobbed like a little child. She put her arm around his head, moved towards him, and with defiant pride lifted up her eyes.

> Russian: — Подожди, ты не знаешь... Постойте, постойте... — она остановилась, как бы собираясь с мыслями. — Да, — начинала она. — Да, да, да. Вот что я хотела сказать. Не удивляйся на меня. Я всё та же... Но во мне есть другая, я ее боюсь — она полюбила того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была прежде. Та не я. Теперь я настоящая, я вся. Я теперь умираю, я знаю, что умру, спроси у него. Я и теперь чувствую, вот они, пуды на руках, на ногах, на пальцах. Пальцы вот какие — огромные! Но это всё скоро кончится... Одно мне нужно: ты прости меня, прости совсем! Я ужасна, но мне няня говорила: святая мученица — как ее звали? — она хуже была. И я поеду в Рим, там пустыня, и тогда я никому не буду мешать, только Сережу возьму и девочку... Нет, ты не можешь простить! Я знаю, этого нельзя простить! Нет, нет, уйди, ты слишком хорош! — Она держала одною горячею рукой его руку, другою отталкивала его. Душевное расстройство Алексея Александровича всё усиливалось и дошло теперь до такой степени, что он уже перестал бороться с ним; он вдруг почувствовал, что то, что он считал душевным расстройством, было, напротив, блаженное состояние души, давшее ему вдруг новое, никогда неиспытанное им счастье. Он не думал, что тот христианский закон, которому он всю жизнь свою хотел следовать, предписывал ему прощать и любить своих врагов; но радостное чувство любви и прощения к врагам наполняло его душу. Он стоял на коленах и, положив голову на сгиб ее руки, которая жгла его огнем через кофту, рыдал, как ребенок. Она обняла его плешивеющую голову, подвинулась к нему и с вызывающею гордостью подняла кверху глаза.

[¶36] “That is he. I knew him! Now, forgive me, everyone, forgive me!... They’ve come again; why don’t they go away?... Oh, take these cloaks off me!”

> Russian: — Вот он, я знала! Теперь прощайте все, прощайте!.. Опять они пришли, отчего они не уходят?.. Да снимите же с меня эти шубы!

[¶37] The doctor unloosed her hands, carefully laying her on the pillow, and covered her up to the shoulders. She lay back submissively, and looked before her with beaming eyes.

> Russian: Доктор отнял ее руки, осторожно положил ее на подушку и накрыл с плечами. Она покорно легла навзничь и смотрела пред собой сияющим взглядом.

[¶38] “Remember one thing, that I needed nothing but forgiveness, and I want nothing more.... Why doesn’t _he_ come?” she said, turning to the door towards Vronsky. “Do come, do come! Give him your hand.”

> Russian: — Помни одно, что мне нужно было одно прощение, и ничего больше я не хочу... Отчего ж он не придет? — заговорила она, обращаясь в дверь к Вронскому. — Подойди, подойди! Подай ему руку.

[¶39] Vronsky came to the side of the bed, and seeing Anna, again hid his face in his hands.

> Russian: Вронский подошел к краю кровати и, увидав ее, опять закрыл лицо руками.

[¶40] “Uncover your face—look at him! He’s a saint,” she said. “Oh! uncover your face, do uncover it!” she said angrily. “Alexey Alexandrovitch, do uncover his face! I want to see him.”

> Russian: — Открой лицо, смотри на него. Он святой, — сказала она. — Да открой, открой лицо! — сердито заговорила она. — Алексей Александрович, открой ему лицо! Я хочу его видеть.

[¶41] Alexey Alexandrovitch took Vronsky’s hands and drew them away from his face, which was awful with the expression of agony and shame upon it.

> Russian: Алексей Александрович взял руки Вронского и отвел их от лица, ужасного по выражению страдания и стыда, которые были на нем.

[¶42] “Give him your hand. Forgive him.”

> Russian: — Подай ему руку. Прости его.

[¶43] Alexey Alexandrovitch gave him his hand, not attempting to restrain the tears that streamed from his eyes.

> Russian: Алексей Александрович подал ему руку, не удерживая слез, которые лились из его глав.

[¶44] “Thank God, thank God!” she said, “now everything is ready. Only to stretch my legs a little. There, that’s capital. How badly these flowers are done—not a bit like a violet,” she said, pointing to the hangings. “My God, my God! when will it end? Give me some morphine. Doctor, give me some morphine! Oh, my God, my God!”

> Russian: — Слава Богу, слава Богу, — заговорила она, — теперь всё. готово. Только немножко вытянуть ноги. Вот так, вот прекрасно. Как эти цветы сделаны без вкуса, совсем не похоже на фиалку, — говорила она, указывая на обои. — Боже мой! Боже мой. Когда это кончится? Дайте мне морфину. Доктор! дайте же морфину. О, Боже мой, Боже мой!

[¶45] And she tossed about on the bed.

> Russian: И она заметалась на постели.

[¶46] The doctors said that it was puerperal fever, and that it was ninety-nine chances in a hundred it would end in death. The whole day long there was fever, delirium, and unconsciousness. At midnight the patient lay without consciousness, and almost without pulse.

> Russian: Доктор и доктора говорили, что это была родильная горячка, в которой из ста было 99 шансов, что кончится смертью. Весь день был жар, бред и беспамятство. К полночи больная лежала без чувств и почти без пульса.

[¶47] The end was expected every minute.

> Russian: Ждали конца каждую минуту.

[¶48] Vronsky had gone home, but in the morning he came to inquire, and Alexey Alexandrovitch meeting him in the hall, said: “Better stay, she might ask for you,” and himself led him to his wife’s boudoir. Towards morning, there was a return again of excitement, rapid thought and talk, and again it ended in unconsciousness. On the third day it was the same thing, and the doctors said there was hope. That day Alexey Alexandrovitch went into the boudoir where Vronsky was sitting, and closing the door sat down opposite him.

> Russian: Вронский уехал домой, но утром он приехал узнать, и Алексей Александрович, встретив его в передней, сказал: — Оставайтесь, может быть, она спросит вас, — и сам провел его в кабинет жены. К утру опять началось волнение, живость, быстрота мысли и речи, и опять кончилось беспамятством. На третий день было то же, и доктора сказали, что есть надежда. В этот день Алексей Александрович вышел в кабинет, где сидел Вронский, и, заперев дверь, сел против него.

[¶49] “Alexey Alexandrovitch,” said Vronsky, feeling that a statement of the position was coming, “I can’t speak, I can’t understand. Spare me! However hard it is for you, believe me, it is more terrible for me.”

> Russian: — Алексей Александрович, — сказал Вронский, чувствуя что приближается объяснение, — я не могу говорить, не могу понимать. Пощадите меня! Как вам ни тяжело, поверьте, что мне еще ужаснее.

[¶50] He would have risen; but Alexey Alexandrovitch took him by the hand and said:

> Russian: Он хотел встать. Но Алексей Александрович взял его руку и сказал.

[¶51] “I beg you to hear me out; it is necessary. I must explain my feelings, the feelings that have guided me and will guide me, so that you may not be in error regarding me. You know I had resolved on a divorce, and had even begun to take proceedings. I won’t conceal from you that in beginning this I was in uncertainty, I was in misery; I will confess that I was pursued by a desire to revenge myself on you and on her. When I got the telegram, I came here with the same feelings; I will say more, I longed for her death. But....” He paused, pondering whether to disclose or not to disclose his feeling to him. “But I saw her and forgave her. And the happiness of forgiveness has revealed to me my duty. I forgive completely. I would offer the other cheek, I would give my cloak if my coat be taken. I pray to God only not to take from me the bliss of forgiveness!” Tears stood in his eyes, and the luminous, serene look in them impressed Vronsky. “This is my position: you can trample me in the mud, make me the laughing-stock of the world, I will not abandon her, and I will never utter a word of reproach to you,” Alexey Alexandrovitch went on. “My duty is clearly marked for me; I ought to be with her, and I will be. If she wishes to see you, I will let you know, but now I suppose it would be better for you to go away.”

> Russian: — Я прошу вас выслушать меня, это необходимо. Я должен вам объяснить свои чувства, те, которые руководили мной и будут руководить, чтобы вы не заблуждались относительно меня. Вы знаете, что я решился на развод и даже начал это дело. Не скрою от вас, что, начиная дело, я был в нерешительности, я мучался; признаюсь вам, что желание мстить вам и ей преследовало меня. Когда я получил телеграмму, я поехал сюда с теми же чувствами, скажу больше: я желал ее смерти. Но... — он помолчал в раздумьи, открыть ли или не открыть ему свое чувство. — Но я увидел ее и простил. И счастье прощения открыло мне мою обязанность. Я простил совершенно. Я хочу подставить другую щеку, я хочу отдать рубаху, когда у меня берут кафтан, и молю Бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастье прощения! — Слезы стояли в его глазах, и светлый, спокойный взгляд их поразил Вронского. — Вот мое положение. Вы можете затоптать меня в грязь, сделать посмешищем света, я не покину ее и никогда слова упрека не скажу вам, — продолжал он. — Моя обязанность ясно начертана для меня: я должен быть с ней и буду. Если она пожелает вас видеть, я дам вам знать, но теперь, я полагаю, вам лучше удалиться.

[¶52] He got up, and sobs cut short his words. Vronsky too was getting up, and in a stooping, not yet erect posture, looked up at him from under his brows. He did not understand Alexey Alexandrovitch’s feeling, but he felt that it was something higher and even unattainable for him with his view of life.

> Russian: Он встал, и рыданья прервали его речь. Вронский тоже поднялся и в нагнутом, невыпрямленном состоянии, исподлобья глядел на него. Он не понимал чувства Алексея Александровича. Но он чувствовал, что это было что-то высшее и даже недоступное ему в его мировоззрении.

## 119. Part Four · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/119/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/119/#p-N

[¶0] After the conversation with Alexey Alexandrovitch, Vronsky went out onto the steps of the Karenins’ house and stood still, with difficulty remembering where he was, and where he ought to walk or drive. He felt disgraced, humiliated, guilty, and deprived of all possibility of washing away his humiliation. He felt thrust out of the beaten track along which he had so proudly and lightly walked till then. All the habits and rules of his life that had seemed so firm, had turned out suddenly false and inapplicable. The betrayed husband, who had figured till that time as a pitiful creature, an incidental and somewhat ludicrous obstacle to his happiness, had suddenly been summoned by her herself, elevated to an awe-inspiring pinnacle, and on the pinnacle that husband had shown himself, not malignant, not false, not ludicrous, but kind and straightforward and large. Vronsky could not but feel this, and the parts were suddenly reversed. Vronsky felt his elevation and his own abasement, his truth and his own falsehood. He felt that the husband was magnanimous even in his sorrow, while he had been base and petty in his deceit. But this sense of his own humiliation before the man he had unjustly despised made up only a small part of his misery. He felt unutterably wretched now, for his passion for Anna, which had seemed to him of late to be growing cooler, now that he knew he had lost her forever, was stronger than ever it had been. He had seen all of her in her illness, had come to know her very soul, and it seemed to him that he had never loved her till then. And now when he had learned to know her, to love her as she should be loved, he had been humiliated before her, and had lost her forever, leaving with her nothing of himself but a shameful memory. Most terrible of all had been his ludicrous, shameful position when Alexey Alexandrovitch had pulled his hands away from his humiliated face. He stood on the steps of the Karenins’ house like one distraught, and did not know what to do.

> Russian: После разговора своего с Алексеем Александровичем Вронский вышел на крыльцо дома Карениных и остановился, с трудом вспоминая, где он и куда ему надо итти или ехать. Он чувствовал себя пристыженным, униженным, виноватым и лишенным возможности смыть свое унижение. Он чувствовал себя выбитым из той колеи, по которой он так гордо и легко шел до сих пор. Все, казавшиеся столь твердыми, привычки и уставы его жизни вдруг оказались ложными и неприложимыми. Обманутый муж, представлявшийся до сих пор жалким существом, случайною и несколько комическою помехой его счастью, вдруг ею же самой был вызван, вознесен на внушающую подобострастие высоту, и этот муж явился на этой высоте не злым, не фальшивым, не смешным, но добрым, простым и величественным. Этого не мог не чувствовать Вронский. Роли вдруг изменились. Вронский чувствовал его высоту и свое унижение, его правоту и свою неправду. Он почувствовал, что муж был великодушен и в своем горе, а он низок, мелочен в своем обмане. Но это сознание своей низости пред тем человеком, которого он несправедливо презирал, составляло только малую часть его горя. Он чувствовал себя невыразимо несчастным теперь оттого, что страсть его к Анне, которая охлаждалась, ему казалось, в последнее время, теперь, когда он знал, что навсегда потерял ее, стала сильнее, чем была когда-нибудь. Он увидал ее всю во время ее болезни, узнал ее душу, к ему казалось, что он никогда до тех пор не любил ее. И теперь-то, когда он узнал ее, полюбил, как должно было любить, он был унижен пред нею и потерял ее навсегда, оставив в ней о себе одно постыдное воспоминание. Ужаснее же всего было то смешное, постыдное положение его, когда Алексеи Александрович отдирал ему руки от его пристыженного лица. Он стоял на крыльце дома Карениных, как потерянный, и не знал, что делать.

[¶1] “A sledge, sir?” asked the porter.

> Russian: — Извозчика прикажете? — спросил швейцар.

[¶2] “Yes, a sledge.”

> Russian: — Да, извозчика.

[¶3] On getting home, after three sleepless nights, Vronsky, without undressing, lay down flat on the sofa, clasping his hands and laying his head on them. His head was heavy. Images, memories, and ideas of the strangest description followed one another with extraordinary rapidity and vividness. First it was the medicine he had poured out for the patient and spilt over the spoon, then the midwife’s white hands, then the queer posture of Alexey Alexandrovitch on the floor beside the bed.

> Russian: Вернувшись домой после трех бессонных ночей, Вронский, не раздеваясь, лег ничком на диван, сложив руки и положив на них голову. Голова его была тяжела. Представления, воспоминания и мысли самые странные с чрезвычайною быстротой и ясностью сменялись одна другою: то это было лекарство, которое он наливал больной и перелил через ложку, то белые руки акушерки, то странное положение Алексея Александровича на полу пред кроватью.

[¶4] “To sleep! To forget!” he said to himself with the serene confidence of a healthy man that if he is tired and sleepy, he will go to sleep at once. And the same instant his head did begin to feel drowsy and he began to drop off into forgetfulness. The waves of the sea of unconsciousness had begun to meet over his head, when all at once—it was as though a violent shock of electricity had passed over him. He started so that he leaped up on the springs of the sofa, and leaning on his arms got in a panic onto his knees. His eyes were wide open as though he had never been asleep. The heaviness in his head and the weariness in his limbs that he had felt a minute before had suddenly gone.

> Russian: «Заснуть! Забыть!» сказал он себе, со спокойною уверенностью здорового человека в том, что, если он устал и хочет спать, то сейчас же и заснет. И действительно, в то же мгновение в голове стало путаться, и он стал проваливаться в пропасть забвения. Волны моря бессознательной жизни стали уже сходиться над его головой, как вдруг, — точно сильнейший заряд электричества был разряжен в него, — он вздрогнул так, что всем телом подпрыгнул на пружинах дивана и, упершись руками, с испугом вскочил на колени. Глаза его были широко открыты, как будто он никогда не спал. Тяжесть головы и вялость членов, которые он испытывал за минуту, вдруг исчезли.

[¶5] “You may trample me in the mud,” he heard Alexey Alexandrovitch’s words and saw him standing before him, and saw Anna’s face with its burning flush and glittering eyes, gazing with love and tenderness not at him but at Alexey Alexandrovitch; he saw his own, as he fancied, foolish and ludicrous figure when Alexey Alexandrovitch took his hands away from his face. He stretched out his legs again and flung himself on the sofa in the same position and shut his eyes.

> Russian: «Вы можете затоптать в грязь», слышал он слова Алексея Александровича и видел его пред собой, и видел с горячечным румянцем и блестящими глазами лицо Анны, с нежностью и любовью смотрящее не на него, а на Алексея Александровича; он видел свою, как ему казалось, глупую и смешную фигуру, го когда Алексей Александрович отнял ему от лица руки. Он опять вытянул ноги и бросился на диван в прежней позе и закрыл глаза.

[¶6] “To sleep! To forget!” he repeated to himself. But with his eyes shut he saw more distinctly than ever Anna’s face as it had been on the memorable evening before the races.

> Russian: «Заснуть! заснуть!» повторил он себе. Но с закрытыми глазами он еще яснее видел лицо Анны таким, какое оно было в памятный ему вечер до скачек.

[¶7] “That is not and will not be, and she wants to wipe it out of her memory. But I cannot live without it. How can we be reconciled? how can we be reconciled?” he said aloud, and unconsciously began to repeat these words. This repetition checked the rising up of fresh images and memories, which he felt were thronging in his brain. But repeating words did not check his imagination for long. Again in extraordinarily rapid succession his best moments rose before his mind, and then his recent humiliation. “Take away his hands,” Anna’s voice says. He takes away his hands and feels the shamestruck and idiotic expression of his face.

> Russian: — Этого нет и не будет, и она желает стереть это из своего воспоминания. А я не могу жить без этого. Как же нам помириться, как же нам помириться? — сказал он вслух и бессознательно стал повторять эти слова. Это повторение слов удерживало возникновение новых образов и воспоминаний, которые, он чувствовал, толпились в его голове. Но повторение слов удержало воображение не надолго. Опять одна зa другой стали представляться с чрезвычайною быстротой лучшие минуты и вместе с ними недавнее унижение. «Отними руки», говорит голос Анны. Он отнимает руки и чувствует пристыженное и глупое выражение своего лица.

[¶8] He still lay down, trying to sleep, though he felt there was not the smallest hope of it, and kept repeating stray words from some chain of thought, trying by this to check the rising flood of fresh images. He listened, and heard in a strange, mad whisper words repeated: “I did not appreciate it, did not make enough of it. I did not appreciate it, did not make enough of it.”

> Russian: Он всё лежал, стараясь заснуть, хотя чувствовал, что не было ни малейшей надежды, и всё повторял шопотом случайные слова из какой-нибудь мысли, желая этим удержать возникновение новых образов. Он прислушался — и услыхал странным, сумасшедшим шопотом повторяемые слова: «не умел ценить, не умел пользоваться; не умел ценить, не умел пользоваться».

[¶9] “What’s this? Am I going out of my mind?” he said to himself. “Perhaps. What makes men go out of their minds; what makes men shoot themselves?” he answered himself, and opening his eyes, he saw with wonder an embroidered cushion beside him, worked by Varya, his brother’s wife. He touched the tassel of the cushion, and tried to think of Varya, of when he had seen her last. But to think of anything extraneous was an agonizing effort. “No, I must sleep!” He moved the cushion up, and pressed his head into it, but he had to make an effort to keep his eyes shut. He jumped up and sat down. “That’s all over for me,” he said to himself. “I must think what to do. What is left?” His mind rapidly ran through his life apart from his love of Anna.

> Russian: «Что это? или я с ума схожу? — сказал он себе. — Может быть. Отчего же и сходят с ума, отчего же и стреляются?» ответил он сам себе и, открыв глаза, с удивлением увидел подле своей головы шитую подушку работы Вари, жены брата. Он потрогал кисть подушки и попытался вспомнить о Варе, о том, когда он видел ее последний раз. Но думать о чем-нибудь постороннем было мучительно. «Нет, надо заснуть!» Он подвинул подушку и прижался к ней головой, но надо было делать усилие, чтобы держать глаза закрытыми. Он вскочил и сел. «Это кончено для меня, — сказал он себе. — Надо обдумать, что делать. Что осталось?» Мысль его быстро обежала жизнь вне его любви к Анне.

[¶10] “Ambition? Serpuhovskoy? Society? The court?” He could not come to a pause anywhere. All of it had had meaning before, but now there was no reality in it. He got up from the sofa, took off his coat, undid his belt, and uncovering his hairy chest to breathe more freely, walked up and down the room. “This is how people go mad,” he repeated, “and how they shoot themselves ... to escape humiliation,” he added slowly.

> Russian: «Честолюбие? Серпуховской? Свет? Двор?» Ни на чем он не мог остановиться. Всё это имело смысл прежде, но теперь ничего этого уже не было. Он встал с дивана, снял сюртук, выпустил ремень и, открыв мохнатую грудь, чтобы дышать свободнее, прошелся по комнате. «Так сходят с ума, — повторил он, — и так стреляются... чтобы не было стыдно», добавил он медленно.

[¶11] He went to the door and closed it, then with fixed eyes and clenched teeth he went up to the table, took a revolver, looked round him, turned it to a loaded barrel, and sank into thought. For two minutes, his head bent forward with an expression of an intense effort of thought, he stood with the revolver in his hand, motionless, thinking. “Of course,” he said to himself, as though a logical, continuous, and clear chain of reasoning had brought him to an indubitable conclusion. In reality this “of course,” that seemed convincing to him, was simply the result of exactly the same circle of memories and images through which he had passed ten times already during the last hour—memories of happiness lost forever. There was the same conception of the senselessness of everything to come in life, the same consciousness of humiliation. Even the sequence of these images and emotions was the same.

> Russian: Он подошел к двери и затворил ее; потом с остановившимся взглядом и со стиснутыми крепко зубами подошел к столу, взял револьвер, оглянул его, перевернул на заряженный ствол и задумался. Минуты две, опустив голову с выражением напряженного усилия мысли, стоял он с револьвером в руках неподвижно и думал. «Разумеется», сказал он себе, как будто логический, продолжительный и ясный ход мысли привел его к несомненному заключению. В действительности же, это убедительное для него «разумеется» было только последствием повторения точно такого же круга воспоминаний и представлений, чрез который он прошел уже десятки раз в этот час времени. Те же были воспоминания счастья, навсегда потерянного, то же представление бессмысленности всего предстоящего в жизни, то же сознание своего унижения. Та же была и последовательность этих представлений и чувств.

[¶12] “Of course,” he repeated, when for the third time his thought passed again round the same spellbound circle of memories and images, and pulling the revolver to the left side of his chest, and clutching it vigorously with his whole hand, as it were, squeezing it in his fist, he pulled the trigger. He did not hear the sound of the shot, but a violent blow on his chest sent him reeling. He tried to clutch at the edge of the table, dropped the revolver, staggered, and sat down on the ground, looking about him in astonishment. He did not recognize his room, looking up from the ground, at the bent legs of the table, at the wastepaper basket, and the tiger-skin rug. The hurried, creaking steps of his servant coming through the drawing-room brought him to his senses. He made an effort at thought, and was aware that he was on the floor; and seeing blood on the tiger-skin rug and on his arm, he knew he had shot himself.

> Russian: «Разумеется», повторил он, когда в третий раз мысль его направилась опять по тому же самому заколдованному кругу воспоминаний и мыслей, и, приложив револьвер к левой стороне груди и сильно дернувшись всей рукой, как бы вдруг сжимая ее в кулак, он потянул за гашетку. Он не слыхал звука выстрела, но сильный удар в грудь сбил его с ног. Он хотел удержаться за край стола, уронил револьвер, пошатнулся и сел на землю, удивленно оглядываясь вокруг себя. Он не узнавал своей комнаты, глядя снизу на выгнутые ножки стола, на корзинку для бумаг и тигровую шкуру. Быстрые скрипящие шаги слуги, шедшего по гостиной, заставили его опомниться. Он сделал усилие мысли и понял, что он на полу, и, увидав кровь на тигровой шкуре и у себя на руке, понял, что он стрелялся.

[¶13] “Idiotic! Missed!” he said, fumbling after the revolver. The revolver was close beside him—he sought further off. Still feeling for it, he stretched out to the other side, and not being strong enough to keep his balance, fell over, streaming with blood.

> Russian: — Глупо! Не попал, — проговорил он, шаря рукой за револьвером. Револьвер был подле него, — он искал дальше. Продолжая искать, он потянулся в другую сторону и, не в силах удержать равновесие, упал, истекая кровью.

[¶14] The elegant, whiskered manservant, who used to be continually complaining to his acquaintances of the delicacy of his nerves, was so panic-stricken on seeing his master lying on the floor, that he left him losing blood while he ran for assistance. An hour later Varya, his brother’s wife, had arrived, and with the assistance of three doctors, whom she had sent for in all directions, and who all appeared at the same moment, she got the wounded man to bed, and remained to nurse him.

> Russian: Элегантный слуга с бакенбардами, неоднократно жаловавшийся своим знакомым на слабость своих нерв, так испугался, увидав лежавшего на полу господина, что оставил его истекать кровью и убежал за помощью. Через час Варя, жена брата, приехала и с помощью трех явившихся докторов, за которыми она послала во все стороны и которые приехали в одно время, уложила раненого на постель и осталась у него ходить за ним.

## 120. Part Four · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/120/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/120/#p-N

[¶0] The mistake made by Alexey Alexandrovitch in that, when preparing for seeing his wife, he had overlooked the possibility that her repentance might be sincere, and he might forgive her, and she might not die—this mistake was two months after his return from Moscow brought home to him in all its significance. But the mistake made by him had arisen not simply from his having overlooked that contingency, but also from the fact that until that day of his interview with his dying wife, he had not known his own heart. At his sick wife’s bedside he had for the first time in his life given way to that feeling of sympathetic suffering always roused in him by the sufferings of others, and hitherto looked on by him with shame as a harmful weakness. And pity for her, and remorse for having desired her death, and most of all, the joy of forgiveness, made him at once conscious, not simply of the relief of his own sufferings, but of a spiritual peace he had never experienced before. He suddenly felt that the very thing that was the source of his sufferings had become the source of his spiritual joy; that what had seemed insoluble while he was judging, blaming, and hating, had become clear and simple when he forgave and loved.

> Russian: Ошибка, сделанная Алексеем Александровичем в том, что он, готовясь на свидание с женой, не обдумал той случайности, что раскаяние ее будет искренно и он простит, а она не умрет, — эта ошибка через два месяца после его возвращения из Москвы представилась ему во всей своей силе. Но ошибка, сделанная им, произошла не оттого только, что он не обдумал этой случайности, а оттого тоже, что он до этого дня свидания с умирающею женой не знал своего сердца. Он у постели больной жены в первый раз в жизни отдался тому чувству умиленного сострадания, которое в нем вызывали страдания других людей и которого он прежде стыдился, как вредной слабости; и жалость к ней, и раскаяние в том, что он желал ее смерти, и, главное, самая радость прощения сделали то, что он вдруг почувствовал не только утоление своих страданий, но и душевное спокойствие, которого он никогда прежде не испытывал. Он вдруг почувствовал, что то самое, что было источником его страданий, стало источником его духовной радости, то, что казалось неразрешимым, когда он осуждал, упрекал и ненавидел, стало просто и ясно, когда он прощал и любил.

[¶1] He forgave his wife and pitied her for her sufferings and her remorse. He forgave Vronsky, and pitied him, especially after reports reached him of his despairing action. He felt more for his son than before. And he blamed himself now for having taken too little interest in him. But for the little newborn baby he felt a quite peculiar sentiment, not of pity, only, but of tenderness. At first, from a feeling of compassion alone, he had been interested in the delicate little creature, who was not his child, and who was cast on one side during her mother’s illness, and would certainly have died if he had not troubled about her, and he did not himself observe how fond he became of her. He would go into the nursery several times a day, and sit there for a long while, so that the nurses, who were at first afraid of him, got quite used to his presence. Sometimes for half an hour at a stretch he would sit silently gazing at the saffron-red, downy, wrinkled face of the sleeping baby, watching the movements of the frowning brows, and the fat little hands, with clenched fingers, that rubbed the little eyes and nose. At such moments particularly, Alexey Alexandrovitch had a sense of perfect peace and inward harmony, and saw nothing extraordinary in his position, nothing that ought to be changed.

> Russian: Он простил жену и жалел ее за ее страдания и раскаяние. Он простил Вронскому и жалел его, особенно после того, как до него дошли слухи об его отчаянном поступке. Он жалел и сына больше, чем прежде, и упрекал себя теперь за то, что слишком мало занимался им. Но к новорожденной маленькой девочке он испытывал какое-то особенное чувство не только жалости, но и нежности. Сначала он из одного чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его дочь и которая была заброшена во время болезни матери и, наверно, умерла бы, если б он о ней не позаботился, — и сам не заметил, как он полюбил ее. Он по нескольку раз в день ходил в детскую и подолгу сиживал там, так что кормилица и няня, сперва робевшие пред ним, привыкли к нему. Он иногда по получасу молча глядел на спящее шафранно-красное, пушистое и сморщенное личико ребенка и наблюдал за движениями хмурящегося лба и за пухлыми рученками с подвернутыми пальцами, которые задом ладоней терли глазенки и переносицу. В такие минуты в особенности Алексей Александрович чувствовал себя совершенно спокойным и согласным с собой и не видел в своем положении ничего необыкновенного, ничего такого, что бы нужно было изменить.

[¶2] But as time went on, he saw more and more distinctly that however natural the position now seemed to him, he would not long be allowed to remain in it. He felt that besides the blessed spiritual force controlling his soul, there was another, a brutal force, as powerful, or more powerful, which controlled his life, and that this force would not allow him that humble peace he longed for. He felt that everyone was looking at him with inquiring wonder, that he was not understood, and that something was expected of him. Above all, he felt the instability and unnaturalness of his relations with his wife.

> Russian: Но чем более проходило времени, тем яснее он видел, что, как ни естественно теперь для него это положение, его не допустят остаться в нем. Он чувствовал, что, кроме благой духовной силы, руководившей его душой, была другая, грубая, столь же или еще более властная сила, которая руководила его жизнью, и что эта сила не даст ему того смиренного спокойствия, которого он желал. Он чувствовал, что все смотрели на него с вопросительным удивлением, что не понимали его и ожидали от него чего-то. В особенности он чувствовал непрочность и неестественность своих отношений с женою.

[¶3] When the softening effect of the near approach of death had passed away, Alexey Alexandrovitch began to notice that Anna was afraid of him, ill at ease with him, and could not look him straight in the face. She seemed to be wanting, and not daring, to tell him something; and as though foreseeing their present relations could not continue, she seemed to be expecting something from him.

> Russian: Когда прошло то размягченье, произведенное в ней близостью смерти, Алексей Александрович стал замечать, что Анна боялась его, тяготилась им и не могла смотреть ему прямо в глаза. Она как будто что-то хотела и не решалась сказать ему и, тоже как бы предчувствуя, что их отношения не могут продолжаться, чего-то ожидала от него.

[¶4] Towards the end of February it happened that Anna’s baby daughter, who had been named Anna too, fell ill. Alexey Alexandrovitch was in the nursery in the morning, and leaving orders for the doctor to be sent for, he went to his office. On finishing his work, he returned home at four. Going into the hall he saw a handsome groom, in a braided livery and a bear fur cape, holding a white fur cloak.

> Russian: В конце февраля случилось, что новорожденная дочь Анны, названная тоже Анной, заболела. Алексей Александрович был утром в детской и, распорядившись послать за докторов, поехал в министерство. Окончив свои дела, он вернулся домой в четвертом часу. Войдя в переднюю, он увидал красавца лакея в галунах и медвежьей пелеринке, державшего белую ротонду из американской собаки.

[¶5] “Who is here?” asked Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Кто здесь? — спросил Алексей Александрович.

[¶6] “Princess Elizaveta Federovna Tverskaya,” the groom answered, and it seemed to Alexey Alexandrovitch that he grinned.

> Russian: — Княгиня Елизавета Федоровна Тверская, — с улыбкой, как показалось Алексею Александровичу, отвечал лакей.

[¶7] During all this difficult time Alexey Alexandrovitch had noticed that his worldly acquaintances, especially women, took a peculiar interest in him and his wife. All these acquaintances he observed with difficulty concealing their mirth at something; the same mirth that he had perceived in the lawyer’s eyes, and just now in the eyes of this groom. Everyone seemed, somehow, hugely delighted, as though they had just been at a wedding. When they met him, with ill-disguised enjoyment they inquired after his wife’s health. The presence of Princess Tverskaya was unpleasant to Alexey Alexandrovitch from the memories associated with her, and also because he disliked her, and he went straight to the nursery. In the day nursery Seryozha, leaning on the table with his legs on a chair, was drawing and chatting away merrily. The English governess, who had during Anna’s illness replaced the French one, was sitting near the boy knitting a shawl. She hurriedly got up, curtseyed, and pulled Seryozha.

> Russian: Во все это тяжелое время Алексей Александрович замечал, что светские знакомые его, особенно женщины, принимали особенное участие в нем и его жене. Он замечал во всех этих знакомых с трудом скрываемую радость чего-то, ту самую радость, которую он видел в глазах адвоката и теперь в глазах лакея. Все как будто были в восторге, как будто выдавали кого-то замуж. Когда его встречали, то с едва скрываемою радостью спрашивали об ее здоровье. Присутствие княгини Тверской, и по воспоминаниям, связанным с нею, и потому, что он вообще не любил ее, было неприятно Алексею Александровичу, и он пошел прямо в детскую. В первой детской Сережа, лежа грудью на столе и положив ноги на стул, рисовал что-то, весело приговаривая. Англичанка, заменившая во время болезни Анны француженку, с вязаньем миньярдиз сидевшая подле мальчика, поспешно встала, присела и дернула Сережу.

[¶8] Alexey Alexandrovitch stroked his son’s hair, answered the governess’s inquiries about his wife, and asked what the doctor had said of the baby.

> Russian: Алексей Александрович погладил рукой по волосам сына, ответил на вопрос гувернантки о здоровье жены и спросил о том, что сказал доктор о baby.

[¶9] “The doctor said it was nothing serious, and he ordered a bath, sir.”

> Russian: — Доктор сказал, что ничего опасного нет, и прописал ванны, сударь.

[¶10] “But she is still in pain,” said Alexey Alexandrovitch, listening to the baby’s screaming in the next room.

> Russian: — Но она всё страдает, — сказал Алексей Александрович, прислушиваясь к крику ребенка в соседней комнате.

[¶11] “I think it’s the wet-nurse, sir,” the Englishwoman said firmly.

> Russian: — Я думаю, что кормилица не годится, сударь, — решительно сказала Англичанка.

[¶12] “What makes you think so?” he asked, stopping short.

> Russian: — Отчего вы думаете? — останавливаясь спросил он.

[¶13] “It’s just as it was at Countess Paul’s, sir. They gave the baby medicine, and it turned out that the baby was simply hungry: the nurse had no milk, sir.”

> Russian: — Так было у графини Поль, сударь. Ребенка лечили, а оказалось, что просто ребенок голоден: кормилица была без молока, сударь.

[¶14] Alexey Alexandrovitch pondered, and after standing still a few seconds he went in at the other door. The baby was lying with its head thrown back, stiffening itself in the nurse’s arms, and would not take the plump breast offered it; and it never ceased screaming in spite of the double hushing of the wet-nurse and the other nurse, who was bending over her.

> Russian: Алексей Александрович задумался и, постояв несколько секунд, вошел в другую дверь. Девочка лежала, откидывая головку, корчась на руках кормилицы, и не хотела ни брать предлагаемую ей пухлую грудь, ни замолчать, несмотря на двойное шиканье кормилицы и няни, нагнувшейся над нею.

[¶15] “Still no better?” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Всё не лучше? — сказал Алексей Александрович.

[¶16] “She’s very restless,” answered the nurse in a whisper.

> Russian: — Очень беспокойны, — шопотом отвечала няня.

[¶17] “Miss Edwarde says that perhaps the wet-nurse has no milk,” he said.

> Russian: — Мисс Эдвард говорит, что, может быть, у кормилицы молока нет, — сказал он.

[¶18] “I think so too, Alexey Alexandrovitch.”

> Russian: — Я и сама думаю, Алексей Александрович.

[¶19] “Then why didn’t you say so?”

> Russian: — Так что же вы не скажете?

[¶20] “Who’s one to say it to? Anna Arkadyevna still ill....” said the nurse discontentedly.

> Russian: — Кому ж сказать? Анна Аркадьевна нездоровы всё, — недовольно сказала няня.

[¶21] The nurse was an old servant of the family. And in her simple words there seemed to Alexey Alexandrovitch an allusion to his position.

> Russian: Няня была старая слуга дома. И в этих простых словах ее Алексею Александровичу показался намек на его положение.

[¶22] The baby screamed louder than ever, struggling and sobbing. The nurse, with a gesture of despair, went to it, took it from the wet-nurse’s arms, and began walking up and down, rocking it.

> Russian: Ребенок кричал еще громче, закатываясь и хрипя. Няня, махнув рукой, подошла к нему, взяла его с рук кормилицы и принялась укачивать на ходу.

[¶23] “You must ask the doctor to examine the wet-nurse,” said Alexey Alexandrovitch. The smartly dressed and healthy-looking nurse, frightened at the idea of losing her place, muttered something to herself, and covering her bosom, smiled contemptuously at the idea of doubts being cast on her abundance of milk. In that smile, too, Alexey Alexandrovitch saw a sneer at his position.

> Russian: — Надо доктора попросить осмотреть кормилицу, — сказал Алексей Александрович. Здоровая на вид, нарядная кормилица, испугавшись, что ей откажут, проговорила себе что-то под нос и, запрятывая большую грудь, презрительно улыбнулась над сомнением в своей молочности. В этой улыбке Алексей Александрович тоже нашел насмешку над своим положением.

[¶24] “Luckless child!” said the nurse, hushing the baby, and still walking up and down with it.

> Russian: — Несчастный ребенок! — сказала няня, шикая на ребенка, и продолжала ходить.

[¶25] Alexey Alexandrovitch sat down, and with a despondent and suffering face watched the nurse walking to and fro.

> Russian: Алексей Александрович сел на стул и с страдающим унылым лицом смотрел на ходившую взад и вперед няню.

[¶26] When the child at last was still, and had been put in a deep bed, and the nurse, after smoothing the little pillow, had left her, Alexey Alexandrovitch got up, and walking awkwardly on tiptoe, approached the baby. For a minute he was still, and with the same despondent face gazed at the baby; but all at once a smile, that moved his hair and the skin of his forehead, came out on his face, and he went as softly out of the room.

> Russian: Когда затихшего наконец ребенка опустили в глубокую кроватку и няня, поправив подушку, отошла от него, Алексей Александрович встал и, с трудом ступая на цыпочки, подошел к ребенку. С минуту он молчал и с тем же унылым лицом смотрел на ребенка; но вдруг улыбка, двинув его волоса и кожу на лбу, выступила ему на лицо, и он так же тихо вышел из комнаты.

[¶27] In the dining-room he rang the bell, and told the servant who came in to send again for the doctor. He felt vexed with his wife for not being anxious about this exquisite baby, and in this vexed humor he had no wish to go to her; he had no wish, either, to see Princess Betsy. But his wife might wonder why he did not go to her as usual; and so, overcoming his disinclination, he went towards the bedroom. As he walked over the soft rug towards the door, he could not help overhearing a conversation he did not want to hear.

> Russian: В столовой он позвонил и велел вошедшему слуге послать опять за доктором. Ему досадно было на жену за то, что она не заботилась об этом прелестном ребенке, и в этом расположении досады на нее не хотелось итти к ней, не хотелось тоже и видеть княгиню Бетси; но жена могла удивиться, отчего он, по обыкновению, не зашел к ней, и потому он, сделав усилие над собой, пошел в спальню. Подходя по мягкому ковру к дверям, он невольно услыхал разговор, которого не хотел слышать.

[¶28] “If he hadn’t been going away, I could have understood your answer and his too. But your husband ought to be above that,” Betsy was saying.

> Russian: — Если б он не уезжал, я бы поняла ваш отказ и его тоже. Но ваш муж должен быть выше этого, — говорила Бетси.

[¶29] “It’s not for my husband; for myself I don’t wish it. Don’t say that!” answered Anna’s excited voice.

> Russian: — Я не для мужа, а для себя не хочу. Не говорите этого! — отвечал взволнованный голос Анны.

[¶30] “Yes, but you must care to say good-bye to a man who has shot himself on your account....”

> Russian: — Да, но вы не можете не желать проститься с человеком, который стрелялся из-за вас...

[¶31] “That’s just why I don’t want to.”

> Russian: — От этого-то я и не хочу.

[¶32] With a dismayed and guilty expression, Alexey Alexandrovitch stopped and would have gone back unobserved. But reflecting that this would be undignified, he turned back again, and clearing his throat, he went up to the bedroom. The voices were silent, and he went in.

> Russian: Алексей Александрович с испуганным и виноватым выражением остановился и хотел незаметно уйти назад. Но, раздумав, что это было бы недостойно, он опять повернулся и, кашлянув, пошел к спальне. Голоса замолкли, и он вошел.

[¶33] Anna, in a gray dressing gown, with a crop of short clustering black curls on her round head, was sitting on a settee. The eagerness died out of her face, as it always did, at the sight of her husband; she dropped her head and looked round uneasily at Betsy. Betsy, dressed in the height of the latest fashion, in a hat that towered somewhere over her head like a shade on a lamp, in a blue dress with violet crossway stripes slanting one way on the bodice and the other way on the skirt, was sitting beside Anna, her tall flat figure held erect. Bowing her head, she greeted Alexey Alexandrovitch with an ironical smile.

> Russian: Анна в сером халате, с коротко остриженными, густою щеткой вылезающими черными волосами на круглой голове, сидела на кушетке. Как и всегда при виде мужа, оживление лица ее вдруг исчезло; она опустила голову и беспокойно оглянулась на Бетси. Бетси, одетая по крайней последней моде, в шляпе, где-то парившей над ее головой, как колпачок над лампой, и в сизом платье с косыми резкими полосами на лифе с одной стороны и на юбке с другой стороны, сидела рядом с Анной, прямо держа свой плоский высокий стан и, склонив голову, насмешливою улыбкой встретила Алексея Александровича.

[¶34] “Ah!” she said, as though surprised. “I’m very glad you’re at home. You never put in an appearance anywhere, and I haven’t seen you ever since Anna has been ill. I have heard all about it—your anxiety. Yes, you’re a wonderful husband!” she said, with a meaning and affable air, as though she were bestowing an order of magnanimity on him for his conduct to his wife.

> Russian: — А! — сказала она, как бы удивленная. — Я очень рада, что вы дома. Вы никуда не показываетесь, и я не видала вас со времени болезни Анны. Я всё слышала — ваши заботы. Да, вы удивительный муж! — сказала она с значительным и ласковым видом, как бы жалуя его орденом великодушия за его поступок с женой.

[¶35] Alexey Alexandrovitch bowed frigidly, and kissing his wife’s hand, asked how she was.

> Russian: Алексей Александрович холодно поклонился и, поцеловав руку жены, спросил о ее здоровье.

[¶36] “Better, I think,” she said, avoiding his eyes.

> Russian: — Мне кажется лучше, — сказала она, избегая его взгляда.

[¶37] “But you’ve rather a feverish-looking color,” he said, laying stress on the word “feverish.”

> Russian: — Но у вас как будто лихорадочный цвет лица, — сказал он, налегая на слово «лихорадочный».

[¶38] “We’ve been talking too much,” said Betsy. “I feel it’s selfishness on my part, and I am going away.”

> Russian: — Мы разговорились с нею слишком, — сказала Бетси, — я чувствую, что это эгоизм с моей стороны, и я уезжаю.

[¶39] She got up, but Anna, suddenly flushing, quickly caught at her hand.

> Russian: Она встала, но Анна, вдруг покраснев, быстро схватила ее за руку.

[¶40] “No, wait a minute, please. I must tell you ... no, you.” she turned to Alexey Alexandrovitch, and her neck and brow were suffused with crimson. “I won’t and can’t keep anything secret from you,” she said.

> Russian: — Нет, побудьте, пожалуйста. Мне нужно сказать вам... нет, вам, — обратилась она к Алексею Александровичу, и румянец покрыл ей шею и лоб. — Я не хочу и не могу иметь от вас ничего скрытого, — сказала она.

[¶41] Alexey Alexandrovitch cracked his fingers and bowed his head.

> Russian: Алексей Александрович потрещал пальцами и опустил голову.

[¶42] “Betsy’s been telling me that Count Vronsky wants to come here to say good-bye before his departure for Tashkend.” She did not look at her husband, and was evidently in haste to have everything out, however hard it might be for her. “I told her I could not receive him.”

> Russian: — Бетси говорила, что граф Вронский желал быть у нас, чтобы проститься пред своим отъездом в Ташкент. — Она не смотрела на мужа и, очевидно, торопилась высказать всё, как это ни трудно было ей. — Я сказала, что я не могу принять его.

[¶43] “You said, my dear, that it would depend on Alexey Alexandrovitch,” Betsy corrected her.

> Russian: — Вы сказали, мой друг, что это будет зависеть от Алексея Александровича, — поправила ее Бетси.

[¶44] “Oh, no, I can’t receive him; and what object would there....” She stopped suddenly, and glanced inquiringly at her husband (he did not look at her). “In short, I don’t wish it....”

> Russian: — Да нет, я не могу его принять, и это ни к чему не... — Она вдруг остановилась и взглянула вопросительно на мужа (он не смотрел на нее). — Одним словом, я не хочу...

[¶45] Alexey Alexandrovitch advanced and would have taken her hand.

> Russian: Алексей Александрович подвинулся и хотел взять ее руку.

[¶46] Her first impulse was to jerk back her hand from the damp hand with big swollen veins that sought hers, but with an obvious effort to control herself she pressed his hand.

> Russian: Первым движением она отдернула свою руку от его влажной, с большими надутыми жилами руки, которая искала ее; но, видимо сделав над собой усилие, пожала его руку.

[¶47] “I am very grateful to you for your confidence, but....” he said, feeling with confusion and annoyance that what he could decide easily and clearly by himself, he could not discuss before Princess Tverskaya, who to him stood for the incarnation of that brute force which would inevitably control him in the life he led in the eyes of the world, and hinder him from giving way to his feeling of love and forgiveness. He stopped short, looking at Princess Tverskaya.

> Russian: — Я очень благодарю вас за ваше доверие, но... — сказал он, с смущением и досадой чувствуя, что то, что он легко и ясно мог решить сам с собою, он не может обсуждать при княгине Тверской, представлявшейся ему олицетворением той грубой силы, которая должна была руководить его жизнью в глазах света и мешала ему отдаваться своему чувству любви и прощения. Он остановился, глядя на княгиню Тверскую.

[¶48] “Well, good-bye, my darling,” said Betsy, getting up. She kissed Anna, and went out. Alexey Alexandrovitch escorted her out.

> Russian: — Ну, прощайте, моя прелесть, — сказала Бетси вставая. Она поцеловала Анну и вышла. Алексей Александрович провожал ее.

[¶49] “Alexey Alexandrovitch! I know you are a truly magnanimous man,” said Betsy, stopping in the little drawing-room, and with special warmth shaking hands with him once more. “I am an outsider, but I so love her and respect you that I venture to advise. Receive him. Alexey Vronsky is the soul of honor, and he is going away to Tashkend.”

> Russian: — Алексей Александрович! Я знаю вас за истинно великодушного человека, — сказала Бетси, остановившись в маленькой гостиной и особенно крепко пожимая ему еще раз руку. — Я посторонний человек, но я так люблю ее и уважаю вас, что я позволяю себе совет. Примите его. Алексей Вронский есть олицетворенная честь, и он уезжает в Ташкент.

[¶50] “Thank you, princess, for your sympathy and advice. But the question of whether my wife can or cannot see anyone she must decide herself.”

> Russian: — Благодарю вас, княгиня, за ваше участие и советы. Но вопрос о том, может ли или не может жена принять кого-нибудь, она решит сама.

[¶51] He said this from habit, lifting his brows with dignity, and reflected immediately that whatever his words might be, there could be no dignity in his position. And he saw this by the suppressed, malicious, and ironical smile with which Betsy glanced at him after this phrase.

> Russian: Он сказал это, по привычке с достоинством приподняв брови, и тотчас же подумал, что, какие бы ни были слова, достоинства не могло быть в его положении. И это он увидал по сдержанной, злой и насмешливой улыбке, с которой Бетси взглянула на него после его фразы.

## 121. Part Four · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/121/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/121/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch took leave of Betsy in the drawing-room, and went to his wife. She was lying down, but hearing his steps she sat up hastily in her former attitude, and looked in a scared way at him. He saw she had been crying.

> Russian: Алексей Александрович поклонился Бетси в зале и пошел к жене. Она лежала, но, услыхав его шаги, поспешно села в прежнее положение и испуганно глядела на него. Он видел, что она плакала.

[¶1] “I am very grateful for your confidence in me.” He repeated gently in Russian the phrase he had said in Betsy’s presence in French, and sat down beside her. When he spoke to her in Russian, using the Russian “thou” of intimacy and affection, it was insufferably irritating to Anna. “And I am very grateful for your decision. I, too, imagine that since he is going away, there is no sort of necessity for Count Vronsky to come here. However, if....”

> Russian: — Я очень благодарен за твое доверие ко мне, — кротко повторил он по-русски сказанную при Бетси по-французски фразу и сел подле нее. Когда он говорил по-русски и говорил ей «ты», это «ты» неудержимо раздражало Анну. — И очень благодарен за твое решение. Я тоже полагаю, что, так как он едет, то и нет никакой надобности графу Вронскому приезжать сюда. Впрочем...

[¶2] “But I’ve said so already, so why repeat it?” Anna suddenly interrupted him with an irritation she could not succeed in repressing. “No sort of necessity,” she thought, “for a man to come and say good-bye to the woman he loves, for whom he was ready to ruin himself, and has ruined himself, and who cannot live without him. No sort of necessity!” she compressed her lips, and dropped her burning eyes to his hands with their swollen veins. They were rubbing each other.

> Russian: — Да уж я сказала, так что же повторять? — вдруг перебила его Анна с раздражением, которое она не успела удержать. «Никакой надобности,— подумала она,— приезжать человеку проститься с тою женщиной, которую он любит, для которой хотел погибнуть и погубить себя и которая не может жить без него. Нет никакой надобности!» Она сжала губы и опустила блестящие глаза на его руки с напухшими жилами, которые медленно потирали одна другую.

[¶3] “Let us never speak of it,” she added more calmly.

> Russian: — Не будем никогда говорить про это, — прибавила она спокойнее.

[¶4] “I have left this question to you to decide, and I am very glad to see....” Alexey Alexandrovitch was beginning.

> Russian: — Я предоставил тебе решить этот вопрос, и я очень рад видеть... — начал было Алексей Александрович.

[¶5] “That my wish coincides with your own,” she finished quickly, exasperated at his talking so slowly while she knew beforehand all he would say.

> Russian: — Что мое желание сходится с вашим, — быстро докончила она, раздраженная тем, что он так медленно говорит, между тем как она знает вперед всё, что он скажет.

[¶6] “Yes,” he assented; “and Princess Tverskaya’s interference in the most difficult private affairs is utterly uncalled for. She especially....”

> Russian: — Да, — подтвердил он, — и княгиня Тверская совершенно неуместно вмешивается в самые трудные семейные дела. В особенности она...

[¶7] “I don’t believe a word of what’s said about her,” said Anna quickly. “I know she really cares for me.”

> Russian: — Я ничему не верю, что об ней говорят, — быстро сказала Анна, — я знаю, что она меня искренно любит.

[¶8] Alexey Alexandrovitch sighed and said nothing. She played nervously with the tassel of her dressing-gown, glancing at him with that torturing sensation of physical repulsion for which she blamed herself, though she could not control it. Her only desire now was to be rid of his oppressive presence.

> Russian: Алексей Александрович вздохнул и помолчал. Она тревожно играла кистями халата, взглядывая на него с тем мучительным чувством физического отвращения к нему, за которое она упрекала себя, но которого не могла преодолеть. Она теперь желала только одного — быть избавленною от его постылого присутствия.

[¶9] “I have just sent for the doctor,” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — А я сейчас послал за доктором, — сказал Алексей Александрович.

[¶10] “I am very well; what do I want the doctor for?”

> Russian: — Я здорова; зачем мне доктора?

[¶11] “No, the little one cries, and they say the nurse hasn’t enough milk.”

> Russian: — Нет, маленькая кричит, и, говорят, у кормилицы молока мало.

[¶12] “Why didn’t you let me nurse her, when I begged to? Anyway” (Alexey Alexandrovitch knew what was meant by that “anyway”), “she’s a baby, and they’re killing her.” She rang the bell and ordered the baby to be brought her. “I begged to nurse her, I wasn’t allowed to, and now I’m blamed for it.”

> Russian: — Для чего же ты не позволил мне кормить, когда я умоляла об этом? Всё равно (Алексей Александрович понял, что значило это «всё равно»), она ребенок, и его уморят. — Она позвонила и велела принести ребенка. — Я просила кормить, мне не позволили, а теперь меня же упрекают.

[¶13] “I don’t blame....”

> Russian: — Я не упрекаю...

[¶14] “Yes, you do blame me! My God! why didn’t I die!” And she broke into sobs. “Forgive me, I’m nervous, I’m unjust,” she said, controlling herself, “but do go away....” “No, it can’t go on like this,” Alexey Alexandrovitch said to himself decidedly as he left his wife’s room.

> Russian: — Нет, вы упрекаете! Боже мой! зачем я не умерла! — И она зарыдала. — Прости меня, я раздражена, я несправедлива, — сказала она опоминаясь. — Но уйди... «Нет, это не может так оставаться», решительно сказал себе Алексей Александрович, выйдя от жены.

[¶15] Never had the impossibility of his position in the world’s eyes, and his wife’s hatred of him, and altogether the might of that mysterious brutal force that guided his life against his spiritual inclinations, and exacted conformity with its decrees and change in his attitude to his wife, been presented to him with such distinctness as that day. He saw clearly that all the world and his wife expected of him something, but what exactly, he could not make out. He felt that this was rousing in his soul a feeling of anger destructive of his peace of mind and of all the good of his achievement. He believed that for Anna herself it would be better to break off all relations with Vronsky; but if they all thought this out of the question, he was even ready to allow these relations to be renewed, so long as the children were not disgraced, and he was not deprived of them nor forced to change his position. Bad as this might be, it was anyway better than a rupture, which would put her in a hopeless and shameful position, and deprive him of everything he cared for. But he felt helpless; he knew beforehand that everyone was against him, and that he would not be allowed to do what seemed to him now so natural and right, but would be forced to do what was wrong, though it seemed the proper thing to them.

> Russian: Никогда еще невозможность в глазах света его положения и ненависть к нему его жены и вообще могущество той грубой таинственной силы, которая, в разрез с его душевным настроением, руководила его жизнью и требовала исполнения своей воли и изменения его отношений к жене, не представлялись ему с такою очевидностью, как нынче. Он ясно видел, что весь свет и жена требовали от него чего-то, но чего именно, он не мог понять. Он чувствовал, что за это в душе его поднималась чувство злобы, разрушавшее его спокойствие и всю заслугу подвига. Он считал, что для Анны было бы лучше прервать сношения с Вронским, но, если они все находят, что это невозможно, он готов был даже вновь допустить эти сношения, только бы не срамить детей, не лишаться их и не изменить своего положения. Как ни было это дурно, это было всё-таки лучше, чем разрыв, при котором она становилась в безвыходное, позорное положение, а он сам лишался всего, что любил. Но он чувствовал себя бессильным; он знал вперед, что все против него и что его не допустят сделать то, что казалось ему теперь так естественно и хорошо, а заставят сделать то, что дурно, но им кажется должным.

## 122. Part Four · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/122/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/122/#p-N

[¶0] Before Betsy had time to walk out of the drawing-room, she was met in the doorway by Stepan Arkadyevitch, who had just come from Yeliseev’s, where a consignment of fresh oysters had been received.

> Russian: Еще Бетси не успела выйти из залы, как Степан Аркадьич, только что приехавший от Елисеева, где были получены свежие устрицы, встретил ее в дверях.

[¶1] “Ah! princess! what a delightful meeting!” he began. “I’ve been to see you.”

> Russian: — А! княгиня! вот приятная встреча! — заговорил он. — А я был у вас.

[¶2] “A meeting for one minute, for I’m going,” said Betsy, smiling and putting on her glove.

> Russian: — Встреча на минуту, потому что я уезжаю, — сказала Бетси, улыбаясь и надевая перчатку.

[¶3] “Don’t put on your glove yet, princess; let me kiss your hand. There’s nothing I’m so thankful to the revival of the old fashions for as the kissing the hand.” He kissed Betsy’s hand. “When shall we see each other?”

> Russian: — Постойте, княгиня, надевать перчатку, дайте поцеловать вашу ручку. Ни за что я так не благодарен возвращению старинных мод, как за целованье рук. — Он поцеловал руку Бетси. — Когда же увидимся?

[¶4] “You don’t deserve it,” answered Betsy, smiling.

> Russian: — Вы не стоите, — отвечала Бетси улыбаясь.

[¶5] “Oh, yes, I deserve a great deal, for I’ve become a most serious person. I don’t only manage my own affairs, but other people’s too,” he said, with a significant expression.

> Russian: — Нет, я очень стою, потому что я стал самый серьезный человек. Я не только устраиваю свои, но и чужие семейные дела, — сказал он с значительным выражением лица.

[¶6] “Oh, I’m so glad!” answered Betsy, at once understanding that he was speaking of Anna. And going back into the drawing-room, they stood in a corner. “He’s killing her,” said Betsy in a whisper full of meaning. “It’s impossible, impossible....”

> Russian: — Ах, я очень рада! — отвечала Бетси, тотчас же поняв, что он говорит про Анну. И, вернувшись в залу, они стали в углу. — Он уморит ее, — сказала Бетси значительным шопотом. — Это невозможно, невозможно...

[¶7] “I’m so glad you think so,” said Stepan Arkadyevitch, shaking his head with a serious and sympathetically distressed expression, “that’s what I’ve come to Petersburg for.”

> Russian: — Я очень рад, что вы так думаете, — сказал Степан Аркадьич, покачивая головой с серьезным и страдальчески-сочувственным выражением лица, — я для этого приехал в Петербург.

[¶8] “The whole town’s talking of it,” she said. “It’s an impossible position. She pines and pines away. He doesn’t understand that she’s one of those women who can’t trifle with their feelings. One of two things: either let him take her away, act with energy, or give her a divorce. This is stifling her.”

> Russian: — Весь город об этом говорит, — сказала она. — Это невозможное положение. Она тает и тает. Он не понимает, что она одна из тех женщин, которые не могут шутить своими чувствами. Одно из двух: или увези он ее, энергически поступи, или дай развод. А это душит ее.

[¶9] “Yes, yes ... just so....” Oblonsky said, sighing. “That’s what I’ve come for. At least not solely for that ... I’ve been made a _Kammerherr_; of course, one has to say thank you. But the chief thing was having to settle this.”

> Russian: — Да, да... именно... — вздыхая говорил Облонский.— Я затем и приехал. То есть не собственно затем... Меня сделали камергером, ну, надо было благодарить. Но, главное, надо устроить это.

[¶10] “Well, God help you!” said Betsy.

> Russian: — Ну, помогай вам Бог! — сказала Бетси.

[¶11] After accompanying Betsy to the outside hall, once more kissing her hand above the glove, at the point where the pulse beats, and murmuring to her such unseemly nonsense that she did not know whether to laugh or be angry, Stepan Arkadyevitch went to his sister. He found her in tears.

> Russian: Проводив княгиню Бетси до сеней, еще раз поцеловав ее руку выше перчатки, там, где бьется пульс, и, наврав ей еще такого неприличного вздору, что она уже не знала, сердиться ли ей или смеяться, Степан Аркадьич пошел к сестре. Он застал ее в слезах.

[¶12] Although he happened to be bubbling over with good spirits, Stepan Arkadyevitch immediately and quite naturally fell into the sympathetic, poetically emotional tone which harmonized with her mood. He asked her how she was, and how she had spent the morning.

> Russian: Несмотря на то брызжущее весельем расположение духа, в котором он находился, Степан Аркадьич тотчас естественно перешел в тот сочувствующий, поэтически-возбужденный тон, который подходил к ее настроению. Он спросил ее о здоровье и как она провела утро.

[¶13] “Very, very miserably. Today and this morning and all past days and days to come,” she said.

> Russian: — Очень, очень дурно. И день, и утро, и все прошедшие и будущие дни, — сказала она.

[¶14] “I think you’re giving way to pessimism. You must rouse yourself, you must look life in the face. I know it’s hard, but....”

> Russian: — Мне кажется, ты поддаешься мрачности. Надо встряхнуться, надо прямо взглянуть на жизнь. Я знаю, что тяжело, но...

[¶15] “I have heard it said that women love men even for their vices,” Anna began suddenly, “but I hate him for his virtues. I can’t live with him. Do you understand? the sight of him has a physical effect on me, it makes me beside myself. I can’t, I can’t live with him. What am I to do? I have been unhappy, and used to think one couldn’t be more unhappy, but the awful state of things I am going through now, I could never have conceived. Would you believe it, that knowing he’s a good man, a splendid man, that I’m not worth his little finger, still I hate him. I hate him for his generosity. And there’s nothing left for me but....”

> Russian: — Я слыхала, что женщины любят людей даже за их пороки, — вдруг начала Анна, — но я ненавижу его зa его добродетель. Я не могу жить с ним. Ты пойми, его вид физически действует на меня, я выхожу из себя. Я не могу, не могу жить с ним. Что же мне делать? Я была несчастлива и думала, что нельзя быть несчастнее, но того ужасного состояния, которое теперь испытываю, я не могла себе представить. Ты поверить ли, что я, зная, что он добрый, превосходный человек, что я ногтя его не стою, я всё-таки ненавижу его. Я ненавижу его зa его великодушие. И мне ничего не остается, кроме...

[¶16] She would have said death, but Stepan Arkadyevitch would not let her finish.

> Russian: Она хотела сказать смерти, но Степан Аркадьич не дал ей договорить.

[¶17] “You are ill and overwrought,” he said; “believe me, you’re exaggerating dreadfully. There’s nothing so terrible in it.”

> Russian: — Ты больна и раздражена, — сказал он; — поверь, что ты преувеличиваешь ужасно. Тут нет ничего такого страшного.

[¶18] And Stepan Arkadyevitch smiled. No one else in Stepan Arkadyevitch’s place, having to do with such despair, would have ventured to smile (the smile would have seemed brutal); but in his smile there was so much of sweetness and almost feminine tenderness that his smile did not wound, but softened and soothed. His gentle, soothing words and smiles were as soothing and softening as almond oil. And Anna soon felt this.

> Russian: И Степан Аркадьич улыбнулся. Никто бы на месте Степана Аркадьича, имея дело с таким отчаянием, не позволил себе улыбнуться (улыбка показалась бы грубой), но в его улыбке было так много доброты и почти женской нежности, что улыбка его не оскорбляла, а смягчала и успокоивала. Его тихие успокоительные речи и улыбки действовали смягчающе успокоительно, как миндальное масло. И Анна скоро почувствовала это.

[¶19] “No, Stiva,” she said, “I’m lost, lost! worse than lost! I can’t say yet that all is over; on the contrary, I feel that it’s not over. I’m an overstrained string that must snap. But it’s not ended yet ... and it will have a fearful end.”

> Russian: — Нет, Стива, — сказала она. — Я погибла, погибла! Хуже чем погибла. Я еще не погибла, я не могу сказать, что всё кончено; напротив, я чувствую, что не кончено. Я — как натянутая струна, которая должна лопнуть. Но еще не кончено... и кончится страшно.

[¶20] “No matter, we must let the string be loosened, little by little. There’s no position from which there is no way of escape.”

> Russian: — Ничего, можно потихоньку спустить струну. Нет положения, из которого не было бы выхода.

[¶21] “I have thought, and thought. Only one....”

> Russian: — Я думала и думала. Только один...

[¶22] Again he knew from her terrified eyes that this one way of escape in her thought was death, and he would not let her say it.

> Russian: Опять он понял по ее испуганному взгляду, что этот один выход, по ее мнению, есть смерть, и он не дал ей договорить.

[¶23] “Not at all,” he said. “Listen to me. You can’t see your own position as I can. Let me tell you candidly my opinion.” Again he smiled discreetly his almond-oil smile. “I’ll begin from the beginning. You married a man twenty years older than yourself. You married him without love and not knowing what love was. It was a mistake, let’s admit.”

> Russian: — Нисколько, — сказал он, — позволь. Ты не можешь видеть своего положения, как я. Позволь мне сказать откровенно свое мнение. — Опять он осторожно улыбнулся своею миндальною улыбкой. — Я начну сначала: ты вышла замуж за человека, который на двадцать лет старше тебя. Ты вышла замуж без любви или не зная любви. Это была ошибка, положим.

[¶24] “A fearful mistake!” said Anna.

> Russian: — Ужасная ошибка! — сказала Анна.

[¶25] “But I repeat, it’s an accomplished fact. Then you had, let us say, the misfortune to love a man not your husband. That was a misfortune; but that, too, is an accomplished fact. And your husband knew it and forgave it.” He stopped at each sentence, waiting for her to object, but she made no answer. “That’s so. Now the question is: can you go on living with your husband? Do you wish it? Does he wish it?”

> Russian: — Но я повторяю: это совершившийся факт. Потом ты имела, скажем, несчастие полюбить не своего мужа. Это несчастие; но это тоже совершившийся факт. И муж твой признал и простил это. — Он останавливался после каждой фразы, ожидая ее возражения, но она ничего не отвечала. — Это так. Теперь вопрос в том: можешь ли ты продолжать жить с своим мужем? Желаешь ли ты этого? Желает ли он этого?

[¶26] “I know nothing, nothing.”

> Russian: — Я ничего, ничего не знаю.

[¶27] “But you said yourself that you can’t endure him.”

> Russian: — Но ты сама сказала, что ты не можешь переносить его.

[¶28] “No, I didn’t say so. I deny it. I can’t tell, I don’t know anything about it.”

> Russian: — Нет, я не сказала. Я отрекаюсь. Я ничего не знаю и ничего не понимаю.

[¶29] “Yes, but let....”

> Russian: — Да, но позволь....

[¶30] “You can’t understand. I feel I’m lying head downwards in a sort of pit, but I ought not to save myself. And I can’t....”

> Russian: — Ты не можешь понять. Я чувствую, что лечу головой вниз в какую-то пропасть, но я не должна спасаться. И не могу.

[¶31] “Never mind, we’ll slip something under and pull you out. I understand you: I understand that you can’t take it on yourself to express your wishes, your feelings.”

> Russian: — Ничего, мы подстелем и подхватим тебя. Я понимаю тебя, понимаю, что ты не можешь взять на себя, чтобы высказать свое желание, свое чувство.

[¶32] “There’s nothing, nothing I wish ... except for it to be all over.”

> Russian: — Я ничего, ничего не желаю... только чтобы кончилось всё.

[¶33] “But he sees this and knows it. And do you suppose it weighs on him any less than on you? You’re wretched, he’s wretched, and what good can come of it? while divorce would solve the difficulty completely.” With some effort Stepan Arkadyevitch brought out his central idea, and looked significantly at her.

> Russian: — Но он видит это и знает. И разве ты думаешь, что он не менее тебя тяготится этим? Ты мучишься, он мучится, и что же может выйти из этого? Тогда как развод развязывает всё, — не без усилия высказал Степан Аркадьич главную мысль и значительно посмотрел на нее.

[¶34] She said nothing, and shook her cropped head in dissent. But from the look in her face, that suddenly brightened into its old beauty, he saw that if she did not desire this, it was simply because it seemed to her unattainable happiness.

> Russian: Она ничего не отвечала и отрицательно покачала своею остриженною головой. Но по выражению вдруг просиявшего прежнею красотой лица он видел, что она не желала этого только потому, что это казалось ей невозможным счастьем.

[¶35] “I’m awfully sorry for you! And how happy I should be if I could arrange things!” said Stepan Arkadyevitch, smiling more boldly. “Don’t speak, don’t say a word! God grant only that I may speak as I feel. I’m going to him.”

> Russian: — Мне вас ужасно жалко! И как бы я счастлив был, если б устроил это! — сказал Степан Аркадьич, уже смелее улыбаясь. — Не говори, не говори ничего! Если бы Бог дал мне только сказать так, как я чувствую. Я пойду к нему.

[¶36] Anna looked at him with dreamy, shining eyes, and said nothing.

> Russian: Анна задумчивыми блестящими глазами посмотрела на него и ничего не сказала.

## 123. Part Four · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch, with the same somewhat solemn expression with which he used to take his presidential chair at his board, walked into Alexey Alexandrovitch’s room. Alexey Alexandrovitch was walking about his room with his hands behind his back, thinking of just what Stepan Arkadyevitch had been discussing with his wife.

> Russian: Степан Аркадьич с тем несколько торжественным лицом, с которым он садился в председательское кресло в своем присутствии, вошел в кабинет Алексея Александровича. Алексей Александрович, заложив руки за спину, ходил по комнате и думал о том же, о чем Степан Аркадьич говорил с его женою.

[¶1] “I’m not interrupting you?” said Stepan Arkadyevitch, on the sight of his brother-in-law becoming suddenly aware of a sense of embarrassment unusual with him. To conceal this embarrassment he took out a cigarette case he had just bought that opened in a new way, and sniffing the leather, took a cigarette out of it.

> Russian: — Я не мешаю тебе?— сказал Степан Аркадьич, при виде зятя вдруг испытывая непривычное ему чувство смущения. Чтобы скрыть это смущение, он достал только что купленную с новым способом открывания папиросницу и, понюхав кожу, достал папироску.

[¶2] “No. Do you want anything?” Alexey Alexandrovitch asked without eagerness.

> Russian: — Нет. Тебе нужно что-нибудь? — неохотно отвечал Алексей Александрович.

[¶3] “Yes, I wished ... I wanted ... yes, I wanted to talk to you,” said Stepan Arkadyevitch, with surprise aware of an unaccustomed timidity.

> Russian: — Да, мне хотелось... мне нужно по... да, нужно поговорить, — сказал Степан Аркадьич, с удивлением чувствуя непривычную робость.

[¶4] This feeling was so unexpected and so strange that he did not believe it was the voice of conscience telling him that what he was meaning to do was wrong. Stepan Arkadyevitch made an effort and struggled with the timidity that had come over him.

> Russian: Чувство это было так неожиданно и странно, что Степан Аркадьич не поверил, что это был голос совести, говоривший ему, что дурно то, что он был намерен делать. Степан Аркадьич сделал над собой усилие и поборол нашедшую на него робость.

[¶5] “I hope you believe in my love for my sister and my sincere affection and respect for you,” he said, reddening.

> Russian: — Надеюсь, что ты веришь в мою любовь к сестре и в искреннюю привязанность и уважение к тебе, — сказал он краснея.

[¶6] Alexey Alexandrovitch stood still and said nothing, but his face struck Stepan Arkadyevitch by its expression of an unresisting sacrifice.

> Russian: Алексей Александрович остановился и ничего не отвечал, но лицо его поразило Степана Аркадьича бывшим на нем выражением покорной жертвы.

[¶7] “I intended ... I wanted to have a little talk with you about my sister and your mutual position,” he said, still struggling with an unaccustomed constraint.

> Russian: — Я намерен был, я хотел поговорить о сестре и о вашем положении взаимном, — сказал Степан Аркадьич, всё еще борясь с непривычною застенчивостью.

[¶8] Alexey Alexandrovitch smiled mournfully, looked at his brother-in-law, and without answering went up to the table, took from it an unfinished letter, and handed it to his brother-in-law.

> Russian: Алексей Александрович грустно усмехнулся, посмотрел на шурина и, не отвечая, подошел к столу, взял с него начатое письмо и подал шурину.

[¶9] “I think unceasingly of the same thing. And here is what I had begun writing, thinking I could say it better by letter, and that my presence irritates her,” he said, as he gave him the letter.

> Russian: — Я не переставая думаю о том же. И вот что я начал писать, полагая, что я лучше скажу письменно и что мое присутствие раздражает ее, — сказал он, подавая письмо.

[¶10] Stepan Arkadyevitch took the letter, looked with incredulous surprise at the lusterless eyes fixed so immovably on him, and began to read.

> Russian: Степан Аркадьич взял письмо, с недоумевающим удивлением посмотрел на тусклые глаза, неподвижно остановившиеся на нем, и стал читать.

[¶11] “I see that my presence is irksome to you. Painful as it is to me to believe it, I see that it is so, and cannot be otherwise. I don’t blame you, and God is my witness that on seeing you at the time of your illness I resolved with my whole heart to forget all that had passed between us and to begin a new life. I do not regret, and shall never regret, what I have done; but I have desired one thing—your good, the good of your soul—and now I see I have not attained that. Tell me yourself what will give you true happiness and peace to your soul. I put myself entirely in your hands, and trust to your feeling of what’s right.”

> Russian: «Я вижу, что мое присутствие тяготит вас. Как ни тяжело мне было убедиться в этом, я вижу, что это так и не может быть иначе. Я не виню вас, и Бог мне свидетель, что я, увидев вас во время вашей болезни, от всей души решился забыть всё, что было между нами, и начать новую жизнь. Я не раскаиваюсь и никогда не раскаюсь в том, что я сделал; но я желал одного, вашего блага, блага вашей души, и теперь я вижу, что не достиг этого. Скажите мне вы сами, что даст вам истинное счастье и спокойствие вашей душе. Я предаюсь весь вашей воле и вашему чувству справедливости».

[¶12] Stepan Arkadyevitch handed back the letter, and with the same surprise continued looking at his brother-in-law, not knowing what to say. This silence was so awkward for both of them that Stepan Arkadyevitch’s lips began twitching nervously, while he still gazed without speaking at Karenin’s face.

> Russian: Степан Аркадьич передал назад письмо и с тем же недоумением продолжал смотреть на зятя, не зная, что сказать. Молчание это было им обоим так неловко, что в губах Степана Аркадьича произошло болезненное содрогание в то время, как он молчал, не спуская глаз с лица Каренина.

[¶13] “That’s what I wanted to say to her,” said Alexey Alexandrovitch, turning away.

> Russian: — Вот что я хотел сказать ей, — сказал Алексей Александрович отвернувшись.

[¶14] “Yes, yes....” said Stepan Arkadyevitch, not able to answer for the tears that were choking him. “Yes, yes, I understand you,” he brought out at last.

> Russian: — Да, да... — сказал Степан Аркадьич, не в силах отвечать, так как слезы подступали ему к горлу. — Да, да. Я понимаю вас, — наконец выговорил он.

[¶15] “I want to know what she would like,” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Я желаю знать, чего она хочет, — сказал Алексей Александрович.

[¶16] “I am afraid she does not understand her own position. She is not a judge,” said Stepan Arkadyevitch, recovering himself. “She is crushed, simply crushed by your generosity. If she were to read this letter, she would be incapable of saying anything, she would only hang her head lower than ever.”

> Russian: — Я боюсь, что она сама не понимает своего положения. Она не судья, — оправляясь говорил Степан Аркадьич. — Она подавлена, именно подавлена твоим великодушием. Если она прочтет это письмо, она не в силах будет ничего сказать, она только ниже опустит голову.

[¶17] “Yes, but what’s to be done in that case? how explain, how find out her wishes?”

> Russian: — Да, но что же в таком случае? Как объяснить... как узнать ее желание?

[¶18] “If you will allow me to give my opinion, I think that it lies with you to point out directly the steps you consider necessary to end the position.”

> Russian: — Если ты позволяешь мне сказать свое мнение, то я думаю, что от тебя зависит указать прямо те меры, которые ты находишь нужными, чтобы прекратить это положение.

[¶19] “So you consider it must be ended?” Alexey Alexandrovitch interrupted him. “But how?” he added, with a gesture of his hands before his eyes not usual with him. “I see no possible way out of it.”

> Russian: — Следовательно, ты находишь, что его нужно прекратить? — перебил его Алексей Александрович. — Но как? — прибавил он, сделав непривычный жест руками пред глазами, — не вижу никакого возможного выхода.

[¶20] “There is some way of getting out of every position,” said Stepan Arkadyevitch, standing up and becoming more cheerful. “There was a time when you thought of breaking off.... If you are convinced now that you cannot make each other happy....”

> Russian: — Во всяком положении есть выход, — сказал, вставая и оживляясь, Степан Аркадьич. — Было время, когда ты хотел разорвать... Если ты убедишься теперь, что вы не можете сделать взаимного счастия...

[¶21] “Happiness may be variously understood. But suppose that I agree to everything, that I want nothing: what way is there of getting out of our position?”

> Russian: — Счастье можно различно понимать. Но положим, что я на всё согласен, я ничего не хочу. Какой же выход из нашего положения?

[¶22] “If you care to know my opinion,” said Stepan Arkadyevitch with the same smile of softening, almond-oil tenderness with which he had been talking to Anna. His kindly smile was so winning that Alexey Alexandrovitch, feeling his own weakness and unconsciously swayed by it, was ready to believe what Stepan Arkadyevitch was saying. “She will never speak out about it. But one thing is possible, one thing she might desire,” he went on, “that is the cessation of your relations and all memories associated with them. To my thinking, in your position what’s essential is the formation of a new attitude to one another. And that can only rest on a basis of freedom on both sides.”

> Russian: — Если ты хочешь знать мое мнение, — сказал Степан Аркадьич с тою же смягчающею, миндально-нежною улыбкой, с которой он говорил с Анной. Добрая улыбка была так убедительна, что невольно Алексей Александрович, чувствуя свою слабость и подчиняясь ей, готов был верить тому, что скажет Степан Аркадьич. — Она никогда не выскажет этого. Но одно возможно, одного она может желать, — продолжал Степан Аркадьич, — это — прекращение отношений и всех связанных с ними воспоминаний. По моему, в вашем положении необходимо уяснение новых отношений. И эти отношения могут установиться только свободой обеих сторон.

[¶23] “Divorce,” Alexey Alexandrovitch interrupted, in a tone of aversion.

> Russian: — Развод, — с отвращением перебил Алексей Александрович.

[¶24] “Yes, I imagine that divorce—yes, divorce,” Stepan Arkadyevitch repeated, reddening. “That is from every point of view the most rational course for married people who find themselves in the position you are in. What can be done if married people find that life is impossible for them together? That may always happen.” Alexey Alexandrovitch sighed heavily and closed his eyes. “There’s only one point to be considered: is either of the parties desirous of forming new ties? If not, it is very simple,” said Stepan Arkadyevitch, feeling more and more free from constraint.

> Russian: — Да, я полагаю, что развод. Да, развод, — краснея повторил Степан Аркадьич. — Это во всех отношениях самый разумный выход для супругов, находящихся в таких отношениях, как вы. Что же делать, если супруги нашли, что жизнь для них невозможна вместе? Это всегда может случиться. — Алексей Александрович тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Тут только одно соображение: желает ли один из супругов вступить в другой брак? Если нет, так это очень просто, — сказал Степан Аркадьич, всё более и более освобождаясь от стеснения.

[¶25] Alexey Alexandrovitch, scowling with emotion, muttered something to himself, and made no answer. All that seemed so simple to Stepan Arkadyevitch, Alexey Alexandrovitch had thought over thousands of times. And, so far from being simple, it all seemed to him utterly impossible. Divorce, the details of which he knew by this time, seemed to him now out of the question, because the sense of his own dignity and respect for religion forbade his taking upon himself a fictitious charge of adultery, and still more suffering his wife, pardoned and beloved by him, to be caught in the fact and put to public shame. Divorce appeared to him impossible also on other still more weighty grounds.

> Russian: Алексей Александрович, сморщившись от волнения, проговорил что-то сам с собой и ничего не отвечал. Всё, что для Степана Аркадьича оказалось так очень просто, тысячу тысяч раз обдумывал Алексей Александрович. И всё это ему казалось не только не очень просто, но казалось вполне невозможно. Развод, подробности которого он уже знал, теперь казался ему невозможным, потому что чувство собственного достоинства и уважение к религии не позволяли ему принять на себя обвинение в фиктивном прелюбодеянии и еще менее допустить, чтобы жена, прощенная и любимая им, была уличена и опозорена. Развод представлялся невозможным еще и по другим, еще более важным причинам.

[¶26] What would become of his son in case of a divorce? To leave him with his mother was out of the question. The divorced mother would have her own illegitimate family, in which his position as a stepson and his education would not be good. Keep him with him? He knew that would be an act of vengeance on his part, and that he did not want. But apart from this, what more than all made divorce seem impossible to Alexey Alexandrovitch was, that by consenting to a divorce he would be completely ruining Anna. The saying of Darya Alexandrovna at Moscow, that in deciding on a divorce he was thinking of himself, and not considering that by this he would be ruining her irrevocably, had sunk into his heart. And connecting this saying with his forgiveness of her, with his devotion to the children, he understood it now in his own way. To consent to a divorce, to give her her freedom, meant in his thoughts to take from himself the last tie that bound him to life—the children whom he loved; and to take from her the last prop that stayed her on the path of right, to thrust her down to her ruin. If she were divorced, he knew she would join her life to Vronsky’s, and their tie would be an illegitimate and criminal one, since a wife, by the interpretation of the ecclesiastical law, could not marry while her husband was living. “She will join him, and in a year or two he will throw her over, or she will form a new tie,” thought Alexey Alexandrovitch. “And I, by agreeing to an unlawful divorce, shall be to blame for her ruin.” He had thought it all over hundreds of times, and was convinced that a divorce was not at all simple, as Stepan Arkadyevitch had said, but was utterly impossible. He did not believe a single word Stepan Arkadyevitch said to him; to every word he had a thousand objections to make, but he listened to him, feeling that his words were the expression of that mighty brutal force which controlled his life and to which he would have to submit.

> Russian: Что будет с сыном в случае развода? Оставить его с матерью было невозможно. Разведенная мать будет иметь свою незаконную семью, в которой положение пасынка и воспитание его будут, по всей вероятности, дурны. Оставить его с собою? Он знал, что это было бы мщение с его стороны, а он не хотел этого. Но, кроме этого, всего невозможнее казался развод для Алексея Александровича потому, что, согласившись на развод, он этим самым губил Анну. Ему запало в душу слово, сказанное Дарьей Александровной в Москве, о том, что, решаясь на развод, он думает о себе, а не думает, что этим он губит ее безвозвратно. И он, связав это слово с своим прощением, с своею привязанностью к детям, теперь по-своему понимал его. Согласиться на развод, дать ей свободу значило в его понятии отнять у себя последнюю привязку к жизни детей, которых он любил, а у нее — последнюю опору на пути добра и ввергнуть ее в погибель. Если она будет разведенною женой, он знал, что она соединится с Вронским, и связь эта будет незаконная и преступная, потому что жене, по смыслу закона церкви, не может быть брака, пока муж жив. «Она соединится с ним, и через год-два или он бросит ее, или она вступит в новую связь», думал Алексей Александрович. — «И я, согласившись на незаконный развод, буду виновником ее погибели». Он всё это обдумывал сотни раз и был убежден, что дело развода не только не очень просто, как говорил его шурин, но совершенно невозможно. Он не верил ни одному слову Степана Аркадьича, на каждое слово его имел тысячи опровержений, но он слушал его, чувствуя, что его словами выражается та могущественная грубая сила, которая руководит его жизнью и которой он должен будет покориться.

[¶27] “The only question is on what terms you agree to give her a divorce. She does not want anything, does not dare ask you for anything, she leaves it all to your generosity.”

> Russian: — Вопрос только в том, как, на каких условиях ты согласишься сделать развод. Она ничего не хочет, не смеет просить тебя, она всё предоставляет твоему великодушию.

[¶28] “My God, my God! what for?” thought Alexey Alexandrovitch, remembering the details of divorce proceedings in which the husband took the blame on himself, and with just the same gesture with which Vronsky had done the same, he hid his face for shame in his hands.

> Russian: «Боже мой! Боже мой! за что?» подумал Алексей Александрович, вспомнив подробности развода, при котором муж брал вину на себя, и тем же жестом, каким закрывался Вронский, закрыл от стыда лицо руками.

[¶29] “You are distressed, I understand that. But if you think it over....”

> Russian: — Ты взволнован, я это понимаю. Но если ты обдумаешь...

[¶30] “Whosoever shall smite thee on thy right cheek, turn to him the other also; and if any man take away thy coat, let him have thy cloak also,” thought Alexey Alexandrovitch.

> Russian: «И ударившему в правую щеку подставь левую, и снявшему кафтан отдай рубашку», подумал Алексей Александрович.

[¶31] “Yes, yes!” he cried in a shrill voice. “I will take the disgrace on myself, I will give up even my son, but ... but wouldn’t it be better to let it alone? Still you may do as you like....”

> Russian: — Да, да! — вскрикнул он визгливым голосом, — я беру на себя позор, отдаю даже сына, но... но не лучше ли оставить это? Впрочем, делай, что хочешь...

[¶32] And turning away so that his brother-in-law could not see him, he sat down on a chair at the window. There was bitterness, there was shame in his heart, but with bitterness and shame he felt joy and emotion at the height of his own meekness.

> Russian: И он, отвернувшись от шурина, так чтобы тот не мог видеть его, сел на стул у окна. Ему было горько, ему было стыдно; но вместе с этим горем и стыдом он испытывал радость и умиление пред высотой своего смирения.

[¶33] Stepan Arkadyevitch was touched. He was silent for a space.

> Russian: Степан Аркадьич был тронут. Он помолчал.

[¶34] “Alexey Alexandrovitch, believe me, she appreciates your generosity,” he said. “But it seems it was the will of God,” he added, and as he said it felt how foolish a remark it was, and with difficulty repressed a smile at his own foolishness.

> Russian: — Алексей Александрович, поверь мне, что она оценит твое великодушие, — сказал он. — Но, видно, это была воля Божия,— прибавил он и, сказав это, почувствовал, что это было глупо, и с трудом удержал улыбку над своею глупостью.

[¶35] Alexey Alexandrovitch would have made some reply, but tears stopped him.

> Russian: Алексей Александрович хотел что-то ответить, но слезы остановили его.

[¶36] “This is an unhappy fatality, and one must accept it as such. I accept the calamity as an accomplished fact, and am doing my best to help both her and you,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Это несчастие роковое, и надо признать его. Я признаю это несчастие совершившимся фактом и стараюсь помочь и ей и тебе, — сказал Степан Аркадьич.

[¶37] When he went out of his brother-in-law’s room he was touched, but that did not prevent him from being glad he had successfully brought the matter to a conclusion, for he felt certain Alexey Alexandrovitch would not go back on his words. To this satisfaction was added the fact that an idea had just struck him for a riddle turning on his successful achievement, that when the affair was over he would ask his wife and most intimate friends. He put this riddle into two or three different ways. “But I’ll work it out better than that,” he said to himself with a smile.

> Russian: Когда Степан Аркадьич вышел из комнаты зятя, он был тронут, но это не мешало ему быть довольным тем, что он успешно совершил это дело, так как он был уверен, что Алексей Александрович не отречется от своих слов. К этому удовольствию примешивалось еще и то, что ему пришла мысль, что, когда это дело сделается, он жене и близким знакомым будет задавать вопрос: «какая разница между мною и Государем? — Государь делает развод — и никому оттого не лучше, а я сделал развод, и троим стало лучше... Или: какое сходство между мной и Государем? Когда... Впрочем, придумаю лучше», сказал он себе с улыбкой.

## 124. Part Four · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/124/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/124/#p-N

[¶0] Vronsky’s wound had been a dangerous one, though it did not touch the heart, and for several days he had lain between life and death. The first time he was able to speak, Varya, his brother’s wife, was alone in the room.

> Russian: Рана Вронского была опасна, хотя она и миновала сердце. И несколько дней он находился между жизнью и смертью. Когда в первый раз он был в состоянии говорить, одна Варя, жена брата, была в его комнате.

[¶1] “Varya,” he said, looking sternly at her, “I shot myself by accident. And please never speak of it, and tell everyone so. Or else it’s too ridiculous.”

> Russian: — Варя! — сказал он, строго глядя на нее, — я выстрелил в себя нечаянно. И, пожалуйста, никогда не говори про это и так скажи всем. А то это слишком глупо!

[¶2] Without answering his words, Varya bent over him, and with a delighted smile gazed into his face. His eyes were clear, not feverish; but their expression was stern.

> Russian: Не отвечая на его слова, Варя нагнулась над ним нерадостной улыбкой посмотрела ему в лицо. Глаза были светлые, не лихорадочные, но выражение их было строгое.

[¶3] “Thank God!” she said. “You’re not in pain?”

> Russian: — Ну, слава Богу! —сказала она. — Не больно тебе?

[¶4] “A little here.” He pointed to his breast.

> Russian: — Немного здесь. — Он указал на грудь.

[¶5] “Then let me change your bandages.”

> Russian: — Так дай я перевяжу тебе.

[¶6] In silence, stiffening his broad jaws, he looked at her while she bandaged him up. When she had finished he said:

> Russian: Он, молча сжав свои широкие скулы, смотрел на нее, пока она перевязывала его. Когда она кончила, он сказал:

[¶7] “I’m not delirious. Please manage that there may be no talk of my having shot myself on purpose.”

> Russian: — Я не в бреду; пожалуйста, сделай, чтобы не было разговоров о том, что я выстрелил в себя нарочно.

[¶8] “No one does say so. Only I hope you won’t shoot yourself by accident any more,” she said, with a questioning smile.

> Russian: — Никто и не говорит. Только надеюсь, что ты больше не будешь нечаянно стрелять, — сказала она с вопросительною улыбкой.

[¶9] “Of course I won’t, but it would have been better....”

> Russian: — Должно быть, не буду, а лучше бы было...

[¶10] And he smiled gloomily.

> Russian: И он мрачно улыбнулся.

[¶11] In spite of these words and this smile, which so frightened Varya, when the inflammation was over and he began to recover, he felt that he was completely free from one part of his misery. By his action he had, as it were, washed away the shame and humiliation he had felt before. He could now think calmly of Alexey Alexandrovitch. He recognized all his magnanimity, but he did not now feel himself humiliated by it. Besides, he got back again into the beaten track of his life. He saw the possibility of looking men in the face again without shame, and he could live in accordance with his own habits. One thing he could not pluck out of his heart, though he never ceased struggling with it, was the regret, amounting to despair, that he had lost her forever. That now, having expiated his sin against the husband, he was bound to renounce her, and never in future to stand between her with her repentance and her husband, he had firmly decided in his heart; but he could not tear out of his heart his regret at the loss of her love, he could not erase from his memory those moments of happiness that he had so little prized at the time, and that haunted him in all their charm.

> Russian: Несмотря на эти слова и улыбку, которые так испугали Варю, когда прошло воспаление и он стал оправляться, он почувствовал, что совершенно освободился от одной части своего горя. Он этим поступком как будто смыл с себя стыд и унижение, которые он прежде испытывал. Он мог спокойно думать теперь об Алексее Александровиче. Он признавал всё великодушие его и уже не чувствовал себя униженным. Он, кроме того, опять попал в прежнюю колею жизни. Он видел возможность без стыда смотреть в глаза людям и мог жить, руководствуясь своими привычками. Одно, чего он не мог вырвать из своего сердца, несмотря на то, что он не переставая боролся с этим чувством, это было доходящее до отчаяния сожаление о том, что он навсегда потерял ее. То, что он теперь, искупив пред мужем свою вину, должен был отказаться от нее и никогда не становиться впредь между ею с ее раскаянием и ее мужем, было твердо решено в его сердце; но он не мог вырвать из своего сердца сожаления о потере ее любви, не мог стереть в воспоминании те минуты счастия, которые он знал с ней, которые так мало ценимы им были тогда и которые во всей своей прелести преследовали его теперь.

[¶12] Serpuhovskoy had planned his appointment at Tashkend, and Vronsky agreed to the proposition without the slightest hesitation. But the nearer the time of departure came, the bitterer was the sacrifice he was making to what he thought his duty.

> Russian: Серпуховской придумал ему назначение в Ташкент, и Вронский без малейшего колебания согласился на это предложение. Но чем ближе подходило время отъезда, тем тяжелее становилась ему та жертва, которую он приносил тому, что он считал должным.

[¶13] His wound had healed, and he was driving about making preparations for his departure for Tashkend.

> Russian: Рана его зажила, и он уже выезжал, делая приготовления к отъезду в Ташкент.

[¶14] “To see her once and then to bury myself, to die,” he thought, and as he was paying farewell visits, he uttered this thought to Betsy. Charged with this commission, Betsy had gone to Anna, and brought him back a negative reply.

> Russian: «Один раз увидать ее и потом зарыться, умереть», думал он и, делая прощальные визиты, высказал эту мысль Бетси. С этим посольством Бетси ездила к Анне и привезла ему отрицательный ответ.

[¶15] “So much the better,” thought Vronsky, when he received the news. “It was a weakness, which would have shattered what strength I have left.”

> Russian: «Тем лучше, — подумал Вронский, получив это известие. — Это была слабость, которая погубила бы мои последние силы».

[¶16] Next day Betsy herself came to him in the morning, and announced that she had heard through Oblonsky as a positive fact that Alexey Alexandrovitch had agreed to a divorce, and that therefore Vronsky could see Anna.

> Russian: На другой день сама Бетси утром приехала к нему и объявила, что она получила чрез Облонского положительное известие, что Алексей Александрович дает развод, и что потому он может видеть ее.

[¶17] Without even troubling himself to see Betsy out of his flat, forgetting all his resolutions, without asking when he could see her, where her husband was, Vronsky drove straight to the Karenins’. He ran up the stairs seeing no one and nothing, and with a rapid step, almost breaking into a run, he went into her room. And without considering, without noticing whether there was anyone in the room or not, he flung his arms round her, and began to cover her face, her hands, her neck with kisses.

> Russian: Не позаботясь даже о том, чтобы проводить от себя Бетси, забыв все свои решения, не спрашивая, когда можно, где муж, Вронский тотчас же поехал к Карениным. Он вбежал на лестницу, никого и ничего не видя, и быстрым шагом, едва удерживаясь от бега, вошел в ее комнату. И не думая и не замечая того, есть кто в комнате или нет, он обнял ее и стал покрывать поцелуями ее лицо, руки и шею.

[¶18] Anna had been preparing herself for this meeting, had thought what she would say to him, but she did not succeed in saying anything of it; his passion mastered her. She tried to calm him, to calm herself, but it was too late. His feeling infected her. Her lips trembled so that for a long while she could say nothing.

> Russian: Анна готовилась к этому свиданью, думала о том, чтò она скажет ему, но она ничего из этого не успела сказать: его страсть охватила ее. Она хотела утишить его, утишить себя, но уже было поздно. Его чувство сообщилось ей. Губы ее дрожали так, что долго она не могла ничего говорить.

[¶19] “Yes, you have conquered me, and I am yours,” she said at last, pressing his hands to her bosom.

> Russian: — Да, ты овладел мною, и я твоя, — выговорила она наконец, прижимая к своей груди его руку.

[¶20] “So it had to be,” he said. “So long as we live, it must be so. I know it now.”

> Russian: — Так должно было быть! — сказал он. — Пока мы живы, это должно быть. Я это знаю теперь.

[¶21] “That’s true,” she said, getting whiter and whiter, and embracing his head. “Still there is something terrible in it after all that has happened.”

> Russian: — Это правда, — говорила она, бледнея всё более и более и обнимая его голову. Всё-таки что-то ужасное есть в этом после всего, что было.

[¶22] “It will all pass, it will all pass; we shall be so happy. Our love, if it could be stronger, will be strengthened by there being something terrible in it,” he said, lifting his head and parting his strong teeth in a smile.

> Russian: — Всё пройдет, всё пройдет, мы будем так счастливы! Любовь наша, если бы могла усилиться, усилилась бы тем, что в ней есть что-то ужасное, — сказал он, поднимая голову и открывая улыбкою свои крепкие зубы.

[¶23] And she could not but respond with a smile—not to his words, but to the love in his eyes. She took his hand and stroked her chilled cheeks and cropped head with it.

> Russian: И она не могла не ответить улыбкой — не словам, а влюбленным глазам его. Она взяла его руку и гладила ею себя по похолодевшим щекам и обстриженным волосам.

[¶24] “I don’t know you with this short hair. You’ve grown so pretty. A boy. But how pale you are!”

> Russian: — Я не узнаю тебя с этими короткими волосами. Ты так похорошела. Мальчик. Но как ты бледна!

[¶25] “Yes, I’m very weak,” she said, smiling. And her lips began trembling again.

> Russian: — Да, я очень слаба, — сказала она улыбаясь. И губы ее опять задрожали.

[¶26] “We’ll go to Italy; you will get strong,” he said.

> Russian: — Мы поедем в Италию, ты поправишься, — сказал он.

[¶27] “Can it be possible we could be like husband and wife, alone, your family with you?” she said, looking close into his eyes.

> Russian: — Неужели это возможно, чтобы мы были как муж с женою, одни, своею семьей с тобой? — сказала она, близко вглядываясь в его глаза.

[¶28] “It only seems strange to me that it can ever have been otherwise.”

> Russian: — Меня только удивляло, как это могло быть когда-нибудь иначе.

[¶29] “Stiva says that _he_ has agreed to everything, but I can’t accept _his_ generosity,” she said, looking dreamily past Vronsky’s face. “I don’t want a divorce; it’s all the same to me now. Only I don’t know what he will decide about Seryozha.”

> Russian: — Стива говорит, что он на всё согласен, но я не могу принять его великодушие, — сказала она, задумчиво глядя мимо лица Вронского. — Я не хочу развода, мне теперь всё равно. Я не знаю только, что он решит об Сереже.

[¶30] He could not conceive how at this moment of their meeting she could remember and think of her son, of divorce. What did it all matter?

> Russian: Он не мог никак понять, как могла она в эту минуту свиданья думать и помнить о сыне, о разводе. Разве не всё равно было?

[¶31] “Don’t speak of that, don’t think of it,” he said, turning her hand in his, and trying to draw her attention to him; but still she did not look at him.

> Russian: — Не говори про это, не думай, — сказал он, поворачивая ее руку в своей и стараясь привлечь к себе ее внимание; но она всё не смотрела на него.

[¶32] “Oh, why didn’t I die! it would have been better,” she said, and silent tears flowed down both her cheeks; but she tried to smile, so as not to wound him.

> Russian: — Ах, зачем я не умерла, лучше бы было! — сказала она, и без рыданий слезы потекли по обеим щекам; но она старалась улыбаться, чтобы не огорчить его.

[¶33] To decline the flattering and dangerous appointment at Tashkend would have been, Vronsky had till then considered, disgraceful and impossible. But now, without an instant’s consideration, he declined it, and observing dissatisfaction in the most exalted quarters at this step, he immediately retired from the army.

> Russian: Отказаться от лестного и опасного назначения в Ташкент, по прежним понятиям Вронского, было бы позорно и невозможно. Но теперь, не задумываясь ни на минуту, он отказался от него и, заметив в высших неодобрение своего поступка, тотчас же вышел в отставку.

[¶34] A month later Alexey Alexandrovitch was left alone with his son in his house at Petersburg, while Anna and Vronsky had gone abroad, not having obtained a divorce, but having absolutely declined all idea of one.

> Russian: Чрез месяц Алексей Александрович остался один с сыном на своей квартире, а Анна с Вронским уехала за границу, не получив развода и решительно отказавшись от него.

## 125. Part Five · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/125/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/125/#p-N

### Part Five · Часть пятая

[¶1] Princess Shtcherbatskaya considered that it was out of the question for the wedding to take place before Lent, just five weeks off, since not half the trousseau could possibly be ready by that time. But she could not but agree with Levin that to fix it for after Lent would be putting it off too late, as an old aunt of Prince Shtcherbatsky’s was seriously ill and might die, and then the mourning would delay the wedding still longer. And therefore, deciding to divide the trousseau into two parts—a larger and smaller trousseau—the princess consented to have the wedding before Lent. She determined that she would get the smaller part of the trousseau all ready now, and the larger part should be made later, and she was much vexed with Levin because he was incapable of giving her a serious answer to the question whether he agreed to this arrangement or not. The arrangement was the more suitable as, immediately after the wedding, the young people were to go to the country, where the more important part of the trousseau would not be wanted.

> Russian: Княгиня Щербацкая находила, что сделать свадьбу до поста, до которого оставалось пять недель, было невозможно, так как половина приданого не могла поспеть к этому времени; но она не могла не согласиться с Левиным, что после поста было бы уже и слишком поздно, так как старая родная тетка князя Щербацкого была очень больна и могла скоро умереть, и тогда траур задержал бы еще свадьбу. И потому, решив разделить приданое на две части, большое и малое приданое, княгиня согласилась сделать свадьбу до поста. Она решила, что малую часть приданого она приготовит всю теперь, большое же вышлет после, и очень сердилась на Левина за то, что он никак не мог серьезно ответить ей, согласен ли он на это или нет. Это соображение было тем более удобно, что молодые ехали тотчас после свадьбы в деревню, где вещи большого приданого не будут нужны.

[¶2] Levin still continued in the same delirious condition in which it seemed to him that he and his happiness constituted the chief and sole aim of all existence, and that he need not now think or care about anything, that everything was being done and would be done for him by others. He had not even plans and aims for the future, he left its arrangement to others, knowing that everything would be delightful. His brother Sergey Ivanovitch, Stepan Arkadyevitch, and the princess guided him in doing what he had to do. All he did was to agree entirely with everything suggested to him. His brother raised money for him, the princess advised him to leave Moscow after the wedding. Stepan Arkadyevitch advised him to go abroad. He agreed to everything. “Do what you choose, if it amuses you. I’m happy, and my happiness can be no greater and no less for anything you do,” he thought. When he told Kitty of Stepan Arkadyevitch’s advice that they should go abroad, he was much surprised that she did not agree to this, and had some definite requirements of her own in regard to their future. She knew Levin had work he loved in the country. She did not, as he saw, understand this work, she did not even care to understand it. But that did not prevent her from regarding it as a matter of great importance. And then she knew their home would be in the country, and she wanted to go, not abroad where she was not going to live, but to the place where their home would be. This definitely expressed purpose astonished Levin. But since he did not care either way, he immediately asked Stepan Arkadyevitch, as though it were his duty, to go down to the country and to arrange everything there to the best of his ability with the taste of which he had so much.

> Russian: Левин продолжал находиться всё в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем не нужно, что всё делается и сделается для него другими. Он даже не имел никаких планов и целей для будущей жизни; он предоставлял решение этого другим, зная, что всё будет прекрасно. Брат его Сергей Иванович, Степан Аркадьич и княгиня руководили его в том, что ему следовало делать. Он только был совершенно согласен на всё, что ему предлагали. Брат занял для него денег, княгиня посоветовала уехать из Москвы после свадьбы. Степан Аркадьич посоветовал ехать за границу. Он на всё был согласен. «Делайте, что хотите, если вам это весело. Я счастлив, и счастье мое не может быть ни больше, ни меньше, что бы вы ни делали», думал он. Когда он передал Кити совет Степана Аркадьича ехать за границу, он очень удивился, что она не соглашалась на это, а имела насчет их будущей жизни какие-то свои определенные требования. Она знала, что у Левина есть дело в деревне, которое он любит. Она, как он видел, не только не понимала этого дела, но и не хотела понимать. Это не мешало ей однако считать это дело очень важным. И потому она знала, что их дом будет в деревне, и желала ехать не за границу, где она не будет жить, а туда, где будет их дом. Это определенно выраженное намерение удивило Левина. Но так как ему было всё равно, он тотчас же попросил Степана Аркадьича, как будто это была его обязанность, ехать в деревню и устроить там всё, что он знает, с тем вкусом, которого у него так много.

[¶3] “But I say,” Stepan Arkadyevitch said to him one day after he had come back from the country, where he had got everything ready for the young people’s arrival, “have you a certificate of having been at confession?”

> Russian: — Однако послушай, — сказал раз Степан Аркадьич Левину, возвратившись из деревни, где он всё устроил для приезда молодых, — есть у тебя свидетельство о том, что ты был на духу?

[¶4] “No. But what of it?”

> Russian: — Нет. А что?

[¶5] “You can’t be married without it.”

> Russian: — Без этого нельзя венчать.

[¶6] “_Aïe, aïe, aïe!_” cried Levin. “Why, I believe it’s nine years since I’ve taken the sacrament! I never thought of it.”

> Russian: — Ай, ай, ай! — вскрикнул Левин. — Я ведь, кажется, уже лет девять не говел. Я и не подумал.

[¶7] “You’re a pretty fellow!” said Stepan Arkadyevitch laughing, “and you call me a Nihilist! But this won’t do, you know. You must take the sacrament.”

> Russian: — Хорош! — смеясь сказал Степан Аркадьич, — а меня же называешь нигилистом! Однако ведь это нельзя. Тебе надо говеть.

[¶8] “When? There are four days left now.”

> Russian: — Когда же? Четыре дня осталось.

[¶9] Stepan Arkadyevitch arranged this also, and Levin had to go to confession. To Levin, as to any unbeliever who respects the beliefs of others, it was exceedingly disagreeable to be present at and take part in church ceremonies. At this moment, in his present softened state of feeling, sensitive to everything, this inevitable act of hypocrisy was not merely painful to Levin, it seemed to him utterly impossible. Now, in the heyday of his highest glory, his fullest flower, he would have to be a liar or a scoffer. He felt incapable of being either. But though he repeatedly plied Stepan Arkadyevitch with questions as to the possibility of obtaining a certificate without actually communicating, Stepan Arkadyevitch maintained that it was out of the question.

> Russian: Степан Аркадьич устроил и это. И Левин стал говеть. Для Левина, как для человека неверующего и вместе с тем уважающего верования других людей, присутствие и участие во всяких церковных обрядах было очень тяжело. Теперь, в том чувствительном ко всему, размягченном состоянии духа, в котором он находился, эта необходимость притворяться была Левину не только тяжела, но показалась совершенно невозможною. Теперь, в состоянии своей славы, своего цветения, он должен будет или лгать или кощунствовать. Он чувствовал себя не в состоянии делать ни того, ни другого. Но сколько он ни допрашивал Степана Аркадьича, нельзя ли получить свидетельство не говея, Степан Аркадьич объявил, что это невозможно.

[¶10] “Besides, what is it to you—two days? And he’s an awfully nice clever old fellow. He’ll pull the tooth out for you so gently, you won’t notice it.”

> Russian: — Да и что тебе стòит — два дня? И он премилый, умный старичок. Он тебе выдернет этот зуб так, что ты и не заметишь.

[¶11] Standing at the first litany, Levin attempted to revive in himself his youthful recollections of the intense religious emotion he had passed through between the ages of sixteen and seventeen. But he was at once convinced that it was utterly impossible to him. He attempted to look at it all as an empty custom, having no sort of meaning, like the custom of paying calls. But he felt that he could not do that either. Levin found himself, like the majority of his contemporaries, in the vaguest position in regard to religion. Believe he could not, and at the same time he had no firm conviction that it was all wrong. And consequently, not being able to believe in the significance of what he was doing nor to regard it with indifference as an empty formality, during the whole period of preparing for the sacrament he was conscious of a feeling of discomfort and shame at doing what he did not himself understand, and what, as an inner voice told him, was therefore false and wrong.

> Russian: Стоя у первой обедни, Левин попытался освежить в себе юношеские воспоминания того сильного религиозного чувства, которое он пережил от шестнадцати до семнадцати лет. Но тотчас же убедился, что это для него совершенно невозможно. Он попытался смотреть на всё это как на не имеющий значения пустой обычай, подобный обычаю делания визитов; но почувствовал, что и этого он никак не мог сделать. Левин находился в отношении к религии, как и большинство его современников, в самом неопределенном положении. Верить он не мог, а вместе с тем он не был твердо убежден в том, чтобы всё это было несправедливо. И поэтому, не будучи в состоянии верить в значительность того, что он делал, ни смотреть на это равнодушно, как на пустую формальность, во всё время этого говенья он испытывал чувство неловкости и стыда, делая то, чего сам не понимает, и потому, как ему говорил внутренний голос, что-то лживое и нехорошее.

[¶12] During the service he would first listen to the prayers, trying to attach some meaning to them not discordant with his own views; then feeling that he could not understand and must condemn them, he tried not to listen to them, but to attend to the thoughts, observations, and memories which floated through his brain with extreme vividness during this idle time of standing in church.

> Russian: Во время службы он то слушал молитвы, стараясь приписывать им значение такое, которое бы не расходилось с его взглядами, то, чувствуя, что он не может понимать и должен осуждать их, старался не слушать их, а занимался своими мыслями, наблюдениями и воспоминаниями, которые с чрезвычайною живостью во время этого праздного стояния в церкви бродили в его голове.

[¶13] He had stood through the litany, the evening service and the midnight service, and the next day he got up earlier than usual, and without having tea went at eight o’clock in the morning to the church for the morning service and the confession.

> Russian: Он отстоял обедню, всенощную и вечерние правила и на другой день, встав раньше обыкновенного, не пив чаю, пришел в восемь часов утра в церковь для слушания утренних правил и исповеди.

[¶14] There was no one in the church but a beggar soldier, two old women, and the church officials. A young deacon, whose long back showed in two distinct halves through his thin undercassock, met him, and at once going to a little table at the wall read the exhortation. During the reading, especially at the frequent and rapid repetition of the same words, “Lord, have mercy on us!” which resounded with an echo, Levin felt that thought was shut and sealed up, and that it must not be touched or stirred now or confusion would be the result; and so standing behind the deacon he went on thinking of his own affairs, neither listening nor examining what was said. “It’s wonderful what expression there is in her hand,” he thought, remembering how they had been sitting the day before at a corner table. They had nothing to talk about, as was almost always the case at this time, and laying her hand on the table she kept opening and shutting it, and laughed herself as she watched her action. He remembered how he had kissed it and then had examined the lines on the pink palm. “Have mercy on us again!” thought Levin, crossing himself, bowing, and looking at the supple spring of the deacon’s back bowing before him. “She took my hand then and examined the lines. ‘You’ve got a splendid hand,’ she said.” And he looked at his own hand and the short hand of the deacon. “Yes, now it will soon be over,” he thought. “No, it seems to be beginning again,” he thought, listening to the prayers. “No, it’s just ending: there he is bowing down to the ground. That’s always at the end.”

> Russian: В церкви никого не было, кроме нищего солдата, двух старушек и церковнослужителей. Молодой дьякон, с двумя резко обозначавшимися половинками длинной спины под тонким подрясником, встретил его и тотчас же, подойдя к столику у стены, стал читать правила. По мере чтения, в особенности при частом и быстром повторении тех же слов: «Господи помилуй», которые звучали как «помилос, помилос», Левин чувствовал, что мысль его заперта и запечатана и что трогать и шевелить ее теперь не следует, а то выйдет путаница, и потому он, стоя позади дьякона, продолжал, не слушая и не вникая, думать о своем. «Удивительно много выражения в ее руке», думал он, вспоминая, как вчера они сидели у углового стола. Говорить им не о чем было, как всегда почти в это время, и она, положив на стол руку, раскрывала и закрывала ее и сама засмеялась, глядя на ее движение. Он вспомнил, как он поцеловал эту руку и как потом рассматривал сходящиеся черты на розовой ладони. «Опять помилос», подумал Левин, крестясь, кланяясь и глядя на гибкое движение спины кланяющегося дьякона. «Она взяла потом мою руку и рассматривала линии: — у тебя славная рука, сказала она». И он посмотрел на свою руку и на короткую руку дьякона. — «Да, теперь скоро кончится, — думал он. — Нет, кажется, опять сначала, — подумал он, прислушиваясь к молитвам. — Нет, кончается; вот уже он кланяется в землю. Это всегда пред концом».

[¶15] The deacon’s hand in a plush cuff accepted a three-rouble note unobtrusively, and the deacon said he would put it down in the register, and his new boots creaking jauntily over the flagstones of the empty church, he went to the altar. A moment later he peeped out thence and beckoned to Levin. Thought, till then locked up, began to stir in Levin’s head, but he made haste to drive it away. “It will come right somehow,” he thought, and went towards the altar-rails. He went up the steps, and turning to the right saw the priest. The priest, a little old man with a scanty grizzled beard and weary, good-natured eyes, was standing at the altar-rails, turning over the pages of a missal. With a slight bow to Levin he began immediately reading prayers in the official voice. When he had finished them he bowed down to the ground and turned, facing Levin.

> Russian: Незаметно получив рукою в плисовом обшлаге трехрублевую бумажку, дьякон сказал, что он запишет, и, бойко звуча новыми сапогами по плитам пустой церкви, прошел в алтарь. Через минуту он выглянул оттуда и поманил Левина. Запертая до сих пор мысль зашевелилась в голове Левина, но он поспешил отогнать ее. «Как-нибудь устроится», подумал он и пошел к амвону. Он вошел на ступеньки и, повернув направо, увидал священника. Старичок-священник, с редкою полуседою бородой, с усталыми, добрыми глазами, стоял у аналоя и перелистывал требник. Слегка поклонившись Левину, он тотчас же начал читать привычным голосом молитвы. Окончив их, он поклонился в землю и обратился лицом к Левину.

[¶16] “Christ is present here unseen, receiving your confession,” he said, pointing to the crucifix. “Do you believe in all the doctrines of the Holy Apostolic Church?” the priest went on, turning his eyes away from Levin’s face and folding his hands under his stole.

> Russian: — Здесь Христос невидимо предстоит, принимая вашу исповедь, — сказал он, указывая на Распятие. — Веруете ли вы во всё то, чему учит нас Святая Апостольская Церковь? — продолжал священник, отворачивая глаза от лица Левина и складывая руки под эпитрахиль.

[¶17] “I have doubted, I doubt everything,” said Levin in a voice that jarred on himself, and he ceased speaking.

> Russian: — Я сомневался, я сомневаюсь во всем, — проговорил Левин неприятным для себя голосом и замолчал.

[¶18] The priest waited a few seconds to see if he would not say more, and closing his eyes he said quickly, with a broad, Vladimirsky accent:

> Russian: Священник подождал несколько секунд, не скажет ли он еще чего, и, закрыв глаза, быстрым владимирским на «о» говором сказал:

[¶19] “Doubt is natural to the weakness of mankind, but we must pray that God in His mercy will strengthen us. What are your special sins?” he added, without the slightest interval, as though anxious not to waste time.

> Russian: — Сомнения свойственны слабости человеческой, но мы должны молиться, чтобы милосердый Господь укрепил нас. Какие особенные грехи имеете? — прибавил он без малейшего промежутка, как бы стараясь не терять времени.

[¶20] “My chief sin is doubt. I have doubts of everything, and for the most part I am in doubt.”

> Russian: — Мой главный грех есть сомнение. Я во всем сомневаюсь и большею частью нахожусь в сомнении.

[¶21] “Doubt is natural to the weakness of mankind,” the priest repeated the same words. “What do you doubt about principally?”

> Russian: — Сомнение свойственно слабости человеческой, — повторил те же слова священник. — В чем же преимущественно вы сомневаетесь?

[¶22] “I doubt of everything. I sometimes even have doubts of the existence of God,” Levin could not help saying, and he was horrified at the impropriety of what he was saying. But Levin’s words did not, it seemed, make much impression on the priest.

> Russian: — Я во всем сомневаюсь. Я сомневаюсь иногда даже в существовании Бога, — невольно сказал Левин и ужаснулся неприличию того, что он говорил. Но на священника слова Левина не произвели, как казалось, впечатления.

[¶23] “What sort of doubt can there be of the existence of God?” he said hurriedly, with a just perceptible smile.

> Russian: — Какие же могут быть сомнения в существовании Бога? — с чуть заметною улыбкой поспешно сказал он.

[¶24] Levin did not speak.

> Russian: Левин молчал.

[¶25] “What doubt can you have of the Creator when you behold His creation?” the priest went on in the rapid customary jargon. “Who has decked the heavenly firmament with its lights? Who has clothed the earth in its beauty? How explain it without the Creator?” he said, looking inquiringly at Levin.

> Russian: — Какое же вы можете иметь сомнение о Творце, когда вы воззрите на творения Его? — продолжал священник быстрым, привычным говором. — Кто же украсил светилами свод небесный? Кто облек землю в красоту ее? Как же без Творца? — сказал он, вопросительно взглянув на Левина.

[¶26] Levin felt that it would be improper to enter upon a metaphysical discussion with the priest, and so he said in reply merely what was a direct answer to the question.

> Russian: Левин чувствовал, что неприлично было бы вступать в философские прения со священником, и потому сказал в ответ только то, что прямо относилось к вопросу.

[¶27] “I don’t know,” he said.

> Russian: — Я не знаю, — сказал он.

[¶28] “You don’t know! Then how can you doubt that God created all?” the priest said, with good-humored perplexity.

> Russian: — Не знаете? То как же вы сомневаетесь в том, что Бог сотворил всё? — с веселым недоумением сказал священник.

[¶29] “I don’t understand it at all,” said Levin, blushing, and feeling that his words were stupid, and that they could not be anything but stupid in such a position.

> Russian: — Я не понимаю ничего, — сказал Левин, краснея и чувствуя, что слова его глупы и что они не могут не быть глупы в таком положении.

[¶30] “Pray to God and beseech Him. Even the holy fathers had doubts, and prayed to God to strengthen their faith. The devil has great power, and we must resist him. Pray to God, beseech Him. Pray to God,” he repeated hurriedly.

> Russian: — Молитесь Богу и просите Его. Даже святые отцы имели сомнения и просили Бога об утверждении своей веры. Дьявол имеет большую силу, и мы не должны поддаваться ему. Молитесь Богу, просите Его. Молитесь Богу, — повторил он поспешно.

[¶31] The priest paused for some time, as though meditating.

> Russian: Священник помолчал несколько времени, как бы задумавшись.

[¶32] “You’re about, I hear, to marry the daughter of my parishioner and son in the spirit, Prince Shtcherbatsky?” he resumed, with a smile. “An excellent young lady.”

> Russian: — Вы, как я слышал, собираетесь вступить в брак с дочерью моего прихожанина и сына духовного, князя Щербацкого? — прибавил он с улыбкой. — Прекрасная девица!

[¶33] “Yes,” answered Levin, blushing for the priest. “What does he want to ask me about this at confession for?” he thought.

> Russian: — Да, — краснея за священника, отвечал Левин. «К чему ему нужно спрашивать об этом на исповеди?» подумал он.

[¶34] And, as though answering his thought, the priest said to him:

> Russian: И, как бы отвечая на его мысль, священник сказал ему:

[¶35] “You are about to enter into holy matrimony, and God may bless you with offspring. Well, what sort of bringing-up can you give your babes if you do not overcome the temptation of the devil, enticing you to infidelity?” he said, with gentle reproachfulness. “If you love your child as a good father, you will not desire only wealth, luxury, honor for your infant; you will be anxious for his salvation, his spiritual enlightenment with the light of truth. Eh? What answer will you make him when the innocent babe asks you: ‘Papa! who made all that enchants me in this world—the earth, the waters, the sun, the flowers, the grass?’ Can you say to him: ‘I don’t know’? You cannot but know, since the Lord God in His infinite mercy has revealed it to us. Or your child will ask you: ‘What awaits me in the life beyond the tomb?’ What will you say to him when you know nothing? How will you answer him? Will you leave him to the allurements of the world and the devil? That’s not right,” he said, and he stopped, putting his head on one side and looking at Levin with his kindly, gentle eyes.

> Russian: — Вы собираетесь вступить в брак, и Бог, может быть, наградит вас потомством, не так ли? Что же, какое воспитание можете дать вы вашим малюткам, если не победите в себе искушение дьявола, влекущего вас к неверию? — сказал он с кроткою укоризной. — Если вы любите свое чадо, то вы, как добрый отец, не одного богатства, роскоши, почести будете желать своему детищу; вы будете желать его спасения, его духовного просвещения светом истины. Не так ли? Что же вы ответите ему, когда невинный малютка спросит у вас: «папаша! кто сотворил всё, что прельщает меня в этом мире, — землю, воды, солнце, цветы, травы?» Неужели вы скажете ему: «я не знаю»? Вы не можете не знать, когда Господь Бог по великой милости своей открыл вам это. Или дитя ваше спросит вас: «что ждет меня в загробной жизни?» Что вы скажете ему, когда вы ничего не знаете? Как же вы будете отвечать ему? Предоставите его прелести мира и дьявола? Это нехорошо! — сказал он и остановился, склонив голову набок и глядя на Левина добрыми, кроткими глазами.

[¶36] Levin made no answer this time, not because he did not want to enter upon a discussion with the priest, but because, so far, no one had ever asked him such questions, and when his babes did ask him those questions, it would be time enough to think about answering them.

> Russian: Левин ничего не отвечал теперь — не потому, что он не хотел вступать в спор со священником, но потому, что никто ему не задавал таких вопросов, а когда малютки его будут задавать эти вопросы, еще будет время подумать, что отвечать.

[¶37] “You are entering upon a time of life,” pursued the priest, “when you must choose your path and keep to it. Pray to God that He may in His mercy aid you and have mercy on you!” he concluded. “Our Lord and God, Jesus Christ, in the abundance and riches of His loving-kindness, forgives this child....” and, finishing the prayer of absolution, the priest blessed him and dismissed him.

> Russian: — Вы вступаете в пору жизни, — продолжал священник, — когда надо избрать путь и держаться его. Молитесь Богу, чтоб он по своей благости помог вам и помиловал, — заключил он. «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами своего человеколюбия, да простит ти чадо»... И, окончив разрешительную молитву, священник благословил и отпустил его.

[¶38] On getting home that day, Levin had a delightful sense of relief at the awkward position being over and having been got through without his having to tell a lie. Apart from this, there remained a vague memory that what the kind, nice old fellow had said had not been at all so stupid as he had fancied at first, and that there was something in it that must be cleared up.

> Russian: Вернувшись в этот день домой, Левин испытывал радостное чувство того, что неловкое положение кончилось и кончилось так, что ему не пришлось лгать. Кроме того, у него осталось неясное воспоминание о том, что то, что говорил этот добрый и милый старичок, было совсем не так глупо, как ему показалось сначала, и что тут что-то есть такое, что нужно уяснить.

[¶39] “Of course, not now,” thought Levin, “but some day later on.” Levin felt more than ever now that there was something not clear and not clean in his soul, and that, in regard to religion, he was in the same position which he perceived so clearly and disliked in others, and for which he blamed his friend Sviazhsky.

> Russian: «Разумеется, не теперь, — думал Левин, — но когда-нибудь после». Левин, больше чем прежде, чувствовал теперь, что в душе у него что-то неясно и нечисто и что в отношении к религии он находится в том же самом положении, которое он так ясно видел и не любил в других и за которое он упрекал приятеля своего Свияжского.

[¶40] Levin spent that evening with his betrothed at Dolly’s, and was in very high spirits. To explain to Stepan Arkadyevitch the state of excitement in which he found himself, he said that he was happy like a dog being trained to jump through a hoop, who, having at last caught the idea, and done what was required of him, whines and wags its tail, and jumps up to the table and the windows in its delight.

> Russian: Проводя этот вечер с невестой у Долли, Левин был особенно весел и, объясняя Степану Аркадьичу то возбужденное состояние, в котором он находился, сказал, что ему весело, как собаке, которую учили скакать через обруч и которая, поняв наконец и совершив то, что от нее требуется, взвизгивает и, махая хвостом, прыгает от восторга на столы и окна.

## 126. Part Five · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126/#p-N

[¶0] On the day of the wedding, according to the Russian custom (the princess and Darya Alexandrovna insisted on strictly keeping all the customs), Levin did not see his betrothed, and dined at his hotel with three bachelor friends, casually brought together at his rooms. These were Sergey Ivanovitch, Katavasov, a university friend, now professor of natural science, whom Levin had met in the street and insisted on taking home with him, and Tchirikov, his best man, a Moscow conciliation-board judge, Levin’s companion in his bear-hunts. The dinner was a very merry one: Sergey Ivanovitch was in his happiest mood, and was much amused by Katavasov’s originality. Katavasov, feeling his originality was appreciated and understood, made the most of it. Tchirikov always gave a lively and good-humored support to conversation of any sort.

> Russian: В день свадьбы Левин, по обычаю (на исполнении всех обычаев строго настаивали княгиня и Дарья Александровна), не видал своей невесты и обедал у себя в гостинице со случайно собравшимися к нему тремя холостяками: Сергей Иванович, Катавасов, товарищ по университету, теперь профессор естественных наук, которого, встретив на улице, Левин затащил к себе, и Чириков, шафер, московский мировой судья, товарищ Левина по медвежьей охоте. Обед был очень веселый. Сергей Иванович был в самом хорошем расположении духа и забавлялся оригинальностью Катавасова. Катавасов, чувствуя, что его оригинальность оценена и понимаема, щеголял ею. Чириков весело и добродушно поддерживал всякий разговор.

[¶1] “See, now,” said Katavasov, drawling his words from a habit acquired in the lecture-room, “what a capable fellow was our friend Konstantin Dmitrievitch. I’m not speaking of present company, for he’s absent. At the time he left the university he was fond of science, took an interest in humanity; now one-half of his abilities is devoted to deceiving himself, and the other to justifying the deceit.”

> Russian: — Ведь вот, — говорил Катавасов, по привычке, приобретенной на кафедре, растягивая свои слова, — какой был способный малый наш приятель Константин Дмитрич. Я говорю про отсутствующих, потому что его уж нет. И науку любил тогда, по выходе из университета, и интересы имел человеческие; теперь же одна половина его способностей направлена на то, чтоб обманывать себя, и другая — чтоб оправдывать этот обман.

[¶2] “A more determined enemy of matrimony than you I never saw,” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Более решительного врага женитьбы, как вы, я не видал, — сказал Сергей Иванович.

[¶3] “Oh, no, I’m not an enemy of matrimony. I’m in favor of division of labor. People who can do nothing else ought to rear people while the rest work for their happiness and enlightenment. That’s how I look at it. To muddle up two trades is the error of the amateur; I’m not one of their number.”

> Russian: — Нет, я не враг. Я друг разделения труда. Люди, которые делать ничего не могут, должны делать людей, а остальные — содействовать их просвещению и счастью. Вот как я понимаю. Мешать два эти ремесла есть тьма охотников, я не из их числа.

[¶4] “How happy I shall be when I hear that you’re in love!” said Levin. “Please invite me to the wedding.”

> Russian: — Как я буду счастлив, когда узнаю, что вы влюбитесь! — сказал Левин. — Пожалуйста, позовите меня на свадьбу.

[¶5] “I’m in love now.”

> Russian: — Я влюблен уже.

[¶6] “Yes, with a cuttlefish! You know,” Levin turned to his brother, “Mihail Semyonovitch is writing a work on the digestive organs of the....”

> Russian: — Да, в каракатицу. Ты знаешь, — обратился Левин к брату, — Михаил Семеныч пишет сочинение о питании и...

[¶7] “Now, make a muddle of it! It doesn’t matter what about. And the fact is, I certainly do love cuttlefish.”

> Russian: — Ну, уж не путайте! Это всё равно, о чем. Дело в том, что я точно люблю каракатицу.

[¶8] “But that’s no hindrance to your loving your wife.”

> Russian: — Но она не помешает вам любить жену.

[¶9] “The cuttlefish is no hindrance. The wife is the hindrance.”

> Russian: — Она-то не помешает, да жена помешает.

[¶10] “Why so?”

> Russian: — Отчего же?

[¶11] “Oh, you’ll see! You care about farming, hunting,—well, you’d better look out!”

> Russian: — А вот увидите. Вы вот хозяйство любите, охоту, — ну посмотрите!

[¶12] “Arhip was here today; he said there were a lot of elks in Prudno, and two bears,” said Tchirikov.

> Russian: — А нынче Архип был, говорил, что лосей пропасть в Прудном и два медведя, — сказал Чириков.

[¶13] “Well, you must go and get them without me.”

> Russian: — Ну, уж вы их без меня возьмете.

[¶14] “Ah, that’s the truth,” said Sergey Ivanovitch. “And you may say good-bye to bear-hunting for the future—your wife won’t allow it!”

> Russian: — Вот и правда, — сказал Сергей Иванович. — Да и вперед простись с медвежьею охотой, — жена не пустит!

[¶15] Levin smiled. The picture of his wife not letting him go was so pleasant that he was ready to renounce the delights of looking upon bears forever.

> Russian: Левин улыбнулся. Представление, что жена его не пустит, было ему так приятно, что он готов был навсегда отказаться от удовольствия видеть медведей.

[¶16] “Still, it’s a pity they should get those two bears without you. Do you remember last time at Hapilovo? That was a delightful hunt!” said Tchirikov.

> Russian: — А ведь всё-таки жалко, что этих двух медведей без вас возьмут. А помните в Хапилове последний раз? Чудная была бы охота, — сказал Чириков.

[¶17] Levin had not the heart to disillusion him of the notion that there could be something delightful apart from her, and so said nothing.

> Russian: Левин не хотел его разочаровывать в том, что где-нибудь может быть что-нибудь хорошее без нее, и потому ничего не сказал.

[¶18] “There’s some sense in this custom of saying good-bye to bachelor life,” said Sergey Ivanovitch. “However happy you may be, you must regret your freedom.”

> Russian: — Недаром установился этот обычай прощаться с холостою жизнью, — сказал Сергей Иванович. — Как ни будь счастлив, всё-таки жаль свободы.

[¶19] “And confess there is a feeling that you want to jump out of the window, like Gogol’s bridegroom?”

> Russian: — А признайтесь, есть это чувство, как у Гоголевского жениха, что в окошко хочется выпрыгнуть?

[¶20] “Of course there is, but it isn’t confessed,” said Katavasov, and he broke into loud laughter.

> Russian: — Наверно есть, но не признается! — сказал Катавасов и громко захохотал.

[¶21] “Oh, well, the window’s open. Let’s start off this instant to Tver! There’s a big she-bear; one can go right up to the lair. Seriously, let’s go by the five o’clock! And here let them do what they like,” said Tchirikov, smiling.

> Russian: — Что же, окошко открыто... Поедем сейчас в Тверь! Одна медведица, на берлогу можно итти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят, — сказал улыбаясь Чириков.

[¶22] “Well, now, on my honor,” said Levin, smiling, “I can’t find in my heart that feeling of regret for my freedom.”

> Russian: — Ну вот ей-Богу, — улыбаясь сказал Левин, — что не могу найти в своей душе этого чувства сожаления о своей свободе!

[¶23] “Yes, there’s such a chaos in your heart just now that you can’t find anything there,” said Katavasov. “Wait a bit, when you set it to rights a little, you’ll find it!”

> Russian: — Да у вас в душе такой хаос теперь, что ничего не найдете, — сказал Катавасов. — Погодите, как разберетесь немножко, то найдете!

[¶24] “No; if so, I should have felt a little, apart from my feeling” (he could not say love before them) “and happiness, a certain regret at losing my freedom.... On the contrary, I am glad at the very loss of my freedom.”

> Russian: — Нет, я бы чувствовал хотя немного, что, кроме своего чувства (он не хотел сказать при нем — любви)... и счастия, всё-таки жаль потерять свободу... Напротив, я этой-то потере свободы и рад.

[¶25] “Awful! It’s a hopeless case!” said Katavasov. “Well, let’s drink to his recovery, or wish that a hundredth part of his dreams may be realized—and that would be happiness such as never has been seen on earth!”

> Russian: — Плохо! Безнадежный субъект! — сказал Катавасов. — Ну, выпьем за его исцеление или пожелаем ему только, чтоб хоть одна сотая его мечтаний сбылась. И это уж будет такое счастье, какое не бывало на земле!

[¶26] Soon after dinner the guests went away to be in time to be dressed for the wedding.

> Russian: Вскоре после обеда гости уехали, чтоб успеть переодеться к свадьбе.

[¶27] When he was left alone, and recalled the conversation of these bachelor friends, Levin asked himself: had he in his heart that regret for his freedom of which they had spoken? He smiled at the question. “Freedom! What is freedom for? Happiness is only in loving and wishing her wishes, thinking her thoughts, that is to say, not freedom at all—that’s happiness!”

> Russian: Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свободе, о котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, — вот это счастье!»

[¶28] “But do I know her ideas, her wishes, her feelings?” some voice suddenly whispered to him. The smile died away from his face, and he grew thoughtful. And suddenly a strange feeling came upon him. There came over him a dread and doubt—doubt of everything.

> Russian: «Но знаю ли я ее мысли, ее желания, ее чувства?» вдруг шепнул ему какой-то голос. Улыбка исчезла с его лица, и он задумался. И вдруг на него нашло странное чувство. На него нашел страх и сомнение, сомнение во всем.

[¶29] “What if she does not love me? What if she’s marrying me simply to be married? What if she doesn’t see herself what she’s doing?” he asked himself. “She may come to her senses, and only when she is being married realize that she does not and cannot love me.” And strange, most evil thoughts of her began to come to him. He was jealous of Vronsky, as he had been a year ago, as though the evening he had seen her with Vronsky had been yesterday. He suspected she had not told him everything.

> Russian: «Что как она не любит меня? Что как она выходит за меня только для того, чтобы выйти замуж? Что если она сама не знает того, что делает? — спрашивал он себя. — Она может опомниться и, только выйдя замуж, поймет, что не любит и не могла любить меня». И странные, самые дурные мысли о ней стали приходить ему. Он ревновал ее к Вронскому, как год тому назад, как будто этот вечер, когда он видел ее с Вронским, был вчера. Он подозревал, что она не всё сказала ему.

[¶30] He jumped up quickly. “No, this can’t go on!” he said to himself in despair. “I’ll go to her; I’ll ask her; I’ll say for the last time: we are free, and hadn’t we better stay so? Anything’s better than endless misery, disgrace, unfaithfulness!” With despair in his heart and bitter anger against all men, against himself, against her, he went out of the hotel and drove to her house.

> Russian: Он быстро вскочил. «Нет, это так нельзя! — сказал он себе с отчаянием. — Пойду к ней, спрошу, скажу последний раз: мы свободны, и не лучше ли остановиться? Всё лучше, чем вечное несчастие, позор, неверность!!» С отчаянием в сердце и со злобой на всех людей, на себя, на нее он вышел из гостиницы и поехал к ней.

[¶31] He found her in one of the back rooms. She was sitting on a chest and making some arrangements with her maid, sorting over heaps of dresses of different colors, spread on the backs of chairs and on the floor.

> Russian: Он застал ее в задних комнатах. Она сидела на сундуке и о чем-то распоряжалась с девушкой, разбирая кучи разноцветных платьев, разложенных на спинках стульев и на полу.

[¶32] “Ah!” she cried, seeing him, and beaming with delight. “Kostya! Konstantin Dmitrievitch!” (These latter days she used these names almost alternately.) “I didn’t expect you! I’m going through my wardrobe to see what’s for whom....”

> Russian: — Ах! — вскрикнула она, увидав его и вся просияв от радости. — Как ты, как же вы (до этого последнего дня она говорила ему то «ты», то «вы»)? Вот не ждала! А я разбираю мои девичьи платья, кому какое...

[¶33] “Oh! that’s very nice!” he said gloomily, looking at the maid.

> Russian: — А! это очень хорошо! — сказал он, мрачно глядя на девушку.

[¶34] “You can go, Dunyasha, I’ll call you presently,” said Kitty. “Kostya, what’s the matter?” she asked, definitely adopting this familiar name as soon as the maid had gone out. She noticed his strange face, agitated and gloomy, and a panic came over her.

> Russian: — Уйди, Дуняша, я позову тогда, — сказала Кити. — Что с тобой? — спросила она, решительно говоря ему «ты», как только девушка вышла. Она заметила его странное лицо, взволнованное и мрачное, и на нее нашел страх.

[¶35] “Kitty! I’m in torture. I can’t suffer alone,” he said with despair in his voice, standing before her and looking imploringly into her eyes. He saw already from her loving, truthful face, that nothing could come of what he had meant to say, but yet he wanted her to reassure him herself. “I’ve come to say that there’s still time. This can all be stopped and set right.”

> Russian: — Кити! я мучаюсь. Я не могу один мучаться, — сказал он с отчаянием в голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще глядя ей в глаза. Он уже видел по ее любящему правдивому лицу, что ничего не может выйти из того, что он намерен был сказать, но ему всё-таки нужно было, чтоб она сама разуверила его. — Я приехал сказать, что еще время не ушло. Это всё можно уничтожить и поправить.

[¶36] “What? I don’t understand. What is the matter?”

> Russian: — Что? Я ничего не понимаю. Что с тобой?

[¶37] “What I have said a thousand times over, and can’t help thinking ... that I’m not worthy of you. You couldn’t consent to marry me. Think a little. You’ve made a mistake. Think it over thoroughly. You can’t love me.... If ... better say so,” he said, not looking at her. “I shall be wretched. Let people say what they like; anything’s better than misery.... Far better now while there’s still time....”

> Russian: — То, что я тысячу раз говорил и не могу не думать... то, что я не стою тебя. Ты не могла согласиться выйти за меня замуж. Ты подумай. Ты ошиблась. Ты подумай хорошенько. Ты не можешь любить меня... Если... лучше скажи, — говорил он, не глядя на нее. — Я буду несчастлив. Пускай все говорят, чтò хотят; всё лучше, чем несчастье... Всё лучше теперь, пока есть время...

[¶38] “I don’t understand,” she answered, panic-stricken; “you mean you want to give it up ... don’t want it?”

> Russian: — Я не понимаю, — испуганно отвечала она, — то есть что ты хочешь отказаться... что не надо?

[¶39] “Yes, if you don’t love me.”

> Russian: — Да, если ты не любишь меня.

[¶40] “You’re out of your mind!” she cried, turning crimson with vexation. But his face was so piteous, that she restrained her vexation, and flinging some clothes off an armchair, she sat down beside him. “What are you thinking? tell me all.”

> Russian: — Ты с ума сошел! — вскрикнула она, покраснев от досады. Но лицо его было так жалко, что она удержала свою досаду и, сбросив платья с кресла, пересела ближе к нему. — Что ты думаешь? скажи всё.

[¶41] “I am thinking you can’t love me. What can you love me for?”

> Russian: — Я думаю, что ты не можешь любить меня. За что ты можешь любить меня?

[¶42] “My God! what can I do?...” she said, and burst into tears.

> Russian: — Боже мой! что же я могу?... — сказала она и заплакала.

[¶43] “Oh! what have I done?” he cried, and kneeling before her, he fell to kissing her hands.

> Russian: — Ах, что я сделал! — вскрикнул он и, став пред ней на колени, стал целовать ее руки.

[¶44] When the princess came into the room five minutes later, she found them completely reconciled. Kitty had not simply assured him that she loved him, but had gone so far—in answer to his question, what she loved him for—as to explain what for. She told him that she loved him because she understood him completely, because she knew what he would like, and because everything he liked was good. And this seemed to him perfectly clear. When the princess came to them, they were sitting side by side on the chest, sorting the dresses and disputing over Kitty’s wanting to give Dunyasha the brown dress she had been wearing when Levin proposed to her, while he insisted that that dress must never be given away, but Dunyasha must have the blue one.

> Russian: Когда княгиня через пять минут вошла в комнату, она нашла их уже совершенно помирившимися. Кити не только уверила его, что она его любит, но даже, отвечая на его вопрос, за что она любит его, объяснила ему за что. Она сказала ему, что она любит его за то, что она понимает его всего, за то, что она знает, чтò он должен любить, и что всё, что он любит, всё хорошо. И это показалось ему вполне ясно. Когда княгиня вошла к ним, они рядом сидели на сундуке, разбирали платья и спорили о том, что Кити хотела отдать Дуняше то коричневое платье, в котором она была, когда Левин ей сделал предложение, а он настаивал, чтоб это платье никому не отдавать, а дать Дуняше голубое.

[¶45] “How is it you don’t see? She’s a brunette, and it won’t suit her.... I’ve worked it all out.”

> Russian: — Как ты не понимаешь? Она брюнетка, и ей не будет итти... У меня это всё рассчитано.

[¶46] Hearing why he had come, the princess was half humorously, half seriously angry with him, and sent him home to dress and not to hinder Kitty’s hair-dressing, as Charles the hair-dresser was just coming.

> Russian: Узнав, зачем он приезжал, княгиня полушуточно-полусерьезно рассердилась и услала его домой одеваться и не мешать Кити причесываться, так как Шарль сейчас приедет.

[¶47] “As it is, she’s been eating nothing lately and is losing her looks, and then you must come and upset her with your nonsense,” she said to him. “Get along with you, my dear!”

> Russian: — Она и так ничего не ест все эти дни и подурнела, а ты еще ее расстраиваешь своими глупостями, — сказала она ему. — Убирайся, убирайся, любезный.

[¶48] Levin, guilty and shamefaced, but pacified, went back to his hotel. His brother, Darya Alexandrovna, and Stepan Arkadyevitch, all in full dress, were waiting for him to bless him with the holy picture. There was no time to lose. Darya Alexandrovna had to drive home again to fetch her curled and pomaded son, who was to carry the holy pictures after the bride. Then a carriage had to be sent for the best man, and another that would take Sergey Ivanovitch away would have to be sent back.... Altogether there were a great many most complicated matters to be considered and arranged. One thing was unmistakable, that there must be no delay, as it was already half-past six.

> Russian: Левин, виноватый и пристыженный, но успокоенный, вернулся в свою гостиницу. Его брат, Дарья Александровна и Степан Аркадьич, все в полном туалете, уже ждали его, чтобы благословить образом. Медлить некогда было. Дарья Александровна должна была еще заехать домой, с тем чтобы взять своего напомаженного и завитого сына, который должен был везти образ с невестой. Потом одну карету надо было послать за шафером, а другую, которая отвезет Сергея Ивановича, прислать назад... Вообще соображений, весьма сложных, было очень много. Одно было несомненно, что надо было не мешкать, потому что уже половина седьмого.

[¶49] Nothing special happened at the ceremony of benediction with the holy picture. Stepan Arkadyevitch stood in a comically solemn pose beside his wife, took the holy picture, and telling Levin to bow down to the ground, he blessed him with his kindly, ironical smile, and kissed him three times; Darya Alexandrovna did the same, and immediately was in a hurry to get off, and again plunged into the intricate question of the destinations of the various carriages.

> Russian: Из благословенья образом ничего не вышло. Степан Аркадьич стал в комически-торжественную позу рядом с женою; взял образ и, велев Левину кланяться в землю, благословил его с доброю и насмешливою улыбкой и поцеловал его троекратно; то же сделала и Дарья Александровна и тотчас же заспешила ехать и опять запуталась в предначертаниях движения экипажей.

[¶50] “Come, I’ll tell you how we’ll manage: you drive in our carriage to fetch him, and Sergey Ivanovitch, if he’ll be so good, will drive there and then send his carriage.”

> Russian: — Ну, так вот что мы сделаем: ты поезжай в нашей карете за ним, а Сергей Иванович уже если бы был так добр заехать, а потом послать.

[¶51] “Of course; I shall be delighted.”

> Russian: — Что же, я очень рад.

[¶52] “We’ll come on directly with him. Are your things sent off?” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — А мы сейчас с ним приедем. Вещи отправлены? — сказал Степан Аркадьич.

[¶53] “Yes,” answered Levin, and he told Kouzma to put out his clothes for him to dress.

> Russian: — Отправлены, — отвечал Левин и велел Кузьме подавать одеваться.

## 127. Part Five · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/127/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/127/#p-N

[¶0] A crowd of people, principally women, was thronging round the church lighted up for the wedding. Those who had not succeeded in getting into the main entrance were crowding about the windows, pushing, wrangling, and peeping through the gratings.

> Russian: Толпа народа, в особенности женщин, окружала освещенную для свадьбы церковь. Те, которые не успели проникнуть в средину, толпились около окон, толкаясь, споря и заглядывая сквозь решетки.

[¶1] More than twenty carriages had already been drawn up in ranks along the street by the police. A police officer, regardless of the frost, stood at the entrance, gorgeous in his uniform. More carriages were continually driving up, and ladies wearing flowers and carrying their trains, and men taking off their helmets or black hats kept walking into the church. Inside the church both lusters were already lighted, and all the candles before the holy pictures. The gilt on the red ground of the holy picture-stand, and the gilt relief on the pictures, and the silver of the lusters and candlesticks, and the stones of the floor, and the rugs, and the banners above in the choir, and the steps of the altar, and the old blackened books, and the cassocks and surplices—all were flooded with light. On the right side of the warm church, in the crowd of frock coats and white ties, uniforms and broadcloth, velvet, satin, hair and flowers, bare shoulders and arms and long gloves, there was discreet but lively conversation that echoed strangely in the high cupola. Every time there was heard the creak of the opened door the conversation in the crowd died away, and everybody looked round expecting to see the bride and bridegroom come in. But the door had opened more than ten times, and each time it was either a belated guest or guests, who joined the circle of the invited on the right, or a spectator, who had eluded or softened the police officer, and went to join the crowd of outsiders on the left. Both the guests and the outside public had by now passed through all the phases of anticipation.

> Russian: Больше двадцати карет уже были расставлены жандармами вдоль по улице. Полицейский офицер, пренебрегая морозом, стоял у входа, сияя своим мундиром. Беспрестанно подъезжали еще экипажи, и то дамы в цветах с поднятыми шлейфами, то мужчины, снимая кепи или черную шляпу, вступали в церковь. В самой церкви уже были зажжены обе люстры и все свечи у местных образов. Золотое сияние на красном фоне иконостаса, и золоченая резьба икон, и серебро паникадил и подсвечников, и плиты пола, и коврики, и хоругви вверху у клиросов, и ступеньки амвона, и старые почерневшие книги, и подрясники, и стихари — всё было залито светом. На правой стороне теплой церкви, в толпе фраков и белых галстуков, мундиров и штофов, бархата, атласа, волос, цветов, обнаженных плеч и рук и высоких перчаток, шел сдержанный и оживленный говор, странно отдававшийся в высоком куполе. Каждый раз, как раздавался писк отворяемой двери, говор в толпе затихал, и все оглядывались, ожидая видеть входящих жениха и невесту. Но дверь уже отворялась более чем десять раз, и каждый раз это был или запоздавший гость или гостья, присоединявшиеся к кружку званых, направо, или зрительница, обманувшая или умилостивившая полицейского офицера, присоединявшаяся к чужой толпе налево. И родные и посторонние уже прошли чрез все фазы ожидания.

[¶2] At first they imagined that the bride and bridegroom would arrive immediately, and attached no importance at all to their being late. Then they began to look more and more often towards the door, and to talk of whether anything could have happened. Then the long delay began to be positively discomforting, and relations and guests tried to look as if they were not thinking of the bridegroom but were engrossed in conversation.

> Russian: Сначала полагали, что жених с невестой сию минуту приедут, не приписывая никакого значения этому запозданию. Потом стали чаще и чаще поглядывать на дверь, поговаривая о том, что не случилось ли чего-нибудь. Потом это опоздание стало уже неловко, и родные и гости старались делать вид, что они не думают о женихе и заняты своим разговором.

[¶3] The head deacon, as though to remind them of the value of his time, coughed impatiently, making the window-panes quiver in their frames. In the choir the bored choristers could be heard trying their voices and blowing their noses. The priest was continually sending first the beadle and then the deacon to find out whether the bridegroom had not come, more and more often he went himself, in a lilac vestment and an embroidered sash, to the side door, expecting to see the bridegroom. At last one of the ladies, glancing at her watch, said, “It really is strange, though!” and all the guests became uneasy and began loudly expressing their wonder and dissatisfaction. One of the bridegroom’s best men went to find out what had happened. Kitty meanwhile had long ago been quite ready, and in her white dress and long veil and wreath of orange blossoms she was standing in the drawing-room of the Shtcherbatskys’ house with her sister, Madame Lvova, who was her bridal-mother. She was looking out of the window, and had been for over half an hour anxiously expecting to hear from the best man that her bridegroom was at the church.

> Russian: Протодьякон, как бы напоминая о ценности своего времени, нетерпеливо покашливал, заставляя дрожать стекла в окнах. На клиросе слышны были то пробы голосов, то сморкание соскучившихся певчих. Священник беспрестанно высылал то дьячка, то дьякона узнать, не приехал ли жених, и сам, в лиловой рясе и шитом поясе, чаще и чаще выходил к боковым дверям, ожидая жениха. Наконец одна из дам, взглянув на часы, сказала: «однако это странно!» и все гости пришли в беспокойство и стали громко выражать свое удивление и неудовольствие. Один из шаферов поехал узнать, что случилось. Кити в это время, давно уже совсем готовая, в белом платье, длинном вуале и венке померанцевых цветов, с посаженой матерью и сестрой Львовой стояла в зале Щербацкого дома и смотрела в окно, тщетно ожидая уже более получаса известия от своего шафера о приезде жениха в церковь. СТРАНИЦА СВЕРСТАННОГО ЛИСТА С ТЕКСТОМ «АННЫ КАРЕНИНОЙ», ПЕЧАТАВШИМСЯ В ОТДЕЛЬНОМ ИЗДАНИИ 1878 Г., С ИСПРАВЛЕНИЯМИ Л. Н. ТОЛСТОГО Размер подлинника

[¶4] Levin meanwhile, in his trousers, but without his coat and waistcoat, was walking to and fro in his room at the hotel, continually putting his head out of the door and looking up and down the corridor. But in the corridor there was no sign of the person he was looking for and he came back in despair, and frantically waving his hands addressed Stepan Arkadyevitch, who was smoking serenely.

> Russian: Левин же между тем в панталонах, но без жилета и фрака ходил взад и вперед по своему нумеру, беспрестанно высовываясь в дверь и оглядывая коридор. Но в коридоре не видно было того, кого он ожидал, и он, с отчаянием возвращаясь и взмахивая руками, относился к спокойно курившему Степану Аркадьичу.

[¶5] “Was ever a man in such a fearful fool’s position?” he said.

> Russian: — Был ли когда-нибудь человек в таком ужасном дурацком положении! — говорил он.

[¶6] “Yes, it is stupid,” Stepan Arkadyevitch assented, smiling soothingly. “But don’t worry, it’ll be brought directly.”

> Russian: — Да, глупо, — подтвердил Степан Аркадьич, смягчительно улыбаясь. — Но успокойся, сейчас привезут.

[¶7] “No, what is to be done!” said Levin, with smothered fury. “And these fools of open waistcoats! Out of the question!” he said, looking at the crumpled front of his shirt. “And what if the things have been taken on to the railway station!” he roared in desperation.

> Russian: — Нет, как же! — со сдержанным бешенством говорил Левин. — И эти дурацкие открытые жилеты! Невозможно! — говорил он, глядя на измятый перед своей рубашки. — И что, как вещи увезли уже на железную дорогу! — вскрикнул он с отчаянием.

[¶8] “Then you must put on mine.”

> Russian: — Тогда мою наденешь.

[¶9] “I ought to have done so long ago, if at all.”

> Russian: — И давно бы так надо.

[¶10] “It’s not nice to look ridiculous.... Wait a bit! it will _come round_.”

> Russian: — Нехорошо быть смешным... Погоди! образуется.

[¶11] The point was that when Levin asked for his evening suit, Kouzma, his old servant, had brought him the coat, waistcoat, and everything that was wanted.

> Russian: Дело было в том, что когда Левин потребовал одеваться, Кузьма, старый слуга Левина, принес фрак, жилет и всё, что нужно было.

[¶12] “But the shirt!” cried Levin.

> Russian: — А рубашка! — вскрикнул Левин.

[¶13] “You’ve got a shirt on,” Kouzma answered, with a placid smile.

> Russian: — Рубашка на вас, — с спокойной улыбкой ответил Кузьма.

[¶14] Kouzma had not thought of leaving out a clean shirt, and on receiving instructions to pack up everything and send it round to the Shtcherbatskys’ house, from which the young people were to set out the same evening, he had done so, packing everything but the dress suit. The shirt worn since the morning was crumpled and out of the question with the fashionable open waistcoat. It was a long way to send to the Shtcherbatskys’. They sent out to buy a shirt. The servant came back; everything was shut up—it was Sunday. They sent to Stepan Arkadyevitch’s and brought a shirt—it was impossibly wide and short. They sent finally to the Shtcherbatskys’ to unpack the things. The bridegroom was expected at the church while he was pacing up and down his room like a wild beast in a cage, peeping out into the corridor, and with horror and despair recalling what absurd things he had said to Kitty and what she might be thinking now.

> Russian: Рубашки чистой Кузьма не догадался оставить, и, получив приказанье всё уложить и свезти к Щербацким, от которых в нынешний же вечер уезжали молодые, он так и сделал, уложив всё, кроме фрачной пары. Рубашка, надетая с утра, была измята и невозможна с открытой модой жилетов. Посылать к Щербацким было далеко. Послали купить рубашку. Лакей вернулся: всё заперто — воскресенье. Послали к Степану Аркадьичу, привезли рубашку; она была невозможно широка и коротка. Послали наконец к Щербацким разложить вещи. Жениха ждали в церкви, а он, как запертый в клетке зверь, ходил по комнате, выглядывая в коридор и с ужасом и отчаянием вспоминая, что он наговорил Кити, и что она может теперь думать.

[¶15] At last the guilty Kouzma flew panting into the room with the shirt.

> Russian: Наконец виноватый Кузьма, насилу переводя дух, влетел в комнату с рубашкой.

[¶16] “Only just in time. They were just lifting it into the van,” said Kouzma.

> Russian: — Только застал. Уж на ломового поднимали, — сказал Кузьма.

[¶17] Three minutes later Levin ran full speed into the corridor, not looking at his watch for fear of aggravating his sufferings.

> Russian: Через три минуты, не глядя на часы, чтобы не растравлять раны, Левин бегом бежал по коридору.

[¶18] “You won’t help matters like this,” said Stepan Arkadyevitch with a smile, hurrying with more deliberation after him. “It will come round, it will come round ... I tell you.”

> Russian: — Уж этим не поможешь, — говорил Степан Аркадьич с улыбкой, неторопливо поспешая зa ним. — Образуется, образуется... — говорю тебе.

## 128. Part Five · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/128/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/128/#p-N

[¶0] “They’ve come!” “Here he is!” “Which one?” “Rather young, eh?” “Why, my dear soul, she looks more dead than alive!” were the comments in the crowd, when Levin, meeting his bride in the entrance, walked with her into the church.

> Russian: — Приехали! — Вот он! — Который? — Помоложе-то, что ль? — А она-то, матушка, ни жива, ни мертва! — заговорили в толпе, когда Левин, встретив невесту у подъезда, с нею вместе вошел в церковь.

[¶1] Stepan Arkadyevitch told his wife the cause of the delay, and the guests were whispering it with smiles to one another. Levin saw nothing and no one; he did not take his eyes off his bride.

> Russian: Степан Аркадьич рассказал жене причину замедления, и гости улыбаясь перешептывались между собой. Левин ничего и никого не замечал; он, не спуская глаз, смотрел на свою невесту.

[¶2] Everyone said she had lost her looks dreadfully of late, and was not nearly so pretty on her wedding day as usual; but Levin did not think so. He looked at her hair done up high, with the long white veil and white flowers and the high, stand-up, scalloped collar, that in such a maidenly fashion hid her long neck at the sides and only showed it in front, her strikingly slender figure, and it seemed to him that she looked better than ever—not because these flowers, this veil, this gown from Paris added anything to her beauty; but because, in spite of the elaborate sumptuousness of her attire, the expression of her sweet face, of her eyes, of her lips was still her own characteristic expression of guileless truthfulness.

> Russian: Все говорили, что она очень подурнела в эти последние дни и была под венцом далеко не так хороша, как обыкновенно; но Левин не находил этого. Он смотрел на ее высокую прическу с длинным белым вуалем и белыми цветами, на высоко стоявший сборчатый воротник, особенно девственно закрывавший с боков и открывавший спереди ее длинную шею и поразительно тонкую талию, и ему казалось, что она была лучше, чем когда-нибудь, — не потому, чтоб эти цветы, этот вуаль, это выписанное из Парижа платье прибавляли что-нибудь к ее красоте, но потому, что, несмотря на эту приготовленную пышность наряда, выражение ее милого лица, ее взгляда, ее губ были всё тем же ее особенным выражением невинной правдивости.

[¶3] “I was beginning to think you meant to run away,” she said, and smiled to him.

> Russian: — Я думала уже, что ты хотел бежать, — сказала она и улыбнулась ему.

[¶4] “It’s so stupid, what happened to me, I’m ashamed to speak of it!” he said, reddening, and he was obliged to turn to Sergey Ivanovitch, who came up to him.

> Russian: — Так глупо, чтò со мной случилось, совестно говорить! — сказал он краснея и должен был обратиться к подошедшему Сергею Ивановичу.

[¶5] “This is a pretty story of yours about the shirt!” said Sergey Ivanovitch, shaking his head and smiling.

> Russian: — Хороша твоя история с рубашкой! — сказал Сергей Иваныч, покачивая головой и улыбаясь.

[¶6] “Yes, yes!” answered Levin, without an idea of what they were talking about.

> Russian: — Да, да, — отвечал Левин, не понимая, о чем ему говорят.

[¶7] “Now, Kostya, you have to decide,” said Stepan Arkadyevitch with an air of mock dismay, “a weighty question. You are at this moment just in the humor to appreciate all its gravity. They ask me, are they to light the candles that have been lighted before or candles that have never been lighted? It’s a matter of ten roubles,” he added, relaxing his lips into a smile. “I have decided, but I was afraid you might not agree.”

> Russian: — Ну, Костя, теперь надо решить, — сказал Степан Аркадьич с притворно-испуганным видом, — важный вопрос. Ты именно теперь в состоянии оценить всю важность его. У меня спрашивают: обожженные ли свечи зажечь или необожженные? Разница десять рублей, — присовокупил он, собирая губы в улыбку. — Я решил, но боюсь, что ты не изъявишь согласия.

[¶8] Levin saw it was a joke, but he could not smile.

> Russian: Левин понял, что это была шутка, но не мог улыбнуться.

[¶9] “Well, how’s it to be then?—unlighted or lighted candles? that’s the question.”

> Russian: — Так как же? необожженные или обожженные? вот вопрос.

[¶10] “Yes, yes, unlighted.”

> Russian: — Да, да! необожженные.

[¶11] “Oh, I’m very glad. The question’s decided!” said Stepan Arkadyevitch, smiling. “How silly men are, though, in this position,” he said to Tchirikov, when Levin, after looking absently at him, had moved back to his bride.

> Russian: — Ну, я очень рад. Вопрос решен! — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Однако как глупеют люди в этом положении, — сказал он Чирикову, когда Левин, растерянно поглядев на него, подвинулся к невесте.

[¶12] “Kitty, mind you’re the first to step on the carpet,” said Countess Nordston, coming up. “You’re a nice person!” she said to Levin.

> Russian: — Смотри, Кити, первая стань на ковер, — сказала графиня Нордстон подходя. — Хороши вы! — обратилась она к Левину.

[¶13] “Aren’t you frightened, eh?” said Marya Dmitrievna, an old aunt.

> Russian: — Что, не страшно? — сказала Марья Дмитриевна, старая тетка.

[¶14] “Are you cold? You’re pale. Stop a minute, stoop down,” said Kitty’s sister, Madame Lvova, and with her plump, handsome arms she smilingly set straight the flowers on her head.

> Russian: — Тебе не свежо ли? Ты бледна. Постой, нагнись! — сказала сестра Кити, Львова, и, округлив свои полные прекрасные руки, с улыбкою поправила ей цветы на голове.

[¶15] Dolly came up, tried to say something, but could not speak, cried, and then laughed unnaturally.

> Russian: Долли подошла, хотела сказать что-то, но не могла выговорить, заплакала и неестественно засмеялась.

[¶16] Kitty looked at all of them with the same absent eyes as Levin. Meanwhile the officiating clergy had got into their vestments, and the priest and deacon came out to the lectern, which stood in the forepart of the church. The priest turned to Levin saying something. Levin did not hear what the priest said.

> Russian: Кити смотрела на всех такими же отсутствующими глазами, как и Левин. На все обращенные к ней речи она могла отвечать только улыбкой счастья, которая теперь была ей так естественна. Между тем церковнослужители облачились, и священник с дьяконом вышли к аналою, стоявшему в притворе церкви. Священник обратился к Левину, что-то сказав. Левин не расслушал того, что сказал священник.

[¶17] “Take the bride’s hand and lead her up,” the best man said to Levin.

> Russian: — Берите за руку невесту и ведите, — сказал шафер Левину.

[¶18] It was a long while before Levin could make out what was expected of him. For a long time they tried to set him right and made him begin again—because he kept taking Kitty by the wrong arm or with the wrong arm—till he understood at last that what he had to do was, without changing his position, to take her right hand in his right hand. When at last he had taken the bride’s hand in the correct way, the priest walked a few paces in front of them and stopped at the lectern. The crowd of friends and relations moved after them, with a buzz of talk and a rustle of skirts. Someone stooped down and pulled out the bride’s train. The church became so still that the drops of wax could be heard falling from the candles.

> Russian: Долго Левин не мог понять, чего от него требовали. Долго поправляли его и хотели уже бросить, — потому что он брал всё не тою рукой или не за ту руку, — когда он понял наконец, что надо было правою рукой, не переменяя положения, взять ее за правую же руку. Когда он наконец взял невесту за руку, как надо было, священник прошел несколько шагов впереди их и остановился у аналоя. Толпа родных и знакомых, жужжа говором и шурша шлейфами, подвинулась за ними. Кто-то, нагнувшись, поправил шлейф невесты. В церкви стало так тихо, что слышалось падение капель воска.

[¶19] The little old priest in his ecclesiastical cap, with his long silvery-gray locks of hair parted behind his ears, was fumbling with something at the lectern, putting out his little old hands from under the heavy silver vestment with the gold cross on the back of it.

> Russian: Старичок-священник, в камилавке, с блестящими серебром седыми прядями волос, разобранными на две стороны за ушами, выпростав маленькие старческие руки из-под тяжелой серебряной с золотым крестом на спине ризы, перебирал что-то у аналоя.

[¶20] Stepan Arkadyevitch approached him cautiously, whispered something, and making a sign to Levin, walked back again.

> Russian: Степан Аркадьич осторожно подошел к нему, пошептал что-то и, подмигнув Левину, зашел опять назад.

[¶21] The priest lighted two candles, wreathed with flowers, and holding them sideways so that the wax dropped slowly from them he turned, facing the bridal pair. The priest was the same old man that had confessed Levin. He looked with weary and melancholy eyes at the bride and bridegroom, sighed, and putting his right hand out from his vestment, blessed the bridegroom with it, and also with a shade of solicitous tenderness laid the crossed fingers on the bowed head of Kitty. Then he gave them the candles, and taking the censer, moved slowly away from them.

> Russian: Священник зажег две украшенные цветами свечи, держа их боком в левой руке, так что воск капал с них медленно, и пoвернулся лицом к новоневестным. Священник был тот же самый, который исповедывал Левина. Он посмотрел усталым и грустным взглядом на жениха и невесту, вздохнул и, выпростав из-под ризы правую руку, благословил ею жениха и так же, но с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты на склоненную голову Кити. Потом он подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.

[¶22] “Can it be true?” thought Levin, and he looked round at his bride. Looking down at her he saw her face in profile, and from the scarcely perceptible quiver of her lips and eyelashes he knew she was aware of his eyes upon her. She did not look round, but the high scalloped collar, that reached her little pink ear, trembled faintly. He saw that a sigh was held back in her throat, and the little hand in the long glove shook as it held the candle.

> Russian: «Неужели это правда?» подумал Левин и оглянулся на невесту. Ему несколько сверху виднелся ее профиль, и по чуть заметному движению ее губ и ресниц он знал, что она почувствовала его взгляд. Она не оглянулась, но высокий сборчатый воротничок зашевелился, поднимаясь к ее розовому маленькому уху. Он видел, что вздох остановился в ее груди, и задрожала маленькая рука в высокой перчатке, державшая свечу.

[¶23] All the fuss of the shirt, of being late, all the talk of friends and relations, their annoyance, his ludicrous position—all suddenly passed away and he was filled with joy and dread.

> Russian: Вся суета рубашки, опоздания, разговор с знакомыми, родными, их неудовольствие, его смешное положение — всё вдруг исчезло, и ему стало радостно и страшно.

[¶24] The handsome, stately head-deacon wearing a silver robe and his curly locks standing out at each side of his head, stepped smartly forward, and lifting his stole on two fingers, stood opposite the priest.

> Russian: Красивый рослый протодьякон в серебряном стихаре, со стоящими по сторонам расчесанными завитыми кудрями, бойко выступил вперед и, привычным жестом приподняв на двух пальцах орарь, остановился против священника.

[¶25] “Blessed be the name of the Lord,” the solemn syllables rang out slowly one after another, setting the air quivering with waves of sound.

> Russian: «Бла-го-сло-ви вла-дыко!» медленно один за другим, колебля волны воздуха, раздались торжественные звуки.

[¶26] “Blessed is the name of our God, from the beginning, is now, and ever shall be,” the little old priest answered in a submissive, piping voice, still fingering something at the lectern. And the full chorus of the unseen choir rose up, filling the whole church, from the windows to the vaulted roof, with broad waves of melody. It grew stronger, rested for an instant, and slowly died away.

> Russian: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», смиренно и певуче ответил старичок-священник, продолжая перебирать что-то на аналое. И, наполняя всю церковь от окон до сводов, стройно и широко поднялся, усилился, остановился на мгновение и тихо замер полный аккорд невидимого клира.

[¶27] They prayed, as they always do, for peace from on high and for salvation, for the Holy Synod, and for the Tsar; they prayed, too, for the servants of God, Konstantin and Ekaterina, now plighting their troth.

> Russian: Молились, как и всегда, о свышнем мире и спасении, о Синоде, о Государе; молились и о ныне обручающихся рабе Божием Константине и Екатерине.

[¶28] “Vouchsafe to them love made perfect, peace and help, O Lord, we beseech Thee,” the whole church seemed to breathe with the voice of the head deacon.

> Russian: «О еже ниспослатися им любве совершенней, мирней и помощи, Господу помолимся», как бы дышала вся церковь голосом протодьякона.

[¶29] Levin heard the words, and they impressed him. “How did they guess that it is help, just help that one wants?” he thought, recalling all his fears and doubts of late. “What do I know? what can I do in this fearful business,” he thought, “without help? Yes, it is help I want now.”

> Russian: Левин слушал слова, и они поражали его. «Как они догадались, что помощи, именно помощи? — думал он, вспоминая все свои недавние страхи и сомнения. Что я знаю? что я могу в этом страшном деле, — думал он, — без помощи? Именно помощи мне нужно теперь».

[¶30] When the deacon had finished the prayer for the Imperial family, the priest turned to the bridal pair with a book: “Eternal God, that joinest together in love them that were separate,” he read in a gentle, piping voice: “who hast ordained the union of holy wedlock that cannot be set asunder, Thou who didst bless Isaac and Rebecca and their descendants, according to Thy Holy Covenant; bless Thy servants, Konstantin and Ekaterina, leading them in the path of all good works. For gracious and merciful art Thou, our Lord, and glory be to Thee, the Father, the Son, and the Holy Ghost, now and ever shall be.” “Amen!” the unseen choir sent rolling again upon the air.

> Russian: Когда дьякон кончил ектенью, священник обратился к обручавшимся с книгой: «Боже вечный, расстоящияся собравый в соединение, — читал он кротким певучим голосом, — и союз любве положивый им неразрушимый; благословивый Исаака и Ревекку, наследники я твоего обетования показавый: Сам благослови и рабы Твоя сия, Константина, Екатерину, наставляя я на всякое дело благое. Яко милостивый и человеколюбец Бог еси, и Тебе славу воссылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно и вовеки веков». — «А-аминь», опять разлился в воздухе невидимый хор.

[¶31] “‘Joinest together in love them that were separate.’ What deep meaning in those words, and how they correspond with what one feels at this moment,” thought Levin. “Is she feeling the same as I?”

> Russian: «Расстоящияся собравый в соединение и союз любве положивый» — как глубокомысленны эти слова и как соответственны тому, что чувствуешь в эту минуту! — думал Левин. — Чувствует ли она то же, что я?»

[¶32] And looking round, he met her eyes, and from their expression he concluded that she was understanding it just as he was. But this was a mistake; she almost completely missed the meaning of the words of the service; she had not heard them, in fact. She could not listen to them and take them in, so strong was the one feeling that filled her breast and grew stronger and stronger. That feeling was joy at the completion of the process that for the last month and a half had been going on in her soul, and had during those six weeks been a joy and a torture to her. On the day when in the drawing-room of the house in Arbaty Street she had gone up to him in her brown dress, and given herself to him without a word—on that day, at that hour, there took place in her heart a complete severance from all her old life, and a quite different, new, utterly strange life had begun for her, while the old life was actually going on as before. Those six weeks had for her been a time of the utmost bliss and the utmost misery. All her life, all her desires and hopes were concentrated on this one man, still uncomprehended by her, to whom she was bound by a feeling of alternate attraction and repulsion, even less comprehended than the man himself, and all the while she was going on living in the outward conditions of her old life. Living the old life, she was horrified at herself, at her utter insurmountable callousness to all her own past, to things, to habits, to the people she had loved, who loved her—to her mother, who was wounded by her indifference, to her kind, tender father, till then dearer than all the world. At one moment she was horrified at this indifference, at another she rejoiced at what had brought her to this indifference. She could not frame a thought, not a wish apart from life with this man; but this new life was not yet, and she could not even picture it clearly to herself. There was only anticipation, the dread and joy of the new and the unknown. And now behold—anticipation and uncertainty and remorse at the abandonment of the old life—all was ending, and the new was beginning. This new life could not but have terrors for her inexperience; but, terrible or not, the change had been wrought six weeks before in her soul, and this was merely the final sanction of what had long been completed in her heart.

> Russian: И, оглянувшись, он встретил ее взгляд. И по выражению этого взгляда он заключил, что она понимала то же, что и он. Но это было неправда; она совсем почти не понимала слов службы и даже не слушала их во время обручения. Она не могла слушать и понимать их: так сильно было одно то чувство, которое наполняло ее душу и всё более и более усиливалось. Чувство это была радость полного совершения того, что уже полтора месяца совершилось в ее душе и что в продолжение всех этих шести недель радовало и мучало ее. В душе ее в тот день, как она в своем коричневом платье в зале Арбатского дома подошла к нему молча и отдалась ему, — в душе ее в этот день и час совершился полный разрыв со всею прежнею жизнью, и началась совершенно другая, новая, совершенно неизвестная ей жизнь, в действительности же продолжалась старая. Эти шесть недель были самое блаженное и самое мучительное для нее время. Вся жизнь ее, все желания, надежды были сосредоточены на одном этом непонятном еще для нее человеке, с которым связывало ее какое-то еще более непонятное, чем сам человек, то сближающее, то отталкивающее чувство, а вместе с тем она продолжала жить в условиях прежней жизни. Живя старою жизнью, она ужасалась на себя, на свое полное непреодолимое равнодушие ко всему своему прошедшему: к вещам, к привычкам, к людям, любившим и любящим ее, к огорченной этим равнодушием матери, к милому, прежде больше всего на свете любимому нежному отцу. То она ужасалась на это равнодушие, то радовалась тому, что привело ее к этому равнодушию. Ни думать, ни желать она ничего не могла вне жизни с этим человеком; но этой новой жизни еще не было, и она не могла себе даже представить ее ясно. Было одно ожидание — страх и радость нового и неизвестного. И теперь вот-вот ожидание, и неизвестность, и раскаяние в отречении от прежней жизни — всё кончится, и начнется новое. Это новое не могло быть не страшно по своей неизвестности; но страшно или не страшно, — оно уже совершилось еще шесть недель тому назад в ее душе; теперь же только освящалось то, что давно уже сделалось в ее душе.

[¶33] Turning again to the lectern, the priest with some difficulty took Kitty’s little ring, and asking Levin for his hand, put it on the first joint of his finger. “The servant of God, Konstantin, plights his troth to the servant of God, Ekaterina.” And putting his big ring on Kitty’s touchingly weak, pink little finger, the priest said the same thing.

> Russian: Повернувшись опять к аналою, священник с трудом поймал маленькое кольцо Кити и, потребовав руку Левина, надел на первый сустав его пальца. «Обручается раб Божий Константин рабе Божией Екатерине». И, надев большое кольцо на розовый, маленький, жалкий своею слабостью палец Кити, священник проговорил то же.

[¶34] And the bridal pair tried several times to understand what they had to do, and each time made some mistake and were corrected by the priest in a whisper. At last, having duly performed the ceremony, having signed the rings with the cross, the priest handed Kitty the big ring, and Levin the little one. Again they were puzzled, and passed the rings from hand to hand, still without doing what was expected.

> Russian: Несколько раз обручаемые хотели догадаться, что надо сделать, и каждый раз ошибались, и священник шопотом поправлял их. Наконец, сделав, что нужно было, перекрестив их кольцами, он опять передал Кити большое, а Левину маленькое; опять они запутались и два раза передавали кольцо из руки в руку, и всё-таки выходило не то, что требовалось.

[¶35] Dolly, Tchirikov, and Stepan Arkadyevitch stepped forward to set them right. There was an interval of hesitation, whispering, and smiles; but the expression of solemn emotion on the faces of the betrothed pair did not change: on the contrary, in their perplexity over their hands they looked more grave and deeply moved than before, and the smile with which Stepan Arkadyevitch whispered to them that now they would each put on their own ring died away on his lips. He had a feeling that any smile would jar on them.

> Russian: Долли, Чириков и Степан Аркадьич выступили вперед поправить их. Произошло замешательство, шопот и улыбки, но торжественно-умиленное выражение на лицах обручаемых не изменилось; напротив, путаясь руками, они смотрели серьезнее и торжественнее, чем прежде, и улыбка, с которою Степан Аркадьич шепнул, чтобы теперь каждый надел свое кольцо, невольно замерла у него на губах. Ему чувствовалось, что всякая улыбка оскорбит их.

[¶36] “Thou who didst from the beginning create male and female,” the priest read after the exchange of rings, “from Thee woman was given to man to be a helpmeet to him, and for the procreation of children. O Lord, our God, who hast poured down the blessings of Thy Truth according to Thy Holy Covenant upon Thy chosen servants, our fathers, from generation to generation, bless Thy servants Konstantin and Ekaterina, and make their troth fast in faith, and union of hearts, and truth, and love....”

> Russian: «Ты бо изначала создал еси мужеский пол и женский, — читал священник вслед за переменой колец, — и от Тебе сочетавается мужу жена, в помощь и в восприятие рода человеча. Сам убо, Господи Боже наш, пославый истину на наследие Твое и обетование Твое, на рабы Твоя отцы наша, в коемждо роде и роде, избранныя Твоя: призри на раба Твоего Константина и на рабу Твою Екатерину и утверди обручение их в вере, и единомыслии, и истине, и любви»....

[¶37] Levin felt more and more that all his ideas of marriage, all his dreams of how he would order his life, were mere childishness, and that it was something he had not understood hitherto, and now understood less than ever, though it was being performed upon him. The lump in his throat rose higher and higher, tears that would not be checked came into his eyes.

> Russian: Левин чувствовал всё более и более, что все его мысли о женитьбе, его мечты о том, как он устроит свою жизнь, что всё это было ребячество и что это что-то такое, чего он не понимал до сих пор и теперь еще менее понимает, хотя это и совершается над ним; в груди его всё выше и выше поднимались содрогания, и непокорные слезы выступали ему на глаза.

## 129. Part Five · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/129/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/129/#p-N

[¶0] In the church there was all Moscow, all the friends and relations; and during the ceremony of plighting troth, in the brilliantly lighted church, there was an incessant flow of discreetly subdued talk in the circle of gaily dressed women and girls, and men in white ties, frockcoats, and uniforms. The talk was principally kept up by the men, while the women were absorbed in watching every detail of the ceremony, which always means so much to them.

> Russian: В церкви была вся Москва, родные и знакомые. И во время обряда обручения, в блестящем освещении церкви, в кругу разряженных женщин, девушек и мужчин в белых галстуках, фраках и мундирах, не переставал прилично тихий говор, который преимущественно затевали мужчины, между тем как женщины были поглощены наблюдением всех подробностей столь всегда затрогивающего их священнодействия.

[¶1] In the little group nearest to the bride were her two sisters: Dolly, and the other one, the self-possessed beauty, Madame Lvova, who had just arrived from abroad.

> Russian: В кружке самом близком к невесте были ее две сестры: Долли и старшая, спокойная красавица Львова, приехавшая из-за границы.

[¶2] “Why is it Marie’s in lilac, as bad as black, at a wedding?” said Madame Korsunskaya.

> Russian: — Что же это Мари в лиловом, точно черное, на свадьбу? — говорила Корсунская.

[¶3] “With her complexion, it’s the one salvation,” responded Madame Trubetskaya. “I wonder why they had the wedding in the evening? It’s like shop-people....”

> Russian: — С ее цветом лица одно спасенье... — отвечала Друбецкая. — Я удивляюсь, зачем они вечером сделали свадьбу. Это купечество...

[¶4] “So much prettier. I was married in the evening too....” answered Madame Korsunskaya, and she sighed, remembering how charming she had been that day, and how absurdly in love her husband was, and how different it all was now.

> Russian: — Красивее. Я тоже венчалась вечером, — отвечала Корсунская и вздохнула, вспомнив о том, как мила она была в этот день, как смешно был влюблен ее муж и как теперь всё другое.

[¶5] “They say if anyone’s best man more than ten times, he’ll never be married. I wanted to be for the tenth time, but the post was taken,” said Count Siniavin to the pretty Princess Tcharskaya, who had designs on him.

> Russian: — Говорят, что кто больше десяти раз бывает шафером, тот не женится; я хотел десятый быть, чтобы застраховать себя, но место было занято, — говорил граф Синявин хорошенькой княжне Чарской, которая имела на него виды.

[¶6] Princess Tcharskaya only answered with a smile. She looked at Kitty, thinking how and when she would stand with Count Siniavin in Kitty’s place, and how she would remind him then of his joke today.

> Russian: Чарская отвечала ему только улыбкой. Она смотрела на Кити, думая о том, как и когда она будет стоять с графом Синявиным в положении Кити и как она тогда напомнит ему его теперешнюю шутку.

[¶7] Shtcherbatsky told the old maid of honor, Madame Nikolaeva, that he meant to put the crown on Kitty’s chignon for luck.

> Russian: Щербацкий говорил старой фрейлине Николаевой, что он намерен надеть венец на шиньон Кити, чтоб она была счастлива.

[¶8] “She ought not to have worn a chignon,” answered Madame Nikolaeva, who had long ago made up her mind that if the elderly widower she was angling for married her, the wedding should be of the simplest. “I don’t like such grandeur.”

> Russian: — Не надо было надевать шиньона, — отвечала Николаева, давно решившая, что если старый вдовец, которого она ловила, женится на ней, то свадьба будет самая простая. — Я не люблю этот фаст.

[¶9] Sergey Ivanovitch was talking to Darya Dmitrievna, jestingly assuring her that the custom of going away after the wedding was becoming common because newly married people always felt a little ashamed of themselves.

> Russian: Сергей Иванович говорил с Дарьей Дмитревной, шутя уверяя ее, что обычай уезжать после свадьбы распространяется потому, что новобрачным всегда бывает несколько совестно.

[¶10] “Your brother may feel proud of himself. She’s a marvel of sweetness. I believe you’re envious.”

> Russian: — Брат ваш может гордиться. Она чудо как мила. Я думаю, вам завидно?

[¶11] “Oh, I’ve got over that, Darya Dmitrievna,” he answered, and a melancholy and serious expression suddenly came over his face.

> Russian: — Я уже это пережил, Дарья Дмитревна, — отвечал он, и лицо его неожиданно приняло грустное и серьезное выражение.

[¶12] Stepan Arkadyevitch was telling his sister-in-law his joke about divorce.

> Russian: Степан Аркадьич рассказывал свояченице свой каламбур о разводе.

[¶13] “The wreath wants setting straight,” she answered, not hearing him.

> Russian: — Надо поправить венок, — отвечала она, не слушая его.

[¶14] “What a pity she’s lost her looks so,” Countess Nordston said to Madame Lvova. “Still he’s not worth her little finger, is he?”

> Russian: — Как жаль, что она так подурнела, — говорила графиня Нордстон Львовой. — А всё-таки он не стòит ее пальца. Не правда ли?

[¶15] “Oh, I like him so—not because he’s my future _beau-frère_,” answered Madame Lvova. “And how well he’s behaving! It’s so difficult, too, to look well in such a position, not to be ridiculous. And he’s not ridiculous, and not affected; one can see he’s moved.”

> Russian: — Нет, он мне очень нравится. Не оттого, что он будущий beau-frère, — отвечала Львова. — И как он хорошо себя держит! А это так трудно держать себя хорошо в этом положении — не быть смешным. А он не смешон, не натянут, он видно, что тронут.

[¶16] “You expected it, I suppose?”

> Russian: — Кажется, вы ждали этого?

[¶17] “Almost. She always cared for him.”

> Russian: — Почти. Она всегда его любила.

[¶18] “Well, we shall see which of them will step on the rug first. I warned Kitty.”

> Russian: — Ну, будем смотреть, кто из них прежде станет на ковер. Я советовала Кити.

[¶19] “It will make no difference,” said Madame Lvova; “we’re all obedient wives; it’s in our family.”

> Russian: — Всё равно, — отвечала Львова, — мы все покорные жены, это у нас в породе.

[¶20] “Oh, I stepped on the rug before Vassily on purpose. And you, Dolly?”

> Russian: — А я так нарочно первая стала с Васильем. А вы, Долли?

[¶21] Dolly stood beside them; she heard them, but she did not answer. She was deeply moved. The tears stood in her eyes, and she could not have spoken without crying. She was rejoicing over Kitty and Levin; going back in thought to her own wedding, she glanced at the radiant figure of Stepan Arkadyevitch, forgot all the present, and remembered only her own innocent love. She recalled not herself only, but all her women-friends and acquaintances. She thought of them on the one day of their triumph, when they had stood like Kitty under the wedding crown, with love and hope and dread in their hearts, renouncing the past, and stepping forward into the mysterious future. Among the brides that came back to her memory, she thought too of her darling Anna, of whose proposed divorce she had just been hearing. And she had stood just as innocent in orange flowers and bridal veil. And now? “It’s terribly strange,” she said to herself. It was not merely the sisters, the women-friends and female relations of the bride who were following every detail of the ceremony. Women who were quite strangers, mere spectators, were watching it excitedly, holding their breath, in fear of losing a single movement or expression of the bride and bridegroom, and angrily not answering, often not hearing, the remarks of the callous men, who kept making joking or irrelevant observations.

> Russian: Долли стояла подле них, слышала их, но не отвечала. Она была растрогана. Слезы стояли у ней в глазах, и она не могла бы ничего сказать не расплакавшись. Она радовалась на Кити и Левина; возвращаясь мыслью к своей свадьбе, она взглядывала на сияющего Степана Аркадьича, забывала всё настоящее и помнила только свою первую невинную любовь. Она вспоминала не одну себя, но всех женщин, близких и знакомых ей; она вспомнила о них в то единственное торжественное для них время, когда они, так же как Кити, стояли под венцом с любовью, надеждой и страхом в сердце, отрекаясь от прошедшего и вступая в таинственное будущее. В числе этих всех невест, которые приходили ей на память, она вспомнила и свою милую Анну, подробности о предполагаемом разводе которой она недавно слышала. И она также чистая стояла в померанцевых цветах и вуале. А теперь что? — Ужасно странно, — проговорила она. Не одни сестры, приятельницы и родные следили за всеми подробностями священнодействия; посторонние женщины, зрительницы, с волнением, захватывающим дыхание, следили, боясь упустить каждое движение, выражение лица жениха и невесты и с досадой не отвечали и часто не слыхали речей равнодушных мужчин, делавших шутливые или посторонние замечания.

[¶22] “Why has she been crying? Is she being married against her will?”

> Russian: — Что же так заплакана? Или поневоле идет?

[¶23] “Against her will to a fine fellow like that? A prince, isn’t he?”

> Russian: — Чего же поневоле за такого молодца? Князь, что ли?

[¶24] “Is that her sister in the white satin? Just listen how the deacon booms out, ‘And fearing her husband.’”

> Russian: — А это сестра в белом атласе? Ну, слушай, как рявкнет дьякон: «да боится своего мужа».

[¶25] “Are the choristers from Tchudovo?”

> Russian: — Чудовские?

[¶26] “No, from the Synod.”

> Russian: — Синодальные.

[¶27] “I asked the footman. He says he’s going to take her home to his country place at once. Awfully rich, they say. That’s why she’s being married to him.”

> Russian: — Я лакея спрашивала. Говорит, сейчас везет к себе в вотчину. Богат страсть, говорят. Затем и выдали.

[¶28] “No, they’re a well-matched pair.”

> Russian: — Нет, парочка хороша.

[¶29] “I say, Marya Vassilievna, you were making out those fly-away crinolines were not being worn. Just look at her in the puce dress—an ambassador’s wife they say she is—how her skirt bounces out from side to side!”

> Russian: — А вот вы спорили, Марья Власьевна, что карналины в отлет носят. Глянь-ка у той в пюсовом, посланница, говорят, с каким подбором... Так, и опять этак.

[¶30] “What a pretty dear the bride is—like a lamb decked with flowers! Well, say what you will, we women feel for our sister.”

> Russian: — Экая милочка невеста-то, как овечка убранная! А как ни говорите, жалко нашу сестру.

[¶31] Such were the comments in the crowd of gazing women who had succeeded in slipping in at the church doors.

> Russian: Так говорилось в толпе зрительниц, успевших проскочить в двери церкви.

## 130. Part Five · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/130/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/130/#p-N

[¶0] When the ceremony of plighting troth was over, the beadle spread before the lectern in the middle of the church a piece of pink silken stuff, the choir sang a complicated and elaborate psalm, in which the bass and tenor sang responses to one another, and the priest turning round pointed the bridal pair to the pink silk rug. Though both had often heard a great deal about the saying that the one who steps first on the rug will be the head of the house, neither Levin nor Kitty were capable of recollecting it, as they took the few steps towards it. They did not hear the loud remarks and disputes that followed, some maintaining he had stepped on first, and others that both had stepped on together.

> Russian: Когда обряд обручения окончился, церковнослужитель постлал пред аналоем в середине церкви кусок розовой шелковой ткани, хор запел искусный и сложный псалом, в котором бас и тенор перекликались между собой, и священник, оборотившись, указал обрученным на разостланный розовый кусок ткани. Как ни часто и много слышали оба о примете, что кто первый ступит на ковер, тот будет главой в семье, ни Левин, ни Кити не могли об этом вспомнить, когда они сделали эти несколько шагов. Они не слышали и громких замечаний и споров о том, что, по наблюдению одних, он стал прежде, по мнению других, оба вместе.

[¶1] After the customary questions, whether they desired to enter upon matrimony, and whether they were pledged to anyone else, and their answers, which sounded strange to themselves, a new ceremony began. Kitty listened to the words of the prayer, trying to make out their meaning, but she could not. The feeling of triumph and radiant happiness flooded her soul more and more as the ceremony went on, and deprived her of all power of attention.

> Russian: После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба. Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла. Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда всё больше и больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.

[¶2] They prayed: “Endow them with continence and fruitfulness, and vouchsafe that their hearts may rejoice looking upon their sons and daughters.” They alluded to God’s creation of a wife from Adam’s rib “and for this cause a man shall leave father and mother, and cleave unto his wife, and they two shall be one flesh,” and that “this is a great mystery”; they prayed that God would make them fruitful and bless them, like Isaac and Rebecca, Joseph, Moses and Zipporah, and that they might look upon their children’s children. “That’s all splendid,” thought Kitty, catching the words, “all that’s just as it should be,” and a smile of happiness, unconsciously reflected in everyone who looked at her, beamed on her radiant face.

> Russian: Молились «о еже податися им целомудрию и плоду чрева на пользу, о еже возвеселитися им видением сынов и дщерей». Упоминалось о том, что Бог сотворил жену из ребра Адама, и «сего ради оставит человек отца и матерь и прилепится к жене, будет два в плоть едину» и что «тайна сия велика есть»; просили, чтобы Бог дал им плодородие и благословение, как Исааку и Ревекке, Иосифу, Моисею и Сепфоре, и чтоб они видели сыны сынов своих. «Всё это было прекрасно, — думала Кити, слушая эти слова, — всё это и не может быть иначе», и улыбка радости, сообщавшаяся невольно всем смотревшим на нее, сияла на ее просветлевшем лице.

[¶3] “Put it on quite,” voices were heard urging when the priest had put on the wedding crowns and Shtcherbatsky, his hand shaking in its three-button glove, held the crown high above her head.

> Russian: — Наденьте совсем! — послышались советы, когда священник надел на них венцы, и Щербацкий, дрожа рукою в трехпуговочной перчатке, держал высоко венец над ее головой.

[¶4] “Put it on!” she whispered, smiling.

> Russian: — Наденьте! — прошептала она улыбаясь.

[¶5] Levin looked round at her, and was struck by the joyful radiance on her face, and unconsciously her feeling infected him. He too, like her felt glad and happy.

> Russian: Левин оглянулся на нее и был поражен тем радостным сиянием, которое было на ее лице; и чувство это невольно сообщилось ему. Ему стало, так же как и ей, светло и весело.

[¶6] They enjoyed hearing the epistle read, and the roll of the head deacon’s voice at the last verse, awaited with such impatience by the outside public. They enjoyed drinking out of the shallow cup of warm red wine and water, and they were still more pleased when the priest, flinging back his stole and taking both their hands in his, led them round the lectern to the accompaniment of bass voices chanting “Glory to God.” Shtcherbatsky and Tchirikov, supporting the crowns and stumbling over the bride’s train, smiling too and seeming delighted at something, were at one moment left behind, at the next treading on the bridal pair as the priest came to a halt. The spark of joy kindled in Kitty seemed to have infected everyone in the church. It seemed to Levin that the priest and the deacon too wanted to smile just as he did.

> Russian: Им весело было слушать чтение послания апостольского и раскат голоса протодьякона при последнем стихе, ожидаемый с таким нетерпением постороннею публикой. Весело было пить из плоской чаши теплое красное вино с водой, и стало еще веселее, когда священник, откинув ризу и взяв их обе руки в свою, повел их при порывах баса, выводившего «Исаие ликуй», вокруг аналоя. Щербацкий и Чириков, поддерживавшие венцы, путаясь в шлейфе невесты, тоже улыбаясь и, радуясь чему-то, то отставали, то натыкались на венчаемых при остановках священника. Искра радости, зажегшаяся в Кити, казалось, сообщилась всем бывшим в церкви. Левину казалось, что и священнику и дьякону, так же как и ему, хотелось улыбаться.

[¶7] Taking the crowns off their heads the priest read the last prayer and congratulated the young people. Levin looked at Kitty, and he had never before seen her look as she did. She was charming with the new radiance of happiness in her face. Levin longed to say something to her, but he did not know whether it was all over. The priest got him out of his difficulty. He smiled his kindly smile and said gently, “Kiss your wife, and you kiss your husband,” and took the candles out of their hands.

> Russian: Сняв венцы с голов их, священник прочел последнюю молитву и поздравил молодых. Левин взглянул на Кити, и никогда он не видал ее до сих пор такою. Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице. Левину хотелось сказать ей что-нибудь, но он не знал, кончилось ли. Священник вывел его из затруднения. Он улыбнулся своим добрым ртом и тихо сказал: «поцелуйте жену, и вы поцелуйте мужа» и взял у них из рук свечи.

[¶8] Levin kissed her smiling lips with timid care, gave her his arm, and with a new strange sense of closeness, walked out of the church. He did not believe, he could not believe, that it was true. It was only when their wondering and timid eyes met that he believed in it, because he felt that they were one.

> Russian: Левин поцеловал с осторожностью ее улыбавшиеся губы, подал ей руку и, ощущая новую странную близость, пошел из церкви. Он не верил, не мог верить, что это была правда. Только когда встречались их удивленные и робкие взгляды, он верил этому, потому что чувствовал, что они уже были одно.

[¶9] After supper, the same night, the young people left for the country.

> Russian: После ужина в ту же ночь молодые уехали в деревню.

## 131. Part Five · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/131/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/131/#p-N

[¶0] Vronsky and Anna had been traveling for three months together in Europe. They had visited Venice, Rome, and Naples, and had just arrived at a small Italian town where they meant to stay some time. A handsome head waiter, with thick pomaded hair parted from the neck upwards, an evening coat, a broad white cambric shirt front, and a bunch of trinkets hanging above his rounded stomach, stood with his hands in the full curve of his pockets, looking contemptuously from under his eyelids while he gave some frigid reply to a gentleman who had stopped him. Catching the sound of footsteps coming from the other side of the entry towards the staircase, the head waiter turned round, and seeing the Russian count, who had taken their best rooms, he took his hands out of his pockets deferentially, and with a bow informed him that a courier had been, and that the business about the palazzo had been arranged. The steward was prepared to sign the agreement.

> Russian: Вронский с Анною три месяца уже путешествовали вместе по Европе. Они объездили Венецию, Рим, Неаполь и только что приехали в небольшой итальянский город, где хотели поселиться на некоторое время. Красавец обер-кельнер с начинавшимся от шеи пробором в густых напомаженных волосах, во фраке и с широкою белою батистовою грудью рубашки, со связкой брелок над округленным брюшком, заложив руки в карманы, презрительно прищурившись, строго отвечал что-то остановившемуся господину. Услыхав с другой стороны подъезда шаги, всходившие на лестницу, обер-кельнер обернулся и, увидав русского графа, занимавшего у них лучшие комнаты, почтительно вынул руки из карманов и, наклонившись, объяснил, что курьер был и что дело с наймом палаццо состоялось. Главный управляющий готов подписать условие.

[¶1] “Ah! I’m glad to hear it,” said Vronsky. “Is madame at home or not?”

> Russian: — А! Я очень рад, — сказал Вронский. — А госпожа дома или нет?

[¶2] “Madame has been out for a walk but has returned now,” answered the waiter.

> Russian: — Они выходили гулять, но теперь вернулись, — отвечал кельнер.

[¶3] Vronsky took off his soft, wide-brimmed hat and passed his handkerchief over his heated brow and hair, which had grown half over his ears, and was brushed back covering the bald patch on his head. And glancing casually at the gentleman, who still stood there gazing intently at him, he would have gone on.

> Russian: Вронский снял с своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину. И, взглянув рассеянно на стоявшего еще и приглядывавшегося к нему господина, он хотел пройти.

[¶4] “This gentleman is a Russian, and was inquiring after you,” said the head waiter.

> Russian: — Господин этот Русский и спрашивал про вас, — сказал обер-кельнер.

[¶5] With mingled feelings of annoyance at never being able to get away from acquaintances anywhere, and longing to find some sort of diversion from the monotony of his life, Vronsky looked once more at the gentleman, who had retreated and stood still again, and at the same moment a light came into the eyes of both.

> Russian: Со смешанным чувством досады, что никуда не уйдешь от знакомых, и желания найти хоть какое-нибудь развлечение от однообразия своей жизни Вронский еще раз оглянулся на отошедшего и остановившегося господина; и в одно и то же время у обоих просветлели глаза.

[¶6] “Golenishtchev!”

> Russian: — Голенищев!

[¶7] “Vronsky!”

> Russian: — Вронский!

[¶8] It really was Golenishtchev, a comrade of Vronsky’s in the Corps of Pages. In the corps Golenishtchev had belonged to the liberal party; he left the corps without entering the army, and had never taken office under the government. Vronsky and he had gone completely different ways on leaving the corps, and had only met once since.

> Russian: Действительно, это был Голенищев, товарищ Вронского по Пажескому Корпусу. Голенищев в корпусе принадлежал к либеральной партии, из корпуса вышел гражданским чином и нигде не служил. Товарищи совсем разошлись по выходе из корпуса и встретились после только один раз.

[¶9] At that meeting Vronsky perceived that Golenishtchev had taken up a sort of lofty, intellectually liberal line, and was consequently disposed to look down upon Vronsky’s interests and calling in life. Hence Vronsky had met him with the chilling and haughty manner he so well knew how to assume, the meaning of which was: “You may like or dislike my way of life, that’s a matter of the most perfect indifference to me; you will have to treat me with respect if you want to know me.” Golenishtchev had been contemptuously indifferent to the tone taken by Vronsky. This second meeting might have been expected, one would have supposed, to estrange them still more. But now they beamed and exclaimed with delight on recognizing one another. Vronsky would never have expected to be so pleased to see Golenishtchev, but probably he was not himself aware how bored he was. He forgot the disagreeable impression of their last meeting, and with a face of frank delight held out his hand to his old comrade. The same expression of delight replaced the look of uneasiness on Golenishtchev’s face.

> Russian: При этой встрече Вронский понял, что Голенищев избрал какую-то высокоумную либеральную деятельность и вследствие этого хотел презирать деятельность и звание Вронского. Поэтому Вронский при встрече с Голенищевым дал ему тот холодный и гордый отпор, который он умел давать людям и смысл которого был таков: «вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно всё равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать». Голенищев же был презрительно равнодушен к тону Вронского. Эта встреча, казалось бы, еще больше должна была разобщить их. Теперь же они просияли и вскрикнули от радости, узнав друг друга. Вронский никак не ожидал, что он так обрадуется Голенищеву, но, вероятно, он сам не знал, как ему было скучно. Он забыл неприятное впечатление последней встречи и с открытым радостным лицом протянул руку бывшему товарищу. Такое же выражение радости заменило прежнее тревожное выражение лица Голенищева.

[¶10] “How glad I am to meet you!” said Vronsky, showing his strong white teeth in a friendly smile.

> Russian: — Как я рад тебя встретить! — сказал Вронский, выставляя дружелюбною улыбкой свои крепкие белые зубы.

[¶11] “I heard the name Vronsky, but I didn’t know which one. I’m very, very glad!”

> Russian: — А я слышу: Вронский, но который — не знал. Очень, очень рад!

[¶12] “Let’s go in. Come, tell me what you’re doing.”

> Russian: — Войдем же. Ну, что ты делаешь?

[¶13] “I’ve been living here for two years. I’m working.”

> Russian: — Я уже второй год живу здесь. Работаю.

[¶14] “Ah!” said Vronsky, with sympathy; “let’s go in.” And with the habit common with Russians, instead of saying in Russian what he wanted to keep from the servants, he began to speak in French.

> Russian: — А! — с участием сказал Вронский. — Войдем же. И по обычной привычке Русских, вместо того чтоб именно по-русски сказать то, что он хотел скрыть от слуг, заговорил по-французски.

[¶15] “Do you know Madame Karenina? We are traveling together. I am going to see her now,” he said in French, carefully scrutinizing Golenishtchev’s face.

> Russian: — Ты знаком с Карениной? Мы вместе путешествуем. Я к ней иду, — по-французски сказал он, внимательно вглядываясь в лицо Голенищева.

[¶16] “Ah! I did not know” (though he did know), Golenishtchev answered carelessly. “Have you been here long?” he added.

> Russian: — A! Я и не знал (хотя он и знал), — равнодушно отвечал Голенищев. — Ты давно приехал? — прибавил он.

[¶17] “Four days,” Vronsky answered, once more scrutinizing his friend’s face intently.

> Russian: — Я? четвертый день, — ответил Вронский, еще раз внимательно вглядываясь в лицо товарища.

[¶18] “Yes, he’s a decent fellow, and will look at the thing properly,” Vronsky said to himself, catching the significance of Golenishtchev’s face and the change of subject. “I can introduce him to Anna, he looks at it properly.”

> Russian: «Да, он порядочный человек и смотрит на дело как должно, — сказал себе Вронский, поняв значение выражения лица Голенищева и перемены разговора. — Можно познакомить его с Анной, он смотрит как должно».

[¶19] During those three months that Vronsky had spent abroad with Anna, he had always on meeting new people asked himself how the new person would look at his relations with Anna, and for the most part, in men, he had met with the “proper” way of looking at it. But if he had been asked, and those who looked at it “properly” had been asked, exactly how they did look at it, both he and they would have been greatly puzzled to answer.

> Russian: Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в чем состояло это понимание, и он и они были бы в большом затруднении.

[¶20] In reality, those who in Vronsky’s opinion had the “proper” view had no sort of view at all, but behaved in general as well-bred persons do behave in regard to all the complex and insoluble problems with which life is encompassed on all sides; they behaved with propriety, avoiding allusions and unpleasant questions. They assumed an air of fully comprehending the import and force of the situation, of accepting and even approving of it, but of considering it superfluous and uncalled for to put all this into words.

> Russian: В сущности, понимавшие, по мнению Вронского, «как должно» никак не понимали этого, а держали себя вообще, как держат себя благовоспитанные люди относительно всех сложных и неразрешимых вопросов, со всех сторон окружающих жизнь, — держали себя прилично, избегая намеков и неприятных вопросов. Они делали вид, что вполне понимают значение и смысл положения, признают и даже одобряют его, но считают неуместным и лишним объяснять всё это.

[¶21] Vronsky at once divined that Golenishtchev was of this class, and therefore was doubly pleased to see him. And in fact, Golenishtchev’s manner to Madame Karenina, when he was taken to call on her, was all that Vronsky could have desired. Obviously without the slightest effort he steered clear of all subjects which might lead to embarrassment.

> Russian: Вронский сейчас же догадался, что Голенищев был один из таких, и потому вдвойне был рад ему. Действительно, Голенищев держал себя с Карениной, когда был введен к ней, так, как только Вронский мог желать этого. Он, очевидно, без малейшего усилия избегал всех разговоров, которые могли бы повести к неловкости.

[¶22] He had never met Anna before, and was struck by her beauty, and still more by the frankness with which she accepted her position. She blushed when Vronsky brought in Golenishtchev, and he was extremely charmed by this childish blush overspreading her candid and handsome face. But what he liked particularly was the way in which at once, as though on purpose that there might be no misunderstanding with an outsider, she called Vronsky simply Alexey, and said they were moving into a house they had just taken, what was here called a palazzo. Golenishtchev liked this direct and simple attitude to her own position. Looking at Anna’s manner of simple-hearted, spirited gaiety, and knowing Alexey Alexandrovitch and Vronsky, Golenishtchev fancied that he understood her perfectly. He fancied that he understood what she was utterly unable to understand: how it was that, having made her husband wretched, having abandoned him and her son and lost her good name, she yet felt full of spirits, gaiety, and happiness.

> Russian: Он не знал прежде Анны и был поражен ее красотой и еще более тою простотой, с которою она принимала свое положение. Она покраснела, когда Вронский ввел Голенищева, и эта детская краска, покрывшая ее открытое и красивое лицо, чрезвычайно понравилась ему. Но особенно понравилось ему то, что она тотчас же, как бы нарочно, чтобы не могло быть недоразумений при чужом человеке, назвала Вронского просто Алексеем и сказала, что они переезжают с ним во вновь нанятый дом, который здесь называют палаццо. Это прямое и простое отношение к своему положению понравилось Голенищеву. Глядя на добродушно-веселую, энергическую манеру Анны, зная Алексея Александровича и Вронского, Голенищеву казалось, что он вполне понимает ее. Ему казалось, что он понимает то, чего она никак не понимала: именно того, как она могла, сделав несчастие мужа, бросив его и сына и потеряв добрую славу, чувствовать себя энергически-веселою и счастливою.

[¶23] “It’s in the guide-book,” said Golenishtchev, referring to the palazzo Vronsky had taken. “There’s a first-rate Tintoretto there. One of his latest period.”

> Russian: — Он в гиде есть, — сказал Голенищев про тот палаццо, который нанимал Вронский. — Там прекрасный Тинторетто есть. Из его последней эпохи.

[¶24] “I tell you what: it’s a lovely day, let’s go and have another look at it,” said Vronsky, addressing Anna.

> Russian: — Знаете что? Погода прекрасная, пойдемте туда, еще раз взглянем, — сказал Вронский, обращаясь к Анне.

[¶25] “I shall be very glad to; I’ll go and put on my hat. Would you say it’s hot?” she said, stopping short in the doorway and looking inquiringly at Vronsky. And again a vivid flush overspread her face.

> Russian: — Очень рада, я сейчас пойду надену шляпу. Вы говорите, что жарко? — сказала она, остановившись у двери и вопросительно глядя на Вронского. И опять яркая краска покрыла ее лицо.

[¶26] Vronsky saw from her eyes that she did not know on what terms he cared to be with Golenishtchev, and so was afraid of not behaving as he would wish.

> Russian: Вронский понял по ее взгляду, что она не знала, в каких отношениях он хочет быть с Голенищевым, и что она боится, так ли она вела себя, как он бы хотел.

[¶27] He looked a long, tender look at her.

> Russian: Он посмотрел на нее нежным, продолжительным взглядом.

[¶28] “No, not very,” he said.

> Russian: — Нет, не очень, — сказал он.

[¶29] And it seemed to her that she understood everything, most of all, that he was pleased with her; and smiling to him, she walked with her rapid step out at the door.

> Russian: И ей показалось, что она всё поняла, главное то, что он доволен ею; и, улыбнувшись ему, она быстрою походкой вышла из двери.

[¶30] The friends glanced at one another, and a look of hesitation came into both faces, as though Golenishtchev, unmistakably admiring her, would have liked to say something about her, and could not find the right thing to say, while Vronsky desired and dreaded his doing so.

> Russian: Приятели взглянули друг на друга, и в лицах обоих произошло замешательство, как будто Голенищев, очевидно любовавшийся ею, хотел что-нибудь сказать о ней и не находил что, а Вронский желал и боялся того же.

[¶31] “Well then,” Vronsky began to start a conversation of some sort; “so you’re settled here? You’re still at the same work, then?” he went on, recalling that he had been told Golenishtchev was writing something.

> Russian: — Так вот как, — начал Вронский, чтобы начать какой-нибудь разговор. — Так ты поселился здесь? Так ты всё занимаешься тем же? — продолжал он, вспоминая, что ему говорили, что Голенищев писал что-то...

[¶32] “Yes, I’m writing the second part of the _Two Elements_,” said Golenishtchev, coloring with pleasure at the question—“that is, to be exact, I am not writing it yet; I am preparing, collecting materials. It will be of far wider scope, and will touch on almost all questions. We in Russia refuse to see that we are the heirs of Byzantium,” and he launched into a long and heated explanation of his views.

> Russian: — Да, я пишу вторую часть Двух Начал, — сказал Голенищев, вспыхнув от удовольствия при этом вопросе, — то есть, чтобы быть точным, я не пишу еще, но подготовляю, собираю материалы. Она будет гораздо обширнее и захватит почти все вопросы. У нас, в России, не хотят понять, что мы наследники Византии, — начал он длинное, горячее объяснение.

[¶33] Vronsky at the first moment felt embarrassed at not even knowing of the first part of the _Two Elements_, of which the author spoke as something well known. But as Golenishtchev began to lay down his opinions and Vronsky was able to follow them even without knowing the _Two Elements_, he listened to him with some interest, for Golenishtchev spoke well. But Vronsky was startled and annoyed by the nervous irascibility with which Golenishtchev talked of the subject that engrossed him. As he went on talking, his eyes glittered more and more angrily; he was more and more hurried in his replies to imaginary opponents, and his face grew more and more excited and worried. Remembering Golenishtchev, a thin, lively, good-natured and well-bred boy, always at the head of the class, Vronsky could not make out the reason of his irritability, and he did not like it. What he particularly disliked was that Golenishtchev, a man belonging to a good set, should put himself on a level with some scribbling fellows, with whom he was irritated and angry. Was it worth it? Vronsky disliked it, yet he felt that Golenishtchev was unhappy, and was sorry for him. Unhappiness, almost mental derangement, was visible on his mobile, rather handsome face, while without even noticing Anna’s coming in, he went on hurriedly and hotly expressing his views.

> Russian: Вронскому было сначала неловко за то, что он не знал и первой статьи о Двух Началах, про которую ему говорил автор как про что-то известное. Но потом, когда Голенищев стал излагать свои мысли и Вронский мог следить за ним, то, и не зная Двух Начал, он не без интереса слушал его, так как Голенищев говорил хорошо. Но Вронского удивляло и огорчало то раздраженное волнение, с которым Голенищев говорил о занимавшем его предмете. Чем дальше он говорил, тем больше у него разгорались глаза, тем поспешнее он возражал мнимым противникам, и тем тревожнее и оскорбленнее становилось выражение его лица. Вспоминая Голенищева худеньким, живым, добродушным и благородным мальчиком, всегда первым учеником в корпусе, Вронский никак не мог понять причины этого раздражения и не одобрял его. В особенности ему не нравилось то, что Голенищев, человек хорошего круга, становился на одну доску с какими-то писаками, которые его раздражали, и сердился на них. Стоило ли это того? Это не нравилось Вронскому, но, несмотря на то, он чувствовал, что Голенищев несчастлив, и ему жалко было его. Несчастие, почти умопомешательство, видно было в этом подвижном, довольно красивом лице в то время, как он, не замечая даже выхода Анны, продолжал торопливо и горячо высказывать свои мысли.

[¶34] When Anna came in in her hat and cape, and her lovely hand rapidly swinging her parasol, and stood beside him, it was with a feeling of relief that Vronsky broke away from the plaintive eyes of Golenishtchev which fastened persistently upon him, and with a fresh rush of love looked at his charming companion, full of life and happiness. Golenishtchev recovered himself with an effort, and at first was dejected and gloomy, but Anna, disposed to feel friendly with everyone as she was at that time, soon revived his spirits by her direct and lively manner. After trying various subjects of conversation, she got him upon painting, of which he talked very well, and she listened to him attentively. They walked to the house they had taken, and looked over it.

> Russian: Когда Анна вышла в шляпе и накидке и, быстрым движением красивой руки играя зонтиком, остановилась подле него, Вронский с чувством облегчения оторвался от пристально устремленных на него жалующихся глаз Голенищева и с новою любовию взглянул на свою прелестную, полную жизни и радости подругу. Голенищев с трудом опомнился и первое время был уныл и мрачен, но Анна, ласково расположенная ко всем (какою она была это время), скоро освежила его своим простым и веселым обращением. Попытав разные предметы разговора, она навела его на живопись, о которой он говорил очень хорошо, и внимательно слушала его. Они дошли пешком до нанятого дома и осмотрели его.

[¶35] “I am very glad of one thing,” said Anna to Golenishtchev when they were on their way back, “Alexey will have a capital _atelier_. You must certainly take that room,” she said to Vronsky in Russian, using the affectionately familiar form as though she saw that Golenishtchev would become intimate with them in their isolation, and that there was no need of reserve before him.

> Russian: — Я очень рада одному, — сказала Анна Голенищеву, когда они уже возвращались. — У Алексея будет atelier хороший. — Непременно ты возьми эту комнатку, — сказала она Вронскому по-русски и говоря ему ты, так как она уже поняла, что Голенищев в их уединении сделается близким человеком и что пред ним скрываться не нужно.

[¶36] “Do you paint?” said Golenishtchev, turning round quickly to Vronsky.

> Russian: — Разве ты пишешь? — сказал Голенищев, быстро оборачиваясь к Вронскому.

[¶37] “Yes, I used to study long ago, and now I have begun to do a little,” said Vronsky, reddening.

> Russian: — Да, я давно занимался и теперь немного начал, — сказал Вронский краснея.

[¶38] “He has great talent,” said Anna with a delighted smile. “I’m no judge, of course. But good judges have said the same.”

> Russian: — У него большой талант, — сказала Анна с радостною улыбкой. — Я, разумеется, не судья. Но судьи знающие то же сказали.

## 132. Part Five · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/132/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/132/#p-N

[¶0] Anna, in that first period of her emancipation and rapid return to health, felt herself unpardonably happy and full of the joy of life. The thought of her husband’s unhappiness did not poison her happiness. On one side that memory was too awful to be thought of. On the other side her husband’s unhappiness had given her too much happiness to be regretted. The memory of all that had happened after her illness: her reconciliation with her husband, its breakdown, the news of Vronsky’s wound, his visit, the preparations for divorce, the departure from her husband’s house, the parting from her son—all that seemed to her like a delirious dream, from which she had waked up alone with Vronsky abroad. The thought of the harm caused to her husband aroused in her a feeling like repulsion, and akin to what a drowning man might feel who has shaken off another man clinging to him. That man did drown. It was an evil action, of course, but it was the sole means of escape, and better not to brood over these fearful facts.

> Russian: Анна в этот первый период своего освобождения и быстрого выздоровления чувствовала себя непростительно счастливою и полною радости жизни. Воспоминание несчастия мужа не отравляло ее счастия. Воспоминание это, с одной стороны, было слишком ужасно, чтобы думать о нем. С другой стороны, несчастие ее мужа дало ей слишком большое счастие, чтобы раскаиваться. Воспоминание обо всем, что случилось с нею после болезни: примирение с мужем, разрыв, известие о ране Вронского, его появление, приготовление к разводу, отъезд из дома мужа, прощанье с сыном — всё это казалось ей горячечным сном, от которого она проснулась одна с Вронским за границей. Воспоминание о зле, причиненном мужу, возбуждало в ней чувство, похожее на отвращение и подобное тому, какое испытывал бы тонувший человек, оторвавший от себя вцепившегося в него человека. Человек этот утонул. Разумеется, это было дурно, но это было единственное спасенье, и лучше не вспоминать об этих страшных подробностях.

[¶1] One consolatory reflection upon her conduct had occurred to her at the first moment of the final rupture, and when now she recalled all the past, she remembered that one reflection. “I have inevitably made that man wretched,” she thought; “but I don’t want to profit by his misery. I too am suffering, and shall suffer; I am losing what I prized above everything—I am losing my good name and my son. I have done wrong, and so I don’t want happiness, I don’t want a divorce, and shall suffer from my shame and the separation from my child.” But, however sincerely Anna had meant to suffer, she was not suffering. Shame there was not. With the tact of which both had such a large share, they had succeeded in avoiding Russian ladies abroad, and so had never placed themselves in a false position, and everywhere they had met people who pretended that they perfectly understood their position, far better indeed than they did themselves. Separation from the son she loved—even that did not cause her anguish in these early days. The baby girl—_his_ child—was so sweet, and had so won Anna’s heart, since she was all that was left her, that Anna rarely thought of her son.

> Russian: Одно успокоительное рассуждение о своем поступке пришло ей тогда в первую минуту разрыва, и, когда она вспомнила теперь обо всем прошедшем, она вспомнила это одно рассуждение. «Я неизбежно сделала несчастие этого человека, — думала она, — но я не хочу пользоваться этим несчастием; я тоже страдаю и буду страдать: я лишаюсь того, чем я более всего дорожила, — я лишаюсь честного имени и сына. Я сделала дурно и потому не хочу счастия, не хочу развода и буду страдать позором и разлукой с сыном». Но, как ни искренно хотела Анна страдать, она не страдала. Позора никакого не было. С тем тактом, которого так много было у обоих, они за границей, избегая русских дам, никогда не ставили себя в фальшивое положение и везде встречали людей, которые притворялись, что вполне понимали их взаимное положение гораздо лучше, чем они сами понимали его. Разлука с сыном, которого она любила, и та не мучала ее первое время. Девочка, его ребенок, была так мила и так привязала к себе Анну с тех пор, как у ней осталась одна эта девочка, что Анна редко вспоминала о сыне.

[¶2] The desire for life, waxing stronger with recovered health, was so intense, and the conditions of life were so new and pleasant, that Anna felt unpardonably happy. The more she got to know Vronsky, the more she loved him. She loved him for himself, and for his love for her. Her complete ownership of him was a continual joy to her. His presence was always sweet to her. All the traits of his character, which she learned to know better and better, were unutterably dear to her. His appearance, changed by his civilian dress, was as fascinating to her as though she were some young girl in love. In everything he said, thought, and did, she saw something particularly noble and elevated. Her adoration of him alarmed her indeed; she sought and could not find in him anything not fine. She dared not show him her sense of her own insignificance beside him. It seemed to her that, knowing this, he might sooner cease to love her; and she dreaded nothing now so much as losing his love, though she had no grounds for fearing it. But she could not help being grateful to him for his attitude to her, and showing that she appreciated it. He, who had in her opinion such a marked aptitude for a political career, in which he would have been certain to play a leading part—he had sacrificed his ambition for her sake, and never betrayed the slightest regret. He was more lovingly respectful to her than ever, and the constant care that she should not feel the awkwardness of her position never deserted him for a single instant. He, so manly a man, never opposed her, had indeed, with her, no will of his own, and was anxious, it seemed, for nothing but to anticipate her wishes. And she could not but appreciate this, even though the very intensity of his solicitude for her, the atmosphere of care with which he surrounded her, sometimes weighed upon her.

> Russian: Потребность жизни, увеличенная выздоровлением, была так сильна и условия жизни были так новы и приятны, что Анна чувствовала себя непростительно счастливою. Чем больше она узнавала Вронского, тем больше она любила его. Она любила его за его самого и за его любовь к ней. Полное обладание им было ей постоянно радостно. Близость его ей всегда была приятна. Все черты его характера, который она узнавала больше и больше, были для нее невыразимо милы. Наружность его, изменившаяся в штатском платье, была для нее привлекательна, как для молодой влюбленной. Во всем, что он говорил, думал и делал, она видела что-то особенно благородное и возвышенное. Ее восхищение пред ним часто пугало ее самое: она искала и не могла найти в нем ничего непрекрасного. Она не смела показывать ему сознание своего ничтожества пред ним. Ей казалось, что он, зная это, скорее может разлюбить ее; а она ничего так не боялась теперь, хотя и не имела к тому никаких поводов, как потерять его любовь. Но она не могла не быть благодарна ему за его отношение к ней и не показывать, как она ценит это. Он, по ее мнению, имевший такое определенное призвание к государственной деятельности, в которой должен был играть видную роль, — он пожертвовал честолюбием для нее, никогда не показывая ни малейшего сожаления. Он был, более чем прежде, любовно-почтителен к ней, и мысль о том, чтоб она никогда не почувствовала неловкости своего положения, ни на минуту не покидала его. Он, столь мужественный человек, в отношении ее не только никогда не противоречил, но не имел своей воли и был, казалось, только занят тем, как предупредить ее желания. И она не могла не ценить этого, хотя эта самая напряженность его внимания к ней, эта атмосфера забот, которою он окружал ее, иногда тяготили ее.

[¶3] Vronsky, meanwhile, in spite of the complete realization of what he had so long desired, was not perfectly happy. He soon felt that the realization of his desires gave him no more than a grain of sand out of the mountain of happiness he had expected. It showed him the mistake men make in picturing to themselves happiness as the realization of their desires. For a time after joining his life to hers, and putting on civilian dress, he had felt all the delight of freedom in general of which he had known nothing before, and of freedom in his love,—and he was content, but not for long. He was soon aware that there was springing up in his heart a desire for desires—_ennui_. Without conscious intention he began to clutch at every passing caprice, taking it for a desire and an object. Sixteen hours of the day must be occupied in some way, since they were living abroad in complete freedom, outside the conditions of social life which filled up time in Petersburg. As for the amusements of bachelor existence, which had provided Vronsky with entertainment on previous tours abroad, they could not be thought of, since the sole attempt of the sort had led to a sudden attack of depression in Anna, quite out of proportion with the cause—a late supper with bachelor friends. Relations with the society of the place—foreign and Russian—were equally out of the question owing to the irregularity of their position. The inspection of objects of interest, apart from the fact that everything had been seen already, had not for Vronsky, a Russian and a sensible man, the immense significance Englishmen are able to attach to that pursuit.

> Russian: Вронский между тем, несмотря на полное осуществление того, что он желал так долго, не был вполне счастлив. Он скоро почувствовал, что осуществление его желания доставило ему только песчинку из той горы счастия, которой он ожидал. Это осуществление показало ему ту вечную ошибку, которую делают люди, представляя себе счастие осуществлением желания. Первое время после того, как он соединился с нею и надел штатское платье, он почувствовал всю прелесть свободы вообще, которой он не знал прежде, и свободы любви, и был доволен, но недолго. Он скоро почувствовал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска. Независимо от своей воли, он стал хвататься за каждый мимолетный каприз, принимая его за желание и цель. Шестнадцать часов дня надо было занять чем-нибудь, так как они жили за границей на совершенной свободе, вне того круга условий общественной жизни, который занимал время в Петербурге. Об удовольствиях холостой жизни, которые в прежние поездки за границу занимали Вронского, нельзя было и думать, так как одна попытка такого рода произвела неожиданное и несоответствующее позднему ужину с знакомыми уныние в Анне. Сношений с обществом местным и русским, при неопределенности их положения, тоже нельзя было иметь. Осматривание достопримечательностей, не говоря о том, что всё уже было видено, не имело для него, как для Русского и умного человека, той необъяснимой значительности, которую умеют приписывать этому делу Англичане.

[¶4] And just as the hungry stomach eagerly accepts every object it can get, hoping to find nourishment in it, Vronsky quite unconsciously clutched first at politics, then at new books, and then at pictures.

> Russian: И как голодное животное хватает всякий попадающийся предмет, надеясь найти в нем пищу, так и Вронский совершенно бессознательно хватался то за политику, то за новые книги, то за картины.

[¶5] As he had from a child a taste for painting, and as, not knowing what to spend his money on, he had begun collecting engravings, he came to a stop at painting, began to take interest in it, and concentrated upon it the unoccupied mass of desires which demanded satisfaction.

> Russian: Так как смолоду у него была способность к живописи и так как он, нe зная, куда тратить свои деньги, начал собирать гравюры, он остановился на живописи, стал заниматься ею и в нее положил тот незанятый запас желаний, который требовал удовлетворения.

[¶6] He had a ready appreciation of art, and probably, with a taste for imitating art, he supposed himself to have the real thing essential for an artist, and after hesitating for some time which style of painting to select—religious, historical, realistic, or genre painting—he set to work to paint. He appreciated all kinds, and could have felt inspired by anyone of them; but he had no conception of the possibility of knowing nothing at all of any school of painting, and of being inspired directly by what is within the soul, without caring whether what is painted will belong to any recognized school. Since he knew nothing of this, and drew his inspiration, not directly from life, but indirectly from life embodied in art, his inspiration came very quickly and easily, and as quickly and easily came his success in painting something very similar to the sort of painting he was trying to imitate.

> Russian: У него была способность понимать искусство и верно, со вкусом подражать искусству, и он подумал, что у него есть то самое, что нужно для художника, и, несколько времени поколебавшись, какой он выберет род живописи: религиозный, исторический, жанр или реалистический, он принялся писать. Он понимал все роды и мог вдохновляться и тем и другим; но он не мог себе представить того, чтобы можно было вовсе не знать, какие есть роды живописи, и вдохновляться непосредственно тем, что есть в душе, не заботясь, будет ли то, что он напишет, принадлежать к какому-нибудь известному роду. Так как он не знал этого и вдохновлялся не непосредственно жизнью, а посредственно, жизнью уже воплощенною искусством, то он вдохновлялся очень быстро и легко и так же быстро и легко достигал того, что то, что он писал, было очень похоже на тот род, которому он хотел подражать.

[¶7] More than any other style he liked the French—graceful and effective—and in that style he began to paint Anna’s portrait in Italian costume, and the portrait seemed to him, and to everyone who saw it, extremely successful.

> Russian: Более всех других родов ему нравился французский грациозный и эффектный, и в таком роде он начал писать портрет Анны в итальянском костюме, и портрет этот казался ему и всем, кто его видел, очень удачным.

## 133. Part Five · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/133/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/133/#p-N

[¶0] The old neglected palazzo, with its lofty carved ceilings and frescoes on the walls, with its floors of mosaic, with its heavy yellow stuff curtains on the windows, with its vases on pedestals, and its open fireplaces, its carved doors and gloomy reception rooms, hung with pictures—this palazzo did much, by its very appearance after they had moved into it, to confirm in Vronsky the agreeable illusion that he was not so much a Russian country gentleman, a retired army officer, as an enlightened amateur and patron of the arts, himself a modest artist who had renounced the world, his connections, and his ambition for the sake of the woman he loved.

> Russian: Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском приятное заблуждение, что он не столько русский помещик, егермейстер без службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам — скромный художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой женщины.

[¶1] The pose chosen by Vronsky with their removal into the palazzo was completely successful, and having, through Golenishtchev, made acquaintance with a few interesting people, for a time he was satisfied. He painted studies from nature under the guidance of an Italian professor of painting, and studied mediæval Italian life. Mediæval Italian life so fascinated Vronsky that he even wore a hat and flung a cloak over his shoulder in the mediæval style, which, indeed, was extremely becoming to him.

> Russian: Избранная Вронским роль с переездом в палаццо удалась совершенно, и, познакомившись чрез посредство Голенищева с некоторыми интересными лицами, первое время он был спокоен. Он писал под руководством итальянского профессора живописи этюды с натуры и занимался средневековою итальянскою жизнью. Средневековая итальянская жизнь в последнее время так прельстила Вронского, что он даже шляпу и плед через плечо стал носить по-средневековски, что очень шло к нему.

[¶2] “Here we live, and know nothing of what’s going on,” Vronsky said to Golenishtchev as he came to see him one morning. “Have you seen Mihailov’s picture?” he said, handing him a Russian gazette he had received that morning, and pointing to an article on a Russian artist, living in the very same town, and just finishing a picture which had long been talked about, and had been bought beforehand. The article reproached the government and the academy for letting so remarkable an artist be left without encouragement and support.

> Russian: — А мы живем и ничего не знаем, — сказал раз Вронский пришедшему к ним поутру Голенищеву. — Ты видел картину Михайлова? — сказал он, подавая ему только что полученную утром русскую газету и указывая на статью о русском художнике, жившем в том же городе и окончившем картину, о которой давно ходили слухи и которая вперед была куплена. В статье были укоры правительству и Академии за то, что замечательный художник был лишен всякого поощрения и помощи.

[¶3] “I’ve seen it,” answered Golenishtchev. “Of course, he’s not without talent, but it’s all in a wrong direction. It’s all the Ivanov-Strauss-Renan attitude to Christ and to religious painting.”

> Russian: — Видел, — отвечал Голенищев. — Разумеется, он не лишен дарования, но совершенно фальшивое направление. Всё то же Ивановско-Штраусовско-Ренановское отношение к Христу и религиозной живописи.

[¶4] “What is the subject of the picture?” asked Anna.

> Russian: — Что представляет картина? — спросила Анна.

[¶5] “Christ before Pilate. Christ is represented as a Jew with all the realism of the new school.”

> Russian: — Христос пред Пилатом. Христос представлен Евреем со всем реализмом новой школы.

[¶6] And the question of the subject of the picture having brought him to one of his favorite theories, Golenishtchev launched forth into a disquisition on it.

> Russian: И, вопросом о содержании картины наведенный на одну из самых любимых тем своих, Голенищев начал излагать:

[¶7] “I can’t understand how they can fall into such a gross mistake. Christ always has His definite embodiment in the art of the great masters. And therefore, if they want to depict, not God, but a revolutionist or a sage, let them take from history a Socrates, a Franklin, a Charlotte Corday, but not Christ. They take the very figure which cannot be taken for their art, and then....”

> Russian: — Я не понимаю, как они могут так грубо ошибаться. Христос уже имеет свое определенное воплощение в искусстве великих стариков. Стало быть, если они хотят изображать не Бога, а революционера или мудреца, то пусть из истории берут Сократа, Франклина, Шарлоту Корде, но только не Христа. Они берут то самое лицо, которое нельзя брать для искусства, а потом...

[¶8] “And is it true that this Mihailov is in such poverty?” asked Vronsky, thinking that, as a Russian Mæcenas, it was his duty to assist the artist regardless of whether the picture were good or bad.

> Russian: — А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? — спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина, надо бы помочь художнику.

[¶9] “I should say not. He’s a remarkable portrait-painter. Have you ever seen his portrait of Madame Vassiltchikova? But I believe he doesn’t care about painting any more portraits, and so very likely he is in want. I maintain that....”

> Russian: — Едва ли. Он портретист замечательный. Вы видели его портрет Васильчиковой? Но он, кажется, не хочет больше писать портретов, и потому может быть, что и точно он в нужде. Я говорю, что...

[¶10] “Couldn’t we ask him to paint a portrait of Anna Arkadyevna?” said Vronsky.

> Russian: — Нельзя ли его попросить сделать портрет Анны Аркадьевны? — сказал Вронский.

[¶11] “Why mine?” said Anna. “After yours I don’t want another portrait. Better have one of Annie” (so she called her baby girl). “Here she is,” she added, looking out of the window at the handsome Italian nurse, who was carrying the child out into the garden, and immediately glancing unnoticed at Vronsky. The handsome nurse, from whom Vronsky was painting a head for his picture, was the one hidden grief in Anna’s life. He painted with her as his model, admired her beauty and mediævalism, and Anna dared not confess to herself that she was afraid of becoming jealous of this nurse, and was for that reason particularly gracious and condescending both to her and her little son. Vronsky, too, glanced out of the window and into Anna’s eyes, and, turning at once to Golenishtchev, he said:

> Russian: — Зачем мой? — сказала Анна. — После твоего я не хочу никакого портрета. Лучше Ани (так она звала свою девочку). Вот и она, — прибавила она, взглянув в окно на красавицу Итальянку-кормилицу, которая вынесла ребенка в сад, и тотчас же незаметно оглянувшись на Вронского. Красавица-кормилица, с которой Вронский писал голову для своей картины, была единственное тайное горе в жизни Анны. Вронский, писав с нее, любовался ее красотой и средневековостью, и Анна не смела себе признаться, что она боится ревновать эту кормилицу, и поэтому особенно ласкала и баловала и ее и ее маленького сына. Вронский взглянул тоже в окно и в глаза Анны и, тотчас же оборотившись к Голенищеву, сказал:

[¶12] “Do you know this Mihailov?”

> Russian: — А ты знаешь этого Михайлова?

[¶13] “I have met him. But he’s a queer fish, and quite without breeding. You know, one of those uncouth new people one’s so often coming across nowadays, one of those free-thinkers you know, who are reared _d’emblée_ in theories of atheism, scepticism, and materialism. In former days,” said Golenishtchev, not observing, or not willing to observe, that both Anna and Vronsky wanted to speak, “in former days the free-thinker was a man who had been brought up in ideas of religion, law, and morality, and only through conflict and struggle came to free-thought; but now there has sprung up a new type of born free-thinkers who grow up without even having heard of principles of morality or of religion, of the existence of authorities, who grow up directly in ideas of negation in everything, that is to say, savages. Well, he’s of that class. He’s the son, it appears, of some Moscow butler, and has never had any sort of bringing-up. When he got into the academy and made his reputation he tried, as he’s no fool, to educate himself. And he turned to what seemed to him the very source of culture—the magazines. In old times, you see, a man who wanted to educate himself—a Frenchman, for instance—would have set to work to study all the classics and theologians and tragedians and historians and philosophers, and, you know, all the intellectual work that came in his way. But in our day he goes straight for the literature of negation, very quickly assimilates all the extracts of the science of negation, and he’s ready. And that’s not all—twenty years ago he would have found in that literature traces of conflict with authorities, with the creeds of the ages; he would have perceived from this conflict that there was something else; but now he comes at once upon a literature in which the old creeds do not even furnish matter for discussion, but it is stated baldly that there is nothing else—evolution, natural selection, struggle for existence—and that’s all. In my article I’ve....”

> Russian: — Я его встречал. Но он чудак и без всякого образования. Знаете, один из этих диких новых людей, которые теперь часто встречаются; знаете, из тех вольнодумцев, которые d’emblée воспитаны в понятиях неверия, отрицания и материализма. Прежде бывало, — говорил Голенищев, не замечая или не желая заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, — прежде бывало вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были законы нравственности, религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, т. е. дикими. Вот он такой. Он сын, кажется, московского камер-лакея и не получил никакого образования. Когда он поступил в Академию и сделал себе репутацию, он, как человек неглупый, захотел образоваться. И обратился к тому, что ему казалось источником образования, — к журналам. И понимаете, в старину человек, хотевший образоваться, положим, Француз, стал бы изучать всех классиков: и богословов, и трагиков, и историков, и философов, и понимаете весь труд умственный, который бы предстоял ему. Но у нас теперь он прямо попал на отрицательную литературу, усвоил себе очень быстро весь экстракт науки отрицательной, и готов. И мало того: лет двадцать тому назад он нашел бы в этой литературе признаки борьбы с авторитетами, с вековыми воззрениями, он бы из этой борьбы понял, что было что-то другое; но теперь он прямо попадает на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, а прямо говорят: ничего нет, évolution, подбор, борьба за существование, — и всё. Я в своей статье....

[¶14] “I tell you what,” said Anna, who had for a long while been exchanging wary glances with Vronsky, and knew that he was not in the least interested in the education of this artist, but was simply absorbed by the idea of assisting him, and ordering a portrait of him; “I tell you what,” she said, resolutely interrupting Golenishtchev, who was still talking away, “let’s go and see him!”

> Russian: — Знаете что, — сказала Анна, уже давно осторожно переглядывавшаяся с Вронским и знавшая, что Вронского не интересовало образование этого художника, а занимала только мысль помочь ему и заказать ему портрет. — Знаете что? — решительно перебила она разговорившегося Голенищева. — Поедемте к нему!

[¶15] Golenishtchev recovered his self-possession and readily agreed. But as the artist lived in a remote suburb, it was decided to take the carriage.

> Russian: Голенищев опомнился и охотно согласился. Но так как художник жил в дальнем квартале, то решили взять коляску.

[¶16] An hour later Anna, with Golenishtchev by her side and Vronsky on the front seat of the carriage, facing them, drove up to a new ugly house in the remote suburb. On learning from the porter’s wife, who came out to them, that Mihailov saw visitors at his studio, but that at that moment he was in his lodging only a couple of steps off, they sent her to him with their cards, asking permission to see his picture.

> Russian: Через час Анна рядом с Голенищевым и с Вронским на переднем месте коляски подъехали к новому красивому дому в дальнем квартале. Узнав от вышедшей к ним жены дворника, что Михайлов пускает в свою студию, но что он теперь у себя на квартире в двух шагах, они послали ее к нему с своими карточками, прося позволения видеть его картины.

## 134. Part Five · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134/#p-N

[¶0] The artist Mihailov was, as always, at work when the cards of Count Vronsky and Golenishtchev were brought to him. In the morning he had been working in his studio at his big picture. On getting home he flew into a rage with his wife for not having managed to put off the landlady, who had been asking for money.

> Russian: Художник Михайлов, как и всегда, был за работой, когда ему принесли карточки графа Вронского и Голенищева. Утро он работал в студии над большою картиной. Придя к себе, он рассердился на жену за то, что она не умела обойтись с хозяйкой, требовавшею денег.

[¶1] “I’ve said it to you twenty times, don’t enter into details. You’re fool enough at all times, and when you start explaining things in Italian you’re a fool three times as foolish,” he said after a long dispute.

> Russian: — Двадцать раз тебе говорил, не входи в объяснения. Ты и так дура, а начнешь по-итальянски объясняться, то выйдешь тройная дура, — сказал он ей после долгого спора.

[¶2] “Don’t let it run so long; it’s not my fault. If I had the money....”

> Russian: — Так ты не запускай, я не виновата. Если б у меня были деньги...

[¶3] “Leave me in peace, for God’s sake!” Mihailov shrieked, with tears in his voice, and, stopping his ears, he went off into his working room, the other side of a partition wall, and closed the door after him. “Idiotic woman!” he said to himself, sat down to the table, and, opening a portfolio, he set to work at once with peculiar fervor at a sketch he had begun.

> Russian: — Оставь меня в покое, ради Бога! — воскликнул со слезами в голосе Михайлов и, заткнув уши, ушел в свою рабочую комнату за перегородкой и запер за собою дверь. «Бестолковая!» сказал он себе, сел за стол и, раскрыв папку, тотчас о особенным жаром принялся за начатый рисунок.

[¶4] Never did he work with such fervor and success as when things went ill with him, and especially when he quarreled with his wife. “Oh! damn them all!” he thought as he went on working. He was making a sketch for the figure of a man in a violent rage. A sketch had been made before, but he was dissatisfied with it. “No, that one was better ... where is it?” He went back to his wife, and scowling, and not looking at her, asked his eldest little girl, where was that piece of paper he had given them? The paper with the discarded sketch on it was found, but it was dirty, and spotted with candle-grease. Still, he took the sketch, laid it on his table, and, moving a little away, screwing up his eyes, he fell to gazing at it. All at once he smiled and gesticulated gleefully.

> Russian: Никогда он с таким жаром и успехом не работал, как когда жизнь его шла плохо и в особенности когда он ссорился с женой. «Ах! провалиться бы куда-нибудь!» думал он, продолжая работать. Он делал рисунок для фигуры человека, находящегося в припадке гнева. Рисунок был сделан прежде; но он был недоволен им. «Нет, тот был лучше.... Где он?» Он пошел к жене и, насупившись, не глядя на нее, спросил у старшей девочки, где та бумага, которую он дал им. Бумага с брошенным рисунком нашлась, но была испачкана и закапана стеарином. Он всё-таки взял рисунок, положил к себе на стол и, отдалившись и прищурившись, стал смотреть на него. Вдруг он улыбнулся и радостно взмахнул руками.

[¶5] “That’s it! that’s it!” he said, and, at once picking up the pencil, he began rapidly drawing. The spot of tallow had given the man a new pose.

> Russian: — Так, так! —проговорил он и тотчас же, взяв карандаш, начал быстро рисовать. Пятно стеарина давало человеку новую позу.

[¶6] He had sketched this new pose, when all at once he recalled the face of a shopkeeper of whom he had bought cigars, a vigorous face with a prominent chin, and he sketched this very face, this chin on to the figure of the man. He laughed aloud with delight. The figure from a lifeless imagined thing had become living, and such that it could never be changed. That figure lived, and was clearly and unmistakably defined. The sketch might be corrected in accordance with the requirements of the figure, the legs, indeed, could and must be put differently, and the position of the left hand must be quite altered; the hair too might be thrown back. But in making these corrections he was not altering the figure but simply getting rid of what concealed the figure. He was, as it were, stripping off the wrappings which hindered it from being distinctly seen. Each new feature only brought out the whole figure in all its force and vigor, as it had suddenly come to him from the spot of tallow. He was carefully finishing the figure when the cards were brought him.

> Russian: Он рисовал эту новую позу, и вдруг ему вспомнилось с выдающимся подбородком энергическое лицо купца, у которого он брал сигары, и он это самое лицо, этот подбородок нарисовал человеку. Он засмеялся от радости. Фигура вдруг из мертвой, выдуманной стала живая и такая, которой нельзя уже было изменить. Фигура эта жила и была ясно и несомненно определена. Можно было поправить рисунок сообразно с требованиями этой фигуры, можно и должно даже было иначе расставить ноги, совсем переменить положение левой руки, откинуть волосы. Но, делая эти поправки, он не изменял фигуры, а только откидывал то, что скрывало фигуру. Он как бы снимал с нее те покровы, из-за которых она не вся была видна; каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру во всей ее энергической силе, такою, какою она явилась ему вдруг от произведенного стеарином пятна. Он осторожно доканчивал фигуру, когда ему принесли карточки.

[¶7] “Coming, coming!”

> Russian: — Сейчас, сейчас!

[¶8] He went in to his wife.

> Russian: Он прошел к жене.

[¶9] “Come, Sasha, don’t be cross!” he said, smiling timidly and affectionately at her. “You were to blame. I was to blame. I’ll make it all right.” And having made peace with his wife he put on an olive-green overcoat with a velvet collar and a hat, and went towards his studio. The successful figure he had already forgotten. Now he was delighted and excited at the visit of these people of consequence, Russians, who had come in their carriage.

> Russian: — Ну полно, Саша, не сердись! — сказал он ей, робко и нежно улыбаясь. — Ты была виновата. Я был виноват. Я всё устрою. — И, помирившись с женой, он надел оливковое с бархатным воротничком пальто и шляпу и пошел в студию. Удавшаяся фигура уже была забыта им. Теперь его радовало и волновало посещение его студии этими важными Русскими, приехавшими в коляске.

[¶10] Of his picture, the one that stood now on his easel, he had at the bottom of his heart one conviction—that no one had ever painted a picture like it. He did not believe that his picture was better than all the pictures of Raphael, but he knew that what he tried to convey in that picture, no one ever had conveyed. This he knew positively, and had known a long while, ever since he had begun to paint it. But other people’s criticisms, whatever they might be, had yet immense consequence in his eyes, and they agitated him to the depths of his soul. Any remark, the most insignificant, that showed that the critic saw even the tiniest part of what he saw in the picture, agitated him to the depths of his soul. He always attributed to his critics a more profound comprehension than he had himself, and always expected from them something he did not himself see in the picture. And often in their criticisms he fancied that he had found this.

> Russian: О своей картине, той, которая стояла теперь на его мольберте, у него в глубине души было одно суждение — то, что подобной картины никто никогда не писал. Он не думал, чтобы картина его была лучше всех Рафаелевых, но он знал, что того, что он хотел передать и передал в этой картине, никто никогда не передавал. Это он знал твердо и знал уже давно, с тех пор как начал писать ее; но суждения людей, какие бы они ни были, имели для него всё-таки огромную важность и до глубины души волновали его. Всякое замечание, самое ничтожное, показывающее, что судьи видят хоть маленькую часть того, что он видел в этой картине, до глубины души волновало его. Судьям своим он приписывал всегда глубину понимания больше той, какую он сам имел, и всегда ждал от них чего-нибудь такого, чего он сам не видал в своей картине. И часто в суждениях зрителей, ему казалось, он находил это.

[¶11] He walked rapidly to the door of his studio, and in spite of his excitement he was struck by the soft light on Anna’s figure as she stood in the shade of the entrance listening to Golenishtchev, who was eagerly telling her something, while she evidently wanted to look round at the artist. He was himself unconscious how, as he approached them, he seized on this impression and absorbed it, as he had the chin of the shopkeeper who had sold him the cigars, and put it away somewhere to be brought out when he wanted it. The visitors, not agreeably impressed beforehand by Golenishtchev’s account of the artist, were still less so by his personal appearance. Thick-set and of middle height, with nimble movements, with his brown hat, olive-green coat and narrow trousers—though wide trousers had been a long while in fashion,—most of all, with the ordinariness of his broad face, and the combined expression of timidity and anxiety to keep up his dignity, Mihailov made an unpleasant impression.

> Russian: Он подходил быстрым шагом к своей двери студии, и, несмотря на свое волнение, мягкое освещение фигуры Анны, стоявшей в тени подъезда и слушавшей горячо говорившего ей что-то Голенищева и в то же время, очевидно, желавшей оглядеть подходящего художника, поразило его. Он и сам не заметил, как он, подходя к ним, схватил и проглотил это впечатление, так же как и подбородок купца, продававшего сигары, и спрятал его куда-то, откуда он вынет его, когда понадобится. Посетители, разочарованные уже вперед рассказом Голенищева о художнике, еще более разочаровались его внешностью. Среднего роста, плотный, с вертлявою походкой, Михайлов, в своей коричневой шляпе, оливковом пальто и в узких панталонах, тогда как уже давно носили широкие, в особенности обыкновенностью своего широкого лица и соединением выражения робости и желания соблюсти свое достоинство произвел неприятное впечатление.

[¶12] “Please step in,” he said, trying to look indifferent, and going into the passage he took a key out of his pocket and opened the door.

> Russian: — Прошу покорно, — сказал он, стараясь иметь равнодушный вид и, войдя в сени, достал ключ из кармана и отпер дверь.

## 135. Part Five · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/135/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/135/#p-N

[¶0] On entering the studio, Mihailov once more scanned his visitors and noted down in his imagination Vronsky’s expression too, and especially his jaws. Although his artistic sense was unceasingly at work collecting materials, although he felt a continually increasing excitement as the moment of criticizing his work drew nearer, he rapidly and subtly formed, from imperceptible signs, a mental image of these three persons. That fellow (Golenishtchev) was a Russian living here. Mihailov did not remember his surname nor where he had met him, nor what he had said to him. He only remembered his face as he remembered all the faces he had ever seen; but he remembered, too, that it was one of the faces laid by in his memory in the immense class of the falsely consequential and poor in expression. The abundant hair and very open forehead gave an appearance of consequence to the face, which had only one expression—a petty, childish, peevish expression, concentrated just above the bridge of the narrow nose. Vronsky and Madame Karenina must be, Mihailov supposed, distinguished and wealthy Russians, knowing nothing about art, like all those wealthy Russians, but posing as amateurs and connoisseurs. “Most likely they’ve already looked at all the antiques, and now they’re making the round of the studios of the new people, the German humbug, and the cracked Pre-Raphaelite English fellow, and have only come to me to make the point of view complete,” he thought. He was well acquainted with the way dilettanti have (the cleverer they were the worse he found them) of looking at the works of contemporary artists with the sole object of being in a position to say that art is a thing of the past, and that the more one sees of the new men the more one sees how inimitable the works of the great old masters have remained. He expected all this; he saw it all in their faces, he saw it in the careless indifference with which they talked among themselves, stared at the lay figures and busts, and walked about in leisurely fashion, waiting for him to uncover his picture. But in spite of this, while he was turning over his studies, pulling up the blinds and taking off the sheet, he was in intense excitement, especially as, in spite of his conviction that all distinguished and wealthy Russians were certain to be beasts and fools, he liked Vronsky, and still more Anna.

> Russian: Войдя в студию, художник Михайлов еще раз оглянул гостей и отметил в своем воображении еще выражение лица Вронского, в особенности его скул. Несмотря на то, что его художественное чувство не переставая работало, собирая себе материал, несмотря на то, что он чувствовал всё большее и большее волнение оттого, что приближалась минута суждений о его работе, он быстро и тонко из незаметных признаков составлял себе понятие об этих трех лицах. Тот (Голенищев) был здешний Русский. Михайлов не помнил ни его фамилии, ни того, где встретил его и что с ним говорил. Он помнил только его лицо, как помнил все лица, которые он когда-либо видел, но он помнил тоже, что это было одно из лиц, отложенных в его воображении в огромный отдел фальшиво-значительных и бедных по выражению. Большие волосы и очень открытый лоб давали внешнюю значительность лицу, в котором было одно маленькое детское беспокойное выражение, сосредоточившееся над узкою переносицей. Вронский и Каренина, по соображениям Михайлова, должны были быть знатные и богатые Русские, ничего не понимающие в искусстве, как и все богатые Русские, но прикидывавшиеся любителями и ценителями. «Верно, уже осмотрели всю старину и теперь объезжают студии новых, шарлатана Немца и дурака прерафаелита Англичанина, и ко мне приехали только для полноты обозрения», думал он. Он знал очень хорошо манеру дилетантов (чем умнее они были, тем хуже) осматривать студии современных художников только с той целью, чтоб иметь право сказать, что искусство пало и что чем больше смотришь на новых, тем более видишь, как неподражаемы остались великие древние мастера. Он всего этого ждал, всё это видел в их лицах, видел в той равнодушной небрежности, с которою они говорили между собой, смотрели на манекены и бюсты и свободно прохаживались, ожидая того, чтоб он открыл картину. Но, несмотря на это, в то время как он перевертывал свои этюды, поднимал сторы и снимал простыню, он чувствовал сильное волнение, и тем больше, что, несмотря на то, что все знатные и богатые Русские должны были быть скоты и дураки в его понятии, и Вронский и в особенности Анна нравились ему.

[¶1] “Here, if you please,” he said, moving on one side with his nimble gait and pointing to his picture, “it’s the exhortation to Pilate. Matthew, chapter xxvii,” he said, feeling his lips were beginning to tremble with emotion. He moved away and stood behind them.

> Russian: — Вот, не угодно ли? — сказал он, вертлявою походкой отходя к стороне и указывая на картину. — Это увещание Пилатом. Матфея глава XXVII, — сказал он, чувствуя, что губы его начинают трястись от волнения. Он отошел и стал позади их.

[¶2] For the few seconds during which the visitors were gazing at the picture in silence Mihailov too gazed at it with the indifferent eye of an outsider. For those few seconds he was sure in anticipation that a higher, juster criticism would be uttered by them, by those very visitors whom he had been so despising a moment before. He forgot all he had thought about his picture before during the three years he had been painting it; he forgot all its qualities which had been absolutely certain to him—he saw the picture with their indifferent, new, outside eyes, and saw nothing good in it. He saw in the foreground Pilate’s irritated face and the serene face of Christ, and in the background the figures of Pilate’s retinue and the face of John watching what was happening. Every face that, with such agony, such blunders and corrections had grown up within him with its special character, every face that had given him such torments and such raptures, and all these faces so many times transposed for the sake of the harmony of the whole, all the shades of color and tones that he had attained with such labor—all of this together seemed to him now, looking at it with their eyes, the merest vulgarity, something that had been done a thousand times over. The face dearest to him, the face of Christ, the center of the picture, which had given him such ecstasy as it unfolded itself to him, was utterly lost to him when he glanced at the picture with their eyes. He saw a well-painted (no, not even that—he distinctly saw now a mass of defects) repetition of those endless Christs of Titian, Raphael, Rubens, and the same soldiers and Pilate. It was all common, poor, and stale, and positively badly painted—weak and unequal. They would be justified in repeating hypocritically civil speeches in the presence of the painter, and pitying him and laughing at him when they were alone again.

> Russian: В те несколько секунд, во время которых посетители молча смотрели на картину, Михайлов тоже смотрел на нее и смотрел равнодушным, посторонним глазом. В эти несколько секунд он вперед верил тому, что высший, справедливейший суд будет произнесен ими, именно этими посетителями, которых он так презирал минуту тому назад. Он забыл всё то, что он думал о своей картине прежде, в те три года, когда он писал ее; он забыл все те ее достоинства, которые были для него несомненны, — он видел картину их равнодушным, посторонним, новым взглядом и не видел в ней ничего хорошего. Он видел на первом плане досадовавшее лицо Пилата и спокойное лицо Христа и на втором плане фигуры прислужников Пилата и вглядывавшееся в то, что происходило, лицо Иоанна. Всякое лицо, с таким исканием, с такими ошибками, поправками выросшее в нем с своим особенным характером, каждое лицо, доставлявшее ему столько мучений и радости, и все эти лица, столько раз перемещаемые для соблюдения общего, все оттенки колорита и тонов, с таким трудом достигнутые им, — всё это вместе теперь, глядя их глазами, казалось ему пошлостью, тысячу раз повторенною. Самое дорогое ему лицо, лицо Христа, средоточие картины, доставившее ему такой восторг при своем открытии, всё было потеряно для него, когда он взглянул на картину их глазами. Он видел хорошо написанное (и то даже не хорошо, — он ясно видел теперь кучу недостатков) повторение тех бесконечных Христов Тициана, Рафаеля, Рубенса и тех же воинов и Пилата. Всё это было пошло, бедно и старо и даже дурно написано — пестро и слабо. Они будут правы, говоря притворно-учтивые фразы в присутствии художника и жалея его и смеясь над ним, когда останутся одни.

[¶3] The silence (though it lasted no more than a minute) became too intolerable to him. To break it, and to show he was not agitated, he made an effort and addressed Golenishtchev.

> Russian: Ему стало слишком тяжело это молчание (хотя оно продолжалось не более минуты). Чтобы прервать его и показать, что он не взволнован, он, сделав усилие над собой, обратился к Голенищеву.

[¶4] “I think I’ve had the pleasure of meeting you,” he said, looking uneasily first at Anna, then at Vronsky, in fear of losing any shade of their expression.

> Russian: — Я, кажется, имел удовольствие встречаться, — сказал он ему, беспокойно оглядываясь то на Анну, то на Вронского, чтобы не проронить ни одной черты из выражения их лиц.

[¶5] “To be sure! We met at Rossi’s, do you remember, at that _soirée_ when that Italian lady recited—the new Rachel?” Golenishtchev answered easily, removing his eyes without the slightest regret from the picture and turning to the artist.

> Russian: — Как же! мы виделись у Росси, помните, на этом вечере, где декламировала эта итальянская барышня — новая Рашель, — свободно заговорил Голенищев, без малейшего сожаления отводя взгляд от картины и обращаясь к художнику.

[¶6] Noticing, however, that Mihailov was expecting a criticism of the picture, he said:

> Russian: Заметив однако, что Михайлов ждет суждения о картине, он сказал:

[¶7] “Your picture has got on a great deal since I saw it last time; and what strikes me particularly now, as it did then, is the figure of Pilate. One so knows the man: a good-natured, capital fellow, but an official through and through, who does not know what it is he’s doing. But I fancy....”

> Russian: — Картина ваша очень подвинулась с тех пор, как я последний раз видел ее. И как тогда, так и теперь меня необыкновенно поражает фигура Пилата. Так понимаешь этого человека, доброго, славного малого, но чиновника до глубины души, который не ведает, что творит. Но мне кажется...

[¶8] All Mihailov’s mobile face beamed at once; his eyes sparkled. He tried to say something, but he could not speak for excitement, and pretended to be coughing. Low as was his opinion of Golenishtchev’s capacity for understanding art, trifling as was the true remark upon the fidelity of the expression of Pilate as an official, and offensive as might have seemed the utterance of so unimportant an observation while nothing was said of more serious points, Mihailov was in an ecstasy of delight at this observation. He had himself thought about Pilate’s figure just what Golenishtchev said. The fact that this reflection was but one of millions of reflections, which as Mihailov knew for certain would be true, did not diminish for him the significance of Golenishtchev’s remark. His heart warmed to Golenishtchev for this remark, and from a state of depression he suddenly passed to ecstasy. At once the whole of his picture lived before him in all the indescribable complexity of everything living. Mihailov again tried to say that that was how he understood Pilate, but his lips quivered intractably, and he could not pronounce the words. Vronsky and Anna too said something in that subdued voice in which, partly to avoid hurting the artist’s feelings and partly to avoid saying out loud something silly—so easily said when talking of art—people usually speak at exhibitions of pictures. Mihailov fancied that the picture had made an impression on them too. He went up to them.

> Russian: Всё подвижное лицо Михайлова вдруг просияло: глаза засветились. Он хотел что-то сказать, но не мог выговорить от волнения и притворился, что откашливается. Как ни низко он ценил способность понимания искусства Голенищевым, как ни ничтожно было то справедливое замечание о верности выражения лица Пилата как чиновника, как ни обидно могло бы ему показаться высказывание первого такого ничтожного замечания, тогда как не говорилось о важнейших, Михайлов был в восхищении от этого замечания. Он сам думал о фигуре Пилата то же, что сказал Голенищев. То, что это соображение было одно из миллионов других соображений, которые, как Михайлов твердо знал это, все были бы верны, не уменьшило для него значения замечания Голенищева. Он полюбил Голенищева за это замечание и от состояния уныния вдруг перешел к восторгу. Тотчас же вся картина его ожила пред ним со всею невыразимою сложностью всего живого. Михайлов опять попытался сказать, что он так понимал Пилата; но губы его непокорно тряслись, и он не мог выговорить. Вронский и Анна тоже что-то говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить художника, отчасти чтобы не сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об искусстве, обыкновенно говорят на выставках картин. Михайлову казалось, что картина и на них произвела впечатление. Он подошел к ним.

[¶9] “How marvelous Christ’s expression is!” said Anna. Of all she saw she liked that expression most of all, and she felt that it was the center of the picture, and so praise of it would be pleasant to the artist. “One can see that He is pitying Pilate.”

> Russian: — Как удивительно выражение Христа! — сказала Анна. Из всего, что она видела, это выражение ей больше всего понравилось, и она чувствовала, что это центр картины, и потому похвала этого будет приятна художнику. — Видно, что ему жалко Пилата.

[¶10] This again was one of the million true reflections that could be found in his picture and in the figure of Christ. She said that He was pitying Pilate. In Christ’s expression there ought to be indeed an expression of pity, since there is an expression of love, of heavenly peace, of readiness for death, and a sense of the vanity of words. Of course there is the expression of an official in Pilate and of pity in Christ, seeing that one is the incarnation of the fleshly and the other of the spiritual life. All this and much more flashed into Mihailov’s thoughts. “Yes, and how that figure is done—what atmosphere! One can walk round it,” said Golenishtchev, unmistakably betraying by this remark that he did not approve of the meaning and idea of the figure.

> Russian: Это было опять одно из того миллиона верных соображений, которые можно было найти в его картине и в фигуре Христа. Она сказала, что ему жалко Пилата. В выражении Христа должно быть и выражение жалости, потому что в нем есть выражение любви, неземного спокойствия, готовности к смерти и сознания тщеты слов. Разумеется, есть выражение чиновника в Пилате и жалости в Христе, так как один олицетворение плотской, другой духовной жизни. Всё это и многое другое промелькнуло в мысли Михайлова. И опять лицо его просияло восторгом. — Да, и как сделана эта фигура, сколько воздуха. Обойти можно, — сказал Голенищев, очевидно этим замечанием показывая, что он не одобряет содержания и мысли фигуры.

[¶11] “Yes, there’s a wonderful mastery!” said Vronsky. “How those figures in the background stand out! There you have technique,” he said, addressing Golenishtchev, alluding to a conversation between them about Vronsky’s despair of attaining this technique.

> Russian: — Да, удивительное мастерство! — сказал Вронский. — Как эти фигуры на заднем плане выделяются! Вот техника, — сказал он, обращаясь к Голенищеву и этим намекая на бывший между ними разговор о том, что Вронский отчаивался приобрести эту технику.

[¶12] “Yes, yes, marvelous!” Golenishtchev and Anna assented. In spite of the excited condition in which he was, the sentence about technique had sent a pang to Mihailov’s heart, and looking angrily at Vronsky he suddenly scowled. He had often heard this word technique, and was utterly unable to understand what was understood by it. He knew that by this term was understood a mechanical facility for painting or drawing, entirely apart from its subject. He had noticed often that even in actual praise technique was opposed to essential quality, as though one could paint well something that was bad. He knew that a great deal of attention and care was necessary in taking off the coverings, to avoid injuring the creation itself, and to take off all the coverings; but there was no art of painting—no technique of any sort—about it. If to a little child or to his cook were revealed what he saw, it or she would have been able to peel the wrappings off what was seen. And the most experienced and adroit painter could not by mere mechanical facility paint anything if the lines of the subject were not revealed to him first. Besides, he saw that if it came to talking about technique, it was impossible to praise him for it. In all he had painted and repainted he saw faults that hurt his eyes, coming from want of care in taking off the wrappings—faults he could not correct now without spoiling the whole. And in almost all the figures and faces he saw, too, remnants of the wrappings not perfectly removed that spoiled the picture.

> Russian: — Да, да, удивительно! — подтвердили Голенищев и Анна. Несмотря на возбужденное состояние, в котором он находился, замечание о технике больно заскребло на сердце Михайлова, и он, сердито посмотрев на Вронского, вдруг насупился. Он часто слышал это слово техника и решительно не понимал, что такое под этим разумели. Он знал, что под этим словом разумели механическую способность писать и рисовать, совершенно независимую от содержания. Часто он замечал, как и в настоящей похвале, что технику противополагали внутреннему достоинству, как будто можно было написать хорошо то, что было дурно. Он знал, что надо было много внимания и осторожности для того, чтобы, снимая покров, не повредить самого произведения, и для того, чтобы снять все покровы; но искусства писать, техники тут никакой не было. Если бы малому ребенку или его кухарке также открылось то, что он видел, то и она сумела бы вылущить то, что она видит. А самый опытный и искусный живописец-техник одною механическою способностью не мог бы написать ничего, если бы ему не открылись прежде границы содержания. Кроме того, он видел, что если уже говорить о технике, то нельзя было его хвалить за нее. Во всем, что он писал и написал, он видел режущие ему глаза недостатки, происходившие от неосторожности, с которою он снимал покровы, и которых он теперь уже не мог исправить, не испортив всего произведения. И почти на всех фигурах и лицах он видел еще остатки не вполне снятых покровов, портившие картину.

[¶13] “One thing might be said, if you will allow me to make the remark....” observed Golenishtchev.

> Russian: — Одно, что можно сказать, если вы позволите сделать это замечание... — заметил Голенищев.

[¶14] “Oh, I shall be delighted, I beg you,” said Mihailov with a forced smile.

> Russian: — Ах, я очень рад и прошу вас, — сказал Михайлов, притворно улыбаясь.

[¶15] “That is, that you make Him the man-god, and not the God-man. But I know that was what you meant to do.”

> Russian: — Это то, что Он у вас человекобог, а не Богочеловек. Впрочем, я знаю, что вы этого и хотели.

[¶16] “I cannot paint a Christ that is not in my heart,” said Mihailov gloomily.

> Russian: — Я не мог писать того Христа, которого у меня нет в душе. — сказал Михайлов мрачно.

[¶17] “Yes; but in that case, if you will allow me to say what I think.... Your picture is so fine that my observation cannot detract from it, and, besides, it is only my personal opinion. With you it is different. Your very motive is different. But let us take Ivanov. I imagine that if Christ is brought down to the level of an historical character, it would have been better for Ivanov to select some other historical subject, fresh, untouched.”

> Russian: — Да, но в таком случае, если вы позволите сказать свою мысль... Картина ваша так хороша, что мое замечание не может повредить ей, и потом это мое личное мнение. У вас это другое. Самый мотив другой. Но возьмем хоть Иванова. Я полагаю, что если Христос сведен на степень исторического лица, то лучше было бы Иванову и избрать другую историческую тему, свежую, нетронутую.

[¶18] “But if this is the greatest subject presented to art?”

> Russian: — Но если это величайшая тема, которая представляется искусству?

[¶19] “If one looked one would find others. But the point is that art cannot suffer doubt and discussion. And before the picture of Ivanov the question arises for the believer and the unbeliever alike, ‘Is it God, or is it not God?’ and the unity of the impression is destroyed.”

> Russian: — Если поискать, то найдутся другие. Но дело в том, что искусство не терпит спора и рассуждений. А при картине Иванова для верующего и для неверующего является вопрос: Бог это или не Бог? и разрушает единство впечатления.

[¶20] “Why so? I think that for educated people,” said Mihailov, “the question cannot exist.”

> Russian: — Почему же? Мне кажется, что для образованных людей, — сказал Михайлов, — спора уже не может существовать.

[¶21] Golenishtchev did not agree with this, and confounded Mihailov by his support of his first idea of the unity of the impression being essential to art.

> Russian: Голенищев не согласился с этим и, держась своей первой мысли о единстве впечатления, нужного для искусства, разбил Михайлова.

[¶22] Mihailov was greatly perturbed, but he could say nothing in defense of his own idea.

> Russian: Михайлов волновался, но не умел ничего сказать в защиту своей мысли.

## 136. Part Five · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136/#p-N

[¶0] Anna and Vronsky had long been exchanging glances, regretting their friend’s flow of cleverness. At last Vronsky, without waiting for the artist, walked away to another small picture.

> Russian: Анна с Вронским уже давно переглядывались, сожалея об умной говорливости своего приятеля, и наконец Вронский перешел, не дожидаясь хозяина, к другой, небольшой картине.

[¶1] “Oh, how exquisite! What a lovely thing! A gem! How exquisite!” they cried with one voice.

> Russian: — Ах, какая прелесть, что за прелесть! Чудо! Какая прелесть! — заговорили они в один голос.

[¶2] “What is it they’re so pleased with?” thought Mihailov. He had positively forgotten that picture he had painted three years ago. He had forgotten all the agonies and the ecstasies he had lived through with that picture when for several months it had been the one thought haunting him day and night. He had forgotten, as he always forgot, the pictures he had finished. He did not even like to look at it, and had only brought it out because he was expecting an Englishman who wanted to buy it.

> Russian: «Что им так понравилось?» подумал Михайлов. Он и забыл про эту, три года назад писанную, картину. Забыл все страдания и восторги, которые он пережил с этою картиной, когда она несколько месяцев одна неотступно день и ночь занимала его, забыл, как он всегда забывал про оконченные картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что ждал Англичанина, желавшего купить ее.

[¶3] “Oh, that’s only an old study,” he said.

> Russian: — Это так, этюд давнишний, — сказал он.

[¶4] “How fine!” said Golenishtchev, he too, with unmistakable sincerity, falling under the spell of the picture.

> Russian: — Как хорошо! — сказал Голенищев, тоже, очевидно, искренно подпавший под прелесть картины.

[¶5] Two boys were angling in the shade of a willow-tree. The elder had just dropped in the hook, and was carefully pulling the float from behind a bush, entirely absorbed in what he was doing. The other, a little younger, was lying in the grass leaning on his elbows, with his tangled, flaxen head in his hands, staring at the water with his dreamy blue eyes. What was he thinking of?

> Russian: Два мальчика в тени ракиты ловили удочками рыбу. Один, старший, только что закинул удочку и старательно выводил поплавок из-за куста, весь поглощенный этим делом; другой, помоложе, лежал на траве, облокотив спутанную белокурую голову на руки, и смотрел задумчивыми голубыми глазами на воду. О чем он думал?

[¶6] The enthusiasm over this picture stirred some of the old feeling for it in Mihailov, but he feared and disliked this waste of feeling for things past, and so, even though this praise was grateful to him, he tried to draw his visitors away to a third picture.

> Russian: Восхищение пред этою его картиной шевельнуло в Михайлове прежнее волнение, но он боялся и не любил этого праздного чувства к прошедшему, и потому, хотя ему и радостны были эти похвалы, он хотел отвлечь посетителей к третьей картине.

[¶7] But Vronsky asked whether the picture was for sale. To Mihailov at that moment, excited by visitors, it was extremely distasteful to speak of money matters.

> Russian: Но Вронский спросил, не продается ли картина. Для Михайлова теперь, взволнованного посетителями, речь о денежном деле была весьма неприятна.

[¶8] “It is put up there to be sold,” he answered, scowling gloomily.

> Russian: — Она выставлена для продажи, — отвечал он, мрачно насупливаясь.

[¶9] When the visitors had gone, Mihailov sat down opposite the picture of Pilate and Christ, and in his mind went over what had been said, and what, though not said, had been implied by those visitors. And, strange to say, what had had such weight with him, while they were there and while he mentally put himself at their point of view, suddenly lost all importance for him. He began to look at his picture with all his own full artist vision, and was soon in that mood of conviction of the perfectibility, and so of the significance, of his picture—a conviction essential to the most intense fervor, excluding all other interests—in which alone he could work.

> Russian: Когда посетители уехали, Михайлов сел против картины Пилата и Христа и в уме своем повторял то, что было сказано, и хотя и не сказано, но подразумеваемо этими посетителями. И странно: то, что имело такой вес для него, когда они были тут и когда он мысленно переносился на их точку зрения, вдруг потеряло для него всякое значение. Он стал смотреть на свою картину всем своим полным художественным взглядом и пришел в то состояние уверенности в совершенстве и потому в значительности своей картины, которое нужно было ему для того исключающего все другие интересы напряжения, при котором одном он мог работать.

[¶10] Christ’s foreshortened leg was not right, though. He took his palette and began to work. As he corrected the leg he looked continually at the figure of John in the background, which his visitors had not even noticed, but which he knew was beyond perfection. When he had finished the leg he wanted to touch that figure, but he felt too much excited for it. He was equally unable to work when he was cold and when he was too much affected and saw everything too much. There was only one stage in the transition from coldness to inspiration, at which work was possible. Today he was too much agitated. He would have covered the picture, but he stopped, holding the cloth in his hand, and, smiling blissfully, gazed a long while at the figure of John. At last, as it were regretfully tearing himself away, he dropped the cloth, and, exhausted but happy, went home.

> Russian: Нога Христа в ракурсе всё-таки была не то. Он взял палитру и принялся работать. Исправляя ногу, он беспрестанно всматривался в фигуру Иоанна на заднем плане, которой посетители не заметили, но которая, он знал, была верх совершенства. Окончив ногу, он хотел взяться за эту фигуру, но почувствовал себя слишком взволнованным для этого. Он одинаково не мог работать, когда был холоден, как и тогда, когда был слишком размягчен и слишком видел всё. Была только одна ступень на этом переходе от холодности ко вдохновению, на которой возможна была работа. А нынче он слишком был взволнован. Он хотел закрыть картину, но остановился и, держа рукой простыню, блаженно улыбаясь, долго смотрел на фигуру Иоанна. Наконец, как бы с грустью отрываясь, опустил простыню и, усталый, но счастливый, пошел к себе.

[¶11] Vronsky, Anna, and Golenishtchev, on their way home, were particularly lively and cheerful. They talked of Mihailov and his pictures. The word _talent_, by which they meant an inborn, almost physical, aptitude apart from brain and heart, and in which they tried to find an expression for all the artist had gained from life, recurred particularly often in their talk, as though it were necessary for them to sum up what they had no conception of, though they wanted to talk of it. They said that there was no denying his talent, but that his talent could not develop for want of education—the common defect of our Russian artists. But the picture of the boys had imprinted itself on their memories, and they were continually coming back to it. “What an exquisite thing! How he has succeeded in it, and how simply! He doesn’t even comprehend how good it is. Yes, I mustn’t let it slip; I must buy it,” said Vronsky.

> Russian: Вронский, Анна и Голенищев, возвращаясь домой, были особенно оживлены и веселы. Они говорили о Михайлове и его картинах. Слово талант, под которым они разумели прирожденную, почти физическую способность, независимую от ума и сердца, и которым они хотели назвать всё, что переживаемо было художником, особенно часто встречалось в их разговоре, так как оно им было необходимо, для того чтобы называть то, о чем они не имели никакого понятия, но хотели говорить. Они говорили, что в таланте ему нельзя отказать, но что талант его не мог развиться от недостатка образования — общего несчастия наших русских художников. Но картина мальчиков запала в их памяти, и нет-нет они возвращались к ней. — Что за прелесть! Как это удалось ему и как просто! Он и не понимает, как это хорошо. Да, надо не упустить и купить ее, — говорил Вронский.

## 137. Part Five · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137/#p-N

[¶0] Mihailov sold Vronsky his picture, and agreed to paint a portrait of Anna. On the day fixed he came and began the work.

> Russian: Михайлов продал Вронскому свою картинку и согласился делать портрет Анны. В назначенный день он пришел и начал работу.

[¶1] From the fifth sitting the portrait impressed everyone, especially Vronsky, not only by its resemblance, but by its characteristic beauty. It was strange how Mihailov could have discovered just her characteristic beauty. “One needs to know and love her as I have loved her to discover the very sweetest expression of her soul,” Vronsky thought, though it was only from this portrait that he had himself learned this sweetest expression of her soul. But the expression was so true that he, and others too, fancied they had long known it.

> Russian: Портрет с пятого сеанса поразил всех, в особенности Вронского, не только сходством, но и особенною красотою. Странно было, как мог Михайлов найти ту ее особенную красоту. «Надо было знать и любить ее, как я любил, чтобы найти это самое милое ее душевное выражение», думал Вронский, хотя он по этому портрету только узнал это самое милое ее душевное выражение. Но выражение это было так правдиво, что ему и другим казалось, что они давно знали его.

[¶2] “I have been struggling on for ever so long without doing anything,” he said of his own portrait of her, “and he just looked and painted it. That’s where technique comes in.”

> Russian: — Я сколько времени бьюсь и ничего не сделал, — говорил он про свой портрет, — а он посмотрел и написал. Вот что значит техника.

[¶3] “That will come,” was the consoling reassurance given him by Golenishtchev, in whose view Vronsky had both talent, and what was most important, culture, giving him a wider outlook on art. Golenishtchev’s faith in Vronsky’s talent was propped up by his own need of Vronsky’s sympathy and approval for his own articles and ideas, and he felt that the praise and support must be mutual.

> Russian: — Это придет, — утешал его Голенищев, в понятии которого Вронский имел и талант и, главное, образование, дающее возвышенный взгляд на искусство. Убеждение Голенищева в таланте Вронского поддерживалось еще и тем, что ему нужно было сочувствие и похвалы Вронского его статьям и мыслям, и он чувствовал, что похвалы и поддержка должны быть взаимны.

[¶4] In another man’s house, and especially in Vronsky’s palazzo, Mihailov was quite a different man from what he was in his studio. He behaved with hostile courtesy, as though he were afraid of coming closer to people he did not respect. He called Vronsky “your excellency,” and notwithstanding Anna’s and Vronsky’s invitations, he would never stay to dinner, nor come except for the sittings. Anna was even more friendly to him than to other people, and was very grateful for her portrait. Vronsky was more than cordial with him, and was obviously interested to know the artist’s opinion of his picture. Golenishtchev never let slip an opportunity of instilling sound ideas about art into Mihailov. But Mihailov remained equally chilly to all of them. Anna was aware from his eyes that he liked looking at her, but he avoided conversation with her. Vronsky’s talk about his painting he met with stubborn silence, and he was as stubbornly silent when he was shown Vronsky’s picture. He was unmistakably bored by Golenishtchev’s conversation, and he did not attempt to oppose him. Altogether Mihailov, with his reserved and disagreeable, as it were, hostile attitude, was quite disliked by them as they got to know him better; and they were glad when the sittings were over, and they were left with a magnificent portrait in their possession, and he gave up coming. Golenishtchev was the first to give expression to an idea that had occurred to all of them, which was that Mihailov was simply jealous of Vronsky.

> Russian: В чужом доме и в особенности в палаццо у Вронского Михайлов был совсем другим человеком, чем у себя в студии. Он был неприязненно почтителен, как бы боясь сближения с людьми, которых он не уважал. Он называл Вронского — ваше сиятельство и никогда, несмотря на приглашения Анны и Вронского, не оставался обедать и не приходил иначе, как для сеансов. Анна была более, чем к другим, ласкова к нему и благодарна за свой портрет. Вронский был с ним более чем учтив и, очевидно, интересовался суждением художника о своей картине. Голенищев не пропускал случая внушать Михайлову настоящие понятия об искусстве. Но Михайлов оставался одинаково холоден ко всем. Анна чувствовала по его взгляду, что он любил смотреть на нее; но он избегал разговоров с нею. На разговоры Вронского о его живописи он упорно молчал и так же упорно молчал, когда ему показали картину Вронского, и, очевидно, тяготился разговорами Голенищева и не возражал ему. Вообще Михайлов своим сдержанным и неприятным, как бы враждебным, отношением очень не понравился им, когда они узнали его ближе. И они рады были, когда сеансы кончились, в руках их остался прекрасный портрет, а он перестал ходить. Голенищев первый высказал мысль, которую все имели, именно, что Михайлов просто завидовал Вронскому.

[¶5] “Not envious, let us say, since he has _talent_; but it annoys him that a wealthy man of the highest society, and a count, too (you know they all detest a title), can, without any particular trouble, do as well, if not better, than he who has devoted all his life to it. And more than all, it’s a question of culture, which he is without.”

> Russian: — Положим, не завидует, потому что у него талант; но ему досадно, что придворный и богатый человек, еще граф (ведь они всё это ненавидят) без особенного труда делает то же, если не лучше, чем он, посвятивший на это всю жизнь. Главное, образование, которого у него нет.

[¶6] Vronsky defended Mihailov, but at the bottom of his heart he believed it, because in his view a man of a different, lower world would be sure to be envious.

> Russian: Вронский защищал Михайлова, но в глубине души он верил этому, потому что, по его понятию, человек другого, низшего мира должен был завидовать.

[¶7] Anna’s portrait—the same subject painted from nature both by him and by Mihailov—ought to have shown Vronsky the difference between him and Mihailov; but he did not see it. Only after Mihailov’s portrait was painted he left off painting his portrait of Anna, deciding that it was now not needed. His picture of mediæval life he went on with. And he himself, and Golenishtchev, and still more Anna, thought it very good, because it was far more like the celebrated pictures they knew than Mihailov’s picture.

> Russian: Портрет Анны, одно и то же и писанное с натуры им и Михайловым, должно бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним и Михайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать свой портрет Анны, решив, что это теперь было излишне. Картину же свою из средневековой жизни он продолжал. И он сам, и Голенищев, и в особенности Анна находили, что она была очень хороша, потому что была гораздо более похожа на знаменитые картины, чем картина Михайлова.

[¶8] Mihailov meanwhile, although Anna’s portrait greatly fascinated him, was even more glad than they were when the sittings were over, and he had no longer to listen to Golenishtchev’s disquisitions upon art, and could forget about Vronsky’s painting. He knew that Vronsky could not be prevented from amusing himself with painting; he knew that he and all dilettanti had a perfect right to paint what they liked, but it was distasteful to him. A man could not be prevented from making himself a big wax doll, and kissing it. But if the man were to come with the doll and sit before a man in love, and begin caressing his doll as the lover caressed the woman he loved, it would be distasteful to the lover. Just such a distasteful sensation was what Mihailov felt at the sight of Vronsky’s painting: he felt it both ludicrous and irritating, both pitiable and offensive.

> Russian: Михайлов между тем, несмотря на то, что портрет Анны очень увлек его, был еще более рад, чем они, когда сеансы кончились и ему не надо было больше слушать толки Голенищева об искусстве и можно забыть про живопись Вронского. Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать что им угодно, но ему было неприятно. Нельзя запретить человеку сделать себе большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой пришел и сел пред влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно. Такое же неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронского; ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.

[¶9] Vronsky’s interest in painting and the Middle Ages did not last long. He had enough taste for painting to be unable to finish his picture. The picture came to a standstill. He was vaguely aware that its defects, inconspicuous at first, would be glaring if he were to go on with it. The same experience befell him as Golenishtchev, who felt that he had nothing to say, and continually deceived himself with the theory that his idea was not yet mature, that he was working it out and collecting materials. This exasperated and tortured Golenishtchev, but Vronsky was incapable of deceiving and torturing himself, and even more incapable of exasperation. With his characteristic decision, without explanation or apology, he simply ceased working at painting.

> Russian: Увлечение Вронского живописью и Средними Веками продолжалось недолго. Он имел настолько вкуса к живописи, что не мог докончить своей картины. Картина остановилась. Он смутно чувствовал, что недостатки ее, мало заметные при начале, будут поразительны, если он будет продолжать. С ним случилось то же, что и с Голенищевым, чувствующим, что ему нечего сказать, и постоянно обманывающим себя тем, что мысль не созрела, что он вынашивает ее и готовит материалы. Но Голенищева это озлобило и измучало, Вронский же не мог обманывать и мучать себя и в особенности озлобляться. Он со свойственною ему решительностью характера, ничего не объясняя и не оправдываясь, перестал заниматься живописью.

[¶10] But without this occupation, the life of Vronsky and of Anna, who wondered at his loss of interest in it, struck them as intolerably tedious in an Italian town. The palazzo suddenly seemed so obtrusively old and dirty, the spots on the curtains, the cracks in the floors, the broken plaster on the cornices became so disagreeably obvious, and the everlasting sameness of Golenishtchev, and the Italian professor and the German traveler became so wearisome, that they had to make some change. They resolved to go to Russia, to the country. In Petersburg Vronsky intended to arrange a partition of the land with his brother, while Anna meant to see her son. The summer they intended to spend on Vronsky’s great family estate.

> Russian: Но без этого занятия жизнь его и Анны, удивлявшейся его разочарованию, показалась ему так скучна в итальянском городе, палаццо вдруг стал так очевидно стар и грязен, так неприятно пригляделись пятна на гардинах, трещины на полах, отбитая штукатурка на карнизах и так скучен стал всё один и тот же Голенищев, итальянский профессор и Немец-путешественник, что надо было переменить жизнь. Они решили ехать в Россию, в деревню. В Петербурге Вронский намеревался сделать раздел с братом, а Анна повидать сына. Лето же они намеревались прожить в большом родовом имении Вронского.

## 138. Part Five · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/138/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/138/#p-N

[¶0] Levin had been married three months. He was happy, but not at all in the way he had expected to be. At every step he found his former dreams disappointed, and new, unexpected surprises of happiness. He was happy; but on entering upon family life he saw at every step that it was utterly different from what he had imagined. At every step he experienced what a man would experience who, after admiring the smooth, happy course of a little boat on a lake, should get himself into that little boat. He saw that it was not all sitting still, floating smoothly; that one had to think too, not for an instant to forget where one was floating; and that there was water under one, and that one must row; and that his unaccustomed hands would be sore; and that it was only to look at it that was easy; but that doing it, though very delightful, was very difficult.

> Russian: Левин был женат третий месяц. Он был счастлив, но совсем не так, как ожидал. На каждом шагу он находил разочарование в прежних мечтах и новое неожиданное очарование. Левин был счастлив, но, вступив в семейную жизнь, он на каждом шагу видел, что это было совсем не то, что он воображал. На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, — надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода, и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это, хотя и очень радостно, но очень трудно.

[¶1] As a bachelor, when he had watched other people’s married life, seen the petty cares, the squabbles, the jealousy, he had only smiled contemptuously in his heart. In his future married life there could be, he was convinced, nothing of that sort; even the external forms, indeed, he fancied, must be utterly unlike the life of others in everything. And all of a sudden, instead of his life with his wife being made on an individual pattern, it was, on the contrary, entirely made up of the pettiest details, which he had so despised before, but which now, by no will of his own, had gained an extraordinary importance that it was useless to contend against. And Levin saw that the organization of all these details was by no means so easy as he had fancied before. Although Levin believed himself to have the most exact conceptions of domestic life, unconsciously, like all men, he pictured domestic life as the happiest enjoyment of love, with nothing to hinder and no petty cares to distract. He ought, as he conceived the position, to do his work, and to find repose from it in the happiness of love. She ought to be beloved, and nothing more. But, like all men, he forgot that she too would want work. And he was surprised that she, his poetic, exquisite Kitty, could, not merely in the first weeks, but even in the first days of their married life, think, remember, and busy herself about tablecloths, and furniture, about mattresses for visitors, about a tray, about the cook, and the dinner, and so on. While they were still engaged, he had been struck by the definiteness with which she had declined the tour abroad and decided to go into the country, as though she knew of something she wanted, and could still think of something outside her love. This had jarred upon him then, and now her trivial cares and anxieties jarred upon him several times. But he saw that this was essential for her. And, loving her as he did, though he did not understand the reason of them, and jeered at these domestic pursuits, he could not help admiring them. He jeered at the way in which she arranged the furniture they had brought from Moscow; rearranged their room; hung up curtains; prepared rooms for visitors; a room for Dolly; saw after an abode for her new maid; ordered dinner of the old cook; came into collision with Agafea Mihalovna, taking from her the charge of the stores. He saw how the old cook smiled, admiring her, and listening to her inexperienced, impossible orders, how mournfully and tenderly Agafea Mihalovna shook her head over the young mistress’s new arrangements. He saw that Kitty was extraordinarily sweet when, laughing and crying, she came to tell him that her maid, Masha, was used to looking upon her as her young lady, and so no one obeyed her. It seemed to him sweet, but strange, and he thought it would have been better without this.

> Russian: Бывало холостым, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочные заботы, ссоры, ревность, он только презрительно улыбался в душе. В его будущей супружеской жизни не только не могло быть, по его убеждению, ничего подобного, но даже все внешние формы, казалось ему, должны были быть во всем совершенно не похожи на жизнь других. И вдруг вместо этого жизнь его с женою не только не сложилась особенно, а, напротив, вся сложилась из тех самых ничтожных мелочей, которые он так презирал прежде, но которые теперь против его воли получали необыкновенную и неопровержимую значительность. И Левин видел, что устройство всех этих мелочей совсем не так легко было, как ему казалось прежде. Несмотря на то, что Левин полагал, что он имеет самые точные понятия о семейной жизни, он, как и все мужчины, представлял себе невольно семейную жизнь только как наслаждение любви, которой ничто не должно было препятствовать и от которой не должны были отвлекать мелкие заботы. Он должен был, по его понятию, работать свою работу и отдыхать от нее в счастии любви. Она должна была быть любима и только. Но он, как и все мужчины, забывал, что и ей надо работать. И он удивлялся, как она, эта поэтическая, прелестная Кити, могла в первые же не только недели, в первые дни семейной жизни думать, помнить и хлопотать о скатертях, о мебели, о тюфяках для приезжих, о подносе, о поваре, обеде и т. п. Еще бывши женихом, он был поражен тою определенностью, с которою она отказалась от поездки за границу и решила ехать в деревню, как будто она знала что-то такое, что нужно, и кроме своей любви могла еще думать о постороннем. Это оскорбило его тогда, и теперь несколько раз ее мелочные хлопоты и заботы оскорбляли его. Но он видел, что это ей необходимо. И он, любя ее, хотя и не понимал зачем, хотя и посмеивался над этими заботами, не мог не любоваться ими. Он посмеивался над тем, как она расставляла мебель, привезенную из Москвы, как убирала по-новому свою и его комнату, как вешала гардины, как распределяла будущее помещение для гостей, для Долли, как устраивала помещение своей новой девушке, как заказывала обед старику повару, как входила в препиранья с Агафьей Михайловной, отстраняя ее от провизии. Он видел, что старик повар улыбался, любуясь ею и слушая ее неумелые, невозможные приказания; видел, что Агафья Михайловна задумчиво и ласково покачивала головой на новые распоряжения молодой барыни в кладовой, видел, что Кити была необыкновенно мила, когда она, смеясь и плача, приходила к нему объявить, что девушка Маша привыкла считать ее барышней и оттого ее никто не слушает. Ему это казалось мило, но странно, и он думал, что лучше бы было без этого.

[¶2] He did not know how great a sense of change she was experiencing; she, who at home had sometimes wanted some favorite dish, or sweets, without the possibility of getting either, now could order what she liked, buy pounds of sweets, spend as much money as she liked, and order any puddings she pleased.

> Russian: Он не знал того чувства перемены, которое она испытывала после того, как ей дома иногда хотелось капусты с квасом или конфет, и ни того ни другого нельзя было иметь, а теперь она могла заказать что хотела, купить груды конфет, издержать, сколько хотела денег и заказать какое хотела пирожное.

[¶3] She was dreaming with delight now of Dolly’s coming to them with her children, especially because she would order for the children their favorite puddings and Dolly would appreciate all her new housekeeping. She did not know herself why and wherefore, but the arranging of her house had an irresistible attraction for her. Instinctively feeling the approach of spring, and knowing that there would be days of rough weather too, she built her nest as best she could, and was in haste at the same time to build it and to learn how to do it.

> Russian: Она теперь с радостью мечтала о приезде Долли с детьми, в особенности потому, что она для детей будет заказывать любимое каждым пирожное, а Долли оценит всё ее новое устройство. Она сама не знала, зачем и для чего, но домашнее хозяйство неудержимо влекло ее к себе. Она, инстинктивно чувствуя приближение весны и зная, что будут и ненастные дни, вила, как умела, свое гнездо и торопилась в одно время и вить его и учиться, как это делать.

[¶4] This care for domestic details in Kitty, so opposed to Levin’s ideal of exalted happiness, was at first one of the disappointments; and this sweet care of her household, the aim of which he did not understand, but could not help loving, was one of the new happy surprises.

> Russian: Эта мелочная озабоченность Кити, столь противоположная идеалу Левина возвышенного счастия первого времени, было одно из разочарований; и эта милая озабоченность, которой смысла он не понимал, но не мог не любить, было одно из новых очарований.

[¶5] Another disappointment and happy surprise came in their quarrels. Levin could never have conceived that between him and his wife any relations could arise other than tender, respectful and loving, and all at once in the very early days they quarreled, so that she said he did not care for her, that he cared for no one but himself, burst into tears, and wrung her arms.

> Russian: Другое разочарование и очарование были ссоры. Левин никогда не мог себе представить, чтобы между им и женою могли быть другие отношения, кроме нежных, уважительных, любовных, и вдруг с первых же дней они поссорились, так что она сказала ему, что он не любит ее, любит себя одного, заплакала и замахала руками.

[¶6] This first quarrel arose from Levin’s having gone out to a new farmhouse and having been away half an hour too long, because he had tried to get home by a short cut and had lost his way. He drove home thinking of nothing but her, of her love, of his own happiness, and the nearer he drew to home, the warmer was his tenderness for her. He ran into the room with the same feeling, with an even stronger feeling than he had had when he reached the Shtcherbatskys’ house to make his offer. And suddenly he was met by a lowering expression he had never seen in her. He would have kissed her; she pushed him away.

> Russian: Первая эта их ссора произошла оттого, что Левин поехал на новый хутор и пробыл полчаса долее, потому что хотел проехать ближнею дорогой и заблудился. Он ехал домой, только думая о ней, о ее любви, о своем счастьи, и чем ближе подъезжал, тем больше разгоралась в нем нежность к ней. Он вбежал в комнату с тем же чувством и еще сильнейшим, чем то, с каким он приехал к Щербацким делать предложение. И вдруг его встретило мрачное, никогда не виданное им в ней выражение. Он хотел поцеловать ее, она оттолкнула его.

[¶7] “What is it?”

> Russian: — Что ты?

[¶8] “You’ve been enjoying yourself,” she began, trying to be calm and spiteful. But as soon as she opened her mouth, a stream of reproach, of senseless jealousy, of all that had been torturing her during that half hour which she had spent sitting motionless at the window, burst from her. It was only then, for the first time, that he clearly understood what he had not understood when he led her out of the church after the wedding. He felt now that he was not simply close to her, but that he did not know where he ended and she began. He felt this from the agonizing sensation of division that he experienced at that instant. He was offended for the first instant, but the very same second he felt that he could not be offended by her, that she was himself. He felt for the first moment as a man feels when, having suddenly received a violent blow from behind, he turns round, angry and eager to avenge himself, to look for his antagonist, and finds that it is he himself who has accidentally struck himself, that there is no one to be angry with, and that he must put up with and try to soothe the pain.

> Russian: — Тебе весело... — начала она, желая быть спокойно-ядовитою. Но только что она открыла рот, как слова упреков бессмысленной ревности, всего, что мучало ее в эти полчаса, которые она неподвижно провела, сидя на окне, вырвались у ней. Тут только в первый раз он ясно понял то, чего он не понимал, когда после венца повел ее из церкви. Он понял, что она не только близка ему, но что он теперь не знает, где кончается она и начинается он. Он понял это по тому мучительному чувству раздвоения, которое он испытывал в эту минуту. Он оскорбился в первую минуту, но в ту же секунду он почувствовал, что он не может быть оскорблен ею, что она была он сам. Он испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться не на кого и надо перенести и утишить боль.

[¶9] Never afterwards did he feel it with such intensity, but this first time he could not for a long while get over it. His natural feeling urged him to defend himself, to prove to her she was wrong; but to prove her wrong would mean irritating her still more and making the rupture greater that was the cause of all his suffering. One habitual feeling impelled him to get rid of the blame and to pass it on to her. Another feeling, even stronger, impelled him as quickly as possible to smooth over the rupture without letting it grow greater. To remain under such undeserved reproach was wretched, but to make her suffer by justifying himself was worse still. Like a man half-awake in an agony of pain, he wanted to tear out, to fling away the aching place, and coming to his senses, he felt that the aching place was himself. He could do nothing but try to help the aching place to bear it, and this he tried to do.

> Russian: Никогда он с такою силой после уже не чувствовал этого, но в этот первый раз он долго не мог опомниться. Естественное чувство требовало от него оправдаться, доказать ей вину ее; но доказать ей вину значило еще более раздражить ее и сделать больше тот разрыв, который был причиною всего горя. Одно привычное чувство влекло его к тому, чтобы снять с себя и на нее перенести вину; другое чувство, более сильное, влекло к тому, чтобы скорее, как можно скорее, не давая увеличиться происшедшему разрыву, загладить его. Оставаться с таким несправедливым обвинением было мучительно, но, оправдавшись, сделать ей больно было еще хуже. Как человек, в полусне томящийся болью, он хотел оторвать, отбросить от себя больное место и, опомнившись, чувствовал, что больное место — он сам. Надо было стараться только помочь больному месту перетерпеть, и он постарался это сделать.

[¶10] They made peace. She, recognizing that she was wrong, though she did not say so, became tenderer to him, and they experienced new, redoubled happiness in their love. But that did not prevent such quarrels from happening again, and exceedingly often too, on the most unexpected and trivial grounds. These quarrels frequently arose from the fact that they did not yet know what was of importance to each other and that all this early period they were both often in a bad temper. When one was in a good temper, and the other in a bad temper, the peace was not broken; but when both happened to be in an ill-humor, quarrels sprang up from such incomprehensibly trifling causes, that they could never remember afterwards what they had quarreled about. It is true that when they were both in a good temper their enjoyment of life was redoubled. But still this first period of their married life was a difficult time for them.

> Russian: Они помирились. Она, сознав свою вину, но не высказав ее, стала нежнее к нему, и они испытали новое удвоенное счастье любви. Но это не помешало тому, чтобы столкновения эти не повторялись и даже особенно часто, по самым неожиданным и ничтожным поводам. Столкновения эти происходили часто и оттого, что они не знали еще, что друг для друга важно, и оттого, что всё это первое время они оба часто бывали в дурном расположении духа. Когда один был в хорошем, а другой в дурном, то мир не нарушался, но когда оба случались в дурном расположении, то столкновения происходили из таких непонятных по ничтожности причин, что они потом никак не могли вспомнить, о чем они ссорились. Правда, когда они оба были в хорошем расположении духа, радость жизни их удвоялась. Но всё-таки это первое время было тяжелое для них время.

[¶11] During all this early time they had a peculiarly vivid sense of tension, as it were, a tugging in opposite directions of the chain by which they were bound. Altogether their honeymoon—that is to say, the month after their wedding—from which from tradition Levin expected so much, was not merely not a time of sweetness, but remained in the memories of both as the bitterest and most humiliating period in their lives. They both alike tried in later life to blot out from their memories all the monstrous, shameful incidents of that morbid period, when both were rarely in a normal frame of mind, both were rarely quite themselves.

> Russian: Во всё это первое время особенно живо чувствовалась натянутость, как бы подергиванье в ту и другую сторону той цепи, которою они были связаны. Вообще тот медовый месяц, то есть месяц после свадьбы, от которого, по преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но остался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их жизни. Они оба одинаково старались в последующей жизни вычеркнуть из своей памяти все уродливые, постыдные обстоятельства этого нездорового времени, когда оба они редко бывали в нормальном настроении духа, редко бывали сами собою.

[¶12] It was only in the third month of their married life, after their return from Moscow, where they had been staying for a month, that their life began to go more smoothly.

> Russian: Только на третий месяц супружества, после возвращения их из Москвы, куда они ездили на месяц, жизнь их стала ровнее.

## 139. Part Five · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/139/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/139/#p-N

[¶0] They had just come back from Moscow, and were glad to be alone. He was sitting at the writing-table in his study, writing. She, wearing the dark lilac dress she had worn during the first days of their married life, and put on again today, a dress particularly remembered and loved by him, was sitting on the sofa, the same old-fashioned leather sofa which had always stood in the study in Levin’s father’s and grandfather’s days. She was sewing at _broderie anglaise_. He thought and wrote, never losing the happy consciousness of her presence. His work, both on the land and on the book, in which the principles of the new land system were to be laid down, had not been abandoned; but just as formerly these pursuits and ideas had seemed to him petty and trivial in comparison with the darkness that overspread all life, now they seemed as unimportant and petty in comparison with the life that lay before him suffused with the brilliant light of happiness. He went on with his work, but he felt now that the center of gravity of his attention had passed to something else, and that consequently he looked at his work quite differently and more clearly. Formerly this work had been for him an escape from life. Formerly he had felt that without this work his life would be too gloomy. Now these pursuits were necessary for him that life might not be too uniformly bright. Taking up his manuscript, reading through what he had written, he found with pleasure that the work was worth his working at. Many of his old ideas seemed to him superfluous and extreme, but many blanks became distinct to him when he reviewed the whole thing in his memory. He was writing now a new chapter on the causes of the present disastrous condition of agriculture in Russia. He maintained that the poverty of Russia arises not merely from the anomalous distribution of landed property and misdirected reforms, but that what had contributed of late years to this result was the civilization from without abnormally grafted upon Russia, especially facilities of communication, as railways, leading to centralization in towns, the development of luxury, and the consequent development of manufactures, credit and its accompaniment of speculation—all to the detriment of agriculture. It seemed to him that in a normal development of wealth in a state all these phenomena would arise only when a considerable amount of labor had been put into agriculture, when it had come under regular, or at least definite, conditions; that the wealth of a country ought to increase proportionally, and especially in such a way that other sources of wealth should not outstrip agriculture; that in harmony with a certain stage of agriculture there should be means of communication corresponding to it, and that in our unsettled condition of the land, railways, called into being by political and not by economic needs, were premature, and instead of promoting agriculture, as was expected of them, they were competing with agriculture and promoting the development of manufactures and credit, and so arresting its progress; and that just as the one-sided and premature development of one organ in an animal would hinder its general development, so in the general development of wealth in Russia, credit, facilities of communication, manufacturing activity, indubitably necessary in Europe, where they had arisen in their proper time, had with us only done harm, by throwing into the background the chief question calling for settlement—the question of the organization of agriculture.

> Russian: Они только что приехали из Москвы и рады были своему уединению. Он сидел в кабинете у письменного стола и писал. Она, в том темно-лиловом платье, которое она носила первые дни замужества и нынче опять надела и которое было особенно памятно и дорого ему, сидела на диване, на том самом кожаном старинном диване, который стоял всегда в кабинете у деда и отца Левина, и шила broderie anglaise. Он думал и писал, не переставая радостно чувствовать ее присутствие. Занятия его и хозяйством и книгой, в которой должны были быть изложены основания нового хозяйства, не были оставлены им; но как прежде эти занятия и мысли показались ему малы и ничтожны в сравнении с мраком, покрывшим всю жизнь, так точно неважны и малы они казались теперь в сравнении с тою облитою ярким светом счастья предстоящею жизнью. Он продолжал свои занятия, но чувствовал теперь, что центр тяжести его внимания перешел на другое и что вследствие этого он совсем иначе и яснее смотрит на дело. Прежде дело это было для него спасением от жизни. Прежде он чувствовал, что без этого дела жизнь его будет слишком мрачна. Теперь же занятия эти ему были необходимы, чтобы жизнь не была слишком однообразно светла. Взявшись опять за свои бумаги, перечтя то, что было написано, он с удовольствием нашел, что дело стоило того, чтобы им заниматься. Дело было новое и полезное. Многие из прежних мыслей показались ему излишними и крайними, но многие пробелы стали ему ясны, когда он освежил в своей памяти всё дело. Он писал теперь новую главу о причинах невыгодного положения земледелия в России. Он доказывал, что бедность России происходит не только от неправильного распределения поземельной собственности и ложного направления, но что этому содействовали в последнее время ненормально привитая России внешняя цивилизация, в особенности пути сообщения, железные дороги, повлекшие за собою централизацию в городах, развитие роскоши и вследствие того, в ущерб земледелию, развитие фабричной промышленности, кредита и его спутника — биржевой игры. Ему казалось, что при нормальном развитии богатства в государстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере, в определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа в животном помешало бы его общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.

[¶1] While he was writing his ideas she was thinking how unnaturally cordial her husband had been to young Prince Tcharsky, who had, with great want of tact, flirted with her the day before they left Moscow. “He’s jealous,” she thought. “Goodness! how sweet and silly he is! He’s jealous of me! If he knew that I think no more of them than of Piotr the cook,” she thought, looking at his head and red neck with a feeling of possession strange to herself. “Though it’s a pity to take him from his work (but he has plenty of time!), I must look at his face; will he feel I’m looking at him? I wish he’d turn round ... I’ll _will_ him to!” and she opened her eyes wide, as though to intensify the influence of her gaze.

> Russian: Между тем как он писал свое, она думала о том, как ненатурально внимателен был ее муж с молодым князем Чарским, который очень бестактно любезничал с нею накануне отъезда. «Ведь он ревнует, — думала она. — Боже мой! как он мил и глуп. Он ревнует меня! Если б он знал, что они все для меня как Петр повар, — думала она, глядя с странным для себя чувством собственности на его затылок и красную шею. — Хоть и жалко отрывать его от занятий (но он успеет!), надо посмотреть его лицо; почувствует ли он, что я смотрю на него? Хочу, чтоб он оборотился... Хочу, ну!» — и она шире открыла глаза, желая этим усилить действие взгляда.

[¶2] “Yes, they draw away all the sap and give a false appearance of prosperity,” he muttered, stopping to write, and, feeling that she was looking at him and smiling, he looked round.

> Russian: — Да, они отвлекают к себе все соки и дают ложный блеск, — пробормотал он, остановившись писать, и чувствуя, что она глядит на него и улыбается, оглянулся.

[¶3] “Well?” he queried, smiling, and getting up.

> Russian: — Что? — спросил он, улыбаясь и вставая.

[¶4] “He looked round,” she thought.

> Russian: «Оглянулся», подумала она.

[¶5] “It’s nothing; I wanted you to look round,” she said, watching him, and trying to guess whether he was vexed at being interrupted or not.

> Russian: — Ничего, я хотела, чтобы ты оглянулся, — сказала она, глядя на него и желая догадаться, досадно ли ему или нет то, что она оторвала его.

[¶6] “How happy we are alone together!—I am, that is,” he said, going up to her with a radiant smile of happiness.

> Russian: — Ну, ведь как хорошо нам вдвоем! Мне, то есть, — сказал он, подходя к ней и сияя улыбкой счастья.

[¶7] “I’m just as happy. I’ll never go anywhere, especially not to Moscow.”

> Russian: — Мне так хорошо! Никуда не поеду, особенно в Москву.

[¶8] “And what were you thinking about?”

> Russian: — А о чем ты думала?

[¶9] “I? I was thinking.... No, no, go along, go on writing; don’t break off,” she said, pursing up her lips, “and I must cut out these little holes now, do you see?”

> Russian: — Я? я думала... Нет, нет, иди, пиши, не развлекайся, — сказала она, морща губы, — и мне надо теперь вырезать вот эти дырочки, видишь?

[¶10] She took up her scissors and began cutting them out.

> Russian: Она взяла ножницы и стала прорезывать.

[¶11] “No; tell me, what was it?” he said, sitting down beside her and watching the tiny scissors moving round.

> Russian: — Нет, скажи же, что? — сказал он, подсаживаясь к ней и следя за кругообразным движением маленьких ножниц.

[¶12] “Oh! what was I thinking about? I was thinking about Moscow, about the back of your head.”

> Russian: — Ах, я что думала? Я думала о Москве, о твоем затылке.

[¶13] “Why should I, of all people, have such happiness! It’s unnatural, too good,” he said, kissing her hand.

> Russian: — За что именно мне такое счастье? Ненатурально. Слишком хорошо, — сказал он, целуя ее руку.

[¶14] “I feel quite the opposite; the better things are, the more natural it seems to me.”

> Russian: — Мне, напротив, чем лучше, тем натуральнее.

[¶15] “And you’ve got a little curl loose,” he said, carefully turning her head round. “A little curl, oh yes. No, no, we are busy at our work!”

> Russian: — А у тебя косичка, — сказал он, осторожно поворачивая ее голову. — Косичка. Видишь, вот тут. Нет, нет мы делом занимаемся.

[¶16] Work did not progress further, and they darted apart from one another like culprits when Kouzma came in to announce that tea was ready.

> Russian: Занятие уже не продолжалось, и они, как виноватые, отскочили друг от друга, когда Кузьма вошел доложить, что чай подан.

[¶17] “Have they come from the town?” Levin asked Kouzma.

> Russian: — А из города приехали? — спросил Левин у Кузьмы.

[¶18] “They’ve just come; they’re unpacking the things.”

> Russian: — Только что приехали, разбираются.

[¶19] “Come quickly,” she said to him as she went out of the study, “or else I shall read your letters without you.” Left alone, after putting his manuscripts together in the new portfolio bought by her, he washed his hands at the new washstand with the elegant fittings, that had all made their appearance with her. Levin smiled at his own thoughts, and shook his head disapprovingly at those thoughts; a feeling akin to remorse fretted him. There was something shameful, effeminate, Capuan, as he called it to himself, in his present mode of life. “It’s not right to go on like this,” he thought. “It’ll soon be three months, and I’m doing next to nothing. Today, almost for the first time, I set to work seriously, and what happened? I did nothing but begin and throw it aside. Even my ordinary pursuits I have almost given up. On the land I scarcely walk or drive about at all to look after things. Either I am loath to leave her, or I see she’s dull alone. And I used to think that, before marriage, life was nothing much, somehow didn’t count, but that after marriage, life began in earnest. And here almost three months have passed, and I have spent my time so idly and unprofitably. No, this won’t do; I must begin. Of course, it’s not her fault. She’s not to blame in any way. I ought myself to be firmer, to maintain my masculine independence of action; or else I shall get into such ways, and she’ll get used to them too.... Of course she’s not to blame,” he told himself.

> Russian: — Приходи же скорее, — сказала она ему, уходя из кабинета, — а то без тебя прочту письма. И давай в четыре руки играть. Оставшись один и убрав свои тетради в новый, купленный ею портфель, он стал умывать руки в новом умывальнике с новыми, всё с нею же появившимися элегантными принадлежностями. Левин улыбался своим мыслям и неодобрительно покачивал головой на эти мысли; чувство, подобное раскаянию, мучало его. Что-то стыдное, изнеженное, Капуйское, как он себе называл это, было в его теперешней жизни. «Жить так не хорошо, — думал он. — Вот скоро три месяца, а я ничего почти не делаю. Нынче почти в первый раз я взялся серьезно за работу, и что же? Только начал и бросил. Даже обычные свои занятия — и те я почти оставил. По хозяйству — и то я почти не хожу и не езжу. То мне жалко ее оставить, то я вижу, что ей скучно. А я-то думал, что до женитьбы жизнь так себе, кое-как, не считается, а что после женитьбы начнется настоящая. А вот три месяца скоро, и я никогда так праздно и бесполезно не проводил время. Нет, это нельзя, надо начать. Разумеется, она не виновата. Ее не в чем было упрекнуть. Я сам должен был быть тверже, выгородить свою мужскую независимость. А то этак можно самому привыкнуть и ее приучить... Разумеется, она не виновата», говорил он себе.

[¶20] But it is hard for anyone who is dissatisfied not to blame someone else, and especially the person nearest of all to him, for the ground of his dissatisfaction. And it vaguely came into Levin’s mind that she herself was not to blame (she could not be to blame for anything), but what was to blame was her education, too superficial and frivolous. (“That fool Tcharsky: she wanted, I know, to stop him, but didn’t know how to.”) “Yes, apart from her interest in the house (that she has), apart from dress and _broderie anglaise_, she has no serious interests. No interest in her work, in the estate, in the peasants, nor in music, though she’s rather good at it, nor in reading. She does nothing, and is perfectly satisfied.” Levin, in his heart, censured this, and did not as yet understand that she was preparing for that period of activity which was to come for her when she would at once be the wife of her husband and mistress of the house, and would bear, and nurse, and bring up children. He knew not that she was instinctively aware of this, and preparing herself for this time of terrible toil, did not reproach herself for the moments of carelessness and happiness in her love that she enjoyed now while gaily building her nest for the future.

> Russian: Но трудно человеку недовольному не упрекать кого-нибудь другого, и того самого, кто ближе всего ему, в том, в чем он недоволен. И Левину смутно приходило в голову, что не то что она сама виновата (виноватою она ни в чем не могла быть), но виновато ее воспитание, слишком поверхностное и фривольное («этот дурак Чарский: она, я знаю, хотела, но не умела остановить его»), «Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет серьезных интересов. Ни интереса к моему делу, к хозяйству, к мужикам, ни к музыке, в которой она довольно сильна, ни к чтению. Она ничего не делает и совершенно удовлетворена». Левин в душе осуждал это и не понимал еще, что она готовилась к тому периоду деятельности, который должен был наступить для нее, когда она будет в одно и то же время женой мужа, хозяйкой дома, будет носить, кормить и воспитывать детей. Он не подумал, что она чутьем знала это и, готовясь к этому страшному труду, не упрекала себя в минутах беззаботности и счастия любви, которыми она пользовалась теперь, весело свивая свое будущее гнездо.

## 140. Part Five · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/140/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/140/#p-N

[¶0] When Levin went upstairs, his wife was sitting near the new silver samovar behind the new tea service, and, having settled old Agafea Mihalovna at a little table with a full cup of tea, was reading a letter from Dolly, with whom they were in continual and frequent correspondence.

> Russian: Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самовара за новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с которою они были в постоянной и частой переписке.

[¶1] “You see, your good lady’s settled me here, told me to sit a bit with her,” said Agafea Mihalovna, smiling affectionately at Kitty.

> Russian: — Вишь, посадила меня ваша барыня, велела с ней сидеть, — сказала Агафья Михайловна, дружелюбно улыбаясь на Кити.

[¶2] In these words of Agafea Mihalovna, Levin read the final act of the drama which had been enacted of late between her and Kitty. He saw that, in spite of Agafea Mihalovna’s feelings being hurt by a new mistress taking the reins of government out of her hands, Kitty had yet conquered her and made her love her.

> Russian: В этих словах Агафьи Михайловны Левин прочел развязку драмы, которая в последнее время происходила между Агафьей Михайловной и Кити. Он видел, что, несмотря на все огорчение, причиненное Агафье Михайловне новою хозяйкой, отнявшею у нее бразды правления, Кити все-таки победила ее и заставила себя любить.

[¶3] “Here, I opened your letter too,” said Kitty, handing him an illiterate letter. “It’s from that woman, I think, your brother’s....” she said. “I did not read it through. This is from my people and from Dolly. Fancy! Dolly took Tanya and Grisha to a children’s ball at the Sarmatskys’: Tanya was a French marquise.”

> Russian: — Вот я и прочла твое письмо, — сказала Кити, подавая ему безграмотное письмо. — Это от той женщины, кажется, твоего брата... — сказала она. — Я не прочла. А это от моих и от Долли. Представь! Долли возила к Сарматским на детский бал Гришу и Таню; Таня была маркизой.

[¶4] But Levin did not hear her. Flushing, he took the letter from Marya Nikolaevna, his brother’s former mistress, and began to read it. This was the second letter he had received from Marya Nikolaevna. In the first letter, Marya Nikolaevna wrote that his brother had sent her away for no fault of hers, and, with touching simplicity, added that though she was in want again, she asked for nothing, and wished for nothing, but was only tormented by the thought that Nikolay Dmitrievitch would come to grief without her, owing to the weak state of his health, and begged his brother to look after him. Now she wrote quite differently. She had found Nikolay Dmitrievitch, had again made it up with him in Moscow, and had moved with him to a provincial town, where he had received a post in the government service. But that he had quarreled with the head official, and was on his way back to Moscow, only he had been taken so ill on the road that it was doubtful if he would ever leave his bed again, she wrote. “It’s always of you he has talked, and, besides, he has no more money left.”

> Russian: Но Левин не слушал ее; он, покраснев, взял письмо от Марьи Николаевны, бывшей любовницы брата Николая, и стал читать его. Это было уже второе письмо от Марьи Николаевны. В первом письме Марья Николаевна писала, что брат прогнал ее от себя без вины, и с трогательною наивностью прибавляла, что хотя она опять в нищете, но ничего не просит, не желает, а что только убивает ее мысль о том, что Николай Дмитриевич пропадет без нее по слабости своего здоровья, и просила брата следить за ним. Теперь она писала другое. Она нашла Николая Дмитриевича, опять сошлась с ним в Москве и с ним поехала в губернский город, где он получил место на службе. Но что там он поссорился с начальником и поехал назад в Москву, но дорогой так заболел, что едва ли встанет, — писала она. «Все о вас поминали, да и денег больше нет».

[¶5] “Read this; Dolly writes about you,” Kitty was beginning, with a smile; but she stopped suddenly, noticing the changed expression on her husband’s face.

> Russian: — Прочти, о тебе Долли пишет, — начала было Кити улыбаясь, но вдруг остановилась, заметив переменившееся выражение лица мужа.

[¶6] “What is it? What’s the matter?”

> Russian: — Что ты? Что такое?

[¶7] “She writes to me that Nikolay, my brother, is at death’s door. I shall go to him.”

> Russian: — Она мне пишет, что Николай брат при смерти. Я поеду.

[¶8] Kitty’s face changed at once. Thoughts of Tanya as a marquise, of Dolly, all had vanished.

> Russian: Лицо Кити вдруг переменилось. Мысли о Тане маркизой, о Долли, всё это исчезло.

[¶9] “When are you going?” she said.

> Russian: — Когда же ты поедешь? — сказала она.

[¶10] “Tomorrow.”

> Russian: — Завтра.

[¶11] “And I will go with you, can I?” she said.

> Russian: — И я с тобой, можно? — сказала она.

[¶12] “Kitty! What are you thinking of?” he said reproachfully.

> Russian: — Кити! Ну, что это? — с упреком сказал он.

[¶13] “How do you mean?” offended that he should seem to take her suggestion unwillingly and with vexation. “Why shouldn’t I go? I shan’t be in your way. I....”

> Russian: — Как что? — оскорбившись за то, что он как бы с неохотой и досадой принимает ее предложение. — Отчего же мне не ехать? Я тебе не буду мешать. Я...

[¶14] “I’m going because my brother is dying,” said Levin. “Why should you....”

> Russian: — Я еду потому, что мой брат умирает, — сказал Левин. — Для чего ты...

[¶15] “Why? For the same reason as you.”

> Russian: — Для чего? Для того же, для чего и ты.

[¶16] “And, at a moment of such gravity for me, she only thinks of her being dull by herself,” thought Levin. And this lack of candor in a matter of such gravity infuriated him.

> Russian: «И в такую для меня важную минуту она думает только о том, что ей будет скучно одной», подумал Левин. И эта отговорка в деле таком важном рассердила его.

[¶17] “It’s out of the question,” he said sternly.

> Russian: — Это невозможно, — сказал он строго.

[¶18] Agafea Mihalovna, seeing that it was coming to a quarrel, gently put down her cup and withdrew. Kitty did not even notice her. The tone in which her husband had said the last words wounded her, especially because he evidently did not believe what she had said.

> Russian: Агафья Михайловна, видя, что дело доходит до ссоры, тихо поставила чашку и вышла. Кити даже не заметила ее. Тон, которым муж сказал последние слова, оскорбил ее в особенности тем, что он, видимо, не верил тому, что она сказала.

[¶19] “I tell you, that if you go, I shall come with you; I shall certainly come,” she said hastily and wrathfully. “Why out of the question? Why do you say it’s out of the question?”

> Russian: — А я тебе говорю, что, если ты поедешь, и я поеду с тобой, непременно поеду, — торопливо и гневно заговорила она. — Почему невозможно? Почему ты говоришь, что невозможно?

[¶20] “Because it’ll be going God knows where, by all sorts of roads and to all sorts of hotels. You would be a hindrance to me,” said Levin, trying to be cool.

> Russian: — Потому, что ехать Бог знает куда, по каким дорогам, гостиницам. Ты стеснять меня будешь, — говорил Левин, стараясь быть хладнокровным.

[¶21] “Not at all. I don’t want anything. Where you can go, I can....”

> Russian: — Нисколько. Мне ничего не нужно. Где ты можешь, там и я...

[¶22] “Well, for one thing then, because this woman’s there whom you can’t meet.”

> Russian: — Ну, уже по одному тому, что там женщина эта, с которою ты не можешь сближаться.

[¶23] “I don’t know and don’t care to know who’s there and what. I know that my husband’s brother is dying and my husband is going to him, and I go with my husband too....”

> Russian: — Я ничего не знаю и знать не хочу, кто там и что. Я знаю, что брат моего мужа умирает и муж едет к нему, и я еду с мужем, чтобы...

[¶24] “Kitty! Don’t get angry. But just think a little: this is a matter of such importance that I can’t bear to think that you should bring in a feeling of weakness, of dislike to being left alone. Come, you’ll be dull alone, so go and stay at Moscow a little.”

> Russian: — Кити! Не рассердись. Но ты подумай, дело это так важно, что мне больно думать, что ты смешиваешь чувство слабости, нежелания остаться одной. Ну, тебе скучно будет одной, ну, поезжай в Москву.

[¶25] “There, you always ascribe base, vile motives to me,” she said with tears of wounded pride and fury. “I didn’t mean, it wasn’t weakness, it wasn’t ... I feel that it’s my duty to be with my husband when he’s in trouble, but you try on purpose to hurt me, you try on purpose not to understand....”

> Russian: — Вот, ты всегда приписываешь мне дурные, подлые мысли, — заговорила она со слезами оскорбления и гнева. — Я ничего, ни слабости, ничего... Я чувствую, что мой долг быть с мужем, когда он в горе, но ты хочешь нарочно сделать мне больно, нарочно хочешь не понимать...

[¶26] “No; this is awful! To be such a slave!” cried Levin, getting up, and unable to restrain his anger any longer. But at the same second he felt that he was beating himself.

> Russian: — Нет, это ужасно. Быть рабом каким-то! — вскрикнул Левин, вставая и не в силах более удерживать своей досады. Но в ту же секунду почувствовал, что он бьет сам себя.

[¶27] “Then why did you marry? You could have been free. Why did you, if you regret it?” she said, getting up and running away into the drawing-room.

> Russian: — Так зачем ты женился? Был бы свободен. Зачем, если ты раскаиваешься? — заговорила она, вскочила и побежала в гостиную.

[¶28] When he went to her, she was sobbing.

> Russian: Когда он пришел за ней, она всхлипывала от слез.

[¶29] He began to speak, trying to find words not to dissuade but simply to soothe her. But she did not heed him, and would not agree to anything. He bent down to her and took her hand, which resisted him. He kissed her hand, kissed her hair, kissed her hand again—still she was silent. But when he took her face in both his hands and said “Kitty!” she suddenly recovered herself, and began to cry, and they were reconciled.

> Russian: Он начал говорить, желал найти те слова, которые могли бы не то что разубедить, но только успокоить ее. Но она не слушала его и ни с чем не соглашалась. Он нагнулся к ней и взял ее сопротивляющуюся руку. Он поцеловал ее руку, поцеловал волосы, опять поцеловал руку, — она всё молчала. Но когда он взял ее обеими руками за лицо и сказал: «Кити!» — вдруг она опомнилась, поплакала и примирилась.

[¶30] It was decided that they should go together the next day. Levin told his wife that he believed she wanted to go simply in order to be of use, agreed that Marya Nikolaevna’s being with his brother did not make her going improper, but he set off at the bottom of his heart dissatisfied both with her and with himself. He was dissatisfied with her for being unable to make up her mind to let him go when it was necessary (and how strange it was for him to think that he, so lately hardly daring to believe in such happiness as that she could love him—now was unhappy because she loved him too much!), and he was dissatisfied with himself for not showing more strength of will. Even greater was the feeling of disagreement at the bottom of his heart as to her not needing to consider the woman who was with his brother, and he thought with horror of all the contingencies they might meet with. The mere idea of his wife, his Kitty, being in the same room with a common wench, set him shuddering with horror and loathing.

> Russian: Было решено ехать завтра вместе. Левин сказал жене, что он верит, что она желала ехать, только чтобы быть полезною, согласился, что присутствие Марьи Николаевны при брате не представляет ничего неприличного; но в глубине души он ехал недовольный ею и собой. Он был недоволен ею за то, что она не могла взять на себя отпустить его, когда это было нужно (и как странно ему было думать, что он, так недавно еще не смевший верить тому счастью, что она может полюбить его, теперь чувствовал себя несчастным оттого, что она слишком любит его!), и недоволен собой за то, что не выдержал характера. Еще более он был во глубине души несогласен с тем, что ей нет дела до той женщины, которая с братом, и он с ужасом думал о всех могущих встретиться столкновениях. Уж одно, что его жена, его Кити, будет в одной комнате с девкой, заставляло его вздрагивать от отвращения и ужаса.

## 141. Part Five · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/141/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/141/#p-N

[¶0] The hotel of the provincial town where Nikolay Levin was lying ill was one of those provincial hotels which are constructed on the newest model of modern improvements, with the best intentions of cleanliness, comfort, and even elegance, but owing to the public that patronizes them, are with astounding rapidity transformed into filthy taverns with a pretension of modern improvement that only makes them worse than the old-fashioned, honestly filthy hotels. This hotel had already reached that stage, and the soldier in a filthy uniform smoking in the entry, supposed to stand for a hall-porter, and the cast-iron, slippery, dark, and disagreeable staircase, and the free and easy waiter in a filthy frock coat, and the common dining-room with a dusty bouquet of wax flowers adorning the table, and filth, dust, and disorder everywhere, and at the same time the sort of modern up-to-date self-complacent railway uneasiness of this hotel, aroused a most painful feeling in Levin after their fresh young life, especially because the impression of falsity made by the hotel was so out of keeping with what awaited them.

> Russian: Гостиница губернского города, в которой лежал Николай Левин, была одна из тех губернских гостиниц, которые устраиваются по новым усовершенствованным образцам, с самыми лучшими намерениями чистоты, комфорта и даже элегантности, но которые по публике, посещающей их, с чрезвычайной быстротой превращаются в грязные кабаки с претензией на современные усовершенствования и делаются этою самою претензией еще хуже старинных, просто грязных гостиниц. Гостиница эта уже пришла в это состояние; и солдат в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изображать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и развязный половой в грязном фраке, и общая зала с пыльным восковым букетом цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе какая-то новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность этой гостиницы — произвели на Левиных после их молодой жизни самое тяжелое чувство, в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое гостиницей, никак не мирилось с тем, что ожидало их.

[¶1] As is invariably the case, after they had been asked at what price they wanted rooms, it appeared that there was not one decent room for them; one decent room had been taken by the inspector of railroads, another by a lawyer from Moscow, a third by Princess Astafieva from the country. There remained only one filthy room, next to which they promised that another should be empty by the evening. Feeling angry with his wife because what he had expected had come to pass, which was that at the moment of arrival, when his heart throbbed with emotion and anxiety to know how his brother was getting on, he should have to be seeing after her, instead of rushing straight to his brother, Levin conducted her to the room assigned them.

> Russian: Как всегда, оказалось, что после вопроса о том, в какую цену им угодно нумер, ни одного хорошего нумера не было: один хороший нумер был занят ревизором железной дороги, другой — адвокатом из Москвы, третий — княгинею Астафьевой из деревни. Оставался один грязный нумер, рядом с которым к вечеру обещали опростать другой. Досадуя на жену зa то, что сбывалось то, чего он ждал, именно то, что в минуту приезда, тогда как у него сердце захватывало от волнения при мысли о том, что с братом, ему приходилось заботиться о ней, вместо того чтобы бежать тотчас же к брату, Левин ввел жену в отведенный им нумер.

[¶2] “Go, do go!” she said, looking at him with timid and guilty eyes.

> Russian: — Иди, иди! — сказала она, робким, виноватым взглядом глядя на него.

[¶3] He went out of the door without a word, and at once stumbled over Marya Nikolaevna, who had heard of his arrival and had not dared to go in to see him. She was just the same as when he saw her in Moscow; the same woolen gown, and bare arms and neck, and the same good-naturedly stupid, pockmarked face, only a little plumper.

> Russian: Он молча вышел из двери и тут же столкнулся с Марьей Николаевной, узнавшей о его приезде и не смевшей войти к нему. Она была точно такая же, какою он видел ее в Москве; то же шерстяное платье и голые руки и шея и то же добродушно-тупое, несколько пополневшее, рябое лицо.

[¶4] “Well, how is he? how is he?”

> Russian: — Ну, что? Как он? что?

[¶5] “Very bad. He can’t get up. He has kept expecting you. He.... Are you ... with your wife?”

> Russian: — Очень плохо. Не встают. Они всё ждали вас. Они... Вы... с супругой.

[¶6] Levin did not for the first moment understand what it was confused her, but she immediately enlightened him.

> Russian: Левин не понял в первую минуту того, что смущало ее, но она тотчас же разъяснила ему.

[¶7] “I’ll go away. I’ll go down to the kitchen,” she brought out. “Nikolay Dmitrievitch will be delighted. He heard about it, and knows your lady, and remembers her abroad.”

> Russian: — Я уйду, я на кухню пойду, — выговорила она. — Они рады будут. Они слышали, и их знают и помнят за границей.

[¶8] Levin realized that she meant his wife, and did not know what answer to make.

> Russian: Левин понял, что она разумела его жену, и не знал, что ответить.

[¶9] “Come along, come along to him!” he said.

> Russian: — Пойдемте, пойдемте! — сказал он.

[¶10] But as soon as he moved, the door of his room opened and Kitty peeped out. Levin crimsoned both from shame and anger with his wife, who had put herself and him in such a difficult position; but Marya Nikolaevna crimsoned still more. She positively shrank together and flushed to the point of tears, and clutching the ends of her apron in both hands, twisted them in her red fingers without knowing what to say and what to do.

> Russian: Но только что он двинулся, дверь его нумера отворилась, и Кити выглянула. Левин покраснел и от стыда и от досады на свою жену, поставившую себя и его в это тяжелое положение; но Марья Николаевна покраснела еще больше. Она вся сжалась и покраснела до слез и, ухватив обеими руками концы платка, свертывала их красными пальцами, не зная, что говорить и что делать.

[¶11] For the first instant Levin saw an expression of eager curiosity in the eyes with which Kitty looked at this awful woman, so incomprehensible to her; but it lasted only a single instant. “Well! how is he?” she turned to her husband and then to her.

> Russian: Первое мгновение Левин видел выражение жадного любопытства в том взгляде, которым Кити смотрела на эту непонятную для нее ужасную женщину; но это продолжалось только одно мгновение. — Ну что же? Что же он? — обратилась она к мужу и потом к ней.

[¶12] “But one can’t go on talking in the passage like this!” Levin said, looking angrily at a gentleman who walked jauntily at that instant across the corridor, as though about his affairs.

> Russian: — Да нельзя же в коридоре разговаривать! — сказал Левин, с досадой оглядываясь на господина, который, подрагивая ногами, как будто по своему делу шел в это время по коридору.

[¶13] “Well then, come in,” said Kitty, turning to Marya Nikolaevna, who had recovered herself, but noticing her husband’s face of dismay, “or go on; go, and then come for me,” she said, and went back into the room. Levin went to his brother’s room. He had not in the least expected what he saw and felt in his brother’s room. He had expected to find him in the same state of self-deception which he had heard was so frequent with the consumptive, and which had struck him so much during his brother’s visit in the autumn. He had expected to find the physical signs of the approach of death more marked—greater weakness, greater emaciation, but still almost the same condition of things. He had expected himself to feel the same distress at the loss of the brother he loved and the same horror in face of death as he had felt then, only in a greater degree. And he had prepared himself for this; but he found something utterly different.

> Russian: — Ну так войдите, — сказала Кити, обращаясь к оправившейся Марье Николаевне; но заметив испуганное лицо мужа, — или идите, идите и пришлите за мной, — сказала она и вернулась в нумер. Левин пошел к брату. Он никак не ожидал того, что он увидал и почувствовал у брата. Он ожидал найти то же состояние самообманыванья, которое, он слыхал, так часто бывает у чахоточных и которое так сильно поразило его во время осеннего приезда брата. Он ожидал найти физические признаки приближающейся смерти более определенными, бòльшую слабость, бòльшую худобу, но всё-таки почти то же положение. Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости к утрате любимого брата и ужаса пред смертию, которое он испытал тогда, но только в большей степени. И он готовился на это; но нашел совсем другое.

[¶14] In a little dirty room with the painted panels of its walls filthy with spittle, and conversation audible through the thin partition from the next room, in a stifling atmosphere saturated with impurities, on a bedstead moved away from the wall, there lay covered with a quilt, a body. One arm of this body was above the quilt, and the wrist, huge as a rake-handle, was attached, inconceivably it seemed, to the thin, long bone of the arm smooth from the beginning to the middle. The head lay sideways on the pillow. Levin could see the scanty locks wet with sweat on the temples and tense, transparent-looking forehead.

> Russian: В маленьком грязном нумере, заплеванном по раскрашенным пано стен, за тонкою перегородкой которого слышался говор, в пропитанном удушливым запахом нечистот воздухе, на отодвинутой от стены кровати лежало покрытое одеялом тело. Одна рука этого тела была сверх одеяла, и огромная, как грабли, кисть этой руки непонятно была прикреплена к тонкой и ровной от начала до средины длинной цевке. Голова лежала боком на подушке. Левину видны были потные редкие волосы на висках и обтянутый, точно прозрачный лоб.

[¶15] “It cannot be that that fearful body was my brother Nikolay?” thought Levin. But he went closer, saw the face, and doubt became impossible. In spite of the terrible change in the face, Levin had only to glance at those eager eyes raised at his approach, only to catch the faint movement of the mouth under the sticky mustache, to realize the terrible truth that this death-like body was his living brother.

> Russian: «Не может быть, чтоб это страшное тело был брат Николай», подумал Левин. Но он подошел ближе, увидал лицо, и сомнение уже стало невозможно. Несмотря на страшное изменение лица, Левину стòило взглянуть в эти живые поднявшиеся на входившего глаза, заметить легкое движение рта под слипшимися усами, чтобы понять ту страшную истину, что это мертвое тело было живой брат.

[¶16] The glittering eyes looked sternly and reproachfully at his brother as he drew near. And immediately this glance established a living relationship between living men. Levin immediately felt the reproach in the eyes fixed on him, and felt remorse at his own happiness.

> Russian: Блестящие глаза строго и укоризненно взглянули на входившего брата. И тотчас этим взглядом установилось живое отношение между живыми. Левин тотчас же почувствовал укоризну в устремленном на него взгляде и раскаяние за свое счастье.

[¶17] When Konstantin took him by the hand, Nikolay smiled. The smile was faint, scarcely perceptible, and in spite of the smile the stern expression of the eyes was unchanged.

> Russian: Когда Константин взял его за руку, Николай улыбнулся. Улыбка была слабая, чуть заметная, и, несмотря на улыбку, строгое выражение глаз не изменилось.

[¶18] “You did not expect to find me like this,” he articulated with effort.

> Russian: — Ты не ожидал меня найти таким, — с трудом выговорил он.

[¶19] “Yes ... no,” said Levin, hesitating over his words. “How was it you didn’t let me know before, that is, at the time of my wedding? I made inquiries in all directions.”

> Russian: — Да... нет, — говорил Левин, путаясь в словах. — Как же ты не дал знать прежде, то есть во время еще моей свадьбы? Я наводил справки везде.

[¶20] He had to talk so as not to be silent, and he did not know what to say, especially as his brother made no reply, and simply stared without dropping his eyes, and evidently penetrated to the inner meaning of each word. Levin told his brother that his wife had come with him. Nikolay expressed pleasure, but said he was afraid of frightening her by his condition. A silence followed. Suddenly Nikolay stirred, and began to say something. Levin expected something of peculiar gravity and importance from the expression of his face, but Nikolay began speaking of his health. He found fault with the doctor, regretting he had not a celebrated Moscow doctor. Levin saw that he still hoped.

> Russian: Надо было говорить, чтобы не молчать, а он не знал, что говорить, тем более, что брат ничего не отвечал, а только смотрел, не спуская глаз, и, очевидно, вникал в значение каждого слова. Левин сообщил брату, что жена его приехала с ним. Николай выразил удовольствие, но сказал, что боится испугать ее своим положением. Наступило молчание. Вдруг Николай зашевелился и начал что-то говорить. Левин ждал чего-нибудь особенно значительного и важного по выражению его лица, но Николай заговорил о своем здоровье. Он обвинял доктора, жалел, что нет московского знаменитого доктора, и Левин понял, что он всё еще надеялся.

[¶21] Seizing the first moment of silence, Levin got up, anxious to escape, if only for an instant, from his agonizing emotion, and said that he would go and fetch his wife.

> Russian: Выбрав первую минуту молчания, Левин встал, желая избавиться хоть на минуту от мучительного чувства, и сказал, что пойдет приведет жену.

[¶22] “Very well, and I’ll tell her to tidy up here. It’s dirty and stinking here, I expect. Marya! clear up the room,” the sick man said with effort. “Oh, and when you’ve cleared up, go away yourself,” he added, looking inquiringly at his brother.

> Russian: — Ну, хорошо, а я велю подчистить здесь. Здесь грязно и воняет, я думаю. Маша! убери здесь, — с трудом сказал больной. — Да как уберешь, сама уйди, — прибавил он, вопросительно глядя на брата.

[¶23] Levin made no answer. Going out into the corridor, he stopped short. He had said he would fetch his wife, but now, taking stock of the emotion he was feeling, he decided that he would try on the contrary to persuade her not to go in to the sick man. “Why should she suffer as I am suffering?” he thought.

> Russian: Левин ничего не ответил. Выйдя в коридор, он остановился. Он сказал, что приведет жену, но теперь, дав себе отчет в том чувстве, которое он испытывал, он решил, что, напротив, постарается уговорить ее, чтоб она не ходила к больному. «За что ей мучаться, как я?» подумал он.

[¶24] “Well, how is he?” Kitty asked with a frightened face.

> Russian: — Ну, что? как? — с испуганным лицом спросила Кити.

[¶25] “Oh, it’s awful, it’s awful! What did you come for?” said Levin.

> Russian: — Ах, это ужасно, ужасно! Зачем ты приехала? — сказал Левин.

[¶26] Kitty was silent for a few seconds, looking timidly and ruefully at her husband; then she went up and took him by the elbow with both hands.

> Russian: Кити помолчала несколько секунд, робко и жалостно глядя на мужа; потом подошла и обеими руками взялась за его локоть.

[¶27] “Kostya! take me to him; it will be easier for us to bear it together. You only take me, take me to him, please, and go away,” she said. “You must understand that for me to see you, and not to see him, is far more painful. There I might be a help to you and to him. Please, let me!” she besought her husband, as though the happiness of her life depended on it.

> Russian: — Костя! сведи меня к нему, нам легче будет вдвоем. Ты только сведи меня, сведи меня, пожалуйста, и уйди, — заговорила она. — Ты пойми, что мне видеть тебя и не видеть его тяжелее гораздо. Там я могу быть, может быть, полезна тебе и ему. Пожалуйста, позволь! —умоляла она мужа, как будто счастье жизни ее зависело от этого.

[¶28] Levin was obliged to agree, and regaining his composure, and completely forgetting about Marya Nikolaevna by now, he went again in to his brother with Kitty.

> Russian: Левин должен был согласиться, и, оправившись и совершенно забыв уже про Марью Николаевну, он опять с Кити пошел к брату.

[¶29] Stepping lightly, and continually glancing at her husband, showing him a valorous and sympathetic face, Kitty went into the sick-room, and, turning without haste, noiselessly closed the door. With inaudible steps she went quickly to the sick man’s bedside, and going up so that he had not to turn his head, she immediately clasped in her fresh young hand the skeleton of his huge hand, pressed it, and began speaking with that soft eagerness, sympathetic and not jarring, which is peculiar to women.

> Russian: Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе и сочувственное лицо, она вошла в комнату больного и, неторопливо повернувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла к одру больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать головы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки, пожала ее и с той, только женщинам свойственною, неоскорбляющею и сочувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.

[¶30] “We have met, though we were not acquainted, at Soden,” she said. “You never thought I was to be your sister?”

> Russian: — Мы встречались, но не были знакомы, в Содене, — сказала она. — Вы не думали, что я буду ваша сестра.

[¶31] “You would not have recognized me?” he said, with a radiant smile at her entrance.

> Russian: — Вы бы не узнали меня? — сказал он с просиявшею при ее входе улыбкой.

[¶32] “Yes, I should. What a good thing you let us know! Not a day has passed that Kostya has not mentioned you, and been anxious.”

> Russian: — Нет, я узнала бы. Как хорошо вы сделали, что дали нам знать! Не было дня, чтобы Костя не вспоминал о вас и не беспокоился.

[¶33] But the sick man’s interest did not last long.

> Russian: Но оживление больного продолжалось недолго.

[¶34] Before she had finished speaking, there had come back into his face the stern, reproachful expression of the dying man’s envy of the living.

> Russian: Еще она не кончила говорить, как на лице его установилось опять строгое укоризненное выражение зависти умирающего к живому.

[¶35] “I am afraid you are not quite comfortable here,” she said, turning away from his fixed stare, and looking about the room. “We must ask about another room,” she said to her husband, “so that we might be nearer.”

> Russian: — Я боюсь, что вам здесь не совсем хорошо, — сказала она отворачиваясь от его пристального взгляда и оглядывая комнату. — Надо будет спросить у хозяина другую комнату, — сказала она мужу, — и потом чтобы нам ближе быть.

## 142. Part Five · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/142/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/142/#p-N

[¶0] Levin could not look calmly at his brother; he could not himself be natural and calm in his presence. When he went in to the sick man, his eyes and his attention were unconsciously dimmed, and he did not see and did not distinguish the details of his brother’s position. He smelt the awful odor, saw the dirt, disorder, and miserable condition, and heard the groans, and felt that nothing could be done to help. It never entered his head to analyze the details of the sick man’s situation, to consider how that body was lying under the quilt, how those emaciated legs and thighs and spine were lying huddled up, and whether they could not be made more comfortable, whether anything could not be done to make things, if not better, at least less bad. It made his blood run cold when he began to think of all these details. He was absolutely convinced that nothing could be done to prolong his brother’s life or to relieve his suffering. But a sense of his regarding all aid as out of the question was felt by the sick man, and exasperated him. And this made it still more painful for Levin. To be in the sick-room was agony to him, not to be there still worse. And he was continually, on various pretexts, going out of the room, and coming in again, because he was unable to remain alone.

> Russian: Левин не мог спокойно смотреть на брата, не мог быть сам естествен и спокоем в его присутствии. Когда он входил к больному, глаза и внимание его бессознательно застилались, и он не видел и не различал подробностей положения брата. Он слышал ужасный запах, видел грязь, беспорядок, и мучительное положение и стоны и чувствовал, что помочь этому нельзя. Ему и в голову не приходило подумать, чтобы разобрать все подробности состояния больного, подумать о том, как лежало там, под одеялом, это тело, как, сгибаясь, уложены были эти исхудалые голени, кострецы, спина и нельзя ли как-нибудь лучше уложить их, сделать что-нибудь, чтобы было хоть не лучше, но менее дурно. Его мороз пробирал по спине, когда он начинал думать о всех этих подробностях. Он был убежден несомненно, что ничего сделать нельзя ни для продления жизни, ни для облегчения страданий. Но сознание того, что он признает всякую помощь невозможною, чувствовалось больным и раздражало его. И потому Левину было еще тяжелее. Быть в комнате больного было для него мучительно, не быть еще хуже. И он беспрестанно под разными предлогами выходил и опять входил, не в силах будучи оставаться одним.

[¶1] But Kitty thought, and felt, and acted quite differently. On seeing the sick man, she pitied him. And pity in her womanly heart did not arouse at all that feeling of horror and loathing that it aroused in her husband, but a desire to act, to find out all the details of his state, and to remedy them. And since she had not the slightest doubt that it was her duty to help him, she had no doubt either that it was possible, and immediately set to work. The very details, the mere thought of which reduced her husband to terror, immediately engaged her attention. She sent for the doctor, sent to the chemist’s, set the maid who had come with her and Marya Nikolaevna to sweep and dust and scrub; she herself washed up something, washed out something else, laid something under the quilt. Something was by her directions brought into the sick-room, something else was carried out. She herself went several times to her room, regardless of the men she met in the corridor, got out and brought in sheets, pillow cases, towels, and shirts.

> Russian: Но Кити думала, чувствовала и действовала совсем не так. При виде больного ей стало жалко его. И жалость в ее женской душе произвела совсем не то чувство ужаса и гадливости, которое она произвела в ее муже, а потребность действовать, узнать все подробности его состояния и помочь им. И так как в ней не было ни малейшего сомнения, что она должна помочь ему, она не сомневалась и в том, что это можно, и тотчас же принялась за дело. Те самые подробности, одна мысль о которых приводила ее мужа в ужас, тотчас же обратили ее внимание. Она послала за доктором, послала в аптеку, заставила приехавшую с ней девушку и Марью Николаевну месть, стирать пыль, мыть, что-то сама обмывала, промывала, что-то подкладывала под одеяло. Что-то по ее распоряжению вносили и уносили из комнаты больного. Сама она несколько раз ходила в свой нумер, не обращая внимания на проходивших ей навстречу господ, доставала и приносила простыни, наволочки, полотенцы, рубашки.

[¶2] The waiter, who was busy with a party of engineers dining in the dining hall, came several times with an irate countenance in answer to her summons, and could not avoid carrying out her orders, as she gave them with such gracious insistence that there was no evading her. Levin did not approve of all this; he did not believe it would be of any good to the patient. Above all, he feared the patient would be angry at it. But the sick man, though he seemed and was indifferent about it, was not angry, but only abashed, and on the whole as it were interested in what she was doing with him. Coming back from the doctor to whom Kitty had sent him, Levin, on opening the door, came upon the sick man at the instant when, by Kitty’s directions, they were changing his linen. The long white ridge of his spine, with the huge, prominent shoulder blades and jutting ribs and vertebrae, was bare, and Marya Nikolaevna and the waiter were struggling with the sleeve of the night shirt, and could not get the long, limp arm into it. Kitty, hurriedly closing the door after Levin, was not looking that way; but the sick man groaned, and she moved rapidly towards him.

> Russian: Лакей, подававший в общей зале обед инженерам, несколько раз с сердитым лицом приходил на ее зов и не мог не исполнить ее приказания, так как она с такою ласковою настоятельностью отдавала их, что никак нельзя было уйти от нее. Левин не одобрял этого всего; он не верил, чтоб из этого вышла какая-нибудь польза для больного. Более же всего он боялся, чтобы больной не рассердился. Но больной, хотя и, казалось, был равнодушен к этому, не сердился, а только стыдился, вообще же как будто интересовался тем, что она над ним делала. Вернувшись от доктора, к которому посылала его Кити, Левин, отворив дверь, застал больного в ту минуту, как ему по распоряжению Кити переменяли белье. Длинный белый остов спины с огромными, выдающимися лопатками и торчащими ребрами и позвонками был обнажен, и Марья Николаевна с лакеем запутались в рукаве рубашки и не могли направить в него длинную висевшую руку. Кити, поспешно затворившая дверь за Левиным, не смотрела в ту сторону; но больной застонал, и она быстро направилась к нему.

[¶3] “Make haste,” she said.

> Russian: — Скорее же, — сказала она.

[¶4] “Oh, don’t you come,” said the sick man angrily. “I’ll do it my myself....”

> Russian: — Да не ходите, — проговорил сердито больной, — я сам...

[¶5] “What say?” queried Marya Nikolaevna. But Kitty heard and saw he was ashamed and uncomfortable at being naked before her.

> Russian: — Что говорите? — переспросила Марья Николаевна. Но Кити расслышала и поняла, что ему совестно и неприятно было быть обнаженным при ней.

[¶6] “I’m not looking, I’m not looking!” she said, putting the arm in. “Marya Nikolaevna, you come this side, you do it,” she added.

> Russian: — Я не смотрю, не смотрю! — сказала она, поправляя руку. — Марья Николаевна, а вы зайдите с той стороны, поправьте, — прибавила она.

[¶7] “Please go for me, there’s a little bottle in my small bag,” she said, turning to her husband, “you know, in the side pocket; bring it, please, and meanwhile they’ll finish clearing up here.”

> Russian: — Поди, пожалуйста, у меня в маленьком мешочке сткляночку, — обратилась она к мужу, — знаешь, в боковом карманчике, принеси, пожалуйста, а покуда здесь уберут совсем.

[¶8] Returning with the bottle, Levin found the sick man settled comfortably and everything about him completely changed. The heavy smell was replaced by the smell of aromatic vinegar, which Kitty with pouting lips and puffed-out, rosy cheeks was squirting through a little pipe. There was no dust visible anywhere, a rug was laid by the bedside. On the table stood medicine bottles and decanters tidily arranged, and the linen needed was folded up there, and Kitty’s _broderie anglaise_. On the other table by the patient’s bed there were candles and drink and powders. The sick man himself, washed and combed, lay in clean sheets on high raised pillows, in a clean night-shirt with a white collar about his astoundingly thin neck, and with a new expression of hope looked fixedly at Kitty.

> Russian: Вернувшись со стклянкой, Левин нашел уже больного уложенным и все вокруг него совершенно измененным. Тяжелый запах заменился запахом уксуса с духами, который, выставив губы и раздув румяные щеки, Кити прыскала в трубочку. Пыли нигде не было видно, под кроватью был ковер. На столе стояли аккуратно стклянки, графин, и сложено было нужное белье и работа broderie anglaise Кити. На другом столе у кровати больного было питье, свеча и порошки. Сам больной, вымытый и причесанный, лежал на чистых простынях, на высоко поднятых подушках, в чистой рубашке с белым воротником около неестественно тонкой шеи и с новым выражением надежды, не спуская глаз, смотрел на Кити.

[¶9] The doctor brought by Levin, and found by him at the club, was not the one who had been attending Nikolay Levin, as the patient was dissatisfied with him. The new doctor took up a stethoscope and sounded the patient, shook his head, prescribed medicine, and with extreme minuteness explained first how to take the medicine and then what diet was to be kept to. He advised eggs, raw or hardly cooked, and seltzer water, with warm milk at a certain temperature. When the doctor had gone away the sick man said something to his brother, of which Levin could distinguish only the last words: “Your Katya.” By the expression with which he gazed at her, Levin saw that he was praising her. He called indeed to Katya, as he called her.

> Russian: Привезенный Левиным и найденный в клубе доктор был не тот, который лечил Николая Левина и которым тот был недоволен. Новый доктор достал трубочку и прослушал больного, покачал головой, прописал лекарство и с особенною подробностью объяснил сначала, как принимать лекарство, потом — какую соблюдать диэту. Он советовал яйца сырые или чуть сваренные и сельтерскую воду с парным молоком известной температуры. Когда доктор уехал, больной что-то сказал брату; но Левин расслышал только последние слова: «твоя Катя», по взгляду же, с которым он посмотрел на нее, Левин понял, что он хвалил ее. Он подозвал и Катю, как он звал ее.

[¶10] “I’m much better already,” he said. “Why, with you I should have got well long ago. How nice it is!” he took her hand and drew it towards his lips, but as though afraid she would dislike it he changed his mind, let it go, and only stroked it. Kitty took his hand in both hers and pressed it.

> Russian: — Мне гораздо уж лучше, — сказал он. — Вот с вами я бы давно выздоровел. Как хорошо! — Он взял ее руку и потянул ее к своим губам, но, как бы боясь, что это ей неприятно будет, раздумал, выпустил и только погладил ее. Кити взяла эту руку обеими руками и пожала ее.

[¶11] “Now turn me over on the left side and go to bed,” he said.

> Russian: — Теперь переложите меня на левую сторону и идите спать, — проговорил он.

[¶12] No one could make out what he said but Kitty; she alone understood. She understood because she was all the while mentally keeping watch on what he needed.

> Russian: Никто не расслышал того, что он сказал, одна Кити поняла. Она понимала, потому что не переставая следила мыслью за тем, что ему нужно было.

[¶13] “On the other side,” she said to her husband, “he always sleeps on that side. Turn him over, it’s so disagreeable calling the servants. I’m not strong enough. Can you?” she said to Marya Nikolaevna.

> Russian: — На другую сторону, — сказала она мужу, — он спит всегда на той. Переложи его, неприятно звать слуг. Я не могу. А вы не можете? — обратилась она к Марье Николаевне.

[¶14] “I’m afraid not,” answered Marya Nikolaevna.

> Russian: — Я боюсь, — отвечала Марья Николаевна.

[¶15] Terrible as it was to Levin to put his arms round that terrible body, to take hold of that under the quilt, of which he preferred to know nothing, under his wife’s influence he made his resolute face that she knew so well, and putting his arms into the bed took hold of the body, but in spite of his own strength he was struck by the strange heaviness of those powerless limbs. While he was turning him over, conscious of the huge emaciated arm about his neck, Kitty swiftly and noiselessly turned the pillow, beat it up and settled in it the sick man’s head, smoothing back his hair, which was sticking again to his moist brow.

> Russian: Как ни страшно было Левину обнять руками это страшное тело, взяться за те места под одеялом, про которые он хотел не знать, но, поддаваясь влиянию жены, Левин сделал свое решительное лицо, какое знала его жена, и, запустив руки, взялся, но, несмотря на свою силу, был поражен странною тяжестью этих изможденных членов. Пока он поворачивал его, чувствуя свою шею обнятою огромной исхудалой рукой, Кити быстро, неслышно перевернула подушку, подбила ее и поправила голову больного и редкие его волоса, опять прилипшие на виске.

[¶16] The sick man kept his brother’s hand in his own. Levin felt that he meant to do something with his hand and was pulling it somewhere. Levin yielded with a sinking heart: yes, he drew it to his mouth and kissed it. Levin, shaking with sobs and unable to articulate a word, went out of the room.

> Russian: Больной удержал в своей руке руку брата. Левин чувствовал, что он хочет что-то сделать с его рукой и тянет ее куда-то. Левин отдавался замирая. Да, он притянул ее к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от рыдания и, не в силах ничего выговорить, вышел из комнаты.

## 143. Part Five · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/143/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/143/#p-N

[¶0] “Thou hast hid these things from the wise and prudent, and hast revealed them unto babes.” So Levin thought about his wife as he talked to her that evening.

> Russian: «Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным». Так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в этот вечер.

[¶1] Levin thought of the text, not because he considered himself “wise and prudent.” He did not so consider himself, but he could not help knowing that he had more intellect than his wife and Agafea Mihalovna, and he could not help knowing that when he thought of death, he thought with all the force of his intellect. He knew too that the brains of many great men, whose thoughts he had read, had brooded over death and yet knew not a hundredth part of what his wife and Agafea Mihalovna knew about it. Different as those two women were, Agafea Mihalovna and Katya, as his brother Nikolay had called her, and as Levin particularly liked to call her now, they were quite alike in this. Both knew, without a shade of doubt, what sort of thing life was and what was death, and though neither of them could have answered, and would even not have understood the questions that presented themselves to Levin, both had no doubt of the significance of this event, and were precisely alike in their way of looking at it, which they shared with millions of people. The proof that they knew for a certainty the nature of death lay in the fact that they knew without a second of hesitation how to deal with the dying, and were not frightened of them. Levin and other men like him, though they could have said a great deal about death, obviously did not know this since they were afraid of death, and were absolutely at a loss what to do when people were dying. If Levin had been alone now with his brother Nikolay, he would have looked at him with terror, and with still greater terror waited, and would not have known what else to do.

> Russian: Левин думал о евангельском изречении не потому, чтоб он считал себя премудрым. Он не считал себя премудрым, но не мог не знать, что он был умнее жены и Агафьи Михайловны, и не мог не знать того, что, когда он думал о смерти, он думал всеми силами души. Он знал тоже, что многие мужские большие умы, мысли которых об этом он читал, думали об этом и не знали одной сотой того, что знала об этом его жена и Агафья Михайловна. Как ни различны были эти две женщины, Агафья Михайловна и Катя, как ее называл брат Николай и как теперь Левину было особенно приятно называть ее, они в этом были совершенно похожи. Обе несомненно знали, что такое была жизнь и что такое была смерть, и хотя никак не могли ответить и не поняли бы даже тех вопросов, которые представлялись Левину, обе не сомневались в значении этого явления и совершенно одинаково, не только между собой, но разделяя этот взгляд с миллионами людей, смотрели на это. Доказательство того, что они знали твердо, что такое была смерть, состояло в том, что они, ни секунды не сомневаясь, знали, как надо действовать с умирающими, и не боялись их. Левин же и другие, хотя и многое могли сказать о смерти, очевидно, не знали, потому что боялись смерти и решительно не знали, что надо делать, когда люди умирают. Если бы Левин был теперь один с братом Николаем, он бы с ужасом смотрел на него и еще с большим ужасом ждал, и больше ничего бы не умел сделать.

[¶2] More than that, he did not know what to say, how to look, how to move. To talk of outside things seemed to him shocking, impossible, to talk of death and depressing subjects—also impossible. To be silent, also impossible. “If I look at him he will think I am studying him, I am afraid; if I don’t look at him, he’ll think I’m thinking of other things. If I walk on tiptoe, he will be vexed; to tread firmly, I’m ashamed.” Kitty evidently did not think of herself, and had no time to think about herself: she was thinking about him because she knew something, and all went well. She told him about herself even and about her wedding, and smiled and sympathized with him and petted him, and talked of cases of recovery and all went well; so then she must know. The proof that her behavior and Agafea Mihalovna’s was not instinctive, animal, irrational, was that apart from the physical treatment, the relief of suffering, both Agafea Mihalovna and Kitty required for the dying man something else more important than the physical treatment, and something which had nothing in common with physical conditions. Agafea Mihalovna, speaking of the man just dead, had said: “Well, thank God, he took the sacrament and received absolution; God grant each one of us such a death.” Katya in just the same way, besides all her care about linen, bedsores, drink, found time the very first day to persuade the sick man of the necessity of taking the sacrament and receiving absolution.

> Russian: Мало того, он не знал, что говорить, как смотреть, как ходить. Говорить о постороннем ему казалось оскорбительным, нельзя; говорить о смерти, о мрачном — тоже нельзя. Молчать — тоже нельзя. «Смотреть — он подумает, что я изучаю его, боюсь; не смотреть — он подумает, что я о другом думаю. Ходить на цыпочках — он будет недоволен; на всю ногу — совестно». Кити же, очевидно, не думала и не имела времени думать о себе; она думала о нем, потому что знала что-то, и всё выходило хорошо. Она и про себя рассказывала и про свою свадьбу, и улыбалась, и жалела, и ласкала его, и говорила о случаях выздоровления, и всё выходило хорошо; стало быть, она знала. Доказательством того, что деятельность ее и Агафьи Михайловны была не инстинктивная, животная, неразумная, было то, что, кроме физического ухода, облегчения страданий, и Агафья Михайловна и Кити требовали для умирающего еще чего-то такого, более важного, чем физический уход, и чего-то такого, что не имело ничего общего с условиями физическими. Агафья Михайловна, говоря об умершем старике, сказала: «Что ж, слава Богу, причастили, соборовали, дай Бог каждому так умереть». Катя точно так же, кроме всех забот о белье, пролежнях, питье, в первый же день успела уговорить больного в необходимости причаститься и собороваться.

[¶3] On getting back from the sick-room to their own two rooms for the night, Levin sat with hanging head not knowing what to do. Not to speak of supper, of preparing for bed, of considering what they were going to do, he could not even talk to his wife; he was ashamed to. Kitty, on the contrary, was more active than usual. She was even livelier than usual. She ordered supper to be brought, herself unpacked their things, and herself helped to make the beds, and did not even forget to sprinkle them with Persian powder. She showed that alertness, that swiftness of reflection which comes out in men before a battle, in conflict, in the dangerous and decisive moments of life—those moments when a man shows once and for all his value, and that all his past has not been wasted but has been a preparation for these moments.

> Russian: Вернувшись от больного на ночь в свои два нумера, Левин сидел, опустив голову, не зная, что делать. Не говоря уже о том, чтоб ужинать, устраиваться на ночлег, обдумывать, что они будут делать, он даже и говорить с женою не мог: ему совестно было. Кити же, напротив, была деятельнее обыкновенного. Она даже была оживленнее обыкновенного. Она велела принести ужинать, сама разобрала вещи, сама помогла стлать постели и не забыла обсыпать их персидским порошком. В ней было возбуждение и быстрота соображения, которые появляются у мужчин пред сражением, борьбой, в опасные и решительные минуты жизни, те минуты, когда раз навсегда мужчина показывает свою цену и то, что всё прошедшее его было не даром, а приготовлением к этим минутам.

[¶4] Everything went rapidly in her hands, and before it was twelve o’clock all their things were arranged cleanly and tidily in her rooms, in such a way that the hotel rooms seemed like home: the beds were made, brushes, combs, looking-glasses were put out, table napkins were spread.

> Russian: Всё дело спорилось у нее, и еще не было двенадцати, как все вещи были разобраны чисто, аккуратно, как-то так особенно, что нумер стал похож на дом, на ее комнаты: постели постланы, щетки, гребни, зеркальца выложены, салфеточки постланы.

[¶5] Levin felt that it was unpardonable to eat, to sleep, to talk even now, and it seemed to him that every movement he made was unseemly. She arranged the brushes, but she did it all so that there was nothing shocking in it.

> Russian: Левин находил, что непростительно есть, спать, говорить даже теперь, и чувствовал, что каждое движение его было неприлично. Она же разбирала щеточки, но делала всё это так, что ничего в этом оскорбительного не было.

[¶6] They could neither of them eat, however, and for a long while they could not sleep, and did not even go to bed.

> Russian: Есть однако они ничего не могли, и долго не могли заснуть, и даже долго не ложились спать.

[¶7] “I am very glad I persuaded him to receive extreme unction tomorrow,” she said, sitting in her dressing jacket before her folding looking-glass, combing her soft, fragrant hair with a fine comb. “I have never seen it, but I know, mamma has told me, there are prayers said for recovery.”

> Russian: — Я очень рада, что уговорила его завтра собороваться, — говорила она, сидя в кофточке пред своим складным зеркалом и расчесывая частым гребнем мягкие душистые волосы. — Я никогда не видала этого, но знаю, мама мне говорила, что тут молитвы об исцелении.

[¶8] “Do you suppose he can possibly recover?” said Levin, watching a slender tress at the back of her round little head that was continually hidden when she passed the comb through the front.

> Russian: — Неужели ты думаешь, что он может выздороветь? — сказал Левин, глядя на постоянно закрывавшийся, как только она вперед проводила гребень, узкий ряд назади ее круглой головки.

[¶9] “I asked the doctor; he said he couldn’t live more than three days. But can they be sure? I’m very glad, anyway, that I persuaded him,” she said, looking askance at her husband through her hair. “Anything is possible,” she added with that peculiar, rather sly expression that was always in her face when she spoke of religion.

> Russian: — Я спрашивала доктора: он сказал, что он не может жить больше трех дней. Но разве они могут знать? Я всё-таки очень рада, что уговорила его, — сказала она, косясь на мужа из-за волос. — Всё может быть, — прибавила она с тем особенным, несколько хитрым выражением, которое на ее лице всегда бывало, когда она говорила о религии.

[¶10] Since their conversation about religion when they were engaged neither of them had ever started a discussion of the subject, but she performed all the ceremonies of going to church, saying her prayers, and so on, always with the unvarying conviction that this ought to be so. In spite of his assertion to the contrary, she was firmly persuaded that he was as much a Christian as she, and indeed a far better one; and all that he said about it was simply one of his absurd masculine freaks, just as he would say about her _broderie anglaise_ that good people patch holes, but that she cut them on purpose, and so on.

> Russian: После их разговора о религии, когда они были еще женихом и невестой, ни он, ни она никогда не затевали разговора об этом, но она исполняла свои обряды посещения церкви, молитвы всегда с одинаковым спокойным сознанием, что это так нужно. Несмотря на его уверения в противном, она была твердо уверена, что он такой же и еще лучше христианин, чем она, и что всё то, что он говорит об этом, есть одна из его смешных мужских выходок, как то, что он говорил про broderie anglaise: будто добрые люди штопают дыры, а она их нарочно вырезывает, и т. п.

[¶11] “Yes, you see this woman, Marya Nikolaevna, did not know how to manage all this,” said Levin. “And ... I must own I’m very, very glad you came. You are such purity that....” He took her hand and did not kiss it (to kiss her hand in such closeness to death seemed to him improper); he merely squeezed it with a penitent air, looking at her brightening eyes.

> Russian: — Да, вот эта женщина, Марья Николаевна, не умела устроить всего этого, — сказал Левин. — И... должен признаться, что я очень, очень рад, что ты приехала. Ты такая чистота, что... — Он взял ее руку и не поцеловал (целовать ее руку в этой близости смерти ему казалось непристойным), а только пожал ее с виноватым выражением, глядя в ее просветлевшие глаза.

[¶12] “It would have been miserable for you to be alone,” she said, and lifting her hands which hid her cheeks flushing with pleasure, twisted her coil of hair on the nape of her neck and pinned it there. “No,” she went on, “she did not know how.... Luckily, I learned a lot at Soden.”

> Russian: — Тебе бы так мучительно было одному, — сказала она и, подняв высоко руки, которые закрывали ее покрасневшие от удовольствия щеки, свернула на затылке косы и зашпилила их. — Нет, — продолжала она, — она не знала... Я, к счастию, научилась многому в Содене.

[¶13] “Surely there are not people there so ill?”

> Russian: — Неужели там такие же были больные?

[¶14] “Worse.”

> Russian: — Хуже.

[¶15] “What’s so awful to me is that I can’t see him as he was when he was young. You would not believe how charming he was as a youth, but I did not understand him then.”

> Russian: — Для меня ужасно то, что я не могу не видеть его, каким он был молодым... Ты не поверишь, какой он был прелестный юноша, но я не понимал его тогда.

[¶16] “I can quite, quite believe it. How I feel that we might have been friends!” she said; and, distressed at what she had said, she looked round at her husband, and tears came into her eyes.

> Russian: — Очень, очень верю. Как я чувствую, мы бы дружны были с ним, — сказала она и испугалась за то, что сказала, оглянулась на мужа, и слезы выступили ей на глаза.

[¶17] “Yes, _might have been_,” he said mournfully. “He’s just one of those people of whom they say they’re not for this world.”

> Russian: — Да, были бы, — сказал он грустно. — Вот именно один из тех людей, о которых говорят, что они не для этого мира.

[¶18] “But we have many days before us; we must go to bed,” said Kitty, glancing at her tiny watch.

> Russian: — Однако нам много предстоит дней, надо ложиться, — оказала Кити, взглянув на свои крошечные часы.

## 144. Part Five · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/144/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/144/#p-N

[¶0] The next day the sick man received the sacrament and extreme unction. During the ceremony Nikolay Levin prayed fervently. His great eyes, fastened on the holy image that was set out on a card-table covered with a colored napkin, expressed such passionate prayer and hope that it was awful to Levin to see it. Levin knew that this passionate prayer and hope would only make him feel more bitterly parting from the life he so loved. Levin knew his brother and the workings of his intellect: he knew that his unbelief came not from life being easier for him without faith, but had grown up because step by step the contemporary scientific interpretation of natural phenomena crushed out the possibility of faith; and so he knew that his present return was not a legitimate one, brought about by way of the same working of his intellect, but simply a temporary, interested return to faith in a desperate hope of recovery. Levin knew too that Kitty had strengthened his hope by accounts of the marvelous recoveries she had heard of. Levin knew all this; and it was agonizingly painful to him to behold the supplicating, hopeful eyes and the emaciated wrist, lifted with difficulty, making the sign of the cross on the tense brow, and the prominent shoulders and hollow, gasping chest, which one could not feel consistent with the life the sick man was praying for. During the sacrament Levin did what he, an unbeliever, had done a thousand times. He said, addressing God, “If Thou dost exist, make this man to recover” (of course this same thing has been repeated many times), “and Thou wilt save him and me.”

> Russian: Смерть. На другой день больного причастили и соборовали. Во время обряда Николай Левин горячо молился. В больших глазах его, устремленных на поставленный на ломберном, покрытом цветною салфеткой столе образ, выражалась такая страстная мольба и надежда, что Левину было ужасно смотреть на это. Левин знал, что эта страстная мольба и надежда сделают только еще тяжелее для него разлуку с жизнью, которую он так любил. Левин знал брата и ход его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему легче было жить без веры, но потому, что шаг за шагом современно-научные объяснения явлений мира вытеснили верования, и потому он знал, что теперешнее возвращение его не было законное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумною надеждой исцеления. Левин знал тоже, что Кити усилила эту надежду еще рассказами о слышанных ею необыкновенных исцелениях. Всё это знал Левин, и ему мучительно, больно было смотреть на этот умоляющий, полный надежды взгляд и на эту исхудалую кисть руки, с трудом поднимающуюся и кладущую крестное знамение на тугообтянутый лоб, на эти выдающиеся плечи и хрипящую пустую грудь, которые уже не могли вместить в себе той жизни, о которой больной просил. Во время таинства Левин молился тоже и делал то, что он, неверующий, тысячу раз делал. Он говорил, обращаясь к Богу: «сделай, если Ты существуешь, то, чтоб исцелился этот человек (ведь это самое повторялось много раз), и Ты спасешь его и меня».

[¶1] After extreme unction the sick man became suddenly much better. He did not cough once in the course of an hour, smiled, kissed Kitty’s hand, thanking her with tears, and said he was comfortable, free from pain, and that he felt strong and had an appetite. He even raised himself when his soup was brought, and asked for a cutlet as well. Hopelessly ill as he was, obvious as it was at the first glance that he could not recover, Levin and Kitty were for that hour both in the same state of excitement, happy, though fearful of being mistaken.

> Russian: После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету. Как ни безнадежен он был, как ни очевидно было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.

[¶2] “Is he better?” “Yes, much.” “It’s wonderful.” “There’s nothing wonderful in it.” “Anyway, he’s better,” they said in a whisper, smiling to one another.

> Russian: — Лучше? — Да, гораздо. — Удивительно. — Ничего нет удивительного. — Всё-таки лучше, — говорили они шопотом, улыбаясь друг другу.

[¶3] This self-deception was not of long duration. The sick man fell into a quiet sleep, but he was waked up half an hour later by his cough. And all at once every hope vanished in those about him and in himself. The reality of his suffering crushed all hopes in Levin and Kitty and in the sick man himself, leaving no doubt, no memory even of past hopes.

> Russian: Обольщение это было непродолжительно. Больной заснул спокойно, но чрез полчаса кашель разбудил его. И вдруг исчезли все надежды и в окружающих его и в нем самом. Действительность страдания, без сомнения, даже без воспоминаний о прежних надеждах, разрушила их в Левине и Кити и в самом больном.

[¶4] Without referring to what he had believed in half an hour before, as though ashamed even to recall it, he asked for iodine to inhale in a bottle covered with perforated paper. Levin gave him the bottle, and the same look of passionate hope with which he had taken the sacrament was now fastened on his brother, demanding from him the confirmation of the doctor’s words that inhaling iodine worked wonders.

> Russian: Не поминая даже о том, чему он верил полчаса назад, как будто совестно и вспоминать об этом, он потребовал, чтоб ему дали иоду для вдыхания в стклянке, покрытой бумажкой с проткнутыми дырочками. Левин подал ему банку, и тот же взгляд страстной надежды, с которою он соборовался, устремился теперь на брата, требуя от него подтверждения слов доктора о том, что вдыхания иода производят чудеса.

[¶5] “Is Katya not here?” he gasped, looking round while Levin reluctantly assented to the doctor’s words. “No; so I can say it.... It was for her sake I went through that farce. She’s so sweet; but you and I can’t deceive ourselves. This is what I believe in,” he said, and, squeezing the bottle in his bony hand, he began breathing over it.

> Russian: — Что, Кати нет? — прохрипел он, оглядываясь, когда Левин неохотно подтвердил слова доктора. — Нет, так можно сказать... Для нее я проделал эту комедию. Она такая милая, но уже нам с тобою нельзя обманывать себя. Вот этому я верю,— сказал он и, сжимая стклянку костлявой рукой, стал дышать над ней.

[¶6] At eight o’clock in the evening Levin and his wife were drinking tea in their room when Marya Nikolaevna ran in to them breathlessly. She was pale, and her lips were quivering. “He is dying!” she whispered. “I’m afraid will die this minute.”

> Russian: В восьмом часу вечера Левин с женою пил чай в своем нумере, когда Марья Николаевна, запыхавшись, прибежала к ним. Она была бледна, и губы ее дрожали. — Умирает! — прошептала она. — Я боюсь, сейчас умрет.

[¶7] Both of them ran to him. He was sitting raised up with one elbow on the bed, his long back bent, and his head hanging low.

> Russian: Оба побежали к нему. Он, поднявшись, сидел, облокотившись рукой, на кровати, согнув свою длинную спину и низко опустив голову.

[¶8] “How do you feel?” Levin asked in a whisper, after a silence.

> Russian: — Что ты чувствуешь? — спросил шопотом Левин после молчания.

[¶9] “I feel I’m setting off,” Nikolay said with difficulty, but with extreme distinctness, screwing the words out of himself. He did not raise his head, but simply turned his eyes upwards, without their reaching his brother’s face. “Katya, go away!” he added.

> Russian: — Чувствую, что отправляюсь, — с трудом, но с чрезвычайною определенностью, медленно выжимая из себя слова, проговорил Николай. Он не поднимал головы, но только направлял глаза вверх, не достигая ими лица брата. — Катя, уйди! — проговорил он еще.

[¶10] Levin jumped up, and with a peremptory whisper made her go out.

> Russian: Левин вскочил и повелительным шопотом заставил ее выйти.

[¶11] “I’m setting off,” he said again.

> Russian: — Отправляюсь, — сказал он опять.

[¶12] “Why do you think so?” said Levin, so as to say something.

> Russian: — Почему ты думаешь? — сказал Левин, чтобы сказать что-нибудь.

[¶13] “Because I’m setting off,” he repeated, as though he had a liking for the phrase. “It’s the end.”

> Russian: — Потому, что отправляюсь, — как будто полюбив это выражение, повторил он. — Конец.

[¶14] Marya Nikolaevna went up to him.

> Russian: Марья Николаевна подошла к нему.

[¶15] “You had better lie down; you’d be easier,” she said.

> Russian: — Вы бы легли, вам легче, — сказала она.

[¶16] “I shall lie down soon enough,” he pronounced slowly, “when I’m dead,” he said sarcastically, wrathfully. “Well, you can lay me down if you like.”

> Russian: — Скоро буду лежать тихо, — проговорил он, — мертвый.— сказал он насмешливо, сердито. — Ну, положите, коли хотите.

[¶17] Levin laid his brother on his back, sat down beside him, and gazed at his face, holding his breath. The dying man lay with closed eyes, but the muscles twitched from time to time on his forehead, as with one thinking deeply and intensely. Levin involuntarily thought with him of what it was that was happening to him now, but in spite of all his mental efforts to go along with him he saw by the expression of that calm, stern face that for the dying man all was growing clearer and clearer that was still as dark as ever for Levin.

> Russian: Левин положил брата на спину, сел подле него и не дыша глядел на его лицо. Умирающий лежал, закрыв глаза, но на лбу его изредка шевелились мускулы, как у человека, который глубоко и напряженно думает. Левин невольно думал вместе с ним о том, что такое совершается теперь в нем, но, несмотря на все усилия мысли, чтоб итти с ним вместе, он видел по выражению этого спокойного строгого лица и игре мускула над бровью, что для умирающего уясняется и уясняется то, что всё так же темно остается для Левина.

[¶18] “Yes, yes, so,” the dying man articulated slowly at intervals. “Wait a little.” He was silent. “Right!” he pronounced all at once reassuringly, as though all were solved for him. “O Lord!” he murmured, and sighed deeply.

> Russian: — Да, да, так, — с расстановкой медленно проговорил умирающий. — Постойте. — Опять он помолчал. — Так! — вдруг успокоительно протянул он, как будто всё разрешилось для него. — О Господи!—проговорил он и тяжело вздохнул.

[¶19] Marya Nikolaevna felt his feet. “They’re getting cold,” she whispered.

> Russian: Марья Николаевна пощупала его ноги. — Холодеют, — прошептала она.

[¶20] For a long while, a very long while it seemed to Levin, the sick man lay motionless. But he was still alive, and from time to time he sighed. Levin by now was exhausted from mental strain. He felt that, with no mental effort, could he understand what it was that was _right_. He could not even think of the problem of death itself, but with no will of his own thoughts kept coming to him of what he had to do next; closing the dead man’s eyes, dressing him, ordering the coffin. And, strange to say, he felt utterly cold, and was not conscious of sorrow nor of loss, less still of pity for his brother. If he had any feeling for his brother at that moment, it was envy for the knowledge the dying man had now that he could not have.

> Russian: Долго, очень долго, как показалось Левину, больной лежал неподвижно. Но он всё еще был жив и изредка вздыхал. Левин уже устал от напряжения мысли. Он чувствовал, что, несмотря на всё напряжение мысли, он не мог понять то, что было так. Он чувствовал, что давно уже отстал от умирающего. Он не мог уже думать о самом вопросе смерти, но невольно ему приходили мысли о том, что теперь, сейчас, придется ему делать: закрывать глаза, одевать, заказывать гроб. И, странное дело, он чувствовал себя совершенно холодным и не испытывал ни горя, ни потери, ни еще меньше жалости к брату. Если было у него чувство к брату теперь, то скорее зависть за то знание, которое имеет теперь умирающий, но которого он не может иметь.

[¶21] A long time more he sat over him so, continually expecting the end. But the end did not come. The door opened and Kitty appeared. Levin got up to stop her. But at the moment he was getting up, he caught the sound of the dying man stirring.

> Russian: Он еще долго сидел так над ним, всё ожидая конца. Но конец не приходил. Дверь отворилась, и показалась Кити. Левин встал, чтоб остановить ее. Но в то время, как он вставал, он услыхал движение мертвеца.

[¶22] “Don’t go away,” said Nikolay and held out his hand. Levin gave him his, and angrily waved to his wife to go away.

> Russian: — Не уходи, — сказал Николай и протянул руку. Левин подал ему свою и сердито замахал жене, чтоб она ушла.

[¶23] With the dying man’s hand in his hand, he sat for half an hour, an hour, another hour. He did not think of death at all now. He wondered what Kitty was doing; who lived in the next room; whether the doctor lived in a house of his own. He longed for food and for sleep. He cautiously drew away his hand and felt the feet. The feet were cold, but the sick man was still breathing. Levin tried again to move away on tiptoe, but the sick man stirred again and said: “Don’t go.”

> Russian: С рукой мертвеца в своей руке он сидел полчаса, час, еще час. Он теперь уже вовсе не думал о смерти. Он думал о том, что делает Кити, кто живет в соседнем нумере, свой ли дом у доктора. Ему захотелось есть и спать. Он осторожно выпростал руку и ощупал ноги. Ноги были холодны, но больной дышал. Левин опять на цыпочках хотел выйти, но больной опять зашевелился и сказал: — Не уходи. ................................................................................

[¶24] The dawn came; the sick man’s condition was unchanged. Levin stealthily withdrew his hand, and without looking at the dying man, went off to his own room and went to sleep. When he woke up, instead of news of his brother’s death which he expected, he learned that the sick man had returned to his earlier condition. He had begun sitting up again, coughing, had begun eating again, talking again, and again had ceased to talk of death, again had begun to express hope of his recovery, and had become more irritable and more gloomy than ever. No one, neither his brother nor Kitty, could soothe him. He was angry with everyone, and said nasty things to everyone, reproached everyone for his sufferings, and insisted that they should get him a celebrated doctor from Moscow. To all inquiries made him as to how he felt, he made the same answer with an expression of vindictive reproachfulness, “I’m suffering horribly, intolerably!”

> Russian: Рассвело; положение больного было то же. Левин, потихоньку выпростав руку, не глядя на умирающего, ушел к себе и заснул. Когда он проснулся, вместо известия о смерти брата, которого он ждал, он узнал, что больной пришел в прежнее состояние. Он опять стал садиться, кашлять, стал опять есть, стал говорить и опять перестал говорить о смерти, опять стал выражать надежду на выздоровление и сделался еще раздражительнее и мрачнее, чем прежде. Никто, ни брат, ни Кити, не могли успокоить его. Он на всех сердился и всем говорил неприятности, всех упрекал в своих страданиях и требовал, чтоб ему привезли знаменитого доктора из Москвы. На все вопросы, которые ему делали о том, как он себя чувствует, он отвечал одинаково с выражением злобы и упрека: — Страдаю ужасно, невыносимо!

[¶25] The sick man was suffering more and more, especially from bedsores, which it was impossible now to remedy, and grew more and more angry with everyone about him, blaming them for everything, and especially for not having brought him a doctor from Moscow. Kitty tried in every possible way to relieve him, to soothe him; but it was all in vain, and Levin saw that she herself was exhausted both physically and morally, though she would not admit it. The sense of death, which had been evoked in all by his taking leave of life on the night when he had sent for his brother, was broken up. Everyone knew that he must inevitably die soon, that he was half dead already. Everyone wished for nothing but that he should die as soon as possible, and everyone, concealing this, gave him medicines, tried to find remedies and doctors, and deceived him and themselves and each other. All this was falsehood, disgusting, irreverent deceit. And owing to the bent of his character, and because he loved the dying man more than anyone else did, Levin was most painfully conscious of this deceit.

> Russian: Больной страдал всё больше и больше, в особенности от пролежней, которые нельзя уже было залечить, и всё больше и больше сердился на окружающих, упрекая их во всем и в особенности за то, что ему не привозили доктора из Москвы. Кити всячески старалась помочь ему, успокоить его; но всё было напрасно, и Левин видел, что она сама и физически и нравственно была измучена, хотя и не признавалась в этом. То чувство смерти, которое было вызвано во всех его прощанием с жизнью в ту ночь, когда он призвал брата, было разрушено. Все знали, что он неизбежно и скоро умрет, что он наполовину мертв уже. Все одного только желали, чтоб он как можно скорее умер, и все, скрывая это, давали ему из стклянки лекарства, искали лекарств, докторов и обманывали его, и себя, и друг друга. Всё это была ложь, гадкая, оскорбительная и кощунственная ложь. И эту ложь, и по свойству своего характера и потому, что он больше всех любил умирающего, Левин особенно больно чувствовал.

[¶26] Levin, who had long been possessed by the idea of reconciling his brothers, at least in face of death, had written to his brother, Sergey Ivanovitch, and having received an answer from him, he read this letter to the sick man. Sergey Ivanovitch wrote that he could not come himself, and in touching terms he begged his brother’s forgiveness.

> Russian: Левин, которого давно занимала мысль о том, чтобы помирить братьев хотя перед смертью, писал брату Сергею Ивановичу и, получив от него ответ, прочел это письмо больному. Сергей Иванович писал, что не может сам приехать, но в трогательных выражениях просил прощения у брата.

[¶27] The sick man said nothing.

> Russian: Больной ничего не сказал.

[¶28] “What am I to write to him?” said Levin. “I hope you are not angry with him?”

> Russian: — Что же мне написать ему? — спросил Левин. — Надеюсь, ты не сердишься на него?

[¶29] “No, not the least!” Nikolay answered, vexed at the question. “Tell him to send me a doctor.”

> Russian: — Нет, нисколько! — с досадой на этот вопрос отвечал Николай. — Напиши ему, чтоб он прислал ко мне доктора.

[¶30] Three more days of agony followed; the sick man was still in the same condition. The sense of longing for his death was felt by everyone now at the mere sight of him, by the waiters and the hotel-keeper and all the people staying in the hotel, and the doctor and Marya Nikolaevna and Levin and Kitty. The sick man alone did not express this feeling, but on the contrary was furious at their not getting him doctors, and went on taking medicine and talking of life. Only at rare moments, when the opium gave him an instant’s relief from the never-ceasing pain, he would sometimes, half asleep, utter what was ever more intense in his heart than in all the others: “Oh, if it were only the end!” or: “When will it be over?”

> Russian: Прошли еще мучительные три дня; больной был всё в том же положении. Чувство желания его смерти испытывали теперь все, кто только видел его: и лакеи гостиницы, и хозяин ее, и все постояльцы, и доктор, и Марья Николаевна, и Левин, и Кити. Только один больной не выражал этого чувства, а, напротив, сердился за то, что не привезли доктора, и продолжал принимать лекарство и говорил о жизни. Только в редкие минуты, когда опиум заставлял его на мгновение забыться от непрестанных страданий, он в полусне иногда говорил то, что сильнее, чем у всех других, было в его душе: «Ах, хоть бы один конец!» Или: «Когда это кончится!»

[¶31] His sufferings, steadily growing more intense, did their work and prepared him for death. There was no position in which he was not in pain, there was not a minute in which he was unconscious of it, not a limb, not a part of his body that did not ache and cause him agony. Even the memories, the impressions, the thoughts of this body awakened in him now the same aversion as the body itself. The sight of other people, their remarks, his own reminiscences, everything was for him a source of agony. Those about him felt this, and instinctively did not allow themselves to move freely, to talk, to express their wishes before him. All his life was merged in the one feeling of suffering and desire to be rid of it.

> Russian: Страдания, равномерно увеличиваясь, делали свое дело и приготовляли его к смерти. Не было положения, в котором бы он не страдал, не было минуты, в которую бы он забылся, не было места, члена его тела, которые бы не болели, не мучали его. Даже воспоминания, впечатления, мысли этого тела теперь уже возбуждали в нем такое же отвращение, как и самое тело. Вид других людей, их речи, свои собственные воспоминания — всё это было для него только мучительно. Окружающие чувствовали это и бессознательно не позволяли себе при нем ни свободных движений, ни разговоров, ни выражения своих желаний. Вся жизнь его сливалась в одно чувство страдания и желания избавиться от него.

[¶32] There was evidently coming over him that revulsion that would make him look upon death as the goal of his desires, as happiness. Hitherto each individual desire, aroused by suffering or privation, such as hunger, fatigue, thirst, had been satisfied by some bodily function giving pleasure. But now no physical craving or suffering received relief, and the effort to relieve them only caused fresh suffering. And so all desires were merged in one—the desire to be rid of all his sufferings and their source, the body. But he had no words to express this desire of deliverance, and so he did not speak of it, and from habit asked for the satisfaction of desires which could not now be satisfied. “Turn me over on the other side,” he would say, and immediately after he would ask to be turned back again as before. “Give me some broth. Take away the broth. Talk of something: why are you silent?” And directly they began to talk he would close his eyes, and would show weariness, indifference, and loathing.

> Russian: В нем, очевидно, совершался тот переворот, который должен был заставить его смотреть на смерть как на удовлетворение его желаний, как на счастие. Прежде каждое отдельное желание, вызванное страданием или лишением, как голод, усталость, жажда, удовлетворялись отправлением тела, дававшим наслаждение; но теперь лишение и страдание не получали удовлетворения, а попытка удовлетворения вызывала новое страдание. И потому все желания сливались в одно — желание избавиться от всех страданий и их источника, тела. Но для выражения этого желания освобождения не было у него слов, и потому он не говорил об этом, а по привычке требовал удовлетворения тех желаний, которые уже не могли быть исполнены. «Переложите меня на другой бок», говорил он и тотчас после требовал, чтобы его положили как прежде. «Дайте бульону. Унесите бульон. Расскажите что-нибудь, что вы молчите». И как только начинали говорить, он закрывал глаза и выражал усталость, равнодушие и отвращение.

[¶33] On the tenth day from their arrival at the town, Kitty was unwell. She suffered from headache and sickness, and she could not get up all the morning.

> Russian: На десятый день после приезда в город Кити заболела. У нее сделалась головная боль, рвота, и она всё утро не могла встать с постели.

[¶34] The doctor opined that the indisposition arose from fatigue and excitement, and prescribed rest.

> Russian: Доктор объяснил, что болезнь произошла от усталости, волнения, и предписал ей душевное спокойствие.

[¶35] After dinner, however, Kitty got up and went as usual with her work to the sick man. He looked at her sternly when she came in, and smiled contemptuously when she said she had been unwell. That day he was continually blowing his nose, and groaning piteously.

> Russian: После обеда однако Кити встала и пошла, как всегда, с работой к больному. Он строго посмотрел на нее, когда она вошла, и презрительно улыбнулся, когда она сказала, что была больна. В этот день он беспрестанно сморкался и жалобно стонал.

[¶36] “How do you feel?” she asked him.

> Russian: — Как вы себя чувствуете? — спросила она его.

[¶37] “Worse,” he articulated with difficulty. “In pain!”

> Russian: — Хуже, — с трудом проговорил он. — Больно!

[¶38] “In pain, where?”

> Russian: — Где больно?

[¶39] “Everywhere.”

> Russian: — Везде.

[¶40] “It will be over today, you will see,” said Marya Nikolaevna. Though it was said in a whisper, the sick man, whose hearing Levin had noticed was very keen, must have heard. Levin said hush to her, and looked round at the sick man. Nikolay had heard; but these words produced no effect on him. His eyes had still the same intense, reproachful look.

> Russian: — Нынче кончится, посмотрите, — сказала Марья Николаевна хотя и шопотом, но так, что больной, очень чуткий, как замечал Левин, должен был слышать ее. Левин зашикал на нее и оглянулся на больного. Николай слышал; но эти слова не произвели на него никакого впечатления. Взгляд его был всё тот же укоризненный и напряженный.

[¶41] “Why do you think so?” Levin asked her, when she had followed him into the corridor.

> Russian: — Отчего вы думаете? — спросил Левин ее, когда она вышла за ним в коридор.

[¶42] “He has begun picking at himself,” said Marya Nikolaevna.

> Russian: — Стал обирать себя, — сказала Марья Николаевна.

[¶43] “How do you mean?”

> Russian: — Как обирать?

[¶44] “Like this,” she said, tugging at the folds of her woolen skirt. Levin noticed, indeed, that all that day the patient pulled at himself, as it were, trying to snatch something away.

> Russian: — Вот так, — сказала она, обдергивая складки своего шерстяного платья. Действительно, он заметил, что во весь этот день больной хватал на себе и как будто хотел сдергивать что-то.

[¶45] Marya Nikolaevna’s prediction came true. Towards night the sick man was not able to lift his hands, and could only gaze before him with the same intensely concentrated expression in his eyes. Even when his brother or Kitty bent over him, so that he could see them, he looked just the same. Kitty sent for the priest to read the prayer for the dying.

> Russian: Предсказание Марьи Николаевны было верно. Больной к ночи уже был не в силах поднимать рук и только смотрел пред собой, не изменяя внимательно сосредоточенного выражения взгляда. Даже когда брат или Кити наклонялись над ним, так, чтоб он мог их видеть, он так же смотрел. Кити послала за священником, чтобы читать отходную.

[¶46] While the priest was reading it, the dying man did not show any sign of life; his eyes were closed. Levin, Kitty, and Marya Nikolaevna stood at the bedside. The priest had not quite finished reading the prayer when the dying man stretched, sighed, and opened his eyes. The priest, on finishing the prayer, put the cross to the cold forehead, then slowly returned it to the stand, and after standing for two minutes more in silence, he touched the huge, bloodless hand that was turning cold.

> Russian: Пока священник читал отходную, умирающий не показывал никаких признаков жизни; глаза были закрыты. Левин, Кити и Марья Николаевна стояли у постели. Молитва еще не была дочтена священником, как умирающий потянулся, вздохнул и открыл глаза. Священник, окончив молитву, приложил к холодному лбу крест, потом медленно завернул его в епитрахиль и, постояв еще молча минуты две, дотронулся до похолодевшей и бескровной огромной руки.

[¶47] “He is gone,” said the priest, and would have moved away; but suddenly there was a faint stir in the mustaches of the dead man that seemed glued together, and quite distinctly in the hush they heard from the bottom of the chest the sharply defined sounds:

> Russian: — Кончился, — сказал священник и хотел отойти; но вдруг слипшиеся усы мертвеца шевельнулись, и ясно в тишине послышались из глубины груди определенно-резкие звуки:

[¶48] “Not quite ... soon.”

> Russian: — Не совсем... Скоро.

[¶49] And a minute later the face brightened, a smile came out under the mustaches, and the women who had gathered round began carefully laying out the corpse.

> Russian: И через минуту лицо просветлело, под усами выступила улыбка, и собравшиеся женщины озабоченно принялись убирать покойника.

[¶50] The sight of his brother, and the nearness of death, revived in Levin that sense of horror in face of the insoluble enigma, together with the nearness and inevitability of death, that had come upon him that autumn evening when his brother had come to him. This feeling was now even stronger than before; even less than before did he feel capable of apprehending the meaning of death, and its inevitability rose up before him more terrible than ever. But now, thanks to his wife’s presence, that feeling did not reduce him to despair. In spite of death, he felt the need of life and love. He felt that love saved him from despair, and that this love, under the menace of despair, had become still stronger and purer. The one mystery of death, still unsolved, had scarcely passed before his eyes, when another mystery had arisen, as insoluble, urging him to love and to life.

> Russian: Вид брата и близость смерти возобновили в душе Левина то чувство ужаса пред неразгаданностью и вместе близостью и неизбежностью смерти, которое охватило его в тот осенний вечер, когда приехал к нему брат. Чувство это теперь было еще сильнее, чем прежде; еще менее, чем прежде, он чувствовал себя способным понять смысл смерти, и еще ужаснее представлялась ему ее неизбежность; но теперь, благодаря близости жены, чувство это не приводило его в отчаяние: он, несмотря на смерть, чувствовал необходимость жить и любить. Он чувствовал, что любовь спасала его от отчаяния и что любовь эта под угрозой отчаяния становилась еще сильнее и чище. Не успела на его глазах совершиться одна тайна смерти, оставшаяся неразгаданной, как возникла другая, столь же неразгаданная, вызывавшая к любви и жизни.

[¶51] The doctor confirmed his suppositions in regard to Kitty. Her indisposition was a symptom that she was with child.

> Russian: Доктор подтвердил свои предположения насчет Кити. Нездоровье ее была беременность.

## 145. Part Five · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/145/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/145/#p-N

[¶0] From the moment when Alexey Alexandrovitch understood from his interviews with Betsy and with Stepan Arkadyevitch that all that was expected of him was to leave his wife in peace, without burdening her with his presence, and that his wife herself desired this, he felt so distraught that he could come to no decision of himself; he did not know himself what he wanted now, and putting himself in the hands of those who were so pleased to interest themselves in his affairs, he met everything with unqualified assent. It was only when Anna had left his house, and the English governess sent to ask him whether she should dine with him or separately, that for the first time he clearly comprehended his position, and was appalled by it. Most difficult of all in this position was the fact that he could not in any way connect and reconcile his past with what was now. It was not the past when he had lived happily with his wife that troubled him. The transition from that past to a knowledge of his wife’s unfaithfulness he had lived through miserably already; that state was painful, but he could understand it. If his wife had then, on declaring to him her unfaithfulness, left him, he would have been wounded, unhappy, but he would not have been in the hopeless position—incomprehensible to himself—in which he felt himself now. He could not now reconcile his immediate past, his tenderness, his love for his sick wife, and for the other man’s child with what was now the case, that is with the fact that, as it were, in return for all this he now found himself alone, put to shame, a laughing-stock, needed by no one, and despised by everyone.

> Russian: С той минуты, как Алексей Александрович понял из объяснений с Бетси и со Степаном Аркадьичем, что от него требовалось только того, чтоб он оставил свою жену в покое, не утруждая ее своим присутствием, и что сама жена его желала этого, он почувствовал себя столь потерянным, что не мог ничего сам решить, не знал сам, чего он хотел теперь, и, отдавшись в руки тех, которые с таким удовольствием занимались его делами, на всё отвечал согласием. Только когда Анна уже уехала из его дома и Англичанка прислала спросить его, должна ли она обедать с ним или отдельно, он в первый раз понял ясно свое положение и ужаснулся ему. Труднее всего в этом положении было то, что он никак не мог соединить и примирить своего прошедшего с тем, что теперь было. Не то прошедшее, когда он счастливо жил с женой, смущало его. Переход от того прошедшего к знанию о неверности жены он страдальчески пережил уже; состояние это было тяжело, но было понятно ему. Если бы жена тогда, объявив о своей неверности, ушла от него, он был бы огорчен, несчастлив, но он не был бы в том для самого себя безвыходном, непонятном положении, в каком он чувствовал себя теперь. Он не мог теперь никак примирить свое недавнее прощение, свое умиление, свою любовь к больной жене и чужому ребенку с тем, что теперь было, то есть с тем, что, как бы в награду зa всё это, он теперь очутился один, опозоренный, осмеянный, никому не нужный и всеми презираемый.

[¶1] For the first two days after his wife’s departure Alexey Alexandrovitch received applicants for assistance and his chief secretary, drove to the committee, and went down to dinner in the dining-room as usual. Without giving himself a reason for what he was doing, he strained every nerve of his being for those two days, simply to preserve an appearance of composure, and even of indifference. Answering inquiries about the disposition of Anna Arkadyevna’s rooms and belongings, he had exercised immense self-control to appear like a man in whose eyes what had occurred was not unforeseen nor out of the ordinary course of events, and he attained his aim: no one could have detected in him signs of despair. But on the second day after her departure, when Korney gave him a bill from a fashionable draper’s shop, which Anna had forgotten to pay, and announced that the clerk from the shop was waiting, Alexey Alexandrovitch told him to show the clerk up.

> Russian: Первые два дня после отъезда жены Алексей Александрович принимал просителей, правителя дел, ездил в комитет и выходил обедать в столовую, как и обыкновенно. Не давая себе отчета, для чего он это делает, он все силы своей души напрягал в эти два дня только на то, чтоб иметь вид спокойный и даже равнодушный. Отвечая на вопросы о том, как распорядиться с вещами и комнатами Анны Аркадьевны, он делал величайшие усилия над собой, чтоб иметь вид человека, для которого случившееся событие не было непредвиденным и не имеет в себе ничего, выходящего из ряда обыкновенных событий, и он достигал своей цели: никто не мог заметить в нем признаков отчаяния. Но на второй день после отъезда, когда Корней подал ему счет из модного магазина, который забыла заплатить Анна, и доложил, что приказчик сам тут, Алексей Александрович велел позвать приказчика.

[¶2] “Excuse me, your excellency, for venturing to trouble you. But if you direct us to apply to her excellency, would you graciously oblige us with her address?”

> Russian: — Извините, ваше превосходительство, что осмеливаюсь беспокоить вас. Но если прикажете обратиться к ее превосходительству, то не благоволите ли сообщить их адрес.

[¶3] Alexey Alexandrovitch pondered, as it seemed to the clerk, and all at once, turning round, he sat down at the table. Letting his head sink into his hands, he sat for a long while in that position, several times attempted to speak and stopped short. Korney, perceiving his master’s emotion, asked the clerk to call another time. Left alone, Alexey Alexandrovitch recognized that he had not the strength to keep up the line of firmness and composure any longer. He gave orders for the carriage that was awaiting him to be taken back, and for no one to be admitted, and he did not go down to dinner.

> Russian: Алексей Александрович задумался, как показалось приказчику, и вдруг, повернувшись, сел к столу. Опустив голову на руки, он долго сидел в этом положении, несколько раз пытался заговорить и останавливался. Поняв чувства барина, Корней попросил приказчика прийти в другой раз. Оставшись опять один, Алексей Александрович понял, что он не в силах более выдерживать роль твердости и спокойствия. Он велел отложить дожидавшуюся карету, никого не велел принимать и не вышел обедать.

[¶4] He felt that he could not endure the weight of universal contempt and exasperation, which he had distinctly seen in the face of the clerk and of Korney, and of everyone, without exception, whom he had met during those two days. He felt that he could not turn aside from himself the hatred of men, because that hatred did not come from his being bad (in that case he could have tried to be better), but from his being shamefully and repulsively unhappy. He knew that for this, for the very fact that his heart was torn with grief, they would be merciless to him. He felt that men would crush him as dogs strangle a torn dog yelping with pain. He knew that his sole means of security against people was to hide his wounds from them, and instinctively he tried to do this for two days, but now he felt incapable of keeping up the unequal struggle.

> Russian: Он почувствовал, что ему не выдержать того всеобщего напора презрения и ожесточения, которые он ясно видел на лице и этого приказчика, и Корнея, и всех без исключения, кого он встречал в эти два дня. Он чувствовал, что не может отвратить от себя ненависти людей, потому что ненависть эта происходила не оттого, что он был дурен (тогда бы он мог стараться быть лучше), но оттого, что он постыдно и отвратительно несчастлив. Он знал, что за это, за то самое, что сердце его истерзано, они будут безжалостны к нему. Он чувствовал, что люди уничтожат его, как собаки задушат истерзанную, визжащую от боли собаку. Он знал, что единственное спасение от людей — скрыть от них свои раны, и он это бессознательно пытался делать два дня, но теперь почувствовал себя уже не в силах продолжать эту неравную борьбу.

[¶5] His despair was even intensified by the consciousness that he was utterly alone in his sorrow. In all Petersburg there was not a human being to whom he could express what he was feeling, who would feel for him, not as a high official, not as a member of society, but simply as a suffering man; indeed he had not such a one in the whole world.

> Russian: Отчаяние его еще усиливалось сознанием, что он был совершенно одинок со своим горем. Не только в Петербурге у него не было ни одного человека, кому бы он мог высказать всё, что испытывал, кто бы пожалел его не как высшего чиновника, не как члена общества, но просто как страдающего человека; но и нигде у него не было такого человека.

[¶6] Alexey Alexandrovitch grew up an orphan. There were two brothers. They did not remember their father, and their mother died when Alexey Alexandrovitch was ten years old. The property was a small one. Their uncle, Karenin, a government official of high standing, at one time a favorite of the late Tsar, had brought them up.

> Russian: Алексей Александрович рос сиротой. Их было два брата. Отца они не помнили, мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник и когда-то любимец покойного императора, воспитал их.

[¶7] On completing his high school and university courses with medals, Alexey Alexandrovitch had, with his uncle’s aid, immediately started in a prominent position in the service, and from that time forward he had devoted himself exclusively to political ambition. In the high school and the university, and afterwards in the service, Alexey Alexandrovitch had never formed a close friendship with anyone. His brother had been the person nearest to his heart, but he had a post in the Ministry of Foreign Affairs, and was always abroad, where he had died shortly after Alexey Alexandrovitch’s marriage.

> Russian: Окончив курсы в гимназии и университете с медалями, Алексей Александрович с помощью дяди тотчас стал на видную служебную дорогу и с той поры исключительно отдался служебному честолюбию. Ни в гимназии, ни в университете, ни после на службе Алексей Александрович не завязал ни с кем дружеских отношений. Брат был самый близкий ему по душе человек, но он служил по министерству иностранных дел, жил всегда за границей, где он и умер скоро после женитьбы Алексея Александровича.

[¶8] While he was governor of a province, Anna’s aunt, a wealthy provincial lady, had thrown him—middle-aged as he was, though young for a governor—with her niece, and had succeeded in putting him in such a position that he had either to declare himself or to leave the town. Alexey Alexandrovitch was not long in hesitation. There were at the time as many reasons for the step as against it, and there was no overbalancing consideration to outweigh his invariable rule of abstaining when in doubt. But Anna’s aunt had through a common acquaintance insinuated that he had already compromised the girl, and that he was in honor bound to make her an offer. He made the offer, and concentrated on his betrothed and his wife all the feeling of which he was capable.

> Russian: Во время его губернаторства тетка Анны, богатая губернская барыня, свела хотя немолодого уже человека, но молодого губернатора со своею племянницей и поставила его в такое положение, что он должен был или высказаться или уехать из города. Алексей Александрович долго колебался. Столько же доводов было тогда за этот шаг, сколько и против, и не было того решительного повода, который бы заставил его изменить своему правилу: воздерживаться в сомнении; но тетка Анны внушила ему через знакомого, что он уже компрометтировал девушку и что долг чести обязывает его сделать предложение. Он сделал предложение и отдал невесте и жене всё то чувство, на которое был способен.

[¶9] The attachment he felt to Anna precluded in his heart every need of intimate relations with others. And now among all his acquaintances he had not one friend. He had plenty of so-called connections, but no friendships. Alexey Alexandrovitch had plenty of people whom he could invite to dinner, to whose sympathy he could appeal in any public affair he was concerned about, whose interest he could reckon upon for anyone he wished to help, with whom he could candidly discuss other people’s business and affairs of state. But his relations with these people were confined to one clearly defined channel, and had a certain routine from which it was impossible to depart. There was one man, a comrade of his at the university, with whom he had made friends later, and with whom he could have spoken of a personal sorrow; but this friend had a post in the Department of Education in a remote part of Russia. Of the people in Petersburg the most intimate and most possible were his chief secretary and his doctor.

> Russian: Та привязанность, которую он испытывал к Анне, исключила в его душе последние потребности сердечных отношений к людям. И теперь изо всех его знакомых у него не было никого близкого. Много было того, что называется связями; но дружеских отношений не было. Было у Алексея Александровича много таких людей, которых он мог позвать к себе обедать, попросить об участии в интересовавшем его деле, о протекции какому-нибудь искателю, с которыми он мог обсуждать откровенно действия других лиц и высшего правительства; но отношения к этим лицам были заключены в одну твердо определенную обычаем и привычкой область, из которой невозможно было выйти. Был один университетский товарищ, с которым он сблизился после и с которым он мог бы поговорить о личном горе; но товарищ этот был попечителем в дальнем учебном округе. Из лиц же, бывших в Петербурге, ближе и возможнее всех были правитель канцелярии и доктор.

[¶10] Mihail Vassilievitch Sludin, the chief secretary, was a straightforward, intelligent, good-hearted, and conscientious man, and Alexey Alexandrovitch was aware of his personal goodwill. But their five years of official work together seemed to have put a barrier between them that cut off warmer relations.

> Russian: Михаил Васильевич Слюдин, правитель дел, был простой, умный, добрый и нравственный человек, и в нем Алексей Александрович чувствовал личное к себе расположение; но пятилетняя служебная их деятельность положила между ними преграду для душевных объяснений.

[¶11] After signing the papers brought him, Alexey Alexandrovitch had sat for a long while in silence, glancing at Mihail Vassilievitch, and several times he attempted to speak, but could not. He had already prepared the phrase: “You have heard of my trouble?” But he ended by saying, as usual: “So you’ll get this ready for me?” and with that dismissed him.

> Russian: Алексей Александрович, окончив подписку бумаг, долго молчал, взглядывая на Михаила Васильевича, и несколько раз пытался, но не мог заговорить. Он приготовил уже фразу: «вы слышали о моем горе?» Но кончил тем, что сказал, как и обыкновенно: «так вы это приготовите мне», и с тем отпустил его.

[¶12] The other person was the doctor, who had also a kindly feeling for him; but there had long existed a taciturn understanding between them that both were weighed down by work, and always in a hurry.

> Russian: Другой человек был доктор, который тоже был хорошо расположен к нему; но между ними уже давно было молчаливым соглашением признано, что оба завалены делами, и обоим надо торопиться.

[¶13] Of his women friends, foremost amongst them Countess Lidia Ivanovna, Alexey Alexandrovitch never thought. All women, simply as women, were terrible and distasteful to him.

> Russian: О женских своих друзьях и о первейшем из них, о графине Лидии Ивановне, Алексей Александрович не думал. Все женщины, просто как женщины, были страшны и противны ему.

## 146. Part Five · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch had forgotten the Countess Lidia Ivanovna, but she had not forgotten him. At the bitterest moment of his lonely despair she came to him, and without waiting to be announced, walked straight into his study. She found him as he was sitting with his head in both hands.

> Russian: Алексей Александрович забыл о графине Лидии Ивановне, но она не забыла его. В эту самую тяжелую минуту одинокого отчаяния она приехала к нему и без доклада вошла в его кабинет. Она застала его в том же положении, в котором он сидел, опершись головой на обе руки.

[¶1] “_J’ai forcé la consigne_,” she said, walking in with rapid steps and breathing hard with excitement and rapid exercise. “I have heard all! Alexey Alexandrovitch! Dear friend!” she went on, warmly squeezing his hand in both of hers and gazing with her fine pensive eyes into his.

> Russian: — J’ai forcé la consigne, — сказала она, входя быстрыми шагами и тяжело дыша от волнения и быстрого движения. — Я всё слышала! Алексей Александрович! Друг мой! — продолжала она, крепко обеими руками пожимая его руку и глядя ему в глаза своими прекрасными задумчивыми глазами.

[¶2] Alexey Alexandrovitch, frowning, got up, and disengaging his hand, moved her a chair.

> Russian: Алексей Александрович хмурясь привстал и, выпростав от нее руку, подвинул ей стул.

[¶3] “Won’t you sit down, countess? I’m seeing no one because I’m unwell, countess,” he said, and his lips twitched.

> Russian: — Не угодно ли, графиня? Я не принимаю, потому что я болен, графиня, — сказал он, и губы его задрожали.

[¶4] “Dear friend!” repeated Countess Lidia Ivanovna, never taking her eyes off his, and suddenly her eyebrows rose at the inner corners, describing a triangle on her forehead, her ugly yellow face became still uglier, but Alexey Alexandrovitch felt that she was sorry for him and was preparing to cry. And he too was softened; he snatched her plump hand and proceeded to kiss it.

> Russian: — Друг мой! — повторила графиня Лидия Ивановна, не спуская с него глаз, и вдруг брови ее поднялись внутренними сторонами, образуя треугольник на лбу; некрасивое желтое лицо ее стало еще некрасивее; но Алексей Александрович почувствовал, что она жалеет его и готова плакать. И на него нашло умиление: он схватил ее пухлую руку и стал целовать ее.

[¶5] “Dear friend!” she said in a voice breaking with emotion. “You ought not to give way to grief. Your sorrow is a great one, but you ought to find consolation.”

> Russian: — Друг мой! — сказала она прерывающимся от волнения голосом. — Вы не должны отдаваться горю. Горе ваше велико, но вы должны найти утешение.

[¶6] “I am crushed, I am annihilated, I am no longer a man!” said Alexey Alexandrovitch, letting go her hand, but still gazing into her brimming eyes. “My position is so awful because I can find nowhere, I cannot find within me strength to support me.”

> Russian: — Я разбит, я убит, я не человек более! — сказал Алексей Александрович, выпуская ее руку, но продолжая глядеть в ее наполненные слезами глаза. — Положение мое тем ужасно, что я не нахожу нигде, в самом себе не нахожу точки опоры.

[¶7] “You will find support; seek it—not in me, though I beseech you to believe in my friendship,” she said, with a sigh. “Our support is love, that love that He has vouchsafed us. His burden is light,” she said, with the look of ecstasy Alexey Alexandrovitch knew so well. “He will be your support and your succor.”

> Russian: — Вы найдете опору, ищите ее не во мне, хотя я прошу вас верить в мою дружбу, — сказала она со вздохом. — Опора наша есть любовь, та любовь, которую Он завещал нам. Бремя Его легко, — сказала она с тем восторженным взглядом, который так знал Алексей Александрович. — Он поддержит вас и поможет вам.

[¶8] Although there was in these words a flavor of that sentimental emotion at her own lofty feelings, and that new mystical fervor which had lately gained ground in Petersburg, and which seemed to Alexey Alexandrovitch disproportionate, still it was pleasant to him to hear this now.

> Russian: Несмотря на то, что в этих словах было то умиление пред своими высокими чувствами и было то, казавшееся Алексею Александровичу излишним, новое, восторженное, недавно распространившееся в Петербурге мистическое настроение, Алексею Александровичу приятно было это слышать теперь.

[¶9] “I am weak. I am crushed. I foresaw nothing, and now I understand nothing.”

> Russian: — Я слаб. Я уничтожен. Я ничего не предвидел и теперь ничего не понимаю.

[¶10] “Dear friend,” repeated Lidia Ivanovna.

> Russian: — Друг мой, — повторяла Лидия Ивановна.

[¶11] “It’s not the loss of what I have not now, it’s not that!” pursued Alexey Alexandrovitch. “I do not grieve for that. But I cannot help feeling humiliated before other people for the position I am placed in. It is wrong, but I can’t help it, I can’t help it.”

> Russian: — Не потеря того, чего нет теперь, не это, — продолжал Алексей Александрович. — Я не жалею. Но я не могу не стыдиться пред людьми за то положение, в котором нахожусь. Это дурно, но я не могу, я не могу.

[¶12] “Not you it was performed that noble act of forgiveness, at which I was moved to ecstasy, and everyone else too, but He, working within your heart,” said Countess Lidia Ivanovna, raising her eyes rapturously, “and so you cannot be ashamed of your act.”

> Russian: — Не вы совершили тот высокий поступок прощения, которым я восхищаюсь и все, но Он, обитая в вашем сердце, — сказала графиня Лидия Ивановна, восторженно поднимая глаза, — и потому вы не можете стыдиться своего поступка.

[¶13] Alexey Alexandrovitch knitted his brows, and crooking his hands, he cracked his fingers.

> Russian: Алексей Александрович нахмурился и, загнув руки, стал трещать пальцами.

[¶14] “One must know all the facts,” he said in his thin voice. “A man’s strength has its limits, countess, and I have reached my limits. The whole day I have had to be making arrangements, arrangements about household matters arising” (he emphasized the word _arising_) “from my new, solitary position. The servants, the governess, the accounts.... These pinpricks have stabbed me to the heart, and I have not the strength to bear it. At dinner ... yesterday, I was almost getting up from the dinner-table. I could not bear the way my son looked at me. He did not ask me the meaning of it all, but he wanted to ask, and I could not bear the look in his eyes. He was afraid to look at me, but that is not all....” Alexey Alexandrovitch would have referred to the bill that had been brought him, but his voice shook, and he stopped. That bill on blue paper, for a hat and ribbons, he could not recall without a rush of self-pity.

> Russian: — Надо знать все подробности, — сказал он тонким голосом. — Силы человека имеют пределы, графиня, и я нашел предел своих. Целый день нынче я должен был делать распоряжения, распоряжения по дому, вытекавшие (он налег на слово вытекавшие) из моего нового, одинокого положения. Прислуга, гувернантка, счеты... Этот мелкий огонь сжег меня, я не в силах был выдержать. За обедом... я вчера едва не ушел от обеда. Я не мог перенести того, как сын мой смотрел на меня. Он не спрашивал меня о значении всего этого, но он хотел спросить, и я не мог выдержать этого взгляда. Он боялся смотреть на меня, но этого мало... Алексей Александрович хотел упомянуть про счет, который принесли ему, но голос его задрожал, и он остановился. Про этот счет, на синей бумаге, за шляпку, ленты, он не мог вспомнить без жалости к самому себе.

[¶15] “I understand, dear friend,” said Lidia Ivanovna. “I understand it all. Succor and comfort you will find not in me, though I have come only to aid you if I can. If I could take from off you all these petty, humiliating cares ... I understand that a woman’s word, a woman’s superintendence is needed. You will intrust it to me?”

> Russian: — Я понимаю, друг мой, — сказала графиня Лидия Ивановна. — Я всё понимаю. Помощь и утешение вы найдете не во мне, но я всё-таки приехала только затем, чтобы помочь вам, если могу. Если б я могла снять с вас все эти мелкие унижающие заботы... Я понимаю, что нужно женское слово, женское распоряжение. Вы поручаете мне?

[¶16] Silently and gratefully Alexey Alexandrovitch pressed her hand.

> Russian: Алексей Александрович молча и благодарно пожал ее руку.

[¶17] “Together we will take care of Seryozha. Practical affairs are not my strong point. But I will set to work. I will be your housekeeper. Don’t thank me. I do it not from myself....”

> Russian: — Мы вместе займемся Сережей. Я не сильна в практических делах. Но я возьмусь, я буду ваша экономка. Не благодарите меня. Я делаю это не сама...

[¶18] “I cannot help thanking you.”

> Russian: — Я не могу не благодарить.

[¶19] “But, dear friend, do not give way to the feeling of which you spoke—being ashamed of what is the Christian’s highest glory: _he who humbles himself shall be exalted_. And you cannot thank me. You must thank Him, and pray to Him for succor. In Him alone we find peace, consolation, salvation, and love,” she said, and turning her eyes heavenwards, she began praying, as Alexey Alexandrovitch gathered from her silence.

> Russian: — Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству, о котором вы говорили — стыдиться того, что есть высшая высота христианина: кто унижает себя, тот возвысится. И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и любовь, — сказала она и, подняв глаза к небу, начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.

[¶20] Alexey Alexandrovitch listened to her now, and those expressions which had seemed to him, if not distasteful, at least exaggerated, now seemed to him natural and consolatory. Alexey Alexandrovitch had disliked this new enthusiastic fervor. He was a believer, who was interested in religion primarily in its political aspect, and the new doctrine which ventured upon several new interpretations, just because it paved the way to discussion and analysis, was in principle disagreeable to him. He had hitherto taken up a cold and even antagonistic attitude to this new doctrine, and with Countess Lidia Ivanovna, who had been carried away by it, he had never argued, but by silence had assiduously parried her attempts to provoke him into argument. Now for the first time he heard her words with pleasure, and did not inwardly oppose them.

> Russian: Алексей Александрович слушал ее теперь, и те выражения, которые прежде не то что были неприятны ему, а казались излишними, теперь показались естественны и утешительны. Алексей Александрович не любил этот новый восторженный дух. Он был верующий человек, интересовавшийся религией преимущественно в политическом смысле, а новое учение, позволявшее себе некоторые новые толкования, потому именно, что оно открывало двери спору и анализу, по принципу было неприятно ему. Он прежде относился холодно и даже враждебно к этому новому учению и с графиней Лидией Ивановной, увлекавшеюся им, никогда не спорил, а старательно обходил молчанием ее вызовы. Теперь же в первый раз он слушал ее слова с удовольствием и внутренно не возражал им.

[¶21] “I am very, very grateful to you, both for your deeds and for your words,” he said, when she had finished praying.

> Russian: — Я очень, очень благодарен вам и за дела и за слова ваши,— сказал он, когда она кончила молиться.

[¶22] Countess Lidia Ivanovna once more pressed both her friend’s hands.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна еще раз пожала обе руки своего друга.

[¶23] “Now I will enter upon my duties,” she said with a smile after a pause, as she wiped away the traces of tears. “I am going to Seryozha. Only in the last extremity shall I apply to you.” And she got up and went out.

> Russian: — Теперь я приступаю к делу, — сказала она с улыбкой, помолчав и отирая с лица остатки слез. — Я иду к Сереже. Только в крайнем случае я обращусь к вам. — И она встала и вышла.

[¶24] Countess Lidia Ivanovna went into Seryozha’s part of the house, and dropping tears on the scared child’s cheeks, she told him that his father was a saint and his mother was dead.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что отец его святой и что мать его умерла.

[¶25] Countess Lidia Ivanovna kept her promise. She did actually take upon herself the care of the organization and management of Alexey Alexandrovitch’s household. But she had not overstated the case when saying that practical affairs were not her strong point. All her arrangements had to be modified because they could not be carried out, and they were modified by Korney, Alexey Alexandrovitch’s valet, who, though no one was aware of the fact, now managed Karenin’s household, and quietly and discreetly reported to his master while he was dressing all it was necessary for him to know. But Lidia Ivanovna’s help was none the less real; she gave Alexey Alexandrovitch moral support in the consciousness of her love and respect for him, and still more, as it was soothing to her to believe, in that she almost turned him to Christianity—that is, from an indifferent and apathetic believer she turned him into an ardent and steadfast adherent of the new interpretation of Christian doctrine, which had been gaining ground of late in Petersburg. It was easy for Alexey Alexandrovitch to believe in this teaching. Alexey Alexandrovitch, like Lidia Ivanovna indeed, and others who shared their views, was completely devoid of vividness of imagination, that spiritual faculty in virtue of which the conceptions evoked by the imagination become so vivid that they must needs be in harmony with other conceptions, and with actual fact. He saw nothing impossible and inconceivable in the idea that death, though existing for unbelievers, did not exist for him, and that, as he was possessed of the most perfect faith, of the measure of which he was himself the judge, therefore there was no sin in his soul, and he was experiencing complete salvation here on earth.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна исполнила свое обещание. Она действительно взяла на себя все заботы по устройству и ведению дома Алексея Александровича. Но она не преувеличивала, говоря, что она не сильна в практических делах. Все ее распоряжения надо было изменять, так как они были неисполнимы, и изменялись они Корнеем, камердинером Алексея Александровича, который незаметно для всех повел теперь весь дом Каренина и спокойно и осторожно во время одеванья барина докладывал ему, что было нужно. Но помощь Лидии Ивановны всё-таки была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в сознании ее любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно было думать, она почти обратила его в христианство, то есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге. Алексею Александровичу легко было убедиться в этом. Алексей Александрович, так же как и Лидия Ивановна и другие люди, разделявшие их воззрения, был вовсе лишен глубины воображения, той душевной способности, благодаря которой представления, вызываемые воображением, становятся так действительны, что требуют соответствия с другими представлениями и с действительностью. Он не видел ничего невозможного и несообразного в представлении о том, что смерть, существующая для неверующих, для него не существует, и что так как он обладает полнейшею верой, судьей меры которой он сам, то и греха уже нет в его душе, и он испытывает здесь на земле уже полное спасение.

[¶26] It is true that the erroneousness and shallowness of this conception of his faith was dimly perceptible to Alexey Alexandrovitch, and he knew that when, without the slightest idea that his forgiveness was the action of a higher power, he had surrendered directly to the feeling of forgiveness, he had felt more happiness than now when he was thinking every instant that Christ was in his heart, and that in signing official papers he was doing His will. But for Alexey Alexandrovitch it was a necessity to think in that way; it was such a necessity for him in his humiliation to have some elevated standpoint, however imaginary, from which, looked down upon by all, he could look down on others, that he clung, as to his one salvation, to his delusion of salvation.

> Russian: Правда, что легкость и ошибочность этого представления о своей вере смутно чувствовалась Алексею Александровичу, и он знал, что когда он, вовсе не думая о том, что его прощение есть действие высшей силы, отдался этому непосредственному чувству, он испытал больше счастья, чем когда он, как теперь, каждую минуту думал, что в его душе живет Христос и что, подписывая бумаги, он исполняет Его волю; но для Алексея Александровича было необходимо так думать, ему было так необходимо в его унижении иметь ту, хотя бы и выдуманную, высоту, с которой он, презираемый всеми, мог бы презирать других, что он держался, как за спасение, за свое мнимое спасение.

## 147. Part Five · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/147/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/147/#p-N

[¶0] The Countess Lidia Ivanovna had, as a very young and sentimental girl, been married to a wealthy man of high rank, an extremely good-natured, jovial, and extremely dissipated rake. Two months after marriage her husband abandoned her, and her impassioned protestations of affection he met with a sarcasm and even hostility that people knowing the count’s good heart, and seeing no defects in the sentimental Lidia, were at a loss to explain. Though they were divorced and lived apart, yet whenever the husband met the wife, he invariably behaved to her with the same malignant irony, the cause of which was incomprehensible.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна очень молодою восторженною девушкой была выдана замуж за богатого, знатного, добродушнейшего и распутнейшего весельчака. На второй месяц муж бросил ее и на восторженные ее уверения в нежности отвечал только насмешкой и даже враждебностью, которую люди, знавшие и доброе сердце графа и не видевшие никаких недостатков в восторженной Лидии, никак не могли объяснить себе. С тех пор, хотя они не были в разводе, они жили врозь, и когда муж встречался с женою, то всегда относился к ней с неизменною ядовитою насмешкой, причину которой нельзя было понять.

[¶1] Countess Lidia Ivanovna had long given up being in love with her husband, but from that time she had never given up being in love with someone. She was in love with several people at once, both men and women; she had been in love with almost everyone who had been particularly distinguished in any way. She was in love with all the new princes and princesses who married into the imperial family; she had been in love with a high dignitary of the Church, a vicar, and a parish priest; she had been in love with a journalist, three Slavophiles, with Komissarov, with a minister, a doctor, an English missionary and Karenin. All these passions constantly waning or growing more ardent, did not prevent her from keeping up the most extended and complicated relations with the court and fashionable society. But from the time that after Karenin’s trouble she took him under her special protection, from the time that she set to work in Karenin’s household looking after his welfare, she felt that all her other attachments were not the real thing, and that she was now genuinely in love, and with no one but Karenin. The feeling she now experienced for him seemed to her stronger than any of her former feelings. Analyzing her feeling, and comparing it with former passions, she distinctly perceived that she would not have been in love with Komissarov if he had not saved the life of the Tsar, that she would not have been in love with Ristitch-Kudzhitsky if there had been no Slavonic question, but that she loved Karenin for himself, for his lofty, uncomprehended soul, for the sweet—to her—high notes of his voice, for his drawling intonation, his weary eyes, his character, and his soft white hands with their swollen veins. She was not simply overjoyed at meeting him, but she sought in his face signs of the impression she was making on him. She tried to please him, not by her words only, but in her whole person. For his sake it was that she now lavished more care on her dress than before. She caught herself in reveries on what might have been, if she had not been married and he had been free. She blushed with emotion when he came into the room, she could not repress a smile of rapture when he said anything amiable to her.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна давно уже перестала быть влюбленною в мужа, но никогда с тех пор не переставала быть влюбленною в кого-нибудь. Она бывала влюблена в нескольких вдруг, и в мужчин и в женщин; она бывала влюблена во всех почти людей, чем-нибудь особенно выдающихся. Она была влюблена во всех новых принцесс и принцев, вступавших в родство с Царскою фамилией, была влюблена в одного митрополита, одного викарного и одного священника. Была влюблена в одного журналиста, в трех славян, в Комисарова; в одного министра, одного доктора, одного английского миссионера и в Каренина. Все эти любви, то ослабевая, то усиливаясь, не мешали ей в ведении самых распространенных и сложных придворных и светских отношений. Но с тех пор как она, после несчастия, постигшего Каренина, взяла его под свое особенное покровительство, с тех пор как она потрудилась в доме Каренина, заботясь о его благосостоянии, она почувствовала, что все остальные любви не настоящие, а что она истинно влюблена теперь в одного Каренина. Чувство, которое она теперь испытывала к нему, казалось ей сильнее всех прежних чувств. Анализуя свое чувство и сравнивая его с прежними, она ясно видела, что не была бы влюблена в Комисарова, если б он не спас жизни Государя, не была бы влюблена в Ристич-Куджицкого, если бы не было Славянского вопроса, но что Каренина она любила за него самого, за его высокую непонятую душу, за милый для нее тонкий звук его голоса с его протяжными интонациями, за его усталый взгляд, за его характер и мягкие белые руки с напухшими жилами. Она не только радовалась встрече с ним, но она искала на его лице признаков того впечатления, которое она производила на него. Она хотела нравиться ему не только речами, но и всею своею особою. Она для него занималась теперь своим туалетом больше, чем когда-нибудь прежде. Она заставала себя на мечтаниях о том, что было бы, если б она не была замужем и он был бы свободен. Она краснела от волнения, когда он входил в комнату, она не могла удержать улыбку восторга, когда он говорил ей приятное.

[¶2] For several days now Countess Lidia Ivanovna had been in a state of intense excitement. She had learned that Anna and Vronsky were in Petersburg. Alexey Alexandrovitch must be saved from seeing her, he must be saved even from the torturing knowledge that that awful woman was in the same town with him, and that he might meet her any minute.

> Russian: Уже несколько дней графиня Лидия Ивановна находилась в сильнейшем волнении. Она узнала, что Анна с Вронским в Петербурге. Надо было спасти Алексея Александровича от свидания с нею, надо было спасти его даже от мучительного знания того, что эта ужасная женщина находится в одном городе с ним и что он каждую минуту может встретить ее.

[¶3] Lidia Ivanovna made inquiries through her friends as to what those _infamous people_, as she called Anna and Vronsky, intended doing, and she endeavored so to guide every movement of her friend during those days that he could not come across them. The young adjutant, an acquaintance of Vronsky, through whom she obtained her information, and who hoped through Countess Lidia Ivanovna to obtain a concession, told her that they had finished their business and were going away next day. Lidia Ivanovna had already begun to calm down, when the next morning a note was brought her, the handwriting of which she recognized with horror. It was the handwriting of Anna Karenina. The envelope was of paper as thick as bark; on the oblong yellow paper there was a huge monogram, and the letter smelt of agreeable scent.

> Russian: Лидия Ивановна через своих знакомых разведывала о том, что намерены делать эти отвратительные люди, как она называла Анну с Вронским, и старалась руководить в эти дни всеми движениями своего друга, чтоб он не мог встретить их. Молодой адъютант, приятель Вронского, через которого она получала сведения и который через графиню Лидию Ивановну надеялся получить концессию, сказал ей, что они кончили свои дела и уезжают на другой день. Лидия Ивановна уже стала успокоиваться, как на другое же утро ей принесли записку, почерк которой она с ужасом узнала. Это был почерк Анны Карениной. Конверт был из толстой, как лубок, бумаги; на продолговатой желтой бумаге была огромная монограмма, и от письма пахло прекрасно.

[¶4] “Who brought it?”

> Russian: — Кто принес?

[¶5] “A commissionaire from the hotel.”

> Russian: — Комиссионер из гостиницы.

[¶6] It was some time before Countess Lidia Ivanovna could sit down to read the letter. Her excitement brought on an attack of asthma, to which she was subject. When she had recovered her composure, she read the following letter in French:

> Russian: Графиня Лидия Ивановна долго не могла сесть, чтобы прочесть письмо. У ней от волнения сделался припадок одышки, которой она была подвержена. Когда она успокоилась, она прочла следующее французское письмо.

[¶7] “Madame la Comtesse, “The Christian feelings with which your heart is filled give me the, I feel, unpardonable boldness to write to you. I am miserable at being separated from my son. I entreat permission to see him once before my departure. Forgive me for recalling myself to your memory. I apply to you and not to Alexey Alexandrovitch, simply because I do not wish to cause that generous man to suffer in remembering me. Knowing your friendship for him, I know you will understand me. Could you send Seryozha to me, or should I come to the house at some fixed hour, or will you let me know when and where I could see him away from home? I do not anticipate a refusal, knowing the magnanimity of him with whom it rests. You cannot conceive the craving I have to see him, and so cannot conceive the gratitude your help will arouse in me.

> Russian: «Madame la Comtesse, — Христианские чувства, которые наполняют ваше сердце, дают мне, я чувствую, непростительную смелость писать вам. Я несчастна от разлуки с сыном. Я умоляю о позволении видеть его один раз пред моим отъездом. Простите меня, что я напоминаю вам о себе. Я обращаюсь к вам, а не к Алексею Александровичу только потому, что не хочу заставить страдать этого великодушного человека воспоминанием о себе. Зная вашу дружбу к нему, вы поймете меня. Пришлете ли вы Сережу ко мне, или мне приехать в дом в известный, назначенный час, или вы мне дадите знать, когда и где я могу его видеть вне дома? Я не предполагаю отказа, зная великодушие того, от кого оно зависит. Вы не можете себе представить ту жажду его видеть, которую я испытываю, и потому не можете представить ту благодарность, которую во мне возбудит ваша помощь.

[¶8] “Anna.”

> Russian: Анна».

[¶9] Everything in this letter exasperated Countess Lidia Ivanovna: its contents and the allusion to magnanimity, and especially its free and easy—as she considered—tone.

> Russian: Всё в этом письме раздражило графиню Лидию Ивановну: и содержание, и намек на великодушие, и в особенности развязный, как ей показалось, тон.

[¶10] “Say that there is no answer,” said Countess Lidia Ivanovna, and immediately opening her blotting-book, she wrote to Alexey Alexandrovitch that she hoped to see him at one o’clock at the levee.

> Russian: — Скажи, что ответа не будет, — сказала графиня Лидия Ивановна и тотчас, открыв бювар, написала Алексею Александровичу, что надеется видеть его в первом часу на поздравлении во дворце.

[¶11] “I must talk with you of a grave and painful subject. There we will arrange where to meet. Best of all at my house, where I will order tea _as you like it_. Urgent. He lays the cross, but He gives the strength to bear it,” she added, so as to give him some slight preparation. Countess Lidia Ivanovna usually wrote some two or three letters a day to Alexey Alexandrovitch. She enjoyed that form of communication, which gave opportunity for a refinement and air of mystery not afforded by their personal interviews.

> Russian: «Мне нужно переговорить с вами о важном и грустном деле. Там мы условимся, где. Лучше всего у меня, где я велю приготовить ваш чай. Необходимо. Он налагает крест, но Он дает и силы», прибавила она, чтобы хоть немного приготовить его. Графиня Лидия Ивановна писала обыкновенно по две и по три записки в день Алексею Александровичу. Она любила этот процесс сообщения с ним, имеющий в себе элегантность и таинственность, каких не доставало в ее личных сношениях.

## 148. Part Five · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/148/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/148/#p-N

[¶0] The levee was drawing to a close. People met as they were going away, and gossiped of the latest news, of the newly bestowed honors and the changes in the positions of the higher functionaries.

> Russian: Поздравление кончалось. Уезжавшие, встречаясь, переговаривались о последней новости дня, вновь полученных наградах и перемещении важных служащих.

[¶1] “If only Countess Marya Borissovna were Minister of War, and Princess Vatkovskaya were Commander-in-Chief,” said a gray-headed, little old man in a gold-embroidered uniform, addressing a tall, handsome maid of honor who had questioned him about the new appointments.

> Russian: — Как бы графине Марье Борисовне — военное министерство, а начальником бы штаба княгиню Ватковскую, — говорил, обращаясь к высокой красавице фрейлине, спрашивавшей у него о перемещении, седой старичок в расшитом золотом мундире.

[¶2] “And me among the adjutants,” said the maid of honor, smiling.

> Russian: — А меня в адъютанты, — отвечала фрейлина улыбаясь.

[¶3] “You have an appointment already. You’re over the ecclesiastical department. And your assistant’s Karenin.”

> Russian: — Вам уж есть назначение. Вас по духовному ведомству. И в помощники вам — Каренина.

[¶4] “Good-day, prince!” said the little old man to a man who came up to him.

> Russian: — Здравствуйте, князь! — сказал старичок, пожимая руку подошедшему.

[¶5] “What were you saying of Karenin?” said the prince.

> Russian: — Что вы про Каренина говорили? — сказал князь.

[¶6] “He and Putyatov have received the Alexander Nevsky.”

> Russian: — Он и Путятов Александра Невского получили.

[¶7] “I thought he had it already.”

> Russian: — Я думал, что у него уж есть.

[¶8] “No. Just look at him,” said the little old man, pointing with his embroidered hat to Karenin in a court uniform with the new red ribbon across his shoulders, standing in the doorway of the hall with an influential member of the Imperial Council. “Pleased and happy as a brass farthing,” he added, stopping to shake hands with a handsome gentleman of the bedchamber of colossal proportions.

> Russian: — Нет. Вы взгляните на него, — сказал старичок, указывая расшитою шляпой на остановившегося в дверях залы с одним из влиятельных членов Государственного Совета Каренина в придворном мундире с новою красною лентою через плечо. — Счастлив и доволен, как медный грош, — прибавил он, останавливаясь, чтобы пожать руку атлетически сложенному красавцу камергеру.

[¶9] “No; he’s looking older,” said the gentleman of the bedchamber.

> Russian: — Нет, он постарел, — сказал камергер.

[¶10] “From overwork. He’s always drawing up projects nowadays. He won’t let a poor devil go nowadays till he’s explained it all to him under heads.”

> Russian: — От забот. Он теперь всё проекты пишет. Он теперь не отпустит несчастного, пока не изложит всё по пунктам.

[¶11] “Looking older, did you say? _Il fait des passions_. I believe Countess Lidia Ivanovna’s jealous now of his wife.”

> Russian: — Как постарел? Il fait des passions. Я думаю, графиня Лидия Ивановна ревнует его теперь к жене.

[¶12] “Oh, come now, please don’t say any harm of Countess Lidia Ivanovna.”

> Russian: — Ну, что! Про графиню Лидию Ивановну, пожалуйста, не говорите дурного.

[¶13] “Why, is there any harm in her being in love with Karenin?”

> Russian: — Да разве это дурно, что она влюблена в Каренина?

[¶14] “But is it true Madame Karenina’s here?”

> Russian: — А правда, что Каренина здесь?

[¶15] “Well, not here in the palace, but in Petersburg. I met her yesterday with Alexey Vronsky, _bras dessous, bras dessous_, in the Morsky.”

> Russian: — То есть не здесь, во дворце, а в Петербурге. Я вчера встретил их, с Алексеем Вронским, bras dessus, bras dessous, на Морской.

[¶16] “_C’est un homme qui n’a pas_,...” the gentleman of the bedchamber was beginning, but he stopped to make room, bowing, for a member of the Imperial family to pass.

> Russian: — C’est un homme qui n'a pas... начал было камергер, но остановился, давая дорогу и кланяясь проходившей особе Царской фамилии.

[¶17] Thus people talked incessantly of Alexey Alexandrovitch, finding fault with him and laughing at him, while he, blocking up the way of the member of the Imperial Council he had captured, was explaining to him point by point his new financial project, never interrupting his discourse for an instant for fear he should escape.

> Russian: Так не переставая говорили об Алексее Александровиче, осуждая его и смеясь над ним, между тем как он, заступив дорогу пойманному им члену Государственного Совета и ни на минуту не прекращая своего изложения, чтобы не упустить его, по пунктам излагал ему финансовый проект.

[¶18] Almost at the same time that his wife left Alexey Alexandrovitch there had come to him that bitterest moment in the life of an official—the moment when his upward career comes to a full stop. This full stop had arrived and everyone perceived it, but Alexey Alexandrovitch himself was not yet aware that his career was over. Whether it was due to his feud with Stremov, or his misfortune with his wife, or simply that Alexey Alexandrovitch had reached his destined limits, it had become evident to everyone in the course of that year that his career was at an end. He still filled a position of consequence, he sat on many commissions and committees, but he was a man whose day was over, and from whom nothing was expected. Whatever he said, whatever he proposed, was heard as though it were something long familiar, and the very thing that was not needed. But Alexey Alexandrovitch was not aware of this, and, on the contrary, being cut off from direct participation in governmental activity, he saw more clearly than ever the errors and defects in the action of others, and thought it his duty to point out means for their correction. Shortly after his separation from his wife, he began writing his first note on the new judicial procedure, the first of the endless series of notes he was destined to write in the future.

> Russian: Почти в одно и то же время, как жена ушла от Алексея Александровича, с ним случилось и самое горькое для служащего человека событие — прекращение восходящего служебного движения. Прекращение это совершилось, и все ясно видели это, но сам Алексей Александрович не сознавал еще того, что карьера его кончена. Столкновение ли со Стремовым, несчастье ли с женой, или просто то, что Алексей Александрович дошел до предела, который ему был предназначен, но для всех в нынешнем году стало очевидно, что служебное поприще его кончено. Он еще занимал важное место, он был членом многих комиссий и комитетов; но он был человеком, который весь вышел и от которого ничего более не ждут. Что бы он ни говорил, что бы ни предлагал, его слушали так, как будто то, что он предлагает, давно уже известно и есть то самое, что не нужно. Но Алексей Александрович не чувствовал этого и, напротив того, будучи устранен от прямого участия в правительственной деятельности, яснее чем прежде видел теперь недостатки и ошибки в деятельности других и считал своим долгом указывать на средства к исправлению их. Вскоре после своей разлуки с женой он начал писать свою первую записку о новом суде из бесчисленного ряда никому ненужных записок по всем отраслям управления, которые было суждено написать ему.

[¶19] Alexey Alexandrovitch did not merely fail to observe his hopeless position in the official world, he was not merely free from anxiety on this head, he was positively more satisfied than ever with his own activity.

> Russian: Алексей Александрович не только не замечал своего безнадежного положения в служебном мире и не только не огорчался им, но больше чем когда-нибудь был доволен своею деятельностью.

[¶20] “He that is unmarried careth for the things that belong to the Lord, how he may please the Lord: but he that is married careth for the things that are of the world, how he may please his wife,” says the Apostle Paul, and Alexey Alexandrovitch, who was now guided in every action by Scripture, often recalled this text. It seemed to him that ever since he had been left without a wife, he had in these very projects of reform been serving the Lord more zealously than before.

> Russian: «Женатый заботится о мирском, как угодить жене, неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу», говорит апостол Павел, и Алексей Александрович, во всех делах руководившийся теперь Писанием, часто вспоминал этот текст. Ему казалось, что, с тех пор как он остался без жены, он этими самыми проектами более служил Господу, чем прежде.

[¶21] The unmistakable impatience of the member of the Council trying to get away from him did not trouble Alexey Alexandrovitch; he gave up his exposition only when the member of the Council, seizing his chance when one of the Imperial family was passing, slipped away from him.

> Russian: Очевидное нетерпение члена Совета, желавшего уйти от него, не смущало Алексея Александровича; он перестал излагать, только когда член, воспользовавшись проходом лица Царской фамилии, ускользнул от него.

[¶22] Left alone, Alexey Alexandrovitch looked down, collecting his thoughts, then looked casually about him and walked towards the door, where he hoped to meet Countess Lidia Ivanovna.

> Russian: Оставшись один, Алексей Александрович опустил голову, собирая мысли, потом рассеянно оглянулся и пошел к двери, у которой надеялся встретить графиню Лидию Ивановну.

[¶23] “And how strong they all are, how sound physically,” thought Alexey Alexandrovitch, looking at the powerfully built gentleman of the bedchamber with his well-combed, perfumed whiskers, and at the red neck of the prince, pinched by his tight uniform. He had to pass them on his way. “Truly is it said that all the world is evil,” he thought, with another sidelong glance at the calves of the gentleman of the bedchamber.

> Russian: «И как они все сильны и здоровы физически, — подумал Алексей Александрович, глядя на могучего с расчесанными душистыми бакенбардами камергера и на красную шею затянутого в мундире князя, мимо которых ему надо было пройти. — Справедливо сказано, что всё в мире есть зло», подумал он, косясь еще раз на икры камергера.

[¶24] Moving forward deliberately, Alexey Alexandrovitch bowed with his customary air of weariness and dignity to the gentleman who had been talking about him, and looking towards the door, his eyes sought Countess Lidia Ivanovna.

> Russian: Неторопливо передвигая ногами, Алексей Александрович с обычным видом усталости и достоинства поклонился этим господам, говорившим о нем, и, глядя в дверь, отыскивал глазами графиню Лидию Ивановну.

[¶25] “Ah! Alexey Alexandrovitch!” said the little old man, with a malicious light in his eyes, at the moment when Karenin was on a level with them, and was nodding with a frigid gesture, “I haven’t congratulated you yet,” said the old man, pointing to his newly received ribbon.

> Russian: — А! Алексей Александрович! — сказал старичок, злобно блестя глазами, в то время как Каренин поравнялся с ним и холодным жестом склонил голову. — Я вас еще не поздравил, — сказал он, указывая на его новополученную ленту.

[¶26] “Thank you,” answered Alexey Alexandrovitch. “What an _exquisite_ day today,” he added, laying emphasis in his peculiar way on the word _exquisite_.

> Russian: — Благодарю вас, — отвечал Алексей Александрович.— Какой нынче прекрасный день, — прибавил он, по своей привычке особенно налегая на слове «прекрасный».

[¶27] That they laughed at him he was well aware, but he did not expect anything but hostility from them; he was used to that by now.

> Russian: Что они смеялись над ним, он знал это, но он и не ждал от них ничего, кроме враждебности; он уже привык к этому.

[¶28] Catching sight of the yellow shoulders of Lidia Ivanovna jutting out above her corset, and her fine pensive eyes bidding him to her, Alexey Alexandrovitch smiled, revealing untarnished white teeth, and went towards her.

> Russian: Увидав воздымающиеся из корсета желтые плечи графини Лидии Ивановны, вышедшей в дверь, и зовущие к себе прекрасные задумчивые глаза ее, Алексей Александрович улыбнулся, открыв неувядающие белые зубы, и подошел к ней.

[¶29] Lidia Ivanovna’s dress had cost her great pains, as indeed all her dresses had done of late. Her aim in dress was now quite the reverse of that she had pursued thirty years before. Then her desire had been to adorn herself with something, and the more adorned the better. Now, on the contrary, she was perforce decked out in a way so inconsistent with her age and her figure, that her one anxiety was to contrive that the contrast between these adornments and her own exterior should not be too appalling. And as far as Alexey Alexandrovitch was concerned she succeeded, and was in his eyes attractive. For him she was the one island not only of goodwill to him, but of love in the midst of the sea of hostility and jeering that surrounded him.

> Russian: Туалет Лидии Ивановны стоил ей большого труда, как и все ее туалеты в это последнее время. Цель ее туалета была теперь совсем обратная той, которую она преследовала тридцать лет тому назад. Тогда ей хотелось украсить себя чем-нибудь, и чем больше, тем лучше. Теперь, напротив, она обязательно была так несоответственно годам и фигуре разукрашена, что заботилась лишь о том, чтобы противоположность этих украшений с ее наружностью была не слишком ужасна. И в отношении Алексея Александровича она достигала этого и казалась ему привлекательною. Для него она была единственным островом не только доброго к нему расположения, но любви среди моря враждебности и насмешки, которое окружало его.

[¶30] Passing through rows of ironical eyes, he was drawn as naturally to her loving glance as a plant to the sun.

> Russian: Проходя сквозь строй насмешливых взглядов, он естественно тянулся к ее влюбленному взгляду, как растение к свету.

[¶31] “I congratulate you,” she said to him, her eyes on his ribbon.

> Russian: — Поздравляю вас, — сказала она ему, указывая глазами на ленту.

[¶32] Suppressing a smile of pleasure, he shrugged his shoulders, closing his eyes, as though to say that that could not be a source of joy to him. Countess Lidia Ivanovna was very well aware that it was one of his chief sources of satisfaction, though he never admitted it.

> Russian: Сдерживая улыбку удовольствия, он пожал плечами, закрыв глаза, как бы говоря, что это не может радовать его. Графиня Лидия Ивановна знала хорошо, что это одна из его главных радостей, хотя он никогда и не признается в этом.

[¶33] “How is our angel?” said Countess Lidia Ivanovna, meaning Seryozha.

> Russian: — Что наш ангел? — сказала графиня Лидия Ивановна, подразумевая Сережу.

[¶34] “I can’t say I was quite pleased with him,” said Alexey Alexandrovitch, raising his eyebrows and opening his eyes. “And Sitnikov is not satisfied with him.” (Sitnikov was the tutor to whom Seryozha’s secular education had been intrusted.) “As I have mentioned to you, there’s a sort of coldness in him towards the most important questions which ought to touch the heart of every man and every child....” Alexey Alexandrovitch began expounding his views on the sole question that interested him besides the service—the education of his son.

> Russian: — Не могу сказать, чтоб я был вполне доволен им, — поднимая брови и открывая глаза, сказал Алексей Александрович. — И Ситников не доволен им. (Ситников был педагог, которому было поручено светское воспитание Сережи.) Как я говорил вам, есть в нем какая-то холодность к тем самым главным вопросам, которые должны трогать душу всякого человека и всякого ребенка, — начал излагать свои мысли Алексей Александрович, по единственному, кроме службы, интересовавшему его вопросу — воспитанию сына.

[¶35] When Alexey Alexandrovitch with Lidia Ivanovna’s help had been brought back anew to life and activity, he felt it his duty to undertake the education of the son left on his hands. Having never before taken any interest in educational questions, Alexey Alexandrovitch devoted some time to the theoretical study of the subject. After reading several books on anthropology, education, and didactics, Alexey Alexandrovitch drew up a plan of education, and engaging the best tutor in Petersburg to superintend it, he set to work, and the subject continually absorbed him.

> Russian: Когда Алексей Александрович с помощью Лидии Ивановны вновь вернулся к жизни и деятельности, он почувствовал своею обязанностью заняться воспитанием оставшегося на его руках сына. Никогда прежде не занимавшись вопросами воспитания, Алексей Александрович посвятил несколько времени на теоретическое изучение предмета. И прочтя несколько книг антропологии, педагогики и дидактики, Алексей Александрович составил себе план воспитания и, пригласив лучшего петербургского педагога для руководства, приступил к делу. И дело это постоянно занимало его.

[¶36] “Yes, but the heart. I see in him his father’s heart, and with such a heart a child cannot go far wrong,” said Lidia Ivanovna with enthusiasm.

> Russian: — Да, но сердце? Я вижу в нем сердце отца, и с таким сердцем ребенок не может быть дурен, — сказала графиня Лидия Ивановна с восторгом.

[¶37] “Yes, perhaps.... As for me, I do my duty. It’s all I can do.”

> Russian: — Да, может быть... Что до меня, то я исполняю свой долг. Это всё, что я могу сделать.

[¶38] “You’re coming to me,” said Countess Lidia Ivanovna, after a pause; “we have to speak of a subject painful for you. I would give anything to have spared you certain memories, but others are not of the same mind. I have received a letter from _her_. _She_ is here in Petersburg.”

> Russian: — Вы приедете ко мне, — сказала графиня Лидия Ивановна, помолчав, — нам надо поговорить о грустном для вас деле. Я всё бы дала, чтоб избавить вас от некоторых воспоминаний, но другие не так думают. Я получила от нее письмо. Она здесь, в Петербурге.

[¶39] Alexey Alexandrovitch shuddered at the allusion to his wife, but immediately his face assumed the deathlike rigidity which expressed utter helplessness in the matter.

> Russian: Алексей Александрович вздрогнул при упоминании о жене, но тотчас же на лице его установилась та мертвая неподвижность, которая выражала совершенную беспомощность в этом деле.

[¶40] “I was expecting it,” he said.

> Russian: — Я ждал этого, — сказал он.

[¶41] Countess Lidia Ivanovna looked at him ecstatically, and tears of rapture at the greatness of his soul came into her eyes.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна посмотрела на него восторженно, и слезы восхищения пред величием его души выступили на ее глаза.

## 149. Part Five · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/149/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/149/#p-N

[¶0] When Alexey Alexandrovitch came into the Countess Lidia Ivanovna’s snug little boudoir, decorated with old china and hung with portraits, the lady herself had not yet made her appearance. She was changing her dress.

> Russian: Когда Алексей Александрович вошел в маленький, уставленный старинным фарфором и увешанный портретами, уютный кабинет графини Лидии Ивановны, самой хозяйки еще не было. Она переодевалась.

[¶1] A cloth was laid on a round table, and on it stood a china tea service and a silver spirit-lamp and tea kettle. Alexey Alexandrovitch looked idly about at the endless familiar portraits which adorned the room, and sitting down to the table, he opened a New Testament lying upon it. The rustle of the countess’s silk skirt drew his attention off.

> Russian: На круглом столе была накрыта скатерть и стоял китайский прибор и серебряный спиртовой чайник. Алексей Александрович рассеянно оглянул бесчисленные знакомые портреты, украшавшие кабинет, и, присев к столу, раскрыл лежавшее на нем Евангелие. Шум шелкового платья графини развлек его.

[¶2] “Well now, we can sit quietly,” said Countess Lidia Ivanovna, slipping hurriedly with an agitated smile between the table and the sofa, “and talk over our tea.”

> Russian: — Ну вот, теперь мы сядем спокойно, — сказала графиня Лидия Ивановна, с взволнованною улыбкой поспешно пролезая между столом и диваном, — и поговорим за нашим чаем.

[¶3] After some words of preparation, Countess Lidia Ivanovna, breathing hard and flushing crimson, gave into Alexey Alexandrovitch’s hands the letter she had received.

> Russian: После нескольких слов приготовления графиня Лидия Ивановна, тяжело дыша и краснея, передала в руки Алексея Александровича полученное ею письмо.

[¶4] After reading the letter, he sat a long while in silence.

> Russian: Прочтя письмо, он долго молчал.

[¶5] “I don’t think I have the right to refuse her,” he said, timidly lifting his eyes.

> Russian: — Я не полагаю, чтоб я имел право отказать ей, — сказал он робко, подняв глаза.

[¶6] “Dear friend, you never see evil in anyone!”

> Russian: — Друг мой! Вы ни в ком не видите зла!

[¶7] “On the contrary, I see that all is evil. But whether it is just....”

> Russian: — Я, напротив, вижу, что всё есть зло. Но справедливо ли это?..

[¶8] His face showed irresolution, and a seeking for counsel, support, and guidance in a matter he did not understand.

> Russian: В лице его была нерешительность и искание совета, поддержки и руководства в деле для него непонятном.

[¶9] “No,” Countess Lidia Ivanovna interrupted him; “there are limits to everything. I can understand immorality,” she said, not quite truthfully, since she never could understand that which leads women to immorality; “but I don’t understand cruelty: to whom? to you! How can she stay in the town where you are? No, the longer one lives the more one learns. And I’m learning to understand your loftiness and her baseness.”

> Russian: — Нет, — перебила его графиня Лидия Ивановна. — Есть предел всему. Я понимаю безнравственность, — не совсем искренно сказала она, так как она никогда не могла понять того, что приводит женщин к безнравственности, — но я не понимаю жестокости, к кому же? к вам! Как оставаться в том городе, где вы? Нет, век живи, век учись. И я учусь понимать вашу высоту и ее низость.

[¶10] “Who is to throw a stone?” said Alexey Alexandrovitch, unmistakably pleased with the part he had to play. “I have forgiven all, and so I cannot deprive her of what is exacted by love in her—by her love for her son....”

> Russian: — А кто бросит камень? — сказал Алексей Александрович, очевидно довольный своей ролью. — Я всё простил и потому не могу лишать ее того, что есть потребность любви для нее — любви к сыну...

[¶11] “But is that love, my friend? Is it sincere? Admitting that you have forgiven—that you forgive—have we the right to work on the feelings of that angel? He looks on her as dead. He prays for her, and beseeches God to have mercy on her sins. And it is better so. But now what will he think?”

> Russian: — Но любовь ли это, друг мой? Искренно ли это? Положим, вы простили, вы прощаете... но имеем ли мы право действовать на душу этого ангела? Он считает ее умершею. Он молится за нее и просит Бога простить ее грехи... И так лучше. А тут что он будет думать?

[¶12] “I had not thought of that,” said Alexey Alexandrovitch, evidently agreeing.

> Russian: — Я не думал об этом, — сказал Алексей Александрович, очевидно соглашаясь.

[¶13] Countess Lidia Ivanovna hid her face in her hands and was silent. She was praying.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна закрыла лицо руками и помолчала. Она молилась.

[¶14] “If you ask my advice,” she said, having finished her prayer and uncovered her face, “I do not advise you to do this. Do you suppose I don’t see how you are suffering, how this has torn open your wounds? But supposing that, as always, you don’t think of yourself, what can it lead to?—to fresh suffering for you, to torture for the child. If there were a trace of humanity left in her, she ought not to wish for it herself. No, I have no hesitation in saying I advise not, and if you will intrust it to me, I will write to her.”

> Russian: — Если вы спрашиваете моего совета, — сказала она, помолившись и открывая лицо, — то я не советую вам делать этого. Разве я не вижу, как вы страдаете, как это раскрыло ваши раны? Но, положим, вы, как всегда, забываете о себе. Но к чему же это может повести? К новым страданиям с вашей стороны, к мучениям для ребенка? Если в ней осталось что-нибудь человеческое, она сама не должна желать этого. Нет, я не колеблясь не советую, и, если вы разрешаете мне, я напишу к ней.

[¶15] And Alexey Alexandrovitch consented, and Countess Lidia Ivanovna sent the following letter in French:

> Russian: И Алексей Александрович согласился, и графиня Лидия Ивановна написала следующее французское письмо:

[¶16] “Dear Madame,

> Russian: «Милостивая Государыня,

[¶17] “To be reminded of you might have results for your son in leading to questions on his part which could not be answered without implanting in the child’s soul a spirit of censure towards what should be for him sacred, and therefore I beg you to interpret your husband’s refusal in the spirit of Christian love. I pray to Almighty God to have mercy on you.

> Russian: Воспоминание о вас для вашего сына может повести к вопросам с его стороны, на которые нельзя отвечать, не вложив в душу ребенка духа осуждения к тому, что должно быть для него святыней, и потому прошу понять отказ вашего мужа в духе христианской любви. Прошу Всевышнего о милосердии к вам.

[¶18] “Countess Lidia.”

> Russian: Графиня Лидия».

[¶19] This letter attained the secret object which Countess Lidia Ivanovna had concealed from herself. It wounded Anna to the quick.

> Russian: Письмо это достигло той затаенной цели, которую графиня Лидия Ивановна скрывала от самой себя. Оно до глубины души оскорбило Анну.

[¶20] For his part, Alexey Alexandrovitch, on returning home from Lidia Ivanovna’s, could not all that day concentrate himself on his usual pursuits, and find that spiritual peace of one saved and believing which he had felt of late.

> Russian: С своей стороны, Алексей Александрович, вернувшись от Лидии Ивановны домой, не мог в этот день предаться своим обычным занятиям и найти то душевное спокойствие верующего и спасенного человека, которое он чувствовал прежде.

[¶21] The thought of his wife, who had so greatly sinned against him, and towards whom he had been so saintly, as Countess Lidia Ivanovna had so justly told him, ought not to have troubled him; but he was not easy; he could not understand the book he was reading; he could not drive away harassing recollections of his relations with her, of the mistake which, as it now seemed, he had made in regard to her. The memory of how he had received her confession of infidelity on their way home from the races (especially that he had insisted only on the observance of external decorum, and had not sent a challenge) tortured him like a remorse. He was tortured too by the thought of the letter he had written her; and most of all, his forgiveness, which nobody wanted, and his care of the other man’s child made his heart burn with shame and remorse.

> Russian: Воспоминание о жене, которая так много была виновата пред ним и пред которою он был так свят, как справедливо говорила ему графиня Лидия Ивановна, не должно было бы смущать его; но он не был спокоен: он не мог понимать книги, которую он читал, не мог отогнать мучительных воспоминаний о своих отношениях к ней, о тех ошибках, которые он, как ему теперь казалось, сделал относительно ее. Воспоминание о том, как он принял, возвращаясь со скачек, ее признание в неверности (то в особенности, что он требовал от нее только внешнего приличия, а не вызвал на дуэль), как раскаяние, мучало его. Также мучало его воспоминание о письме, которое он написал ей; в особенности его прощение, никому ненужное, и его заботы о чужом ребенке жгли его сердце стыдом и раскаянием.

[¶22] And just the same feeling of shame and regret he felt now, as he reviewed all his past with her, recalling the awkward words in which, after long wavering, he had made her an offer.

> Russian: И точно такое же чувство стыда и раскаяния он испытывал теперь, перебирая всё свое прошедшее с нею и вспоминая неловкие слова, которыми он после долгих колебаний сделал ей предложение.

[¶23] “But how have I been to blame?” he said to himself. And this question always excited another question in him—whether they felt differently, did their loving and marrying differently, these Vronskys and Oblonskys ... these gentlemen of the bedchamber, with their fine calves. And there passed before his mind a whole series of these mettlesome, vigorous, self-confident men, who always and everywhere drew his inquisitive attention in spite of himself. He tried to dispel these thoughts, he tried to persuade himself that he was not living for this transient life, but for the life of eternity, and that there was peace and love in his heart. But the fact that he had in this transient, trivial life made, as it seemed to him, a few trivial mistakes tortured him as though the eternal salvation in which he believed had no existence. But this temptation did not last long, and soon there was reestablished once more in Alexey Alexandrovitch’s soul the peace and the elevation by virtue of which he could forget what he did not want to remember.

> Russian: «Но в чем же я виноват?» говорил он себе. И этот вопрос всегда вызывал в нем другой вопрос — о том, иначе ли чувствуют, иначе ли любят, иначе ли женятся эти другие люди, эти Вронские, Облонские... эти камергеры с толстыми икрами. И ему представлялся целый ряд этих сочных, сильных, не сомневающихся людей, которые невольно всегда и везде обращали на себя его любопытное внимание. Он отгонял от себя эти мысли, он старался убеждать себя, что он живет не для здешней временной жизни, а для вечной, что в душе его находится мир и любовь. Но то, что он в этой временной, ничтожной жизни сделал, как ему казалось, некоторые ничтожные ошибки, мучало его так, как будто и не было того вечного спасения, в которое он верил. Но искушение это продолжалось недолго, и скоро опять в душе Алексея Александровича восстановилось то спокойствие и та высота, благодаря которым он мог забывать о том, чего не хотел помнить.

## 150. Part Five · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/150/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/150/#p-N

[¶0] “Well, Kapitonitch?” said Seryozha, coming back rosy and good-humored from his walk the day before his birthday, and giving his overcoat to the tall old hall-porter, who smiled down at the little person from the height of his long figure. “Well, has the bandaged clerk been here today? Did papa see him?”

> Russian: — Ну что, Капитоныч? — сказал Сережа, румяный и веселый возвратившись с гулянья накануне дня своего рождения и отдавая свою сборчатую поддевку высокому, улыбающемуся на маленького человека с высоты своего роста, старому швейцару. — Что, был сегодня подвязанный чиновник? Принял папа?

[¶1] “He saw him. The minute the chief secretary came out, I announced him,” said the hall-porter with a good-humored wink. “Here, I’ll take it off.”

> Russian: — Приняли. Только правитель вышли, я и доложил, — весело подмигнув, сказал швейцар. — Пожалуйте, я сниму.

[¶2] “Seryozha!” said the tutor, stopping in the doorway leading to the inner rooms. “Take it off yourself.” But Seryozha, though he heard his tutor’s feeble voice, did not pay attention to it. He stood keeping hold of the hall-porter’s belt, and gazing into his face.

> Russian: — Сережа! — сказал славянин-гувернер, остановясь в дверях, ведших во внутренние комнаты. — Сами снимите. Но Сережа, хотя и слышал слабый голос гувернера, не обратил на него внимания. Он стоял, держась рукой за перевязь швейцара, и смотрел ему в лицо.

[¶3] “Well, and did papa do what he wanted for him?”

> Russian: — Что ж, и сделал для него папа, что надо?

[¶4] The hall-porter nodded his head affirmatively. The clerk with his face tied up, who had already been seven times to ask some favor of Alexey Alexandrovitch, interested both Seryozha and the hall-porter. Seryozha had come upon him in the hall, and had heard him plaintively beg the hall-porter to announce him, saying that he and his children had death staring them in the face.

> Russian: Швейцар утвердительно кивнул головой. Подвязанный чиновник, ходивший уже семь раз о чем-то просить Алексея Александровича, интересовал и Сережу и швейцара. Сережа застал его раз в сенях и слышал, как он жалостно просил швейцара доложить о себе, говоря, что ему с детьми умирать приходится.

[¶5] Since then Seryozha, having met him a second time in the hall, took great interest in him.

> Russian: С тех пор Сережа, другой раз встретив чиновника в сенях, заинтересовался им.

[¶6] “Well, was he very glad?” he asked.

> Russian: — Что ж, очень рад был? — спрашивал он.

[¶7] “Glad? I should think so! Almost dancing as he walked away.”

> Russian: — Как же не рад! Чуть не прыгает пошел отсюда.

[¶8] “And has anything been left?” asked Seryozha, after a pause.

> Russian: — А что-нибудь принесли? — спросил Сережа, помолчав.

[¶9] “Come, sir,” said the hall-porter; then with a shake of his head he whispered, “Something from the countess.”

> Russian: — Ну, сударь, — покачивая головой, шопотом сказал швейцар, — есть от графини.

[¶10] Seryozha understood at once that what the hall-porter was speaking of was a present from Countess Lidia Ivanovna for his birthday.

> Russian: Сережа тотчас понял, что то, о чем говорил швейцар, был подарок от графини Лидии Ивановны к его рожденью.

[¶11] “What do you say? Where?”

> Russian: — Что ты говоришь? Где?

[¶12] “Korney took it to your papa. A fine plaything it must be too!”

> Russian: — К папе Корней внес. Должно, хороша штучка!

[¶13] “How big? Like this?”

> Russian: — Как велико? Этак будет?

[¶14] “Rather small, but a fine thing.”

> Russian: — Поменьше, да хороша.

[¶15] “A book.”

> Russian: — Книжка?

[¶16] “No, a thing. Run along, run along, Vassily Lukitch is calling you,” said the porter, hearing the tutor’s steps approaching, and carefully taking away from his belt the little hand in the glove half pulled off, he signed with his head towards the tutor.

> Russian: — Нет, штука. Идите, идите, Василий Лукич зовет, — сказал швейцар, слыша приближавшиеся шаги гувернера и осторожно расправляя ручку в до-половины снятой перчатке, державшую его за перевязь, и подмигивая головой на Вунича.

[¶17] “Vassily Lukitch, in a tiny minute!” answered Seryozha with that gay and loving smile which always won over the conscientious Vassily Lukitch.

> Russian: — Василий Лукич, сию минуточку! — отвечал Сережа с тою веселою и любящею улыбкой, которая всегда побеждала исполнительного Василия Лукича.

[¶18] Seryozha was too happy, everything was too delightful for him to be able to help sharing with his friend the porter the family good fortune of which he had heard during his walk in the public gardens from Lidia Ivanovna’s niece. This piece of good news seemed to him particularly important from its coming at the same time with the gladness of the bandaged clerk and his own gladness at toys having come for him. It seemed to Seryozha that this was a day on which everyone ought to be glad and happy.

> Russian: Сереже было слишком весело, слишком всё было счастливо, чтоб он мог не поделиться со своим другом швейцаром еще семейною радостью, про которую он узнал на гулянье в Летнем Саду от племянницы графини Лидии Ивановны. Радость эта особенно важна казалась ему по совпадению с радостью чиновника и своей радостью о том, что принесли игрушки. Сереже казалось, что нынче такой день, в который все должны быть рады и веселы.

[¶19] “You know papa’s received the Alexander Nevsky today?”

> Russian: — Ты знаешь, папа получил Александра Невского?

[¶20] “To be sure I do! People have been already to congratulate him.”

> Russian: — Как не знать! Уж приезжали поздравлять.

[¶21] “And is he glad?”

> Russian: — Что ж, он рад?

[¶22] “Glad at the Tsar’s gracious favor! I should think so! It’s a proof he’s deserved it,” said the porter severely and seriously.

> Russian: — Как Царской милости не радоваться! Значит, заслужил, — сказал швейцар строго и серьезно.

[¶23] Seryozha fell to dreaming, gazing up at the face of the porter, which he had thoroughly studied in every detail, especially the chin that hung down between the gray whiskers, never seen by anyone but Seryozha, who saw him only from below.

> Russian: Сережа задумался, вглядываясь в изученное до малейших подробностей лицо швейцара, в особенности в подбородок, висевший между седыми бакенбардами, который никто не видал, кроме Сережи, смотревшего на него всегда не иначе, как снизу.

[¶24] “Well, and has your daughter been to see you lately?”

> Russian: — Ну, а твоя дочь давно была у тебя?

[¶25] The porter’s daughter was a ballet dancer.

> Russian: Дочь швейцара была балетная танцовщица.

[¶26] “When is she to come on week-days? They’ve their lessons to learn too. And you’ve your lesson, sir; run along.”

> Russian: — Когда же ходить по будням? У них тоже ученье. И вам ученье, сударь, идите.

[¶27] On coming into the room, Seryozha, instead of sitting down to his lessons, told his tutor of his supposition that what had been brought him must be a machine. “What do you think?” he inquired.

> Russian: Придя в комнату, Сережа, вместо того чтобы сесть за уроки, рассказал учителю свое предположение о том, что то, что принесли, должно быть машина. — Как вы думаете? — спросил он.

[¶28] But Vassily Lukitch was thinking of nothing but the necessity of learning the grammar lesson for the teacher, who was coming at two.

> Russian: Но Василий Лукич думал только о том, что надо учить урок грамматики для учителя, который придет в два часа.

[¶29] “No, do just tell me, Vassily Lukitch,” he asked suddenly, when he was seated at their work table with the book in his hands, “what is greater than the Alexander Nevsky? You know papa’s received the Alexander Nevsky?”

> Russian: — Нет, вы мне только скажите, Василий Лукич, — спросил он вдруг, уже сидя за рабочим столом и держа в руках книгу, — что больше Александра Невского? Вы знаете, папа получил Александра Невского?

[¶30] Vassily Lukitch replied that the Vladimir was greater than the Alexander Nevsky.

> Russian: Василий Лукич отвечал, что больше Александра Невского есть Владимир.

[¶31] “And higher still?”

> Russian: — А выше?

[¶32] “Well, highest of all is the Andrey Pervozvanny.”

> Russian: — А выше всего Андрей Первозванный.

[¶33] “And higher than the Andrey?”

> Russian: — А выше еще Андрея?

[¶34] “I don’t know.”

> Russian: — Я не знаю.

[¶35] “What, you don’t know?” and Seryozha, leaning on his elbows, sank into deep meditation.

> Russian: — Как, и вы не знаете? — и Сережа, облокотившись на руки, углубился в размышления.

[¶36] His meditations were of the most complex and diverse character. He imagined his father’s having suddenly been presented with both the Vladimir and the Andrey today, and in consequence being much better tempered at his lesson, and dreamed how, when he was grown up, he would himself receive all the orders, and what they might invent higher than the Andrey. Directly any higher order were invented, he would win it. They would make a higher one still, and he would immediately win that too.

> Russian: Размышления его были самые сложные и разнообразные. Он соображал о том, как отец его получит вдруг и Владимира и Андрея, и как он вследствие этого нынче на уроке будет гораздо добрее, и как он сам, когда будет большой, получит все ордена и то, что выдумают выше Андрея. Только что выдумают, а он заслужит. Они еще выше выдумают, а он сейчас и заслужит.

[¶37] The time passed in such meditations, and when the teacher came, the lesson about the adverbs of place and time and manner of action was not ready, and the teacher was not only displeased, but hurt. This touched Seryozha. He felt he was not to blame for not having learned the lesson; however much he tried, he was utterly unable to do that. As long as the teacher was explaining to him, he believed him and seemed to comprehend, but as soon as he was left alone, he was positively unable to recollect and to understand that the short and familiar word “suddenly” is an adverb of manner of action. Still he was sorry that he had disappointed the teacher.

> Russian: В таких размышлениях прошло время, и, когда учитель пришел, урок об обстоятельствах времени и места и образа действия был не готов, и учитель был не только недоволен, но и огорчен. Это огорчение учителя тронуло Сережу. Он чувствовал себя невиноватым за то, что не выучил урока; но как бы он ни старался, он решительно не мог этого сделать: покуда учитель толковал ему, он верил и как будто понимал, но, как только он оставался один, он решительно не мог вспомнить и понять, что коротенькое и такое понятное слово «вдруг» есть обстоятельство образа действия. Но всё-таки ему жалко было то, что он огорчил учителя, и хотелось утешить его.

[¶38] He chose a moment when the teacher was looking in silence at the book.

> Russian: Он выбрал минуту, когда учитель молча смотрел в книгу.

[¶39] “Mihail Ivanitch, when is your birthday?” he asked all, of a sudden.

> Russian: — Михаил Иваныч, когда бывают ваши именины? — спросил он вдруг.

[¶40] “You’d much better be thinking about your work. Birthdays are of no importance to a rational being. It’s a day like any other on which one has to do one’s work.”

> Russian: — Вы бы лучше думали о своей работе, а именины никакого значения не имеют для разумного существа. Такой же день, как и другие, в которые надо работать.

[¶41] Seryozha looked intently at the teacher, at his scanty beard, at his spectacles, which had slipped down below the ridge on his nose, and fell into so deep a reverie that he heard nothing of what the teacher was explaining to him. He knew that the teacher did not think what he said; he felt it from the tone in which it was said. “But why have they all agreed to speak just in the same manner always the dreariest and most useless stuff? Why does he keep me off; why doesn’t he love me?” he asked himself mournfully, and could not think of an answer.

> Russian: Сережа внимательно посмотрел на учителя, на его редкую бородку, на очки, которые спустились ниже зарубки, бывшей на носу, и задумался так, что уже ничего не слыхал из того, что ему объяснял учитель. Он понимал, что учитель не думает того, что говорит, он это чувствовал по тону, которым это было сказано. «Но для чего они все сговорились это говорить всё одним манером, всё самое скучное и ненужное? Зачем он отталкивает меня от себя, за что он не любит меня?» спрашивал он себя с грустью и не мог придумать ответа.

## 151. Part Five · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/151/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/151/#p-N

[¶0] After the lesson with the grammar teacher came his father’s lesson. While waiting for his father, Seryozha sat at the table playing with a penknife, and fell to dreaming. Among Seryozha’s favorite occupations was searching for his mother during his walks. He did not believe in death generally, and in her death in particular, in spite of what Lidia Ivanovna had told him and his father had confirmed, and it was just because of that, and after he had been told she was dead, that he had begun looking for her when out for a walk. Every woman of full, graceful figure with dark hair was his mother. At the sight of such a woman such a feeling of tenderness was stirred within him that his breath failed him, and tears came into his eyes. And he was on the tiptoe of expectation that she would come up to him, would lift her veil. All her face would be visible, she would smile, she would hug him, he would sniff her fragrance, feel the softness of her arms, and cry with happiness, just as he had one evening lain on her lap while she tickled him, and he laughed and bit her white, ring-covered fingers. Later, when he accidentally learned from his old nurse that his mother was not dead, and his father and Lidia Ivanovna had explained to him that she was dead to him because she was wicked (which he could not possibly believe, because he loved her), he went on seeking her and expecting her in the same way. That day in the public gardens there had been a lady in a lilac veil, whom he had watched with a throbbing heart, believing it to be she as she came towards them along the path. The lady had not come up to them, but had disappeared somewhere. That day, more intensely than ever, Seryozha felt a rush of love for her, and now, waiting for his father, he forgot everything, and cut all round the edge of the table with his penknife, staring straight before him with sparkling eyes and dreaming of her.

> Russian: После учителя был урок отца. Пока отец не приходил, Сережа сел к столу, играя ножичком, и стал думать. В числе любимых занятий Сережи было отыскиванье своей матери во время гулянья. Он не верил в смерть вообще и в особенности в ее смерть, несмотря на то, что Лидия Ивановна сказала ему и отец подтвердил это, и потому и после того, как ему сказали, что она умерла, он во время гулянья отыскивал ее. Всякая женщина полная, грациозная, с темными волосами была его мать. При виде такой женщины в душе его поднималось чувство нежности, такое, что он задыхался, и слезы выступали на глаза. И он вот-вот ждал, что она подойдет к нему, поднимет вуаль. Всё лицо ее будет видно, она улыбнется, обнимет его, он услышит ее запах, почувствует нежность ее руки и заплачет счастливо, как он раз вечером лег ей в ноги и она щекотала его, а он хохотал и кусал ее белую с кольцами руку. Потом, когда он узнал случайно от няни, что мать его не умерла, и отец с Лидией Ивановной объяснили ему, что она умерла для него, потому что она нехорошая (чему он уже никак не мог верить, потому что любил ее), он точно так же отыскивал и ждал ее. Нынче в Летнем Саду была одна дама в лиловом вуале, за которой он с замиранием сердца, ожидая, что это она, следил, в то время как она подходила к ним по дорожке. Дама эта не дошла до них и куда-то скрылась. Нынче сильнее, чем когда-нибудь, Сережа чувствовал приливы любви к ней и теперь, забывшись, ожидая отца, изрезал весь край стола ножичком, блестящими глазами глядя пред собой и думая о ней.

[¶1] “Here is your papa!” said Vassily Lukitch, rousing him.

> Russian: — Папа идет! — развлек его Василий Лукич.

[¶2] Seryozha jumped up and went up to his father, and kissing his hand, looked at him intently, trying to discover signs of his joy at receiving the Alexander Nevsky.

> Russian: Сережа вскочил, подошел к отцу и, поцеловав его руку, поглядел на него внимательно, отыскивая признаков радости в получении Александра Невского.

[¶3] “Did you have a nice walk?” said Alexey Alexandrovitch, sitting down in his easy chair, pulling the volume of the Old Testament to him and opening it. Although Alexey Alexandrovitch had more than once told Seryozha that every Christian ought to know Scripture history thoroughly, he often referred to the Bible himself during the lesson, and Seryozha observed this.

> Russian: — Ты гулял хорошо? — сказал Алексей Александрович, садясь на свое кресло, придвигая к себе книгу Ветхого Завета и открывая ее. Несмотря на то, что Алексей Александрович не раз говорил Сереже, что всякий христианин должен твердо знать священную историю, он сам в Ветхом Завете часто справлялся с книгой, и Сережа заметил это.

[¶4] “Yes, it was very nice indeed, papa,” said Seryozha, sitting sideways on his chair and rocking it, which was forbidden. “I saw Nadinka” (Nadinka was a niece of Lidia Ivanovna’s who was being brought up in her house). “She told me you’d been given a new star. Are you glad, papa?”

> Russian: — Да, очень весело было, папа, — сказал Сережа, садясь боком на стуле и качая его, что было запрещено. — Я видел Наденьку (Наденька была воспитывавшаяся у Лидии Ивановны ее племянница). Она мне сказала, что вам дали звезду новую. Вы рады, папа?

[¶5] “First of all, don’t rock your chair, please,” said Alexey Alexandrovitch. “And secondly, it’s not the reward that’s precious, but the work itself. And I could have wished you understood that. If you now are going to work, to study in order to win a reward, then the work will seem hard to you; but when you work” (Alexey Alexandrovitch, as he spoke, thought of how he had been sustained by a sense of duty through the wearisome labor of the morning, consisting of signing one hundred and eighty papers), “loving your work, you will find your reward in it.”

> Russian: — Во-первых, не качайся, пожалуйста, — сказал Алексей Александрович. — А во вторых, дорога не награда, а труд. И я желал бы, чтобы ты понимал это. Вот если ты будешь трудиться, учиться для того, чтобы получить награду, то труд тебе покажется тяжел; но когда ты трудишься (говорил Алексей Александрович, вспоминая, как он поддерживал себя сознанием долга при скучном труде нынешнего утра, состоявшем в подписании ста восемнадцати бумаг), любя труд, ты в нем найдешь для себя награду.

[¶6] Seryozha’s eyes, that had been shining with gaiety and tenderness, grew dull and dropped before his father’s gaze. This was the same long-familiar tone his father always took with him, and Seryozha had learned by now to fall in with it. His father always talked to him—so Seryozha felt—as though he were addressing some boy of his own imagination, one of those boys that exist in books, utterly unlike himself. And Seryozha always tried with his father to act being the story-book boy.

> Russian: Блестящие нежностью и весельем глаза Сережи потухли и опустились под взглядом отца. Это был тот самый, давно знакомый тон, с которым отец всегда относился к нему и к которому Сережа научился уже подделываться. Отец всегда говорил с ним — так чувствовал Сережа — как будто он обращался к какому-то воображаемому им мальчику, одному из таких, какие бывают в книжках, но совсем не похожему на Сережу. И Сережа всегда с отцом старался притвориться этим самым книжным мальчиком.

[¶7] “You understand that, I hope?” said his father.

> Russian: — Ты понимаешь это, я надеюсь? — сказал отец.

[¶8] “Yes, papa,” answered Seryozha, acting the part of the imaginary boy.

> Russian: — Да, папа, — отвечал Сережа, притворяясь воображаемым мальчиком.

[¶9] The lesson consisted of learning by heart several verses out of the Gospel and the repetition of the beginning of the Old Testament. The verses from the Gospel Seryozha knew fairly well, but at the moment when he was saying them he became so absorbed in watching the sharply protruding, bony knobbiness of his father’s forehead, that he lost the thread, and he transposed the end of one verse and the beginning of another. So it was evident to Alexey Alexandrovitch that he did not understand what he was saying, and that irritated him.

> Russian: Урок состоял в выучиваньи наизусть нескольких стихов из Евангелия и повторении начала Ветхого Завета. Стихи из Евангелия Сережа знал порядочно, но в ту минуту как он говорил их, он загляделся на кость лба отца, которая загибалась так круто у виска, что он запутался и конец одного стиха на одинаковом слове переставил к началу другого. Для Алексея Александровича было очевидно, что он не понимал того, что говорил, и это раздражило его.

[¶10] He frowned, and began explaining what Seryozha had heard many times before and never could remember, because he understood it too well, just as that “suddenly” is an adverb of manner of action. Seryozha looked with scared eyes at his father, and could think of nothing but whether his father would make him repeat what he had said, as he sometimes did. And this thought so alarmed Seryozha that he now understood nothing. But his father did not make him repeat it, and passed on to the lesson out of the Old Testament. Seryozha recounted the events themselves well enough, but when he had to answer questions as to what certain events prefigured, he knew nothing, though he had already been punished over this lesson. The passage at which he was utterly unable to say anything, and began fidgeting and cutting the table and swinging his chair, was where he had to repeat the patriarchs before the Flood. He did not know one of them, except Enoch, who had been taken up alive to heaven. Last time he had remembered their names, but now he had forgotten them utterly, chiefly because Enoch was the personage he liked best in the whole of the Old Testament, and Enoch’s translation to heaven was connected in his mind with a whole long train of thought, in which he became absorbed now while he gazed with fascinated eyes at his father’s watch-chain and a half-unbuttoned button on his waistcoat.

> Russian: Он нахмурился и начал объяснять то, что Сережа уже много раз слышал и никогда не мог запомнить, потому что слишком ясно понимал — в роде того, что «вдруг» есть обстоятельство образа действия. Сережа испуганным взглядом смотрел на отца и думал только об одном: заставит или нет отец повторить то, что он сказал, как это иногда бывало. И эта мысль так пугала Сережу, что он уже ничего не понимал. Но отец не заставил повторить и перешел к уроку из Ветхого Завета. Сережа рассказал хорошо самые события, но, когда надо было отвечать на вопросы о том, что прообразовали некоторые события, он ничего не знал, несмотря на то, что был уже наказан за этот урок. Место же, где он уже ничего не мог сказать и мялся, и резал стол, и качался на стуле, было то, где ему надо было сказать о допотопных патриархах. Из них он никого не знал, кроме Еноха, взятого живым на небо. Прежде он помнил имена, но теперь забыл совсем, в особенности потому, что Енох был любимое его лицо изо всего Ветхого Завета, и ко взятию Еноха живым на небо в голове его привязывался целый длинный ход мысли, которому он и предался теперь, остановившимися глазами глядя на цепочку часов отца и до половины застегнутую пуговицу жилета.

[¶11] In death, of which they talked to him so often, Seryozha disbelieved entirely. He did not believe that those he loved could die, above all that he himself would die. That was to him something utterly inconceivable and impossible. But he had been told that all men die; he had asked people, indeed, whom he trusted, and they too, had confirmed it; his old nurse, too, said the same, though reluctantly. But Enoch had not died, and so it followed that everyone did not die. “And why cannot anyone else so serve God and be taken alive to heaven?” thought Seryozha. Bad people, that is those Seryozha did not like, they might die, but the good might all be like Enoch.

> Russian: В смерть, про которую ему так часто говорили, Сережа не верил совершенно. Он не верил в то, что любимые им люди могут умереть, и в особенности в то, что он сам умрет. Это было для него совершенно невозможно и непонятно. Но ему говорили, что все умрут; он спрашивал даже людей, которым верил, и те подтверждали это; няня тоже говорила, хотя и неохотно. Но Енох не умер, стало быть, не все умирают. «И почему же и всякий не может так же заслужить пред Богом и быть взят живым на небо?» думал Сережа. Дурные, то есть те, которых Сережа не любил, те могли умереть, но хорошие все могут быть как Енох.

[¶12] “Well, what are the names of the patriarchs?”

> Russian: — Ну, так какие же патриархи?

[¶13] “Enoch, Enos—”

> Russian: — Енох, Енос.

[¶14] “But you have said that already. This is bad, Seryozha, very bad. If you don’t try to learn what is more necessary than anything for a Christian,” said his father, getting up, “whatever can interest you? I am displeased with you, and Piotr Ignatitch” (this was the most important of his teachers) “is displeased with you.... I shall have to punish you.”

> Russian: — Да уж это ты говорил. Дурно, Сережа, очень дурно. Если ты не стараешься узнать того, что нужнее всего для христианина, — сказал отец вставая, — то что же может занимать тебя? Я недоволен тобой, и Петр Игнатьич (это был главный педагог) недоволен тобой... Я должен наказать тебя.

[¶15] His father and his teacher were both displeased with Seryozha, and he certainly did learn his lessons very badly. But still it could not be said he was a stupid boy. On the contrary, he was far cleverer than the boys his teacher held up as examples to Seryozha. In his father’s opinion, he did not want to learn what he was taught. In reality he could not learn that. He could not, because the claims of his own soul were more binding on him than those claims his father and his teacher made upon him. Those claims were in opposition, and he was in direct conflict with his education. He was nine years old; he was a child; but he knew his own soul, it was precious to him, he guarded it as the eyelid guards the eye, and without the key of love he let no one into his soul. His teachers complained that he would not learn, while his soul was brimming over with thirst for knowledge. And he learned from Kapitonitch, from his nurse, from Nadinka, from Vassily Lukitch, but not from his teachers. The spring his father and his teachers reckoned upon to turn their mill-wheels had long dried up at the source, but its waters did their work in another channel.

> Russian: Отец и педагог были оба недовольны Сережей, и действительно он учился очень дурно. Но никак нельзя было сказать, чтоб он был неспособный мальчик. Напротив, он был много способнее тех мальчиков, которых педагог ставил в пример Сереже. С точки зрения отца, он не хотел учиться тому, чему его учили. В сущности же он не мог этому учиться. Он не мог потому, что в душе его были требования более для него обязательные, чем те, которые заявляли отец и педагог. Эти требования были в противоречии, и он прямо боролся с своими воспитателями. Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте.

[¶16] His father punished Seryozha by not letting him go to see Nadinka, Lidia Ivanovna’s niece; but this punishment turned out happily for Seryozha. Vassily Lukitch was in a good humor, and showed him how to make windmills. The whole evening passed over this work and in dreaming how to make a windmill on which he could turn himself—clutching at the sails or tying himself on and whirling round. Of his mother Seryozha did not think all the evening, but when he had gone to bed, he suddenly remembered her, and prayed in his own words that his mother tomorrow for his birthday might leave off hiding herself and come to him.

> Russian: Отец наказал Сережу, не пустив его к Наденьке, племяннице Лидии Ивановны; но это наказание оказалось к счастию для Сережи. Василий Лукич был в духе и показал ему, как делать ветряные мельницы. Целый вечер прошел за работой и мечтами о том, как можно сделать такую мельницу, чтобы на ней вертеться: схватиться руками за крылья или привязать себя — и вертеться. О матери Сережа не думал весь вечер, но, уложившись в постель, он вдруг вспомнил о ней и помолился своими словами о том, чтобы мать его завтра, к его рожденью, перестала скрываться и пришла к нему.

[¶17] “Vassily Lukitch, do you know what I prayed for tonight extra besides the regular things?”

> Russian: — Василий Лукич, знаете, о чем я лишнее не в счет помолился?

[¶18] “That you might learn your lessons better?”

> Russian: — Чтоб учиться лучше?

[¶19] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶20] “Toys?”

> Russian: — Игрушки?

[¶21] “No. You’ll never guess. A splendid thing; but it’s a secret! When it comes to pass I’ll tell you. Can’t you guess!”

> Russian: — Нет. Не угадаете. Отличное, но секрет! Когда сбудется, я вам скажу. Не угадали?

[¶22] “No, I can’t guess. You tell me,” said Vassily Lukitch with a smile, which was rare with him. “Come, lie down, I’m putting out the candle.”

> Russian: — Нет, я не угадаю. Вы скажите, — сказал Василий Лукич улыбаясь, что с ним редко бывало. — Ну, ложитесь, я тушу свечку.

[¶23] “Without the candle I can see better what I see and what I prayed for. There! I was almost telling the secret!” said Seryozha, laughing gaily.

> Russian: — А мне без свечки виднее то, что я вижу и о чем я молился. Вот чуть было не сказал секрет! — весело засмеявшись, сказал Сережа.

[¶24] When the candle was taken away, Seryozha heard and felt his mother. She stood over him, and with loving eyes caressed him. But then came windmills, a knife, everything began to be mixed up, and he fell asleep.

> Russian: Когда унесли свечу, Сережа слышал и чувствовал свою мать. Она стояла над ним и ласкала его любовным взглядом. Но явились мельницы, ножик, всё смешалось, и он заснул.

## 152. Part Five · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/152/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/152/#p-N

[¶0] On arriving in Petersburg, Vronsky and Anna stayed at one of the best hotels; Vronsky apart in a lower story, Anna above with her child, its nurse, and her maid, in a large suite of four rooms.

> Russian: Приехав в Петербург, Вронский с Анной остановились в одной из лучших гостиниц. Вронский отдельно, в нижнем этаже, Анна наверху с ребенком, кормилицей и девушкой, в большом отделении, состоящем из четырех комнат.

[¶1] On the day of his arrival Vronsky went to his brother’s. There he found his mother, who had come from Moscow on business. His mother and sister-in-law greeted him as usual: they asked him about his stay abroad, and talked of their common acquaintances, but did not let drop a single word in allusion to his connection with Anna. His brother came the next morning to see Vronsky, and of his own accord asked him about her, and Alexey Vronsky told him directly that he looked upon his connection with Madame Karenina as marriage; that he hoped to arrange a divorce, and then to marry her, and until then he considered her as much a wife as any other wife, and he begged him to tell their mother and his wife so.

> Russian: В первый же день приезда Вронский поехал к брату. Там он застал приехавшую из Москвы по делам мать. Мать и невестка встретили его как обыкновенно; они расспрашивали его о поездке за границу, говорили об общих знакомых, но ни словом не упомянули о его связи с Анной. Брат же, на другой день приехав утром к Вронскому, сам спросил его о ней, и Алексей Вронский прямо сказал ему, что он смотрит на свою связь с Карениной как на брак; что он надеется устроить развод и тогда женится на ней, а до тех пор считает ее такою же своею женой, как и всякую другую жену, и просит его так передать матери и своей жене.

[¶2] “If the world disapproves, I don’t care,” said Vronsky; “but if my relations want to be on terms of relationship with me, they will have to be on the same terms with my wife.”

> Russian: — Если свет не одобряет этого, то мне всё равно, — сказал Вронский, — но если родные мои хотят быть в родственных отношениях со мною, то они должны быть в таких же отношениях с моею женой.

[¶3] The elder brother, who had always a respect for his younger brother’s judgment, could not well tell whether he was right or not till the world had decided the question; for his part he had nothing against it, and with Alexey he went up to see Anna.

> Russian: Старший брат, всегда уважавший суждения меньшего, не знал хорошенько, прав ли он или нет, до тех пор, пока свет не решил этого вопроса; сам же, с своей стороны, ничего не имел против этого и вместе с Алексеем пошел к Анне.

[¶4] Before his brother, as before everyone, Vronsky addressed Anna with a certain formality, treating her as he might a very intimate friend, but it was understood that his brother knew their real relations, and they talked about Anna’s going to Vronsky’s estate.

> Russian: Вронский при брате говорил, как и при всех, Анне вы и обращался с нею как с близкою знакомой, но было подразумеваемо, что брат знает их отношения, и говорилось о том, что Анна едет в имение Вронского.

[¶5] In spite of all his social experience Vronsky was, in consequence of the new position in which he was placed, laboring under a strange misapprehension. One would have thought he must have understood that society was closed for him and Anna; but now some vague ideas had sprung up in his brain that this was only the case in old-fashioned days, and that now with the rapidity of modern progress (he had unconsciously become by now a partisan of every sort of progress) the views of society had changed, and that the question whether they would be received in society was not a foregone conclusion. “Of course,” he thought, “she would not be received at court, but intimate friends can and must look at it in the proper light.” One may sit for several hours at a stretch with one’s legs crossed in the same position, if one knows that there’s nothing to prevent one’s changing one’s position; but if a man knows that he must remain sitting so with crossed legs, then cramps come on, the legs begin to twitch and to strain towards the spot to which one would like to draw them. This was what Vronsky was experiencing in regard to the world. Though at the bottom of his heart he knew that the world was shut on them, he put it to the test whether the world had not changed by now and would not receive them. But he very quickly perceived that though the world was open for him personally, it was closed for Anna. Just as in the game of cat and mouse, the hands raised for him were dropped to bar the way for Anna.

> Russian: Несмотря на всю свою светскую опытность, Вронский, вследствие того нового положения, в котором он находился, был в странном заблуждении. Казалось, ему надо бы понимать, что свет закрыт для него с Анной; но теперь в голове его родились какие-то неясные соображения, что так было только в старину, а что теперь, при быстром прогрессе (он незаметно для себя теперь был сторонником всякого прогресса), что теперь взгляд общества изменился и что вопрос о том, будут ли они приняты в общество, еще не решен. «Разумеется, — думал он, — свет придворный не примет ее, но люди близкие могут и должны понять это как следует». Можно просидеть несколько часов, поджав ноги в одном и том же положении, если знаешь, что ничто не помешает переменить положение; но если человек знает, что он должен сидеть так с поджатыми ногами, то сделаются судороги, ноги будут дергаться и тискаться в то место, куда бы он хотел вытянуть их. Эго самое испытывал Вронский относительно света. Хотя он в глубине души знал, что свет закрыт для них, он пробовал, не изменится ли теперь свет и не примут ли их. Но он очень скоро заметил, что хотя свет был открыт для него лично, он был закрыт для Анны. Как в игре в кошку-мышку, руки, поднятые для него, тотчас же опускались пред Анной.

[¶6] One of the first ladies of Petersburg society whom Vronsky saw was his cousin Betsy.

> Russian: Одна из первых дам Петербурского света, которую увидел Вронский, была его кузина Бетси.

[¶7] “At last!” she greeted him joyfully. “And Anna? How glad I am! Where are you stopping? I can fancy after your delightful travels you must find our poor Petersburg horrid. I can fancy your honeymoon in Rome. How about the divorce? Is that all over?”

> Russian: — Наконец! — радостно встретила она его. — А Анна? Как я рада! Где вы остановились? Я воображаю, как после вашего прелестного путешествия вам ужасен наш Петербург; я воображаю ваш медовый месяц в Риме. Что развод? Всё это сделали?

[¶8] Vronsky noticed that Betsy’s enthusiasm waned when she learned that no divorce had as yet taken place.

> Russian: Вронский заметил, что восхищение Бетси уменьшилось, когда она узнала, что развода еще не было.

[¶9] “People will throw stones at me, I know,” she said, “but I shall come and see Anna; yes, I shall certainly come. You won’t be here long, I suppose?”

> Russian: — В меня кинут камень, я знаю, — сказала она, — но я приеду к Анне; да, я непременно приеду. Вы не долго пробудете здесь?

[¶10] And she did certainly come to see Anna the same day, but her tone was not at all the same as in former days. She unmistakably prided herself on her courage, and wished Anna to appreciate the fidelity of her friendship. She only stayed ten minutes, talking of society gossip, and on leaving she said:

> Russian: И действительно, она в тот же день приехала к Анне; но тон ее был уже совсем не тот, как прежде. Она, очевидно, гордилась своею смелостью и желала, чтоб Анна оценила верность ее дружбы. Она пробыла не более десяти минут, разговаривая о светских новостях, и при отъезде сказала:

[¶11] “You’ve never told me when the divorce is to be? Supposing I’m ready to fling my cap over the mill, other starchy people will give you the cold shoulder until you’re married. And that’s so simple nowadays. _Ça se fait_. So you’re going on Friday? Sorry we shan’t see each other again.”

> Russian: — Вы мне не сказали, когда развод. Положим, я забросила свой чепец через мельницу, но другие поднятые воротники будут вас бить холодом, пока вы не женитесь. И это так просто теперь. Ça se fait. Так вы в пятницу едете? Жалко, что мы больше не увидимся.

[¶12] From Betsy’s tone Vronsky might have grasped what he had to expect from the world; but he made another effort in his own family. His mother he did not reckon upon. He knew that his mother, who had been so enthusiastic over Anna at their first acquaintance, would have no mercy on her now for having ruined her son’s career. But he had more hope of Varya, his brother’s wife. He fancied she would not throw stones, and would go simply and directly to see Anna, and would receive her in her own house.

> Russian: По тону Бетси Вронский мог бы понять, чего ему надо ждать от света; но он сделал еще попытку в своем семействе. На мать свою он не надеялся. Он знал, что мать, так восхищавшаяся Анной во время своего первого знакомства, теперь была неумолима к ней за то, что она была причиной расстройства карьеры сына. Но он возлагал большие надежды на Варю, жену брата. Ему казалось, что она не бросит камня и с простотой и решительностью поедет к Анне и примет ее.

[¶13] The day after his arrival Vronsky went to her, and finding her alone, expressed his wishes directly.

> Russian: На другой же день по своем приезде Вронский поехал к ней и, застав одну, прямо высказал свое желание.

[¶14] “You know, Alexey,” she said after hearing him, “how fond I am of you, and how ready I am to do anything for you; but I have not spoken, because I knew I could be of no use to you and to Anna Arkadyevna,” she said, articulating the name “Anna Arkadyevna” with particular care. “Don’t suppose, please, that I judge her. Never; perhaps in her place I should have done the same. I don’t and can’t enter into that,” she said, glancing timidly at his gloomy face. “But one must call things by their names. You want me to go and see her, to ask her here, and to rehabilitate her in society; but do understand that _I cannot_ do so. I have daughters growing up, and I must live in the world for my husband’s sake. Well, I’m ready to come and see Anna Arkadyevna: she will understand that I can’t ask her here, or I should have to do so in such a way that she would not meet people who look at things differently; that would offend her. I can’t raise her....”

> Russian: — Ты знаешь, Алексей, — сказала она, выслушав его, — как я люблю тебя и как готова всё для тебя сделать; но я молчала, потому что знала, что не могу тебе и Анне Аркадьевне быть полезною, — сказала она, особенно старательно выговорив «Анна Аркадьевна». — Не думай, пожалуйста, чтобы я осуждала. Никогда; может быть, я на ее месте сделала бы то же самое. Я не вхожу и не могу входить в подробности, — говорила она, робко взглядывая на его мрачное лицо. — Но надо называть вещи по имени. Ты хочешь, чтобы я поехала к ней, принимала бы ее и тем реабилитировала бы ее в обществе; но ты пойми, что я не могу этого сделать. У меня дочери растут, и я должна жить в свете для мужа. Ну, я приеду к Анне Аркадьевне; она поймет, что я не могу ее звать к себе или должна это сделать так, чтобы она не встретила тех, кто смотрит иначе: это ее же оскорбит. Я не могу поднять ее...

[¶15] “Oh, I don’t regard her as fallen more than hundreds of women you do receive!” Vronsky interrupted her still more gloomily, and he got up in silence, understanding that his sister-in-law’s decision was not to be shaken.

> Russian: — Да я не считаю, чтоб она упала более, чем сотни женщин, которых вы принимаете! — еще мрачнее перебил ее Вронский и молча встал, поняв, что решение невестки неизменно.

[¶16] “Alexey! don’t be angry with me. Please understand that I’m not to blame,” began Varya, looking at him with a timid smile.

> Russian: — Алексей! Не сердись на меня. Пожалуйста, пойми, что я не виновата, — заговорила Варя, с робкою улыбкой глядя на него.

[¶17] “I’m not angry with you,” he said still as gloomily; “but I’m sorry in two ways. I’m sorry, too, that this means breaking up our friendship—if not breaking up, at least weakening it. You will understand that for me, too, it cannot be otherwise.”

> Russian: — Я не сержусь на тебя, — сказал он так же мрачно, — но мне больно вдвойне. Мне больно еще то, что это разрывает нашу дружбу. Положим, не разрывает, но ослабляет. Ты понимаешь, что и для меня это не может быть иначе.

[¶18] And with that he left her.

> Russian: И с этим он вышел от нее.

[¶19] Vronsky knew that further efforts were useless, and that he had to spend these few days in Petersburg as though in a strange town, avoiding every sort of relation with his own old circle in order not to be exposed to the annoyances and humiliations which were so intolerable to him. One of the most unpleasant features of his position in Petersburg was that Alexey Alexandrovitch and his name seemed to meet him everywhere. He could not begin to talk of anything without the conversation turning on Alexey Alexandrovitch; he could not go anywhere without risk of meeting him. So at least it seemed to Vronsky, just as it seems to a man with a sore finger that he is continually, as though on purpose, grazing his sore finger on everything.

> Russian: Вронский понял, что дальнейшие попытки тщетны и что надо пробыть в Петербурге эти несколько дней, как в чужом городе, избегая всяких сношений с прежним светом, чтобы не подвергаться неприятностям и оскорблениям, которые были так мучительны для него. Одна из главных неприятностей положения в Петербурге была та, что Алексей Александрович и его имя, казалось, были везде. Нельзя было ни о чем начать говорить, чтобы разговор не свернулся на Алексея Александровича; никуда нельзя было поехать, чтобы не встретить его. Так по крайней мере казалось Вронскому, как кажется человеку с больным пальцем, что он, как нарочно, обо всё задевает этим самым больным пальцем.

[¶20] Their stay in Petersburg was the more painful to Vronsky that he perceived all the time a sort of new mood that he could not understand in Anna. At one time she would seem in love with him, and then she would become cold, irritable, and impenetrable. She was worrying over something, and keeping something back from him, and did not seem to notice the humiliations which poisoned his existence, and for her, with her delicate intuition, must have been still more unbearable.

> Russian: Пребывание в Петербурге казалось Вронскому еще тем тяжелее, что всё это время он видел в Анне какое-то новое, непонятное для него настроение. То она была как будто влюблена в него, то она становилась холодна, раздражительна и непроницаема. Она чем-то мучалась и что-то скрывала от него и как будто не замечала тех оскорблений, которые отравляли его жизнь и для нее, с ее тонкостью понимания, должны были быть еще мучительнее.

## 153. Part Five · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/153/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/153/#p-N

[¶0] One of Anna’s objects in coming back to Russia had been to see her son. From the day she left Italy the thought of it had never ceased to agitate her. And as she got nearer to Petersburg, the delight and importance of this meeting grew ever greater in her imagination. She did not even put to herself the question how to arrange it. It seemed to her natural and simple to see her son when she should be in the same town with him. But on her arrival in Petersburg she was suddenly made distinctly aware of her present position in society, and she grasped the fact that to arrange this meeting was no easy matter.

> Russian: Одна из целей поездки в Россию для Анны было свидание с сыном. С того дня, как она выехала из Италии, мысль об этом свидании не переставала волновать ее. И чем ближе она подъезжала к Петербургу, тем радость и значительность этого свидания представлялись ей больше и больше. Она и не задавала себе вопроса о том, как устроить это свидание. Ей казалось натурально и просто видеть сына, когда она будет в одном с ним городе; но по приезде в Петербург ей вдруг представилось ясно ее теперешнее положение в обществе, и она поняла, что устроить свидание было трудно.

[¶1] She had now been two days in Petersburg. The thought of her son never left her for a single instant, but she had not yet seen him. To go straight to the house, where she might meet Alexey Alexandrovitch, that she felt she had no right to do. She might be refused admittance and insulted. To write and so enter into relations with her husband—that it made her miserable to think of doing; she could only be at peace when she did not think of her husband. To get a glimpse of her son out walking, finding out where and when he went out, was not enough for her; she had so looked forward to this meeting, she had so much she must say to him, she so longed to embrace him, to kiss him. Seryozha’s old nurse might be a help to her and show her what to do. But the nurse was not now living in Alexey Alexandrovitch’s house. In this uncertainty, and in efforts to find the nurse, two days had slipped by.

> Russian: Она уж два дня жила в Петербурге. Мысль о сыне ни на минуту не покидала ее, но она еще не видала сына. Поехать прямо в дом, где можно было встретиться с Алексеем Александровичем, она чувствовала, что не имела права. Ее могли не пустить и оскорбить. Писать и входить в сношения с мужем ей было мучительно и подумать: она могла быть спокойна, только когда не думала о муже. Увидать сына на гулянье, узнав, куда и когда он выходит, ей было мало: она так готовилась к этому свиданию, ей столько нужно было сказать ему, ей так хотелось обнимать, целовать его. Старая няня Сережи могла помочь ей и научить ее. Но няня уже не находилась в доме Алексея Александровича. В этих колебаниях и в разыскиваньях няни прошло два дня.

[¶2] Hearing of the close intimacy between Alexey Alexandrovitch and Countess Lidia Ivanovna, Anna decided on the third day to write to her a letter, which cost her great pains, and in which she intentionally said that permission to see her son must depend on her husband’s generosity. She knew that if the letter were shown to her husband, he would keep up his character of magnanimity, and would not refuse her request.

> Russian: Узнав о близких отношениях Алексея Александровича к графине Лидии Ивановне, Анна на третий день решилась написать ей стоившее ей большого труда письмо, в котором она умышленно говорила, что разрешение видеть сына должно зависеть от великодушия мужа. Она знала, что, если письмо покажут мужу, он, продолжая свою роль великодушия, не откажет ей.

[¶3] The commissionaire who took the letter had brought her back the most cruel and unexpected answer, that there was no answer. She had never felt so humiliated as at the moment when, sending for the commissionaire, she heard from him the exact account of how he had waited, and how afterwards he had been told there was no answer. Anna felt humiliated, insulted, but she saw that from her point of view Countess Lidia Ivanovna was right. Her suffering was the more poignant that she had to bear it in solitude. She could not and would not share it with Vronsky. She knew that to him, although he was the primary cause of her distress, the question of her seeing her son would seem a matter of very little consequence. She knew that he would never be capable of understanding all the depth of her suffering, that for his cool tone at any allusion to it she would begin to hate him. And she dreaded that more than anything in the world, and so she hid from him everything that related to her son. Spending the whole day at home she considered ways of seeing her son, and had reached a decision to write to her husband. She was just composing this letter when she was handed the letter from Lidia Ivanovna. The countess’s silence had subdued and depressed her, but the letter, all that she read between the lines in it, so exasperated her, this malice was so revolting beside her passionate, legitimate tenderness for her son, that she turned against other people and left off blaming herself.

> Russian: Комиссионер, носивший письмо, передал ей самый жестокий и неожиданный ею ответ, что ответа не будет. Она никогда не чувствовала себя столь униженною, как в ту минуту, когда, призвав комиссионера, услышала от него подробный рассказ о том, как он дожидался и как потом ему сказали: «ответа никакого не будет». Анна чувствовала себя униженною, оскорбленною, но она видела, что с своей точки зрения графиня Лидия Ивановна права. Горе ее было тем сильнее, что оно было одиноко. Она не могла и не хотела поделиться им с Вронским. Она знала, что для него, несмотря на то, что он был главною причиной ее несчастья, вопрос о свидании ее с сыном покажется самою неважною вещью. Она знала, что никогда он не будет в силах понять всей глубины ее страданья; она знала, что за его холодный тон при упоминании об этом она возненавидит его. И она боялась этого больше всего на свете и потому скрывала от него всё, что касалось сына. Просидев дома целый день, она придумывала средства для свиданья с сыном и остановилась на решении написать мужу. Она уже сочиняла это письмо, когда ей принесли письмо Лидии Ивановны. Молчание графини смирило и покорило ее, но письмо, всё то, что она прочла между его строками, так раздражило ее, так ей возмутительна показалась эта злоба в сравнении с ее страстною законною нежностью к сыну, что она возмутилась против других и перестала обвинять себя.

[¶4] “This coldness—this pretense of feeling!” she said to herself. “They must needs insult me and torture the child, and I am to submit to it! Not on any consideration! She is worse than I am. I don’t lie, anyway.” And she decided on the spot that next day, Seryozha’s birthday, she would go straight to her husband’s house, bribe or deceive the servants, but at any cost see her son and overturn the hideous deception with which they were encompassing the unhappy child.

> Russian: «Эта холодность — притворство чувства, — говорила она себе. — Им нужно только оскорбить меня и измучать ребенка, а я стану покоряться им! Ни за что! Она хуже меня. Я не лгу по крайней мере». И тут же она решила, что завтра же, в самый день рожденья Сережи, она поедет прямо в дом мужа, подкупит людей, будет обманывать, но во что бы ни стало увидит сына и разрушит этот безобразный обман, которым они окружили несчастного ребенка.

[¶5] She went to a toy shop, bought toys and thought over a plan of action. She would go early in the morning at eight o’clock, when Alexey Alexandrovitch would be certain not to be up. She would have money in her hand to give the hall-porter and the footman, so that they should let her in, and not raising her veil, she would say that she had come from Seryozha’s godfather to congratulate him, and that she had been charged to leave the toys at his bedside. She had prepared everything but the words she should say to her son. Often as she had dreamed of it, she could never think of anything.

> Russian: Она поехала в игрушечную лавку, накупила игрушек и обдумала план действий. Она приедет рано утром, в 8 часов, когда Алексей Александрович еще, верно, не вставал. Она будет иметь в руках деньги, которые даст швейцару и лакею, с тем чтоб они пустили ее, и, не поднимая вуаля, скажет, что она от крестного отца Сережи приехала поздравить и что ей поручено поставить игрушки у кровати сына. Она не приготовила только тех слов, которые она скажет сыну. Сколько она ни думала об этом, она ничего не могла придумать.

[¶6] The next day, at eight o’clock in the morning, Anna got out of a hired sledge and rang at the front entrance of her former home.

> Russian: На другой день, в 8 часов утра, Анна вышла одна из извозчичьей кареты и позвонила у большого подъезда своего бывшего дома.

[¶7] “Run and see what’s wanted. Some lady,” said Kapitonitch, who, not yet dressed, in his overcoat and galoshes, had peeped out of the window and seen a lady in a veil standing close up to the door. His assistant, a lad Anna did not know, had no sooner opened the door to her than she came in, and pulling a three-rouble note out of her muff put it hurriedly into his hand.

> Russian: — Поди посмотри, чего надо. Какая-то барыня, — сказал Капитоныч, еще не одетый, в пальто и калошах, выглянув в окно на даму, покрытую вуалем, стоявшую у самой двери. Помощник швейцара, незнакомый Анне молодой малый, только что отворил ей дверь, как она уже вошла в нее и, вынув из муфты трехрублевую бумажку, поспешно сунула ему в руку.

[¶8] “Seryozha—Sergey Alexeitch,” she said, and was going on. Scrutinizing the note, the porter’s assistant stopped her at the second glass door.

> Russian: — Сережа... Сергей Алексеич, — проговорила она и пошла было вперед. Осмотрев бумажку, помощник швейцара остановил ее у другой стеклянной двери.

[¶9] “Whom do you want?” he asked.

> Russian: — Вам кого надо? — спросил он.

[¶10] She did not hear his words and made no answer.

> Russian: Она не слышала его слов и ничего не отвечала.

[¶11] Noticing the embarrassment of the unknown lady, Kapitonitch went out to her, opened the second door for her, and asked her what she was pleased to want.

> Russian: Заметив замешательство неизвестной, сам Капитоныч вышел к ней, пропустил в двери и спросил, что ей угодно.

[¶12] “From Prince Skorodumov for Sergey Alexeitch,” she said.

> Russian: — От князя Скородумова к Сергею Алексеичу, — проговорила она.

[¶13] “His honor’s not up yet,” said the porter, looking at her attentively.

> Russian: — Они не встали еще, — внимательно приглядываясь, сказал швейцар.

[¶14] Anna had not anticipated that the absolutely unchanged hall of the house where she had lived for nine years would so greatly affect her. Memories sweet and painful rose one after another in her heart, and for a moment she forgot what she was here for.

> Russian: Анна никак не ожидала, чтобы та, совершенно не изменившаяся, обстановка передней того дома, где она жила девять лет, так сильно подействовала на нее. Одно за другим, воспоминания, радостные и мучительные, поднялись в ее душе, и она на мгновенье забыла, зачем она здесь.

[¶15] “Would you kindly wait?” said Kapitonitch, taking off her fur cloak.

> Russian: — Подождать изволите? — сказал Капитоныч, снимая с нее шубку.

[¶16] As he took off the cloak, Kapitonitch glanced at her face, recognized her, and made her a low bow in silence.

> Russian: Сняв шубку, Капитоныч заглянул ей в лицо, узнал ее и молча низко поклонился ей.

[¶17] “Please walk in, your excellency,” he said to her.

> Russian: — Пожалуйте, ваше превосходительство, — сказал он ей.

[¶18] She tried to say something, but her voice refused to utter any sound; with a guilty and imploring glance at the old man she went with light, swift steps up the stairs. Bent double, and his galoshes catching in the steps, Kapitonitch ran after her, trying to overtake her.

> Russian: Она хотела что-то сказать, но голос отказался произнести какие-нибудь звуки; с виноватою мольбой взглянув на старика, она быстрыми легкими шагами пошла на лестницу. Перегнувшись весь вперед и цепляясь калошами о ступени, Капитоныч бежал за ней, стараясь перегнать ее.

[¶19] “The tutor’s there; maybe he’s not dressed. I’ll let him know.”

> Russian: — Учитель там, может, не одет. Я доложу.

[¶20] Anna still mounted the familiar staircase, not understanding what the old man was saying.

> Russian: Анна продолжала итти по знакомой лестнице, не понимая того, что говорил старик.

[¶21] “This way, to the left, if you please. Excuse its not being tidy. His honor’s in the old parlor now,” the hall-porter said, panting. “Excuse me, wait a little, your excellency; I’ll just see,” he said, and overtaking her, he opened the high door and disappeared behind it. Anna stood still waiting. “He’s only just awake,” said the hall-porter, coming out. And at the very instant the porter said this, Anna caught the sound of a childish yawn. From the sound of this yawn alone she knew her son and seemed to see him living before her eyes.

> Russian: — Сюда, налево пожалуйте. Извините, что нечисто. Они теперь в прежней диванной, — отпыхиваясь говорил швейцар. — Позвольте, повремените, ваше превосходительство, я загляну, — говорил он и, обогнав ее, приотворил высокую дверь и скрылся за нею. Анна остановилась ожидая. — Только проснулись, — сказал швейцар, опять выходя из двери. И в ту минуту, как швейцар говорил это, Анна услыхала звук детского зеванья. По одному голосу этого зеванья она узнала сына и как живого увидала его пред собою.

[¶22] “Let me in; go away!” she said, and went in through the high doorway. On the right of the door stood a bed, and sitting up in the bed was the boy. His little body bent forward with his nightshirt unbuttoned, he was stretching and still yawning. The instant his lips came together they curved into a blissfully sleepy smile, and with that smile he slowly and deliciously rolled back again.

> Russian: — Пусти, пусти, поди! — заговорила она и вошла в высокую дверь. Направо от двери стояла кровать, и на кровати сидел, поднявшись, мальчик в одной расстегнутой рубашечке и, перегнувшись тельцем, потягиваясь, доканчивал зевок. В ту минуту, как губы его сходились вместе, они сложились в блаженно-сонную улыбку, и с этою улыбкой он опять медленно и сладко повалился назад.

[¶23] “Seryozha!” she whispered, going noiselessly up to him.

> Russian: — Сережа! — прошептала она, неслышно подходя к нему.

[¶24] When she was parted from him, and all this latter time when she had been feeling a fresh rush of love for him, she had pictured him as he was at four years old, when she had loved him most of all. Now he was not even the same as when she had left him; he was still further from the four-year-old baby, more grown and thinner. How thin his face was, how short his hair was! What long hands! How he had changed since she left him! But it was he with his head, his lips, his soft neck and broad little shoulders.

> Russian: Во время разлуки с ним и при том приливе любви, который она испытывала всё это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, каким она больше всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она оставила его; он еще дальше стал от четырехлетнего, еще вырос и похудел. Что это! Как худо его лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как изменился он с тех пор, как она оставила его! Но это был он, с его формой головы, его губами, его мягкою шейкой и широкими плечиками.

[¶25] “Seryozha!” she repeated just in the child’s ear.

> Russian: — Сережа! — повторила она над самым ухом ребенка.

[¶26] He raised himself again on his elbow, turned his tangled head from side to side as though looking for something, and opened his eyes. Slowly and inquiringly he looked for several seconds at his mother standing motionless before him, then all at once he smiled a blissful smile, and shutting his eyes, rolled not backwards but towards her into her arms.

> Russian: Он поднялся опять на локоть, поводил спутанною головой на обе стороны, как бы отыскивая что-то, и открыл глаза. Тихо и вопросительно он поглядел несколько секунд на неподвижно стоявшую пред ним мать, потом вдруг блаженно улыбнулся и, опять закрыв слипающиеся глаза, повалился, но не назад, а к ней, к ее рукам.

[¶27] “Seryozha! my darling boy!” she said, breathing hard and putting her arms round his plump little body. “Mother!” he said, wriggling about in her arms so as to touch her hands with different parts of him.

> Russian: — Сережа! Мальчик мой милый! — проговорила она, задыхаясь и обнимая руками его пухлое тело. — Мама! — проговорил он, двигаясь под ее руками, чтобы разными местами тела касаться ее рук.

[¶28] Smiling sleepily still with closed eyes, he flung fat little arms round her shoulders, rolled towards her, with the delicious sleepy warmth and fragrance that is only found in children, and began rubbing his face against her neck and shoulders.

> Russian: Сонно улыбаясь, всё с закрытыми глазами, он перехватился пухлыми ручонками от спинки кровати за ее плечи, привалился к ней, обдавая ее тем милым сонным запахом и теплотой, которые бывают только у детей, и стал тереться лицом об ее шею и плечи.

[¶29] “I know,” he said, opening his eyes; “it’s my birthday today. I knew you’d come. I’ll get up directly.”

> Russian: — Я знал, — открывая глаза, сказал он. — Нынче мое рожденье. Я знал, что ты придешь. Я встану сейчас.

[¶30] And saying that he dropped asleep.

> Russian: И, говоря это, он засыпал.

[¶31] Anna looked at him hungrily; she saw how he had grown and changed in her absence. She knew, and did not know, the bare legs so long now, that were thrust out below the quilt, those short-cropped curls on his neck in which she had so often kissed him. She touched all this and could say nothing; tears choked her.

> Russian: Анна жадно оглядывала его; она видела, как он вырос и переменился в ее отсутствие. Она узнавала и не узнавала его голые, такие большие теперь ноги, выпроставшиеся из одеяла, узнавала эти похуделые щеки, эти обрезанные, короткие завитки волос на затылке, в который она так часто целовала его. Она ощупывала всё это и не могла ничего говорить; слезы душили ее.

[¶32] “What are you crying for, mother?” he said, waking completely up. “Mother, what are you crying for?” he cried in a tearful voice.

> Russian: — О чем же ты плачешь, мама? — сказал он, совершенно проснувшись. — Мама, о чем ты плачешь? — прокричал он плаксивым голосом.

[¶33] “I won’t cry ... I’m crying for joy. It’s so long since I’ve seen you. I won’t, I won’t,” she said, gulping down her tears and turning away. “Come, it’s time for you to dress now,” she added, after a pause, and, never letting go his hands, she sat down by his bedside on the chair, where his clothes were put ready for him.

> Russian: — Я? не буду плакать... Я плачу от радости. Я так давно не видела тебя. Я не буду, не буду, — сказала она, глотая слезы и отворачиваясь. — Ну, тебе одеваться теперь пора, — оправившись, прибавила она, помолчав и, не выпуская его руки, села у его кровати на стул, на котором было приготовлено платье.

[¶34] “How do you dress without me? How....” she tried to begin talking simply and cheerfully, but she could not, and again she turned away.

> Russian: — Как ты одеваешься без меня? Как... — хотела она начать говорить просто и весело, но не могла и опять отвернулась.

[¶35] “I don’t have a cold bath, papa didn’t order it. And you’ve not seen Vassily Lukitch? He’ll come in soon. Why, you’re sitting on my clothes!”

> Russian: — Я не моюсь холодною водой, папа не велел. А Василия Лукича ты не видала? Он придет. А ты села на мое платье!

[¶36] And Seryozha went off into a peal of laughter. She looked at him and smiled.

> Russian: И Сережа расхохотался. Она посмотрела на него и улыбнулась.

[¶37] “Mother, darling, sweet one!” he shouted, flinging himself on her again and hugging her. It was as though only now, on seeing her smile, he fully grasped what had happened. “I don’t want that on,” he said, taking off her hat. And as it were, seeing her afresh without her hat, he fell to kissing her again.

> Russian: — Мама, душечка, голубушка! — закричал он, бросаясь опять к ней и обнимая ее. Как будто он теперь только, увидав ее улыбку, ясно понял, что случилось. — Это не надо, — говорил он, снимая с нее шляпу. И, как будто вновь увидав ее без шляпы, он опять бросился целовать ее.

[¶38] “But what did you think about me? You didn’t think I was dead?”

> Russian: — Но что же ты думал обо мне? Ты не думал, что я умерла?

[¶39] “I never believed it.”

> Russian: — Никогда не верил.

[¶40] “You didn’t believe it, my sweet?”

> Russian: — Не верил, друг мой?

[¶41] “I knew, I knew!” he repeated his favorite phrase, and snatching the hand that was stroking his hair, he pressed the open palm to his mouth and kissed it.

> Russian: — Я знал, я знал! — повторял он свою любимую фразу и, схватив ее руку, которая ласкала его волосы, стал прижимать ее ладонью к своему рту и целовать ее.

## 154. Part Five · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154/#p-N

[¶0] Meanwhile Vassily Lukitch had not at first understood who this lady was, and had learned from their conversation that it was no other person than the mother who had left her husband, and whom he had not seen, as he had entered the house after her departure. He was in doubt whether to go in or not, or whether to communicate with Alexey Alexandrovitch. Reflecting finally that his duty was to get Seryozha up at the hour fixed, and that it was therefore not his business to consider who was there, the mother or anyone else, but simply to do his duty, he finished dressing, went to the door and opened it.

> Russian: Василий Лукич между тем, не понимавший сначала, кто была эта дама, и узнав из разговора, что это была та самая мать, которая бросила мужа и которую он не знал, так как поступил в дом уже после нее, был в сомнении, войти ли ему или нет, или сообщить Алексею Александровичу. Сообразив наконец то, что его обязанность состоит в том, чтобы поднимать Сережу в определенный час и что поэтому ему нечего разбирать, кто там сидит, мать или другой кто, а нужно исполнять свою обязанность, он оделся, подошел к двери и отворил ее.

[¶1] But the embraces of the mother and child, the sound of their voices, and what they were saying, made him change his mind. He shook his head, and with a sigh he closed the door. “I’ll wait another ten minutes,” he said to himself, clearing his throat and wiping away tears.

> Russian: Но ласки матери и сына, звуки их голосов и то, что они говорили, — всё это заставило его изменить намерение. Он покачал головой и, вздохнув, затворил дверь. «Подожду еще десять минут», сказал он себе, откашливаясь и утирая слезы.

[¶2] Among the servants of the household there was intense excitement all this time. All had heard that their mistress had come, and that Kapitonitch had let her in, and that she was even now in the nursery, and that their master always went in person to the nursery at nine o’clock, and everyone fully comprehended that it was impossible for the husband and wife to meet, and that they must prevent it. Korney, the valet, going down to the hall-porter’s room, asked who had let her in, and how it was he had done so, and ascertaining that Kapitonitch had admitted her and shown her up, he gave the old man a talking-to. The hall-porter was doggedly silent, but when Korney told him he ought to be sent away, Kapitonitch darted up to him, and waving his hands in Korney’s face, began:

> Russian: Между прислугой дома в это же время происходило сильное волнение. Все узнали, что приехала барыня, и что Капитоныч пустил ее, и что она теперь в детской, а между тем барин всегда в девятом часу сам заходит в детскую, и все понимали, что встреча супругов невозможна и что надо помешать ей. Корней, камердинер, сойдя в швейцарскую, спрашивал, кто и как пропустил ее, и, узнав, что Капитоныч принял и проводил ее, выговаривал старику. Швейцар упорно молчал, но когда Корней сказал ему, что за это его согнать следует, Капитоныч подскочил к нему и, замахав руками пред лицом Корнея, заговорил:

[¶3] “Oh yes, to be sure you’d not have let her in! After ten years’ service, and never a word but of kindness, and there you’d up and say, ‘Be off, go along, get away with you!’ Oh yes, you’re a shrewd one at politics, I dare say! You don’t need to be taught how to swindle the master, and to filch fur coats!”

> Russian: — Да, вот ты бы не впустил! Десять лет служил да кроме милости ничего не видал, да ты бы пошел теперь да и сказал: пожалуйте, мол, вон! Ты политику-то тонко понимаешь! Так- то! Ты бы про себя помнил, как барина обирать, да енотовые шубы таскать!

[¶4] “Soldier!” said Korney contemptuously, and he turned to the nurse who was coming in. “Here, what do you think, Marya Efimovna: he let her in without a word to anyone,” Korney said addressing her. “Alexey Alexandrovitch will be down immediately—and go into the nursery!”

> Russian: — Солдат! — презрительно сказал Корней и повернулся ко входившей няне. — Вот судите, Марья Ефимовна: впустил, никому не сказал, — обратился к ней Корней. — Алексей Александрович сейчас выйдут, пойдут в детскую.

[¶5] “A pretty business, a pretty business!” said the nurse. “You, Korney Vassilievitch, you’d best keep him some way or other, the master, while I’ll run and get her away somehow. A pretty business!”

> Russian: — Дела, дела! — говорила няня. — Вы бы, Корней Васильевич, как-нибудь задержали его, барина-то, а я побегу, как-нибудь ее уведу. Дела, дела!

[¶6] When the nurse went into the nursery, Seryozha was telling his mother how he and Nadinka had had a fall in sledging downhill, and had turned over three times. She was listening to the sound of his voice, watching his face and the play of expression on it, touching his hand, but she did not follow what he was saying. She must go, she must leave him,—this was the only thing she was thinking and feeling. She heard the steps of Vassily Lukitch coming up to the door and coughing; she heard, too, the steps of the nurse as she came near; but she sat like one turned to stone, incapable of beginning to speak or to get up.

> Russian: Когда няня вошла в детскую, Сережа рассказывал матери о том, как они упали вместе с Наденькой, покатившись с горы, и три раза перекувырнулись. Она слушала звуки его голоса, видела его лицо и игру выражения, ощущала его руку, но не понимала того, что он говорил. Надо было уходить, надо было оставить его, — только одно это и думала и чувствовала она. Она слышала и шаги Василия Лукича, подходившего к двери и кашлявшего, слышала и шаги подходившей няни; но сидела, как окаменелая, не в силах ни начать говорить, ни встать.

[¶7] “Mistress, darling!” began the nurse, going up to Anna and kissing her hands and shoulders. “God has brought joy indeed to our boy on his birthday. You aren’t changed one bit.”

> Russian: — Барыня, голубушка! — заговорила няня, подходя к Анне и целуя ее руки и плечи. — Вот Бог привел радость нашему новорожденному. Ничего-то вы не переменились.

[¶8] “Oh, nurse dear, I didn’t know you were in the house,” said Anna, rousing herself for a moment.

> Russian: — Ах, няня, милая, я не знала, что вы в доме, — на минуту очнувшись, сказала Анна.

[¶9] “I’m not living here, I’m living with my daughter. I came for the birthday, Anna Arkadyevna, darling!”

> Russian: — Я не живу, я с дочерью живу, я поздравить пришла, Анна Аркадьевна, голубушка!

[¶10] The nurse suddenly burst into tears, and began kissing her hand again.

> Russian: Няня вдруг заплакала и опять стала целовать ее руку.

[¶11] Seryozha, with radiant eyes and smiles, holding his mother by one hand and his nurse by the other, pattered on the rug with his fat little bare feet. The tenderness shown by his beloved nurse to his mother threw him into an ecstasy.

> Russian: Сережа, сияя глазами и улыбкой и держась одною рукой за мать, другою за няню, топотал по ковру жирными голыми ножками. Нежность любимой няни к матери приводила его в восхищенье.

[¶12] “Mother! She often comes to see me, and when she comes....” he was beginning, but he stopped, noticing that the nurse was saying something in a whisper to his mother, and that in his mother’s face there was a look of dread and something like shame, which was so strangely unbecoming to her.

> Russian: — Мама! Она часто ходит ко мне, и когда придет... — начал было он, но остановился, заметив, что няня шопотом что- то сказала матери и что на лице матери выразились испуг и что-то похожее на стыд, что так не шло к матери.

[¶13] She went up to him.

> Russian: Она подошла к нему.

[¶14] “My sweet!” she said.

> Russian: — Милый мой! — сказала она.

[¶15] She could not say _good-bye_, but the expression on her face said it, and he understood. “Darling, darling Kootik!” she used the name by which she had called him when he was little, “you won’t forget me? You....” but she could not say more.

> Russian: Она не могла сказать прощай, но выражение ее лица сказало это, и он понял. — Милый, милый Кутик! — проговорила она имя, которым звала его маленьким, — ты не забудешь меня? Ты... — но больше она не могла говорить.

[¶16] How often afterwards she thought of words she might have said. But now she did not know how to say it, and could say nothing. But Seryozha knew all she wanted to say to him. He understood that she was unhappy and loved him. He understood even what the nurse had whispered. He had caught the words “always at nine o’clock,” and he knew that this was said of his father, and that his father and mother could not meet. That he understood, but one thing he could not understand—why there should be a look of dread and shame in her face?... She was not in fault, but she was afraid of him and ashamed of something. He would have liked to put a question that would have set at rest this doubt, but he did not dare; he saw that she was miserable, and he felt for her. Silently he pressed close to her and whispered, “Don’t go yet. He won’t come just yet.”

> Russian: Сколько потом она придумывала слов, которые она могла сказать ему! А теперь она ничего не умела и не могла сказать. Но Сережа понял всё, что она хотела сказать ему. Он понял, что она была несчастлива и любила его. Он понял даже то, что шопотом говорила няня. Он слышал слова: «всегда в девятом часу», и он понял, что это говорилось про отца и что матери с отцом нельзя встречаться. Это он понимал, но одного он не мог понять: почему на ее лице показались испуг и стыд?.. Она не виновата, а боится его и стыдится чего-то. Он хотел сделать вопрос, который разъяснил бы ему это сомнение, но не смел этого сделать: он видел, что она страдает, и ему было жаль ее. Он молча прижался к ней и шопотом сказал: — Еще не уходи. Он не скоро придет.

[¶17] The mother held him away from her to see what he was thinking, what to say to him, and in his frightened face she read not only that he was speaking of his father, but, as it were, asking her what he ought to think about his father.

> Russian: Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит, и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об отце думать.

[¶18] “Seryozha, my darling,” she said, “love him; he’s better and kinder than I am, and I have done him wrong. When you grow up you will judge.”

> Russian: — Сережа, друг мой, — сказала она, — люби его, он лучше и добрее меня, и я пред ним виновата. Когда ты вырастешь, ты рассудишь.

[¶19] “There’s no one better than you!...” he cried in despair through his tears, and, clutching her by the shoulders, he began squeezing her with all his force to him, his arms trembling with the strain.

> Russian: — Лучше тебя нет!.. — с отчаянием закричал он сквозь слезы и, схватив ее за плечи, изо всех сил стал прижимать ее к себе дрожащими от напряжения руками.

[¶20] “My sweet, my little one!” said Anna, and she cried as weakly and childishly as he.

> Russian: — Душечка, маленький мой! — проговорила Анна и заплакала так же слабо, по-детски, как плакал он.

[¶21] At that moment the door opened. Vassily Lukitch came in. At the other door there was the sound of steps, and the nurse in a scared whisper said, “He’s coming,” and gave Anna her hat.

> Russian: В это время дверь отворилась, вошел Василий Лукич. У другой двери послышались шаги, и няня испуганным шопотом сказала «идет» и подала шляпу Анне.

[¶22] Seryozha sank onto the bed and sobbed, hiding his face in his hands. Anna removed his hands, once more kissed his wet face, and with rapid steps went to the door. Alexey Alexandrovitch walked in, meeting her. Seeing her, he stopped short and bowed his head.

> Russian: Сережа опустился в постель и зарыдал, закрыв лицо руками. Анна отняла эти руки, еще раз поцеловала его мокрое лицо и быстрыми шагами вышла в дверь. Алексей Александрович шел ей навстречу. Увидав ее, он остановился и наклонил голову.

[¶23] Although she had just said he was better and kinder than she, in the rapid glance she flung at him, taking in his whole figure in all its details, feelings of repulsion and hatred for him and jealousy over her son took possession of her. With a swift gesture she put down her veil, and, quickening her pace, almost ran out of the room.

> Russian: Несмотря на то, что она только что говорила, что он лучше и добрее ее, при быстром взгляде, который она бросила на него, охватив всю его фигуру со всеми подробностями, чувства отвращения и злобы к нему и зависти за сына охватили ее. Она быстрым движением опустила вуаль и, прибавив шагу, почти выбежала из комнаты.

[¶24] She had not time to undo, and so carried back with her, the parcel of toys she had chosen the day before in a toy shop with such love and sorrow.

> Russian: Она не успела и вынуть и так и привезла домой те игрушки, которые она с такою любовью и грустью выбирала вчера в лавке.

## 155. Part Five · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/155/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/155/#p-N

[¶0] As intensely as Anna had longed to see her son, and long as she had been thinking of it and preparing herself for it, she had not in the least expected that seeing him would affect her so deeply. On getting back to her lonely rooms in the hotel she could not for a long while understand why she was there. “Yes, it’s all over, and I am again alone,” she said to herself, and without taking off her hat she sat down in a low chair by the hearth. Fixing her eyes on a bronze clock standing on a table between the windows, she tried to think.

> Russian: Как ни сильно желала Анна свиданья с сыном, как ни давно думала о том и готовилась к тому, она никак не ожидала, чтоб это свидание так сильно подействовало на нее. Вернувшись в свое одинокое отделение в гостинице, она долго не могла понять, зачем она здесь. «Да, всё это кончено, и я опять одна», сказала она себе и, не снимая шляпы, села на стоявшее у камина кресло. Уставившись неподвижными глазами на бронзовые часы, стоявшие на столе между окон, она стала думать.

[¶1] The French maid brought from abroad came in to suggest she should dress. She gazed at her wonderingly and said, “Presently.” A footman offered her coffee. “Later on,” she said.

> Russian: Девушка-Француженка, привезенная из-за границы, вошла предложить ей одеваться. Она с удивлением посмотрела на нее и сказала: — После. Лакей предложил кофе. — После, — сказала она.

[¶2] The Italian nurse, after having taken the baby out in her best, came in with her, and brought her to Anna. The plump, well-fed little baby, on seeing her mother, as she always did, held out her fat little hands, and with a smile on her toothless mouth, began, like a fish with a float, bobbing her fingers up and down the starched folds of her embroidered skirt, making them rustle. It was impossible not to smile, not to kiss the baby, impossible not to hold out a finger for her to clutch, crowing and prancing all over; impossible not to offer her a lip which she sucked into her little mouth by way of a kiss. And all this Anna did, and took her in her arms and made her dance, and kissed her fresh little cheek and bare little elbows; but at the sight of this child it was plainer than ever to her that the feeling she had for her could not be called love in comparison with what she felt for Seryozha. Everything in this baby was charming, but for some reason all this did not go deep to her heart. On her first child, though the child of an unloved father, had been concentrated all the love that had never found satisfaction. Her baby girl had been born in the most painful circumstances and had not had a hundredth part of the care and thought which had been concentrated on her first child. Besides, in the little girl everything was still in the future, while Seryozha was by now almost a personality, and a personality dearly loved. In him there was a conflict of thought and feeling; he understood her, he loved her, he judged her, she thought, recalling his words and his eyes. And she was forever—not physically only but spiritually—divided from him, and it was impossible to set this right.

> Russian: Кормилица-Итальянка, убрав девочку, вошла с нею и поднесла ее Анне. Пухлая, хорошо выкормленная девочка, как всегда, увидав мать, подвернула перетянутые ниточками голые ручонки ладонями книзу и, улыбаясь беззубым ротиком, начала, как рыба поплавками, загребать ручонками, шурша ими по накрахмаленным складкам вышитой юбочки. Нельзя было не улыбнуться, не поцеловать девочку, нельзя было не подставить ей палец, за который она ухватилась, взвизгивая и подпрыгивая всем телом; нельзя было не подставить ей губу, которую она, в виде поцелуя, забрала в ротик. И всё это сделала Анна, и взяла ее на руки, и заставила ее попрыгать, и поцеловала ее свежую щечку и оголенные локотки; но при виде этого ребенка ей еще яснее было, что то чувство, которое она испытывала к нему, было даже не любовь в сравнении с тем, что она чувствовала к Сереже. Всё в этой девочке было мило, но всё это почему-то не забирало за сердце. На первого ребенка, хотя и от нелюбимого человека, были положены все силы любви, не получавшие удовлетворения; девочка была рождена в самых тяжелых условиях, и на нее не было положено и сотой доли тех забот, которые были положены на первого. Кроме того, в девочке всё было еще ожидания, а Сережа был уже почти человек, и любимый человек; в нем уже боролись мысли, чувства; он понимал, он любил, он судил ее, думала она, вспоминая его слова и взгляды. И она навсегда не только физически, но духовно была разъединена с ним, и поправить этого нельзя было.

[¶3] She gave the baby back to the nurse, let her go, and opened the locket in which there was Seryozha’s portrait when he was almost of the same age as the girl. She got up, and, taking off her hat, took up from a little table an album in which there were photographs of her son at different ages. She wanted to compare them, and began taking them out of the album. She took them all out except one, the latest and best photograph. In it he was in a white smock, sitting astride a chair, with frowning eyes and smiling lips. It was his best, most characteristic expression. With her little supple hands, her white, delicate fingers, that moved with a peculiar intensity today, she pulled at a corner of the photograph, but the photograph had caught somewhere, and she could not get it out. There was no paper-knife on the table, and so, pulling out the photograph that was next to her son’s (it was a photograph of Vronsky taken at Rome in a round hat and with long hair), she used it to push out her son’s photograph. “Oh, here is he!” she said, glancing at the portrait of Vronsky, and she suddenly recalled that he was the cause of her present misery. She had not once thought of him all the morning. But now, coming all at once upon that manly, noble face, so familiar and so dear to her, she felt a sudden rush of love for him.

> Russian: Она отдала девочку кормилице, отпустила ее и открыла медальон, в котором был портрет Сережи, когда он был почти того же возраста, как и девочка. Она встала и, сняв шляпу, взяла на столике альбом, в котором были фотографические карточки сына в других возрастах. Она хотела сличить карточки и стала вынимать их из альбома. Она вынула их все. Оставалась одна, последняя, лучшая карточка. Он в белой рубашке сидел верхом на стуле, хмурился глазами и улыбался ртом. Это было самое особенное, лучшее его выражение. Маленькими ловкими руками, которые нынче особенно напряженно двигались своими белыми тонкими пальцами, она несколько раз задевала за уголок карточки, но карточка срывалась, и она не могла достать ее. Разрезного ножика не было на столе, и она, вынув карточку, бывшую рядом (это была карточка Вронского, сделанная в Риме, в круглой шляпе и с длинными волосами), ею вытолкнула карточку сына. «Да, вот он!» сказала она, взглянув на карточку Вронского, и вдруг вспомнила, кто был причиной ее теперешнего горя. Она ни разу не вспоминала о нем всё это утро. Но теперь вдруг, увидав это мужественное, благородное, столь знакомое и милое ей лицо, она почувствовала неожиданный прилив любви к нему.

[¶4] “But where is he? How is it he leaves me alone in my misery?” she thought all at once with a feeling of reproach, forgetting she had herself kept from him everything concerning her son. She sent to ask him to come to her immediately; with a throbbing heart she awaited him, rehearsing to herself the words in which she would tell him all, and the expressions of love with which he would console her. The messenger returned with the answer that he had a visitor with him, but that he would come immediately, and that he asked whether she would let him bring with him Prince Yashvin, who had just arrived in Petersburg. “He’s not coming alone, and since dinner yesterday he has not seen me,” she thought; “he’s not coming so that I could tell him everything, but coming with Yashvin.” And all at once a strange idea came to her: what if he had ceased to love her?

> Russian: «Да где же он? Как же он оставляет меня одну с моими страданиями?» вдруг с чувством упрека подумала она, забывая, что она сама скрывала от него всё, касавшееся сына. Она послала к нему просить его прийти к ней сейчас же; с замиранием сердца, придумывая слова, которыми она скажет ему всё, и те выражения его любви, которые утешат ее, она ждала его. Посланный вернулся с ответом, что у него гость, но что он сейчас придет, и приказал спросить ее, может ли она принять его с приехавшим в Петербург князем Яшвиным. «Не один придет, а со вчерашнего обеда он не видал меня, — подумала она; — не так придет, чтоб я могла всё высказать ему, а придет с Яшвиным». И вдруг ей пришла странная мысль: что, если он разлюбил ее?

[¶5] And going over the events of the last few days, it seemed to her that she saw in everything a confirmation of this terrible idea. The fact that he had not dined at home yesterday, and the fact that he had insisted on their taking separate sets of rooms in Petersburg, and that even now he was not coming to her alone, as though he were trying to avoid meeting her face to face.

> Russian: И, перебирая события последних дней, ей казалось, что во всем она видела подтверждение этой страшной мысли: и то, что он вчера обедал не дома, и то, что он настоял на том, чтоб они в Петербурге остановились врознь, и то, что даже теперь шел к ней не один, как бы избегая свиданья с глазу на глаз.

[¶6] “But he ought to tell me so. I must know that it is so. If I knew it, then I know what I should do,” she said to herself, utterly unable to picture to herself the position she would be in if she were convinced of his not caring for her. She thought he had ceased to love her, she felt close upon despair, and consequently she felt exceptionally alert. She rang for her maid and went to her dressing-room. As she dressed, she took more care over her appearance than she had done all those days, as though he might, if he had grown cold to her, fall in love with her again because she had dressed and arranged her hair in the way most becoming to her.

> Russian: «Но он должен сказать мне это. Мне нужно знать это. Если я буду знать это, тогда я знаю, что я сделаю», говорила она себе, не в силах представить себе того положения, в котором она будет, убедившись в его равнодушии. Она думала, что он разлюбил ее, она чувствовала себя близкою к отчаянию, и вследствие этого она почувствовала себя особенно возбужденною. Она позвонила девушку и пошла в уборную. Одеваясь, она занялась больше, чем все эти дни, своим туалетом, как будто он мог, разлюбив ее, опять полюбить за то, что на ней будет то платье и та прическа, которые больше шли к ней.

[¶7] She heard the bell ring before she was ready. When she went into the drawing-room it was not he, but Yashvin, who met her eyes. Vronsky was looking through the photographs of her son, which she had forgotten on the table, and he made no haste to look round at her.

> Russian: Она услыхала звонок прежде, чем была готова. Когда она вышла в гостиную, не он, а Яшвин встретил ее взглядом. Он рассматривал карточки ее сына, которые она забыла на столе, и не торопился взглянуть на нее.

[¶8] “We have met already,” she said, putting her little hand into the huge hand of Yashvin, whose bashfulness was so queerly out of keeping with his immense frame and coarse face. “We met last year at the races. Give them to me,” she said, with a rapid movement snatching from Vronsky the photographs of her son, and glancing significantly at him with flashing eyes. “Were the races good this year? Instead of them I saw the races in the Corso in Rome. But you don’t care for life abroad,” she said with a cordial smile. “I know you and all your tastes, though I have seen so little of you.”

> Russian: — Мы знакомы, — сказала она, кладя свою маленькую руку в огромную руку конфузившегося (что так странно было при его громадном росте и грубом лице) Яшвина. — Знакомы с прошлого года, на скачках. Дайте, — сказала она, быстрым движением отбирая от Вронского карточки сына, которые он смотрел, и значительно блестящими глазами взглядывая на него. — Нынешний год хороши были скачки? Вместо этих я смотрела скачки на Корсо в Риме. Вы, впрочем, не любите заграничной жизни, — сказала она, ласково улыбаясь. — Я вас знаю и знаю все ваши вкусы, хотя мало встречалась с вами.

[¶9] “I’m awfully sorry for that, for my tastes are mostly bad,” said Yashvin, gnawing at his left mustache.

> Russian: — Это мне очень жалко, потому что мои вкусы всё больше дурные, — сказал Яшвин, закусывая свой левый ус.

[¶10] Having talked a little while, and noticing that Vronsky glanced at the clock, Yashvin asked her whether she would be staying much longer in Petersburg, and unbending his huge figure reached after his cap.

> Russian: Поговорив несколько времени и заметив, что Вронский взглянул на часы, Яшвин спросил ее, долго ли она пробудет еще в Петербурге, и, разогнув свою огромную фигуру, взялся за кепи.

[¶11] “Not long, I think,” she said hesitatingly, glancing at Vronsky.

> Russian: — Кажется, недолго, — сказала она с замешательством. взглянув на Вронского.

[¶12] “So then we shan’t meet again?”

> Russian: — Так и не увидимся больше? — сказал Яшвин, вставая и обращаясь к Вронскому. — Где ты обедаешь?

[¶13] “Come and dine with me,” said Anna resolutely, angry it seemed with herself for her embarrassment, but flushing as she always did when she defined her position before a fresh person. “The dinner here is not good, but at least you will see him. There is no one of his old friends in the regiment Alexey cares for as he does for you.”

> Russian: — Приезжайте обедать ко мне, — решительно сказала Анна, как бы рассердившись на себя за свое смущение, но краснея, как всегда, когда выказывала пред новым человеком свое положение. — Обед здесь не хорош, но, по крайней мере, вы увидитесь с ним. Алексей изо всех полковых товарищей никого так не любит, как вас.

[¶14] “Delighted,” said Yashvin with a smile, from which Vronsky could see that he liked Anna very much.

> Russian: — Очень рад, — сказал Яшвин с улыбкой, по которой Вронский видел, что Анна очень понравилась ему.

[¶15] Yashvin said good-bye and went away; Vronsky stayed behind.

> Russian: Яшвин раскланялся и вышел, Вронский остался позади.

[¶16] “Are you going too?” she said to him.

> Russian: — Ты тоже едешь? — сказал она ему.

[¶17] “I’m late already,” he answered. “Run along! I’ll catch you up in a moment,” he called to Yashvin.

> Russian: — Я уже опоздал, — отвечал он. — Иди! Я сейчас догоню тебя, — крикнул он Яшвину.

[¶18] She took him by the hand, and without taking her eyes off him, gazed at him while she ransacked her mind for the words to say that would keep him.

> Russian: Она взяла его за руку и, не спуская глаз, смотрела на него, отыскивая в мыслях, что бы сказать, чтоб удержать его.

[¶19] “Wait a minute, there’s something I want to say to you,” and taking his broad hand she pressed it on her neck. “Oh, was it right my asking him to dinner?”

> Russian: — Постой, мне кое-что надо сказать, — и, взяв его короткую руку, она прижала ее к своей шее. — Да, ничего, что я позвала его обедать?

[¶20] “You did quite right,” he said with a serene smile that showed his even teeth, and he kissed her hand.

> Russian: — Прекрасно сделала, — сказал он со спокойною улыбкой, открывая свои сплошные зубы и целуя ее руку.

[¶21] “Alexey, you have not changed to me?” she said, pressing his hand in both of hers. “Alexey, I am miserable here. When are we going away?”

> Russian: — Алексей, ты не изменился ко мне? — сказала она, обеими руками сжимая его руку. — Алексей, я измучалась здесь. Когда мы уедем?

[¶22] “Soon, soon. You wouldn’t believe how disagreeable our way of living here is to me too,” he said, and he drew away his hand.

> Russian: — Скоро, скоро. Ты не поверишь, как и мне тяжела наша жизнь здесь, — сказал он и потянул свою руку.

[¶23] “Well, go, go!” she said in a tone of offense, and she walked quickly away from him.

> Russian: — Ну, иди, иди! — с оскорблением сказала она и быстро ушла от него.

## 156. Part Five · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/156/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/156/#p-N

[¶0] When Vronsky returned home, Anna was not yet home. Soon after he had left, some lady, so they told him, had come to see her, and she had gone out with her. That she had gone out without leaving word where she was going, that she had not yet come back, and that all the morning she had been going about somewhere without a word to him—all this, together with the strange look of excitement in her face in the morning, and the recollection of the hostile tone with which she had before Yashvin almost snatched her son’s photographs out of his hands, made him serious. He decided he absolutely must speak openly with her. And he waited for her in her drawing-room. But Anna did not return alone, but brought with her her old unmarried aunt, Princess Oblonskaya. This was the lady who had come in the morning, and with whom Anna had gone out shopping. Anna appeared not to notice Vronsky’s worried and inquiring expression, and began a lively account of her morning’s shopping. He saw that there was something working within her; in her flashing eyes, when they rested for a moment on him, there was an intense concentration, and in her words and movements there was that nervous rapidity and grace which, during the early period of their intimacy, had so fascinated him, but which now so disturbed and alarmed him.

> Russian: Когда Вронский вернулся домой, Анны не было еще дома. Вскоре после него, как ему сказали, к ней приехала какая-то дама, и она с нею вместе уехала. То, что она уехала, не сказав куда, то, что ее до сих пор не было, то, что она утром еще ездила куда-то, ничего не сказав ему, — всё это, вместе со странно возбужденным выражением ее лица нынче утром и с воспоминанием того враждебного тона, с которым она при Яшвине почти вырвала из его рук карточки сына, заставило его задуматься. Он решил, что необходимо объясниться с ней. И он ждал ее в ее гостиной. Но Анна вернулась не одна, а привезла с собой свою тетку, старую деву, княжну Облонскую. Это была та самая, которая приезжала утром и с которою Анна ездила за покупками. Анна как будто не замечала выражения лица Вронского, озабоченного и вопросительного, и весело рассказывала ему, что она купила нынче утром. Он видел, что в ней происходило что-то особенное: в блестящих глазах, когда они мельком останавливались на нем, было напряженное внимание, и в речи и движениях была та нервная быстрота и грация, которые в первое время их сближения так прельщали его, а теперь тревожили и пугали.

[¶1] The dinner was laid for four. All were gathered together and about to go into the little dining-room when Tushkevitch made his appearance with a message from Princess Betsy. Princess Betsy begged her to excuse her not having come to say good-bye; she had been indisposed, but begged Anna to come to her between half-past six and nine o’clock. Vronsky glanced at Anna at the precise limit of time, so suggestive of steps having been taken that she should meet no one; but Anna appeared not to notice it.

> Russian: Обед был накрыт на четырех. Все уже собрались, чтобы выйти в маленькую столовую, как приехал Тушкевич с поручением к Анне от княгини Бетси. Княгиня Бетси просила извинить, что она не приехала проститься; она нездорова, но просила Анну приехать к ней между половиной седьмого и девятью часами. Вронский взглянул на Анну при этом определении времени, показывавшем, что были приняты меры, чтоб она никого не встретила; но Анна как будто не заметила этого.

[¶2] “Very sorry that I can’t come just between half-past six and nine,” she said with a faint smile.

> Russian: — Очень жалко, что я именно не могу между половиной седьмого и девятью, — сказала она, чуть улыбаясь.

[¶3] “The princess will be very sorry.”

> Russian: — Княгиня очень будет жалеть.

[¶4] “And so am I.”

> Russian: — И я тоже.

[¶5] “You’re going, no doubt, to hear Patti?” said Tushkevitch.

> Russian: — Вы, верно, едете слушать Патти? — сказал Тушкевич.

[¶6] “Patti? You suggest the idea to me. I would go if it were possible to get a box.”

> Russian: — Патти? Вы мне даете мысль. Я поехала бы, если бы можно было достать ложу.

[¶7] “I can get one,” Tushkevitch offered his services.

> Russian: — Я могу достать, — вызвался Тушкевич.

[¶8] “I should be very, very grateful to you,” said Anna. “But won’t you dine with us?”

> Russian: — Я бы очень, очень была вам благодарна, — сказала Анна.— Да не хотите ли с нами обедать?

[¶9] Vronsky gave a hardly perceptible shrug. He was at a complete loss to understand what Anna was about. What had she brought the old Princess Oblonskaya home for, what had she made Tushkevitch stay to dinner for, and, most amazing of all, why was she sending him for a box? Could she possibly think in her position of going to Patti’s benefit, where all the circle of her acquaintances would be? He looked at her with serious eyes, but she responded with that defiant, half-mirthful, half-desperate look, the meaning of which he could not comprehend. At dinner Anna was in aggressively high spirits—she almost flirted both with Tushkevitch and with Yashvin. When they got up from dinner and Tushkevitch had gone to get a box at the opera, Yashvin went to smoke, and Vronsky went down with him to his own rooms. After sitting there for some time he ran upstairs. Anna was already dressed in a low-necked gown of light silk and velvet that she had had made in Paris, and with costly white lace on her head, framing her face, and particularly becoming, showing up her dazzling beauty.

> Russian: Вронский пожал чуть заметно плечами. Он решительно не понимал, что делала Анна. Зачем она привезла эту старую княжну, зачем оставляла обедать Тушкевича и, удивительнее всего, зачем посылала его за ложей? Разве возможно было думать, чтобы в ее положении ехать в абонемент Патти, где будет весь ей знакомый свет? Он серьезным взглядом посмотрел на нее, но она ответила ему тем же вызывающим, не то веселым, не то отчаянным взглядом, значение которого он не мог понять. За обедом Анна была наступательно весела: она как будто кокетничала и с Тушкевичем и с Яшвиным. Когда встали от обеда и Тушкевич поехал за ложей, а Яшвин пошел курить, Вронский сошел вместе с ним к себе. Посидев несколько времени, он взбежал наверх. Анна уже была одета в светлое шелковое с бархатом платье, которое она сшила в Париже, с открытою грудью, и с белым дорогим кружевом на голове, обрамлявшим ее лицо и особенно выгодно выставлявшим ее яркую красоту.

[¶10] “Are you really going to the theater?” he said, trying not to look at her.

> Russian: — Вы точно поедете в театр? — сказал он, стараясь не смотреть на нее.

[¶11] “Why do you ask with such alarm?” she said, wounded again at his not looking at her. “Why shouldn’t I go?”

> Russian: — Отчего же вы так испуганно спрашиваете? — вновь оскорбленная тем, что он не смотрел на нее, сказала она. — Отчего же мне не ехать?

[¶12] She appeared not to understand the motive of his words.

> Russian: Она как будто не понимала значения его слов.

[¶13] “Oh, of course, there’s no reason whatever,” he said, frowning.

> Russian: — Разумеется, нет никакой причины, — нахмурившись сказал он.

[¶14] “That’s just what I say,” she said, willfully refusing to see the irony of his tone, and quietly turning back her long, perfumed glove.

> Russian: — Вот это самое я и говорю, — сказала она, умышленно не понимая иронии его тона и спокойно заворачивая длинную душистую перчатку.

[¶15] “Anna, for God’s sake! what is the matter with you?” he said, appealing to her exactly as once her husband had done.

> Russian: — Анна, ради Бога! что с вами? — сказал он, будя ее, точно так же, как говорил ей когда-то ее муж.

[¶16] “I don’t understand what you are asking.”

> Russian: — Я не понимаю, о чем вы спрашиваете.

[¶17] “You know that it’s out of the question to go.”

> Russian: — Вы знаете, что нельзя ехать.

[¶18] “Why so? I’m not going alone. Princess Varvara has gone to dress, she is going with me.”

> Russian: — Отчего? Я поеду не одна. Княжна Варвара поехала одеваться, она поедет со мной.

[¶19] He shrugged his shoulders with an air of perplexity and despair.

> Russian: Он пожал плечами с видом недоумения и отчаяния.

[¶20] “But do you mean to say you don’t know?...” he began.

> Russian: — Но разве вы не знаете... — начал было он.

[¶21] “But I don’t care to know!” she almost shrieked. “I don’t care to. Do I regret what I have done? No, no, no! If it were all to do again from the beginning, it would be the same. For us, for you and for me, there is only one thing that matters, whether we love each other. Other people we need not consider. Why are we living here apart and not seeing each other? Why can’t I go? I love you, and I don’t care for anything,” she said in Russian, glancing at him with a peculiar gleam in her eyes that he could not understand. “If you have not changed to me, why don’t you look at me?”

> Russian: — Да я не хочу знать! — почти вскрикнула она. — Не хочу. Раскаиваюсь я в том, что сделала? Нет, нет и нет. И если б опять то же, сначала, то было бы то же. Для нас, для меня и для вас, важно только одно: любим ли мы друг друга. А других нет соображений. Для чего мы живем здесь врозь и не видимся? Почему я не могу ехать? Я тебя люблю, и мне всё равно, — сказала она по-русски, с особенным, непонятным ему блеском глаз взглянув на него, — если ты не изменился. Отчего ты не смотришь на меня?

[¶22] He looked at her. He saw all the beauty of her face and full dress, always so becoming to her. But now her beauty and elegance were just what irritated him.

> Russian: Он посмотрел на нее. Он видел всю красоту ее лица и наряда, всегда так шедшего к ней. Но теперь именно красота и элегантность ее были то самое, что раздражало его.

[¶23] “My feeling cannot change, you know, but I beg you, I entreat you,” he said again in French, with a note of tender supplication in his voice, but with coldness in his eyes.

> Russian: — Чувство мое не может измениться, вы знаете, но я прошу не ездить, умоляю вас, — сказал он опять по-французски с нежною мольбой в голосе, но с холодностью во взгляде.

[¶24] She did not hear his words, but she saw the coldness of his eyes, and answered with irritation:

> Russian: Она не слышала слов, но видела холодность взгляда и с раздражением отвечала:

[¶25] “And I beg you to explain why I should not go.”

> Russian: — А я прошу вас объявить, почему я не должна ехать.

[¶26] “Because it might cause you....” he hesitated.

> Russian: — Потому, что это может причинить вам то... — Он замялся.

[¶27] “I don’t understand. Yashvin _n’est pas compromettant_, and Princess Varvara is no worse than others. Oh, here she is!”

> Russian: — Ничего не понимаю. Яшвин n’est pas compromettant и княжна Варвара ничем не хуже других. А вот и она.

## 157. Part Five · Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157/#p-N

[¶0] Vronsky for the first time experienced a feeling of anger against Anna, almost a hatred for her willfully refusing to understand her own position. This feeling was aggravated by his being unable to tell her plainly the cause of his anger. If he had told her directly what he was thinking, he would have said: “In that dress, with a princess only too well known to everyone, to show yourself at the theater is equivalent not merely to acknowledging your position as a fallen woman, but is flinging down a challenge to society, that is to say, cutting yourself off from it forever.”

> Russian: Вронский в первый раз испытывал против Анны чувство досады, почти злобы за ее умышленное непонимание своего положения. Чувство это усиливалось еще тем, что он не мог выразить ей причину своей досады. Если б он сказал ей прямо то, что он думал, то он сказал бы: «в этом наряде, с известной всем княжной появиться в театре — значило не только признать свое положение погибшей женщины, но и бросить вызов свету, т. е. навсегда отречься от него».

[¶1] He could not say that to her. “But how can she fail to see it, and what is going on in her?” he said to himself. He felt at the same time that his respect for her was diminished while his sense of her beauty was intensified.

> Russian: Он не мог сказать ей это. «Но как она может не понимать этого, и что в ней делается?» говорил он себе. Он чувствовал, как в одно и то же время уважение его к ней уменьшалось и увеличивалось сознание ее красоты.

[¶2] He went back scowling to his rooms, and sitting down beside Yashvin, who, with his long legs stretched out on a chair, was drinking brandy and seltzer water, he ordered a glass of the same for himself.

> Russian: Нахмуренный вернулся он в свой номер и, подсев к Яшвину, вытянувшему свои длинные ноги на стул и пившему коньяк с сельтерской водой, велел себе подать того же.

[¶3] “You were talking of Lankovsky’s Powerful. That’s a fine horse, and I would advise you to buy him,” said Yashvin, glancing at his comrade’s gloomy face. “His hind-quarters aren’t quite first-rate, but the legs and head—one couldn’t wish for anything better.”

> Russian: — Ты говоришь Могучий Ланковского. Это лошадь хорошая, и я советую тебе купить, — сказал Яшвин, взглянув на мрачное лицо товарища. — У него вислозадина, но ноги и голова — желать лучше нельзя.

[¶4] “I think I will take him,” answered Vronsky.

> Russian: — Я думаю, что возьму, — отвечал Вронский.

[¶5] Their conversation about horses interested him, but he did not for an instant forget Anna, and could not help listening to the sound of steps in the corridor and looking at the clock on the chimney piece.

> Russian: Разговор о лошадях занимал его, но ни на минуту он не забывал Анны, невольно прислушивался к звукам шагов по коридору и поглядывал на часы на камине.

[¶6] “Anna Arkadyevna gave orders to announce that she has gone to the theater.”

> Russian: — Анна Аркадьевна приказала доложить, что они поехали в театр.

[¶7] Yashvin, tipping another glass of brandy into the bubbling water, drank it and got up, buttoning his coat.

> Russian: Яшвин, опрокинув еще рюмку коньяку в шипящую воду, выпил и встал, застегиваясь.

[¶8] “Well, let’s go,” he said, faintly smiling under his mustache, and showing by this smile that he knew the cause of Vronsky’s gloominess, and did not attach any significance to it.

> Russian: — Что ж? поедем, — сказал он, чуть улыбаясь под усами и показывая этою улыбкой, что понимает причину мрачности Вронского, но не придает ей значения.

[¶9] “I’m not going,” Vronsky answered gloomily.

> Russian: — Я не поеду, — мрачно отвечал Вронский.

[¶10] “Well, I must, I promised to. Good-bye, then. If you do, come to the stalls; you can take Kruzin’s stall,” added Yashvin as he went out.

> Russian: — А мне надо, я обещал. Ну, до свиданья. А то приезжай в кресла, Красинского кресло возьми, — прибавил Яшвин, выходя.

[¶11] “No, I’m busy.”

> Russian: — Нет, мне дело есть.

[¶12] “A wife is a care, but it’s worse when she’s not a wife,” thought Yashvin, as he walked out of the hotel.

> Russian: «С женою забота, с не-женою еще хуже», подумал Яшвин, выходя из гостиницы.

[¶13] Vronsky, left alone, got up from his chair and began pacing up and down the room.

> Russian: Вронский, оставшись один, встал со стула и принялся ходить по комнате.

[¶14] “And what’s today? The fourth night.... Yegor and his wife are there, and my mother, most likely. Of course all Petersburg’s there. Now she’s gone in, taken off her cloak and come into the light. Tushkevitch, Yashvin, Princess Varvara,” he pictured them to himself.... “What about me? Either that I’m frightened or have given up to Tushkevitch the right to protect her? From every point of view—stupid, stupid!... And why is she putting me in such a position?” he said with a gesture of despair.

> Russian: «Да нынче что? Четвертый абонемент... Егор с женою там и мать, вероятно. Это значит — весь Петербург там. Теперь она вошла, сняла шубку и вышла на свет. Тушкевич, Яшвин, княжна Варвара... — представлял он себе— Что ж я-то? Или я боюсь или передал покровительство над ней Тушкевичу? Как ни смотри — глупо, глупо... И зачем она ставит меня в это положение?» сказал он, махнув рукой.

[¶15] With that gesture he knocked against the table, on which there was standing the seltzer water and the decanter of brandy, and almost upset it. He tried to catch it, let it slip, and angrily kicked the table over and rang.

> Russian: Этим движением он зацепил столик, на котором стояла сельтерская вода и графин с коньяком, и чуть не столкнул его. Он хотел подхватить, уронил и с досады толкнул ногой стол и позвонил.

[¶16] “If you care to be in my service,” he said to the valet who came in, “you had better remember your duties. This shouldn’t be here. You ought to have cleared away.”

> Russian: — Если ты хочешь служить у меня, — сказал он вошедшему камердинеру, — то ты помни свое дело. Чтоб этого не было. Ты должен убрать.

[¶17] The valet, conscious of his own innocence, would have defended himself, but glancing at his master, he saw from his face that the only thing to do was to be silent, and hurriedly threading his way in and out, dropped down on the carpet and began gathering up the whole and broken glasses and bottles.

> Russian: Камердинер, чувствуя себя невиноватым, хотел оправдываться, но, взглянув на барина, понял по его лицу, что надо только молчать и, поспешно извиваясь, опустился на ковер и стал разбирать целые и разбитые рюмки и бутылки.

[¶18] “That’s not your duty; send the waiter to clear away, and get my dress coat out.”

> Russian: — Это не твое дело, пошли лакея убирать и приготовь мне фрак.

[¶19] Vronsky went into the theater at half-past eight. The performance was in full swing. The little old box-keeper, recognizing Vronsky as he helped him off with his fur coat, called him “Your Excellency,” and suggested he should not take a number but should simply call Fyodor. In the brightly lighted corridor there was no one but the box-opener and two attendants with fur cloaks on their arms listening at the doors. Through the closed doors came the sounds of the discreet _staccato_ accompaniment of the orchestra, and a single female voice rendering distinctly a musical phrase. The door opened to let the box-opener slip through, and the phrase drawing to the end reached Vronsky’s hearing clearly. But the doors were closed again at once, and Vronsky did not hear the end of the phrase and the cadence of the accompaniment, though he knew from the thunder of applause that it was over. When he entered the hall, brilliantly lighted with chandeliers and gas jets, the noise was still going on. On the stage the singer, bowing and smiling, with bare shoulders flashing with diamonds, was, with the help of the tenor who had given her his arm, gathering up the bouquets that were flying awkwardly over the footlights. Then she went up to a gentleman with glossy pomaded hair parted down the center, who was stretching across the footlights holding out something to her, and all the public in the stalls as well as in the boxes was in excitement, craning forward, shouting and clapping. The conductor in his high chair assisted in passing the offering, and straightened his white tie. Vronsky walked into the middle of the stalls, and, standing still, began looking about him. That day less than ever was his attention turned upon the familiar, habitual surroundings, the stage, the noise, all the familiar, uninteresting, particolored herd of spectators in the packed theater.

> Russian: Вронский вошел в театр в половине девятого. Спектакль был во всем разгаре. Капельдинер-старичок снял шубу с Вронского и, узнав его, назвал «ваше сиятельство» и предложил ему не брать нумерка, а просто крикнуть Федора. В светлом коридоре никого не было, кроме капельдинера и двух лакеев с шубами на руках, слушавших у двери. Из-за притворенной двери слышались звуки осторожного аккомпанемента стаккато оркестра и одного женского голоса, который отчетливо выговаривал музыкальную фразу. Дверь отворилась, пропуская прошмыгнувшего капельдинера, и фраза, подходившая к концу, ясно поразила слух Вронского. Но дверь тотчас же затворилась, и Вронский не слышал конца фразы и каданса, но понял по грому рукоплесканий из-за двери, что каданс кончился. Когда он вошел в ярко освещенную люстрами и бронзовыми газовыми рожками залу, шум еще продолжался. На сцене певица, блестя обнаженными плечами и бриллиантами, нагибаясь и улыбаясь, собирала с помощью тенора, державшего ее за руку, неловко перелетавшие через рампу букеты и подходила к господину с рядом по середине блестевших помадой волос, тянувшемуся длинными руками через рампу с какою-то вещью, — и вся публика в партере, как и в ложах, суетилась, тянулась вперед, кричала и хлопала. Капельмейстер на своем возвышении помогал в передаче и оправлял свой белый галстук. Вронский вошел в середину партера и, остановившись, стал оглядываться. Нынче менее, чем когда-нибудь, обратил он внимание на знакомую, привычную обстановку, на сцену, на этот шум, на всё это знакомое, неинтересное, пестрое стадо зрителей в битком набитом театре.

[¶20] There were, as always, the same ladies of some sort with officers of some sort in the back of the boxes; the same gaily dressed women—God knows who—and uniforms and black coats; the same dirty crowd in the upper gallery; and among the crowd, in the boxes and in the front rows, were some forty of the _real_ people. And to those oases Vronsky at once directed his attention, and with them he entered at once into relation.

> Russian: Те же, как всегда, были по ложам какие-то дамы с какими-то офицерами в задах лож; те же, Бог знает кто, разноцветные женщины, и мундиры, и сюртуки; та же грязная толпа в райке, и во всей этой толпе, в ложах и в первых рядах, были человек сорок настоящих мужчин и женщин. И на эти оазисы Вронский тотчас обратил внимание и с ними тотчас же вошел в сношение.

[¶21] The act was over when he went in, and so he did not go straight to his brother’s box, but going up to the first row of stalls stopped at the footlights with Serpuhovskoy, who, standing with one knee raised and his heel on the footlights, caught sight of him in the distance and beckoned to him, smiling.

> Russian: Акт кончился, когда он вошел, и потому он, не заходя в ложу брата, прошел до первого ряда и остановился у рампы с Серпуховским, который, согнув колено и постукивая каблуком в рампу и издалека увидав его, подозвал к себе улыбкой.

[¶22] Vronsky had not yet seen Anna. He purposely avoided looking in her direction. But he knew by the direction of people’s eyes where she was. He looked round discreetly, but he was not seeking her; expecting the worst, his eyes sought for Alexey Alexandrovitch. To his relief Alexey Alexandrovitch was not in the theater that evening.

> Russian: Вронский еще не видал Анны, он нарочно не смотрел в ее сторону. Но он знал по направлению взглядов, где она. Он незаметно оглядывался, но не искал ее; ожидая худшего, он искал глазами Алексея Александровича. На его счастие, Алексея Александровича нынешний раз не было в театре.

[¶23] “How little of the military man there is left in you!” Serpuhovskoy was saying to him. “A diplomat, an artist, something of that sort, one would say.”

> Russian: — Как в тебе мало осталось военного! — сказал ему Серпуховской. — Дипломат, артист, вот этакое что-то.

[¶24] “Yes, it was like going back home when I put on a black coat,” answered Vronsky, smiling and slowly taking out his opera-glass.

> Russian: — Да, я как домой вернулся, так надел фрак, — отвечал Вронский, улыбаясь и медленно вынимая бинокль.

[¶25] “Well, I’ll own I envy you there. When I come back from abroad and put on this,” he touched his epaulets, “I regret my freedom.”

> Russian: — Вот в этом я, признаюсь, тебе завидую. Я когда возвращаюсь из-за границы и надеваю это, — он тронул эксельбанты, — мне жалко свободы.

[¶26] Serpuhovskoy had long given up all hope of Vronsky’s career, but he liked him as before, and was now particularly cordial to him.

> Russian: Серпуховской уже давно махнул рукой на служебную деятельность Вронского, но любил его попрежнему и теперь был с ним особенно любезен.

[¶27] “What a pity you were not in time for the first act!”

> Russian: — Жалко, ты опоздал к первому акту.

[¶28] Vronsky, listening with one ear, moved his opera-glass from the stalls and scanned the boxes. Near a lady in a turban and a bald old man, who seemed to wave angrily in the moving opera-glass, Vronsky suddenly caught sight of Anna’s head, proud, strikingly beautiful, and smiling in the frame of lace. She was in the fifth box, twenty paces from him. She was sitting in front, and slightly turning, was saying something to Yashvin. The setting of her head on her handsome, broad shoulders, and the restrained excitement and brilliance of her eyes and her whole face reminded him of her just as he had seen her at the ball in Moscow. But he felt utterly different towards her beauty now. In his feeling for her now there was no element of mystery, and so her beauty, though it attracted him even more intensely than before, gave him now a sense of injury. She was not looking in his direction, but Vronsky felt that she had seen him already.

> Russian: Вронский, слушая одним ухом, переводил бинокль с бенуара на бель-этаж и оглядывал ложи. Подле дамы в тюрбане и плешивого старичка, сердито мигавшего в стекле подвигавшегося бинокля, Вронский вдруг увидал голову Анны, гордую, поразительно красивую и улыбающуюся в рамке кружев. Она была в пятом бенуаре, в двадцати шагах от него. Сидела она спереди и, слегка оборотившись, говорила что-то Яшвину. Постанов ее головы на красивых и широких плечах и сдержанно-возбужденное сияние ее глаз и всего лица напомнили ему ее такою совершенно, какою он увидел ее на бале в Москве. Но он совсем иначе теперь ощущал эту красоту. В чувстве его к ней теперь не было ничего таинственного, и потому красота ее, хотя и сильнее, чем прежде, привлекала его, вместе с тем теперь оскорбляла его. Она не смотрела в его сторону, но Вронский чувствовал, что она уже видела его.

[¶29] When Vronsky turned the opera-glass again in that direction, he noticed that Princess Varvara was particularly red, and kept laughing unnaturally and looking round at the next box. Anna, folding her fan and tapping it on the red velvet, was gazing away and did not see, and obviously did not wish to see, what was taking place in the next box. Yashvin’s face wore the expression which was common when he was losing at cards. Scowling, he sucked the left end of his mustache further and further into his mouth, and cast sidelong glances at the next box.

> Russian: Когда Вронский опять навел в ту сторону бинокль, он заметил, что княжна Варвара особенно красна, неестественно смеется и беспрестанно оглядывается на соседнюю ложу; Анна же, сложив веер и постукивая им по красному бархату, приглядывается куда-то, но не видит и, очевидно, не хочет видеть того, что происходит в соседней ложе. На лице Яшвина было то выражение, которое бывало на нем, когда он проигрывал. Он насупившись засовывал всё глубже и глубже в рот свой левый ус и косился на ту же соседнюю ложу.

[¶30] In that box on the left were the Kartasovs. Vronsky knew them, and knew that Anna was acquainted with them. Madame Kartasova, a thin little woman, was standing up in her box, and, her back turned upon Anna, she was putting on a mantle that her husband was holding for her. Her face was pale and angry, and she was talking excitedly. Kartasov, a fat, bald man, was continually looking round at Anna, while he attempted to soothe his wife. When the wife had gone out, the husband lingered a long while, and tried to catch Anna’s eye, obviously anxious to bow to her. But Anna, with unmistakable intention, avoided noticing him, and talked to Yashvin, whose cropped head was bent down to her. Kartasov went out without making his salutation, and the box was left empty.

> Russian: В ложе этой, слева, были Картасовы. Вронский знал их и знал, что Анна с ними была знакома. Картасова, худая, маленькая женщина, стояла в своей ложе и, спиной оборотившись к Анне, надевала накидку, подаваемую ей мужем. Лицо ее было бледно и сердито, и она что-то взволнованно говорила. Картасов, толстый, плешивый господин, беспрестанно оглядываясь на Анну, старался успокоить жену. Когда жена вышла, муж долго медлил, отыскивая глазами взгляда Анны и, видимо, желая ей поклониться. Но Анна, очевидно нарочно не замечая его, оборотившись назад, что-то говорила нагнувшемуся к ней стриженою головой Яшвину. Картасов вышел не поклонившись, и ложа осталась пустою.

[¶31] Vronsky could not understand exactly what had passed between the Kartasovs and Anna, but he saw that something humiliating for Anna had happened. He knew this both from what he had seen, and most of all from the face of Anna, who, he could see, was taxing every nerve to carry through the part she had taken up. And in maintaining this attitude of external composure she was completely successful. Anyone who did not know her and her circle, who had not heard all the utterances of the women expressive of commiseration, indignation, and amazement, that she should show herself in society, and show herself so conspicuously with her lace and her beauty, would have admired the serenity and loveliness of this woman without a suspicion that she was undergoing the sensations of a man in the stocks.

> Russian: Вронский не понял того, что именно произошло между Картасовыми и Анной, но он понял, что произошло что-то унизительное для Анны. Он понял это и по тому, что видел, и более всего по лицу Анны, которая, он знал, собрала свои последние силы, чтобы выдерживать взятую на себя роль. И эта роль внешнего спокойствия вполне удавалась ей. Кто не знал ее и ее круга, не слыхал всех выражений соболезнования, негодования и удивления женщин, что она позволила себе показаться в свете и показаться так заметно в своем кружевном уборе и со своей красотой, те любовались спокойствием и красотой этой женщины и не подозревали, что она испытывала чувства человека, выставляемого у позорного столба.

[¶32] Knowing that something had happened, but not knowing precisely what, Vronsky felt a thrill of agonizing anxiety, and hoping to find out something, he went towards his brother’s box. Purposely choosing the way round furthest from Anna’s box, he jostled as he came out against the colonel of his old regiment talking to two acquaintances. Vronsky heard the name of Madame Karenina, and noticed how the colonel hastened to address Vronsky loudly by name, with a meaning glance at his companions.

> Russian: Зная, что что-то случилось, но не зная, что именно, Вронский испытывал мучительную тревогу и, надеясь узнать что-нибудь, пошел в ложу брата. Нарочно выбрав противоположный от ложи Анны пролет партера, он, выходя, столкнулся с бывшим полковым командиром своим, говорившим с двумя знакомыми. Вронский слышал, как было произнесено имя Карениных, и заметил, как поспешил полковой командир громко назвать Вронского, значительно взглянув на говоривших.

[¶33] “Ah, Vronsky! When are you coming to the regiment? We can’t let you off without a supper. You’re one of the old set,” said the colonel of his regiment.

> Russian: — А, Вронский! Когда же в полк? Мы тебя не можем отпустить без пира. Ты самый коренной наш, — сказал полковой командир.

[¶34] “I can’t stop, awfully sorry, another time,” said Vronsky, and he ran upstairs towards his brother’s box.

> Russian: — Не успею, очень жалко, до другого раза, — сказал Вронский и побежал вверх по лестнице в ложу брата.

[¶35] The old countess, Vronsky’s mother, with her steel-gray curls, was in his brother’s box. Varya with the young Princess Sorokina met him in the corridor.

> Russian: Старая графиня, мать Вронского, со своими стальными букольками, была в ложе брата. Варя с княжной Сорокиной встретились ему в коридоре бель-этажа.

[¶36] Leaving the Princess Sorokina with her mother, Varya held out her hand to her brother-in-law, and began immediately to speak of what interested him. She was more excited than he had ever seen her.

> Russian: Проводив княжну Сорокину до матери, Варя подала руку деверю и тотчас же начала говорить с ним о том, что интересовало его. Она была взволнована так, как он редко видал ее.

[¶37] “I think it’s mean and hateful, and Madame Kartasova had no right to do it. Madame Karenina....” she began.

> Russian: — Я нахожу, что это низко и гадко, и madame Картасова не имела никакого права. Madame Каренина... — начала она.

[¶38] “But what is it? I don’t know.”

> Russian: — Да что? Я не знаю.

[¶39] “What? you’ve not heard?”

> Russian: — Как, ты не слышал?

[¶40] “You know I should be the last person to hear of it.”

> Russian: — Ты понимаешь, что я последний об этом услышу.

[¶41] “There isn’t a more spiteful creature than that Madame Kartasova!”

> Russian: — Есть ли злее существо, как эта Картасова?

[¶42] “But what did she do?”

> Russian: — Да что она сделала?

[¶43] “My husband told me.... She has insulted Madame Karenina. Her husband began talking to her across the box, and Madame Kartasova made a scene. She said something aloud, he says, something insulting, and went away.”

> Russian: — Мне муж рассказал... Она оскорбила Каренину. Муж ее через ложу стал говорить с ней, а Картасова сделала ему сцену. Она, говорят, громко сказала что-то оскорбительное и вышла.

[¶44] “Count, your maman is asking for you,” said the young Princess Sorokina, peeping out of the door of the box.

> Russian: — Граф, ваша maman зовет вас, — сказала княжна Сорокина, выглядывая из двери ложи.

[¶45] “I’ve been expecting you all the while,” said his mother, smiling sarcastically. “You were nowhere to be seen.”

> Russian: — А я тебя всё жду, — сказала ему мать, насмешливо улыбаясь. — Тебя совсем не видно.

[¶46] Her son saw that she could not suppress a smile of delight.

> Russian: Сын видел, что она не могла удержать улыбку радости.

[¶47] “Good evening, maman. I have come to you,” he said coldly.

> Russian: — Здравствуйте, maman. Я шел к вам, — сказал он холодно.

[¶48] “Why aren’t you going to _faire la cour à Madame Karenina?_” she went on, when Princess Sorokina had moved away. “_Elle fait sensation. On oublie la Patti pour elle_.”

> Russian: — Что же ты не идешь faire la cour à madame Karenine? прибавила она, когда княжна Сорокина отошла. — Elle fait sensation. On oublie la Patti pour elle.

[¶49] “Maman, I have asked you not to say anything to me of that,” he answered, scowling.

> Russian: — Maman, я вас просил не говорить мне про это, — отвечал он хмурясь.

[¶50] “I’m only saying what everyone’s saying.”

> Russian: — Я говорю то, что говорят все.

[¶51] Vronsky made no reply, and saying a few words to Princess Sorokina, he went away. At the door he met his brother.

> Russian: Вронский ничего не ответил и, сказав несколько слов княжне Сорокиной, вышел. В дверях он встретил брата.

[¶52] “Ah, Alexey!” said his brother. “How disgusting! Idiot of a woman, nothing else.... I wanted to go straight to her. Let’s go together.”

> Russian: — А, Алексей! — сказал брат. — Какая гадость! Дура, больше ничего... Я сейчас хотел к ней итти. Пойдем вместе.

[¶53] Vronsky did not hear him. With rapid steps he went downstairs; he felt that he must do something, but he did not know what. Anger with her for having put herself and him in such a false position, together with pity for her suffering, filled his heart. He went down, and made straight for Anna’s box. At her box stood Stremov, talking to her.

> Russian: Вронский не слушал его. Он быстрыми шагами пошел вниз: он чувствовал, что ему надо что-то сделать, но не знал что. Досада на нее за то, что она ставила себя и его в такое фальшивое положение, вместе с жалостью к ней за ее страдания, волновали его. Он сошел вниз в партер и направился прямо к бенуару Анны. У бенуара стоял Стремов и разговаривал с нею:

[¶54] “There are no more tenors. _Le moule en est brisé!_”

> Russian: — Теноров нет больше. Le moule en est brisé.

[¶55] Vronsky bowed to her and stopped to greet Stremov.

> Russian: Вронский поклонился ей и остановился, здороваясь со Стремовым.

[¶56] “You came in late, I think, and have missed the best song,” Anna said to Vronsky, glancing ironically, he thought, at him.

> Russian: — Вы, кажется, поздно приехали и не слыхали лучшей арии, — сказала Анна Вронскому, насмешливо, как ему показалось, взглянув на него.

[¶57] “I am a poor judge of music,” he said, looking sternly at her.

> Russian: — Я плохой ценитель, — сказал он, строго глядя на нее.

[¶58] “Like Prince Yashvin,” she said smiling, “who considers that Patti sings too loud.”

> Russian: — Как князь Яшвин, — сказала она улыбаясь, — который находит, что Патти поет слишком громко.

[¶59] “Thank you,” she said, her little hand in its long glove taking the playbill Vronsky picked up, and suddenly at that instant her lovely face quivered. She got up and went into the interior of the box.

> Russian: — Благодарю вас, — сказала она, взяв в маленькую руку в длинной перчатке поднятую Вронским афишу, и вдруг в это мгновение красивое лицо ее вздрогнуло. Она встала и пошла в глубь ложи.

[¶60] Noticing in the next act that her box was empty, Vronsky, rousing indignant “hushes” in the silent audience, went out in the middle of a solo and drove home.

> Russian: Заметив, что на следующий акт ложа ее осталась пустою, Вронский, возбуждая шиканье затихшего при звуках каватины театра, вышел из партера и поехал домой.

[¶61] Anna was already at home. When Vronsky went up to her, she was in the same dress as she had worn at the theater. She was sitting in the first armchair against the wall, looking straight before her. She looked at him, and at once resumed her former position.

> Russian: Анна уже была дома. Когда Вронский вошел к ней, она была одна в том самом наряде, в котором она была в театре. Она сидела на первом у стены кресле и смотрела пред собой. Она взглянула на него и тотчас же приняла прежнее положение.

[¶62] “Anna,” he said.

> Russian: — Анна, — сказал он.

[¶63] “You, you are to blame for everything!” she cried, with tears of despair and hatred in her voice, getting up.

> Russian: — Ты, ты виноват во всем! — вскрикнула она со слезами отчаяния и злости в голосе, вставая.

[¶64] “I begged, I implored you not to go, I knew it would be unpleasant....”

> Russian: — Я просил, я умолял тебя не ездить, я знал, что тебе будет неприятно...

[¶65] “Unpleasant!” she cried—“hideous! As long as I live I shall never forget it. She said it was a disgrace to sit beside me.”

> Russian: — Неприятно! — вскрикнула она. — Ужасно! Сколько бы я ни жила, я не забуду этого. Она сказала, что позорно сидеть рядом со мной.

[¶66] “A silly woman’s chatter,” he said: “but why risk it, why provoke?...”

> Russian: — Слова глупой женщины, — сказал он, — но для чего рисковать, вызывать...

[¶67] “I hate your calm. You ought not to have brought me to this. If you had loved me....”

> Russian: — Я ненавижу твое спокойствие. Ты не должен был доводить меня до этого. Если бы ты любил меня...

[¶68] “Anna! How does the question of my love come in?”

> Russian: — Анна! К чему тут вопрос о моей любви...

[¶69] “Oh, if you loved me, as I love, if you were tortured as I am!...” she said, looking at him with an expression of terror.

> Russian: — Да, если бы ты любил меня, как я, если бы ты мучался, как я... — сказала она, с выражением испуга взглядывая на него.

[¶70] He was sorry for her, and angry notwithstanding. He assured her of his love because he saw that this was the only means of soothing her, and he did not reproach her in words, but in his heart he reproached her.

> Russian: Ему жалко было ее и все-таки досадно. Он уверял ее в своей любви, потому что видел, что только одно это может теперь успокоить ее, и не упрекал ее словами, но в душе своей он упрекал ее.

[¶71] And the asseverations of his love, which seemed to him so vulgar that he was ashamed to utter them, she drank in eagerly, and gradually became calmer. The next day, completely reconciled, they left for the country.

> Russian: И те уверения в любви, которые ему казались так пошлы, что ему совестно было выговаривать их, она впивала в себя и понемногу успокоивалась. На другой день после этого, совершенно примиренные, они уехали в деревню.

## 158. Part Six · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/158/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/158/#p-N

### Part Six · Часть шестая

[¶1] Darya Alexandrovna spent the summer with her children at Pokrovskoe, at her sister Kitty Levin’s. The house on her own estate was quite in ruins, and Levin and his wife had persuaded her to spend the summer with them. Stepan Arkadyevitch greatly approved of the arrangement. He said he was very sorry his official duties prevented him from spending the summer in the country with his family, which would have been the greatest happiness for him; and remaining in Moscow, he came down to the country from time to time for a day or two. Besides the Oblonskys, with all their children and their governess, the old princess too came to stay that summer with the Levins, as she considered it her duty to watch over her inexperienced daughter in her _interesting condition_. Moreover, Varenka, Kitty’s friend abroad, kept her promise to come to Kitty when she was married, and stayed with her friend. All of these were friends or relations of Levin’s wife. And though he liked them all, he rather regretted his own Levin world and ways, which was smothered by this influx of the “Shtcherbatsky element,” as he called it to himself. Of his own relations there stayed with him only Sergey Ivanovitch, but he too was a man of the Koznishev and not the Levin stamp, so that the Levin spirit was utterly obliterated.

> Russian: Дарья Александровна проводила лето с детьми в Покровском, у сестры своей Кити Левиной. В ее именьи дом совсем развалился, и Левин с женой уговорили ее провести лето у них. Степан Аркадьич очень одобрил это устройство. Он говорил, что очень сожалеет, что служба мешает ему провести с семейством лето в деревне, что для него было бы высшим счастием, и, оставаясь в Москве, приезжал изредка в деревню на день и два. Кроме Облонских со всеми детьми и гувернанткой, в это лето гостила у Левиных еще старая княгиня, считавшая своим долгом следить за неопытною дочерью, находившеюся в таком положении. Кроме того, Варенька, заграничная приятельница Кити, исполнила свое обещание приехать к ней, когда Кити будет замужем, и гостила у своего друга. Всё это были родные и друзья жены Левина. И хотя он всех их любил, ему немного жалко было своего Левинского мира и порядка, который был заглушаем этим наплывом «Щербацкого элемента», как он говорил себе. Из его родных гостил в это лето у них один Сергей Иванович, но и тот был не Левинского, а Кознышевекого склада человек, так что Левинский дух совершенно уничтожался.

[¶2] In the Levins’ house, so long deserted, there were now so many people that almost all the rooms were occupied, and almost every day it happened that the old princess, sitting down to table, counted them all over, and put the thirteenth grandson or granddaughter at a separate table. And Kitty, with her careful housekeeping, had no little trouble to get all the chickens, turkeys, and geese, of which so many were needed to satisfy the summer appetites of the visitors and children.

> Russian: В Левинском, давно пустынном доме теперь было так много народа, что почти все комнаты были заняты, и почти каждый день старой княгине приходилось, садясь зa стол, пересчитывать всех и отсаживать тринадцатого внука или внучку за особенный столик. И для Кити, старательно занимавшейся хозяйством, было не мало хлопот о приобретении кур, индюшек, уток, которых при летних аппетитах гостей и детей выходило очень много.

[¶3] The whole family were sitting at dinner. Dolly’s children, with their governess and Varenka, were making plans for going to look for mushrooms. Sergey Ivanovitch, who was looked up to by all the party for his intellect and learning, with a respect that almost amounted to awe, surprised everyone by joining in the conversation about mushrooms.

> Russian: Всё семейство сидело за обедом. Дети Долли с гувернанткой и Варенькой делали планы о том, куда итти за грибами. Сергей Иванович, пользовавшийся между всеми гостями уважением к его уму и учености, доходившим почти до поклонения, удивил всех, вмешавшись в разговор о грибах.

[¶4] “Take me with you. I am very fond of picking mushrooms,” he said, looking at Varenka; “I think it’s a very nice occupation.”

> Russian: — И меня возьмите с собой. Я очень люблю ходить за грибами, — сказал он, глядя на Вареньку, — я нахожу, что это очень хорошее занятие.

[¶5] “Oh, we shall be delighted,” answered Varenka, coloring a little. Kitty exchanged meaningful glances with Dolly. The proposal of the learned and intellectual Sergey Ivanovitch to go looking for mushrooms with Varenka confirmed certain theories of Kitty’s with which her mind had been very busy of late. She made haste to address some remark to her mother, so that her look should not be noticed. After dinner Sergey Ivanovitch sat with his cup of coffee at the drawing-room window, and while he took part in a conversation he had begun with his brother, he watched the door through which the children would start on the mushroom-picking expedition. Levin was sitting in the window near his brother.

> Russian: — Что ж, мы очень рады, — покраснев отвечала Варенька. Кити значительно переглянулась с Долли. Предложение ученого и умного Сергея Ивановича итти за грибами с Варенькой подтверждало некоторые предположения Кити, в последнее время очень ее занимавшие. Она поспешила заговорить с матерью, чтобы взгляд ее не был замечен. После обеда Сергей Иванович сел со своею чашкой кофе у окна в гостиной, продолжая начатый разговор с братом и поглядывая на дверь, из которой должны были выйти дети, собиравшиеся за грибами. Левин присел на окне возле брата.

[¶6] Kitty stood beside her husband, evidently awaiting the end of a conversation that had no interest for her, in order to tell him something.

> Russian: Кити стояла возле мужа, очевидно дожидаясь конца неинтересовавшего разговора, чтобы сказать ему что-то.

[¶7] “You have changed in many respects since your marriage, and for the better,” said Sergey Ivanovitch, smiling to Kitty, and obviously little interested in the conversation, “but you have remained true to your passion for defending the most paradoxical theories.”

> Russian: — Ты во многом переменился с тех пор, как женился, и к лучшему, — сказал Сергей Иванович, улыбаясь Кити и, очевидно, мало интересуясь начатым разговором, — но остался верен своей страсти защищать самые парадоксальные темы.

[¶8] “Katya, it’s not good for you to stand,” her husband said to her, putting a chair for her and looking significantly at her.

> Russian: — Катя, тебе не хорошо стоять, — сказал ей муж, подвигая ей стул и значительно глядя на нее.

[¶9] “Oh, and there’s no time either,” added Sergey Ivanovitch, seeing the children running out.

> Russian: — Ну, да, впрочем, и некогда, — прибавил Сергей Иванович, увидав выбегавших детей.

[¶10] At the head of them all Tanya galloped sideways, in her tightly-drawn stockings, and waving a basket and Sergey Ivanovitch’s hat, she ran straight up to him.

> Russian: Впереди всех боком, галопом, в своих натянутых чулках, махая корзинкой и шляпой Сергея Ивановича, прямо на него бежала Таня.

[¶11] Boldly running up to Sergey Ivanovitch with shining eyes, so like her father’s fine eyes, she handed him his hat and made as though she would put it on for him, softening her freedom by a shy and friendly smile.

> Russian: Смело подбежав к Сергею Ивановичу и блестя глазами, столь похожими на прекрасные глаза отца, она подала Сергею Ивановичу его шляпу и сделала вид, что хочет надеть на него, робкою и нежною улыбкой смягчая свою вольность.

[¶12] “Varenka’s waiting,” she said, carefully putting his hat on, seeing from Sergey Ivanovitch’s smile that she might do so.

> Russian: — Варенька ждет, — сказала она, осторожно надевая на него шляпу, по улыбке Сергея Ивановича увидав, что это было можно.

[¶13] Varenka was standing at the door, dressed in a yellow print gown, with a white kerchief on her head.

> Russian: Варенька стояла в дверях, переодетая в желтое ситцевое платье, с повязанным на голове белым платком.

[¶14] “I’m coming, I’m coming, Varvara Andreevna,” said Sergey Ivanovitch, finishing his cup of coffee, and putting into their separate pockets his handkerchief and cigar-case.

> Russian: — Иду, иду, Варвара Андреевна, — сказал Сергей Иванович, допивая из чашки кофей и разбирая по карманам платок и сигарочницу.

[¶15] “And how sweet my Varenka is! eh?” said Kitty to her husband, as soon as Sergey Ivanovitch rose. She spoke so that Sergey Ivanovitch could hear, and it was clear that she meant him to do so. “And how good-looking she is—such a refined beauty! Varenka!” Kitty shouted. “Shall you be in the mill copse? We’ll come out to you.”

> Russian: — А что за прелесть моя Варенька! А? — сказала Кити мужу, как только Сергей Иванович встал. Она сказала это так, что Сергей Иванович мог слышать ее, чего она, очевидно, хотела. — И как она красива, благородно красива! Варенька!— прокричала Кити, — вы будете в мельничном лесу? Мы приедем к вам.

[¶16] “You certainly forget your condition, Kitty,” said the old princess, hurriedly coming out at the door. “You mustn’t shout like that.”

> Russian: — Ты решительно забываешь свое положение, Кити, — проговорила старая княгиня, поспешно выходя из двери. — Тебе нельзя так кричать.

[¶17] Varenka, hearing Kitty’s voice and her mother’s reprimand, went with light, rapid steps up to Kitty. The rapidity of her movement, her flushed and eager face, everything betrayed that something out of the common was going on in her. Kitty knew what this was, and had been watching her intently. She called Varenka at that moment merely in order mentally to give her a blessing for the important event which, as Kitty fancied, was bound to come to pass that day after dinner in the wood.

> Russian: Варенька, услыхав голос Кити и выговор ее матери, быстро легкими шагами подошла к Кити. Быстрота движений, краска, покрывавшая оживленное лицо, — всё показывало, что в ней происходило что-то необыкновенное. Кити знала, чтò было это необыкновенное, и внимательно следила за ней. Она теперь позвала Вареньку только затем, чтобы мысленно благословить ее на то важное событие, которое, по мысли Кити, должно было совершиться нынче после обеда в лесу.

[¶18] “Varenka, I should be very happy if a certain something were to happen,” she whispered as she kissed her.

> Russian: — Варенька, я очень счастлива буду, если случится одна вещь, — шопотом сказала она, целуя ее.

[¶19] “And are you coming with us?” Varenka said to Levin in confusion, pretending not to have heard what had been said.

> Russian: — А вы с нами пойдете? — смутившись сказала Варенька Левину, делая вид, что не слыхала того, что ей было сказано.

[¶20] “I am coming, but only as far as the threshing-floor, and there I shall stop.”

> Russian: — Я пойду, но только до гумна, и там останусь.

[¶21] “Why, what do you want there?” said Kitty.

> Russian: — Ну что тебе за охота? — сказала Кити.

[¶22] “I must go to have a look at the new wagons, and to check the invoice,” said Levin; “and where will you be?”

> Russian: — Нужно новые фуры взглянуть и учесть, — сказал Левин. — А ты где будешь?

[¶23] “On the terrace.”

> Russian: — На террасе.

## 159. Part Six · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/159/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/159/#p-N

[¶0] On the terrace were assembled all the ladies of the party. They always liked sitting there after dinner, and that day they had work to do there too. Besides the sewing and knitting of baby clothes, with which all of them were busy, that afternoon jam was being made on the terrace by a method new to Agafea Mihalovna, without the addition of water. Kitty had introduced this new method, which had been in use in her home. Agafea Mihalovna, to whom the task of jam-making had always been intrusted, considering that what had been done in the Levin household could not be amiss, had nevertheless put water with the strawberries, maintaining that the jam could not be made without it. She had been caught in the act, and was now making jam before everyone, and it was to be proved to her conclusively that jam could be very well made without water.

> Russian: На террасе собралось всё женское общество. Они и вообще любили сидеть там после обеда, но нынче там было еще и дело. Кроме шитья распашенок и вязанья свивальников, которым все были заняты, нынче там варилось варенье по новой для Агафьи Михайловны методе, без прибавления воды. Кити вводила эту новую методу, употреблявшуюся у них дома. Агафья Михайловна, которой прежде было поручено это дело, считая, что то, что делалось в доме Левиных, не могло быть дурно, всё-таки налила воды в клубнику и землянику, утверждая, что это невозможно иначе; она была уличена в этом, и теперь варилась малина при всех, и Агафья Михайловна должна была быть приведена к убеждению, что и без воды варенье выйдет хорошо.

[¶1] Agafea Mihalovna, her face heated and angry, her hair untidy, and her thin arms bare to the elbows, was turning the preserving-pan over the charcoal stove, looking darkly at the raspberries and devoutly hoping they would stick and not cook properly. The princess, conscious that Agafea Mihalovna’s wrath must be chiefly directed against her, as the person responsible for the raspberry jam-making, tried to appear to be absorbed in other things and not interested in the jam, talked of other matters, but cast stealthy glances in the direction of the stove.

> Russian: Агафья Михайловна с разгоряченным и огорченным лицом, спутанными волосами и обнаженными по локоть худыми руками кругообразно покачивала тазик над жаровней и мрачно смотрела на малину, от всей души желая, чтоб она застыла и не проварилась. Княгиня, чувствуя, что на нее, как на главную советницу по варке малины, должен быть направлен гнев Агафьи Михайловны, старалась сделать вид, что она занята другим и не интересуется малиной, говорила о постороннем, но искоса поглядывала на жаровню.

[¶2] “I always buy my maids’ dresses myself, of some cheap material,” the princess said, continuing the previous conversation. “Isn’t it time to skim it, my dear?” she added, addressing Agafea Mihalovna. “There’s not the slightest need for you to do it, and it’s hot for you,” she said, stopping Kitty.

> Russian: — Я на дешевом товаре всегда платья девушкам покупаю сама, — говорила княгиня, продолжая начатый разговор... Не снять ли теперь пенок, голубушка? — прибавила она, обращаясь к Агафье Михайловне. — Совсем тебе не нужно это делать самой, и жарко, — остановила она Кити.

[¶3] “I’ll do it,” said Dolly, and getting up, she carefully passed the spoon over the frothing sugar, and from time to time shook off the clinging jam from the spoon by knocking it on a plate that was covered with yellow-red scum and blood-colored syrup. “How they’ll enjoy this at tea-time!” she thought of her children, remembering how she herself as a child had wondered how it was the grown-up people did not eat what was best of all—the scum of the jam.

> Russian: — Я сделаю, — сказала Долли и, встав, осторожно стала водить ложкой по пенящемуся сахару, изредка, чтоб отлепить от ложки приставшее к ней, постукивая ею по тарелке, покрытой уже разноцветными, желто-розовыми, с подтекающим кровяным сиропом, пенками. «Как они будут это лизать с чаем!» думала она о своих детях, вспоминая, как она сама, бывши ребенком, удивлялась, что большие не едят самого лучшего — пенок.

[¶4] “Stiva says it’s much better to give money.” Dolly took up meanwhile the weighty subject under discussion, what presents should be made to servants. “But....”

> Russian: — Стива говорит, что гораздо лучше давать деньги, — продолжала между тем Долли начатый занимательный разговор о том, как лучше дарить людей, — но...

[¶5] “Money’s out of the question!” the princess and Kitty exclaimed with one voice. “They appreciate a present....”

> Russian: — Как можно деньги! — в один голос заговорили княгиня и Кити. — Они ценят это.

[¶6] “Well, last year, for instance, I bought our Matrona Semyenovna, not a poplin, but something of that sort,” said the princess.

> Russian: — Ну, я, например, в прошлом году купила нашей Матрене Семеновне не поплин, а в роде этого, — сказала княгиня.

[¶7] “I remember she was wearing it on your nameday.”

> Russian: — Я помню, она в ваши именины в нем была.

[¶8] “A charming pattern—so simple and refined,—I should have liked it myself, if she hadn’t had it. Something like Varenka’s. So pretty and inexpensive.”

> Russian: — Премиленький узор; так просто и благородно. Я сама хотела себе сделать, если б у ней не было. В роде как у Вареньки. Так мило и дешево.

[¶9] “Well, now I think it’s done,” said Dolly, dropping the syrup from the spoon.

> Russian: — Ну, теперь, кажется, готово, — сказала Долли, спуская сироп с ложки.

[¶10] “When it sets as it drops, it’s ready. Cook it a little longer, Agafea Mihalovna.”

> Russian: — Когда крендельками, тогда готово. Еще поварите, Агафья Михайловна.

[¶11] “The flies!” said Agafea Mihalovna angrily. “It’ll be just the same,” she added.

> Russian: — Эти мухи! — сердито сказала Агафья Михайловна. — Всё то же будет, — прибавила она.

[¶12] “Ah! how sweet it is! don’t frighten it!” Kitty said suddenly, looking at a sparrow that had settled on the step and was pecking at the center of a raspberry.

> Russian: — Ах, как он мил, не пугайте его!— неожиданно сказала Кити, глядя на воробья, который сел на перила и, перевернув стерженек малины, стал клевать его.

[¶13] “Yes, but you keep a little further from the stove,” said her mother.

> Russian: — Да, но ты бы подальше от жаровни, — сказала мать.

[¶14] “_À propos de Varenka_,” said Kitty, speaking in French, as they had been doing all the while, so that Agafea Mihalovna should not understand them, “you know, mamma, I somehow expect things to be settled today. You know what I mean. How splendid it would be!”

> Russian: — A propos de Варенька, — сказала Кити по-французски, как они и всё время говорили, чтоб Агафья Михайловна не понимала их. — Вы знаете, maman, что я нынче почему-то жду решения. Вы понимаете какое. Как бы хорошо было!

[¶15] “But what a famous matchmaker she is!” said Dolly. “How carefully and cleverly she throws them together!...”

> Russian: — Однако какова мастерица сваха! — сказала Долли.— Как она осторожно и ловко сводит их...

[¶16] “No; tell me, mamma, what do you think?”

> Russian: — Нет, скажите, maman, что вы думаете?

[¶17] “Why, what is one to think? He” (_he_ meant Sergey Ivanovitch) “might at any time have been a match for anyone in Russia; now, of course, he’s not quite a young man, still I know ever so many girls would be glad to marry him even now.... She’s a very nice girl, but he might....”

> Russian: — Да что же думать? Он (он разумелся Сергей Иванович) мог всегда сделать первую партию в России; теперь он уж не так молод, но всё-таки, я знаю, за него и теперь пошли бы многие... Она очень добрая, но он мог бы...

[¶18] “Oh, no, mamma, do understand why, for him and for her too, nothing better could be imagined. In the first place, she’s charming!” said Kitty, crooking one of her fingers.

> Russian: — Нет, вы поймите, мама, почему для него и для нее лучше нельзя придумать. Первое — она прелесть! — сказала Кити, загнув один палец.

[¶19] “He thinks her very attractive, that’s certain,” assented Dolly.

> Russian: — Она очень нравится ему, это верно, — подтвердила Долли.

[¶20] “Then he occupies such a position in society that he has no need to look for either fortune or position in his wife. All he needs is a good, sweet wife—a restful one.”

> Russian: — Потом он такое занимает положение в свете, что ему ни состояние, ни положение в свете его жены совершенно не нужны. Ему нужно одно — хорошую, милую жену, спокойную.

[¶21] “Well, with her he would certainly be restful,” Dolly assented.

> Russian: — Да, уж с ней можно быть спокойным, — подтвердила Долли.

[¶22] “Thirdly, that she should love him. And so it is ... that is, it would be so splendid!... I look forward to seeing them coming out of the forest—and everything settled. I shall see at once by their eyes. I should be so delighted! What do you think, Dolly?”

> Russian: — Третье, чтоб она его любила. И это есть... То есть это так бы хорошо было!.. Жду, что вот они явятся из леса, и всё решится. Я сейчас увижу по глазам. Я бы так рада была! Как ты думаешь, Долли?

[¶23] “But don’t excite yourself. It’s not at all the thing for you to be excited,” said her mother.

> Russian: — Да ты не волнуйся. Тебе совсем не нужно волноваться, — сказала мать.

[¶24] “Oh, I’m not excited, mamma. I fancy he will make her an offer today.”

> Russian: — Да я не волнуюсь, мама. Мне кажется, что он нынче сделает предложение.

[¶25] “Ah, that’s so strange, how and when a man makes an offer!... There is a sort of barrier, and all at once it’s broken down,” said Dolly, smiling pensively and recalling her past with Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ах, это так странно, как и когда мужчина делает предложение... Есть какая-то преграда, и вдруг она прорвется. — сказала Долли, задумчиво улыбаясь и вспоминая свое прошедшее со Степаном Аркадьичем.

[¶26] “Mamma, how did papa make you an offer?” Kitty asked suddenly.

> Russian: — Мама, как вам папа сделал предложение? — вдруг спросила Кити.

[¶27] “There was nothing out of the way, it was very simple,” answered the princess, but her face beamed all over at the recollection.

> Russian: — Ничего необыкновенного не было, очень просто, — отвечала княгиня, но лицо ее всё просияло от этого воспоминания.

[¶28] “Oh, but how was it? You loved him, anyway, before you were allowed to speak?”

> Russian: — Нет, но как? Вы всё-таки его любили, прежде чем вам позволили говорить?

[¶29] Kitty felt a peculiar pleasure in being able now to talk to her mother on equal terms about those questions of such paramount interest in a woman’s life.

> Russian: Кити испытывала особенную прелесть в том, что она с матерью теперь могла говорить, как с равною, об этих самых главных вопросах в жизни женщины.

[¶30] “Of course I did; he had come to stay with us in the country.”

> Russian: — Разумеется, любила; он ездил к нам в деревню.

[¶31] “But how was it settled between you, mamma?”

> Russian: — Но как решилось? Мама?

[¶32] “You imagine, I dare say, that you invented something quite new? It’s always just the same: it was settled by the eyes, by smiles....”

> Russian: — Ты думаешь, верно, что вы что-нибудь новое выдумали? Всё одно и то же: решилось глазами, улыбками...

[¶33] “How nicely you said that, mamma! It’s just by the eyes, by smiles that it’s done,” Dolly assented.

> Russian: — Как вы это хорошо сказали, мама! Именно глазами и улыбками, — подтвердила Долли.

[¶34] “But what words did he say?”

> Russian: — Но какие слова он говорил?

[¶35] “What did Kostya say to you?”

> Russian: — Какие тебе Костя говорил?

[¶36] “He wrote it in chalk. It was wonderful.... How long ago it seems!” she said.

> Russian: — Он писал мелом. Это было удивительно... Как это мне давно кажется! — сказала она.

[¶37] And the three women all fell to musing on the same thing. Kitty was the first to break the silence. She remembered all that last winter before her marriage, and her passion for Vronsky.

> Russian: И три женщины задумались об одном и том же. Кити первая прервала молчание. Ей вспомнилась вся эта последняя пред ее замужеством зима и ее увлечение Вронским.

[¶38] “There’s one thing ... that old love affair of Varenka’s,” she said, a natural chain of ideas bringing her to this point. “I should have liked to say something to Sergey Ivanovitch, to prepare him. They’re all—all men, I mean,” she added, “awfully jealous over our past.”

> Russian: — Одно.... это прежняя пассия Вареньки, — сказала она, по естественной связи мысли вспомнив об этом. — Я хотела сказать как-нибудь Сергею Ивановичу, приготовить его. Они, все мужчины. — прибавила она, — ужасно ревнивы к нашему прошедшему.

[¶39] “Not all,” said Dolly. “You judge by your own husband. It makes him miserable even now to remember Vronsky. Eh? that’s true, isn’t it?” “Yes,” Kitty answered, a pensive smile in her eyes.

> Russian: — Не все, — сказала Долли. — Ты это судишь по своему мужу. Он до сих пор мучается воспоминанием о Вронском. Да? Правда ведь? — Правда, — задумчиво улыбаясь глазами, отвечала Кити.

[¶40] “But I really don’t know,” the mother put in in defense of her motherly care of her daughter, “what there was in your past that could worry him? That Vronsky paid you attentions—that happens to every girl.” “Oh, yes, but we didn’t mean that,” Kitty said, flushing a little.

> Russian: — Только я не знаю, — вступилась княгиня-мать за свое материнское наблюдение за дочерью, — какое же твое прошедшее могло его беспокоить? Что Вронский ухаживал за тобой? Это бывает с каждою девушкой. — Ну, да не про это мы говорим, — покраснев сказала Кити.

[¶41] “No, let me speak,” her mother went on, “why, you yourself would not let me have a talk to Vronsky. Don’t you remember?”

> Russian: — Нет, позволь, — продолжала мать,— и потом ты сама мне не хотела позволить переговорить с Вронским. Помнишь?

[¶42] “Oh, mamma!” said Kitty, with an expression of suffering.

> Russian: — Ах, мама! — с выражением страдания сказала Кити.

[¶43] “There’s no keeping you young people in check nowadays.... Your friendship could not have gone beyond what was suitable. I should myself have called upon him to explain himself. But, my darling, it’s not right for you to be agitated. Please remember that, and calm yourself.”

> Russian: — Теперь вас не удержишь.... Отношения твои и не могли зайти дальше, чем должно; я бы сама вызвала его. Впрочем, тебе, моя душа, не годится волноваться. Пожалуйста, помни это и успокойся.

[¶44] “I’m perfectly calm, maman.”

> Russian: — Я совершенно спокойна, maman.

[¶45] “How happy it was for Kitty that Anna came then,” said Dolly, “and how unhappy for her. It turned out quite the opposite,” she said, struck by her own ideas. “Then Anna was so happy, and Kitty thought herself unhappy. Now it is just the opposite. I often think of her.”

> Russian: — Как счастливо вышло тогда для Кити, что приехала Анна, — сказала Долли, — и как несчастливо для нее. Вот именно наоборот, — прибавила она, пораженная своею мыслью. — Тогда Анна так была счастлива, а Кити себя считала несчастливой. Как совсем наоборот! Я часто о ней думаю.

[¶46] “A nice person to think about! Horrid, repulsive woman—no heart,” said her mother, who could not forget that Kitty had married not Vronsky, but Levin.

> Russian: — Есть о ком думать! Гадкая, отвратительная женщина, без сердца, — сказала мать, не могшая забыть, что Кити вышла не за Вронского, a зa Левина.

[¶47] “What do you want to talk of it for?” Kitty said with annoyance. “I never think about it, and I don’t want to think of it.... And I don’t want to think of it,” she said, catching the sound of her husband’s well-known step on the steps of the terrace.

> Russian: — Что за охота про это говорить, — с досадой сказала Кити, — я об этом не думаю и не хочу думать... И не хочу думать, — повторила она, прислушиваясь к знакомым шагам мужа по лестнице террасы.

[¶48] “What’s that you don’t want to think about?” inquired Levin, coming onto the terrace.

> Russian: — О чем это: и не хочу думать? — спросил Левин, входя на террасу.

[¶49] But no one answered him, and he did not repeat the question.

> Russian: Но никто не ответил ему, и он не повторил вопроса.

[¶50] “I’m sorry I’ve broken in on your feminine parliament,” he said, looking round on everyone discontentedly, and perceiving that they had been talking of something which they would not talk about before him.

> Russian: — Мне жалко, что я расстроил ваше женское царство, — сказал он, недовольно оглянув всех и поняв, что говорили о чем-то таком, чего бы не стали говорить при нем.

[¶51] For a second he felt that he was sharing the feeling of Agafea Mihalovna, vexation at their making jam without water, and altogether at the outside Shtcherbatsky element. He smiled, however, and went up to Kitty.

> Russian: На секунду он почувствовал, что разделяет чувство Агафьи Михайловны, недовольство на то, что варят малину без воды, и вообще на чуждое Щербацкое влияние. Он улыбнулся однако и подошел к Кити.

[¶52] “Well, how are you?” he asked her, looking at her with the expression with which everyone looked at her now.

> Russian: — Ну, что? — спросил он ее, с тем самым выражением глядя на нее, с которым теперь все обращались к ней.

[¶53] “Oh, very well,” said Kitty, smiling, “and how have things gone with you?”

> Russian: — Ничего, прекрасно, — улыбаясь сказала Кити, — а у тебя как?

[¶54] “The wagons held three times as much as the old carts did. Well, are we going for the children? I’ve ordered the horses to be put in.”

> Russian: — Да втрое больше везут, чем телега. Так ехать за детьми? Я велел закладывать.

[¶55] “What! you want to take Kitty in the wagonette?” her mother said reproachfully.

> Russian: — Что ж, ты хочешь Кити на линейке везти? — с упреком сказала мать.

[¶56] “Yes, at a walking pace, princess.”

> Russian: — Да ведь шагом, княгиня.

[¶57] Levin never called the princess “maman” as men often do call their mothers-in-law, and the princess disliked his not doing so. But though he liked and respected the princess, Levin could not call her so without a sense of profaning his feeling for his dead mother.

> Russian: Левин никогда не называл княгиню maman, как это делают зятья, и это было неприятно княгине. Но Левин, несмотря на то, что он очень любил и уважал княгиню, не мог, не осквернив чувства к своей умершей матери, называть ее так.

[¶58] “Come with us, maman,” said Kitty.

> Russian: — Пойдемте с нами, maman, — сказала Кити.

[¶59] “I don’t like to see such imprudence.”

> Russian: — Не хочу я смотреть на эти безрассудства.

[¶60] “Well, I’ll walk then, I’m so well.” Kitty got up and went to her husband and took his hand.

> Russian: — Ну, я пешком пойду. Ведь мне здорово. — Кити встала, подошла к мужу и взяла его за руку.

[¶61] “You may be well, but everything in moderation,” said the princess.

> Russian: — Здорово, но всё в меру, — сказала княгиня.

[¶62] “Well, Agafea Mihalovna, is the jam done?” said Levin, smiling to Agafea Mihalovna, and trying to cheer her up. “Is it all right in the new way?”

> Russian: — Ну что, Агафья Михайловна, готово варенье? — сказал Левин, улыбаясь Агафье Михайловне и желая развеселить ее. — Хорошо по-новому?

[¶63] “I suppose it’s all right. For our notions it’s boiled too long.”

> Russian: — Должно быть, хорошо. По нашему, переварено.

[¶64] “It’ll be all the better, Agafea Mihalovna, it won’t mildew, even though our ice has begun to thaw already, so that we’ve no cool cellar to store it,” said Kitty, at once divining her husband’s motive, and addressing the old housekeeper with the same feeling; “but your pickle’s so good, that mamma says she never tasted any like it,” she added, smiling, and putting her kerchief straight.

> Russian: — Оно и лучше, Агафья Михайловна, не прокиснет, а то у нас лед теперь уж растаял, а беречь негде, — сказала Кити, тотчас же поняв намерение мужа и с тем же чувством обращаясь к старухе. — Зато ваше соленье такое, что мама говорит, нигде такого не едала, — прибавила она, улыбаясь и поправляя на ней косынку.

[¶65] Agafea Mihalovna looked angrily at Kitty.

> Russian: Агафья Михайловна посмотрела на Кити сердито.

[¶66] “You needn’t try to console me, mistress. I need only to look at you with him, and I feel happy,” she said, and something in the rough familiarity of that _with him_ touched Kitty.

> Russian: — Вы меня не утешайте, барыня. Я вот посмотрю на вас с ним, мне и весело, — сказала она, и это грубое выражение с ним, а не с ними тронуло Кити.

[¶67] “Come along with us to look for mushrooms, you will show us the best places.” Agafea Mihalovna smiled and shook her head, as though to say: “I should like to be angry with you too, but I can’t.”

> Russian: — Поедемте с нами за грибами, вы нам местà покажете. — Агафья Михайловна улыбнулась, покачала головой, как бы говоря: «и рада бы посердиться на вас, да нельзя».

[¶68] “Do it, please, by my receipt,” said the princess; “put some paper over the jam, and moisten it with a little rum, and without even ice, it will never go mildewy.”

> Russian: — Сделайте, пожалуйста, по моему совету, — сказала старая княгиня, — сверх варенья положите бумажку и ромом намочите: и безо льда никогда плесени не будет.

## 160. Part Six · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/160/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/160/#p-N

[¶0] Kitty was particularly glad of a chance of being alone with her husband, for she had noticed the shade of mortification that had passed over his face—always so quick to reflect every feeling—at the moment when he had come onto the terrace and asked what they were talking of, and had got no answer.

> Russian: Кити была в особенности рада случаю побыть с глазу на глаз с мужем, потому что она заметила, как тень огорчения пробежала на его так живо всё отражающем лице в ту минуту, как он вошел на террасу и спросил, о чем говорили, и ему не ответили.

[¶1] When they had set off on foot ahead of the others, and had come out of sight of the house onto the beaten dusty road, marked with rusty wheels and sprinkled with grains of corn, she clung faster to his arm and pressed it closer to her. He had quite forgotten the momentary unpleasant impression, and alone with her he felt, now that the thought of her approaching motherhood was never for a moment absent from his mind, a new and delicious bliss, quite pure from all alloy of sense, in the being near to the woman he loved. There was no need of speech, yet he longed to hear the sound of her voice, which like her eyes had changed since she had been with child. In her voice, as in her eyes, there was that softness and gravity which is found in people continually concentrated on some cherished pursuit.

> Russian: Когда они пошли пешком вперед других и вышли из виду дома на накатанную, пыльную и усыпанную ржаными колосьями и зернами дорогу, она крепче оперлась на его руку и прижала ее к себе. Он уже забыл о минутном неприятном впечатлении и наедине с нею испытывал теперь, когда мысль о ее беременности ни на минуту не покидала его, то, еще новое для него и радостное, совершенно чистое от чувственности наслаждение близости к любимой женщине. Говорить было нечего, но ему хотелось слышать звук ее голоса, так же как и взгляд, изменившегося теперь при беременности. В голосе, как и во взгляде, была мягкость и серьезность, подобная той, которая бывает у людей, постоянно сосредоточенных над одним любимым делом.

[¶2] “So you’re not tired? Lean more on me,” said he.

> Russian: — Так ты не устанешь? Упирайся больше, — сказал он.

[¶3] “No, I’m so glad of a chance of being alone with you, and I must own, though I’m happy with them, I do regret our winter evenings alone.”

> Russian: — Нет, я так рада случаю побыть с тобою наедине, и признаюсь, как ни хорошо мне с ними, жалко наших зимних вечеров вдвоем.

[¶4] “That was good, but this is even better. Both are better,” he said, squeezing her hand.

> Russian: — То было хорошо, а это еще лучше. Оба лучше, — сказал он, прижимая ее руку.

[¶5] “Do you know what we were talking about when you came in?”

> Russian: — Ты знаешь, про что мы говорили, когда ты вошел?

[¶6] “About jam?”

> Russian: — Про варенье?

[¶7] “Oh, yes, about jam too; but afterwards, about how men make offers.”

> Russian: — Да, и про варенье; но потом о том, как делают предложение.

[¶8] “Ah!” said Levin, listening more to the sound of her voice than to the words she was saying, and all the while paying attention to the road, which passed now through the forest, and avoiding places where she might make a false step.

> Russian: — А! — сказал Левин, более слушая звук ее голоса, чем слова, которые она говорила, всё время думая о дороге, которая шла теперь лесом, и обходя те места, где бы она могла неверно ступить.

[¶9] “And about Sergey Ivanovitch and Varenka. You’ve noticed?... I’m very anxious for it,” she went on. “What do you think about it?” And she peeped into his face.

> Russian: — И о Сергее Иваныче и Вареньке. Ты заметил?... Я очень желаю этого, — продолжала она. — Как ты об этом думаешь? — И она заглянула ему в лицо.

[¶10] “I don’t know what to think,” Levin answered, smiling. “Sergey seems very strange to me in that way. I told you, you know....”

> Russian: — Не знаю, что думать, — улыбаясь отвечал Левин, — Сергей в этом отношении очень странен для меня. Я ведь рассказывал...

[¶11] “Yes, that he was in love with that girl who died....”

> Russian: — Да, что он был влюблен в эту девушку, которая умерла...

[¶12] “That was when I was a child; I know about it from hearsay and tradition. I remember him then. He was wonderfully sweet. But I’ve watched him since with women; he is friendly, some of them he likes, but one feels that to him they’re simply people, not women.”

> Russian: — Это было, когда я был ребенком; я знаю это по преданиям. Я помню его тогда. Он был удивительно мил. Но с тех пор я наблюдаю его с женщинами: он любезен, некоторые ему нравятся, но чувствуешь, что они для него просто люди, а не женщины.

[¶13] “Yes, but now with Varenka ... I fancy there’s something....”

> Russian: — Да, но теперь с Варенькой.... Кажется, что-то есть...

[¶14] “Perhaps there is.... But one has to know him.... He’s a peculiar, wonderful person. He lives a spiritual life only. He’s too pure, too exalted a nature.”

> Russian: — Может быть, и есть... Но его надо знать... Он особенный, удивительный человек. Он живет одною духовною жизнью. Он слишком чистый и высокой души человек.

[¶15] “Why? Would this lower him, then?”

> Russian: — Как? Разве это унизит его?

[¶16] “No, but he’s so used to a spiritual life that he can’t reconcile himself with actual fact, and Varenka is after all fact.”

> Russian: — Нет, но он так привык жить одною духовною жизнью, что не может примириться с действительностью, а Варенька всё-таки действительность.

[¶17] Levin had grown used by now to uttering his thought boldly, without taking the trouble of clothing it in exact language. He knew that his wife, in such moments of loving tenderness as now, would understand what he meant to say from a hint, and she did understand him.

> Russian: Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова; он знал, что жена в такие любовные минуты, как теперь, поймет, что он хочет сказать, с намека, и она поняла его.

[¶18] “Yes, but there’s not so much of that actual fact about her as about me. I can see that he would never have cared for me. She is altogether spiritual.”

> Russian: — Да, но в ней нет этой действительности, как во мне; я понимаю, что он меня никогда бы не полюбил. Она вся духовная...

[¶19] “Oh, no, he is so fond of you, and I am always so glad when my people like you....”

> Russian: — Ну нет, он тебя так любит, и мне это всегда так приятно, что мои тебя любят...

[¶20] “Yes, he’s very nice to me; but....”

> Russian: — Да, он ко мне добр, но...

[¶21] “It’s not as it was with poor Nikolay ... you really cared for each other,” Levin finished. “Why not speak of him?” he added. “I sometimes blame myself for not; it ends in one’s forgetting. Ah, how terrible and dear he was!... Yes, what were we talking about?” Levin said, after a pause.

> Russian: — Но не так, как с Николенькой покойным... вы полюбили друг друга, — докончил Левин. — Отчего не говорить? — прибавил он. — Я иногда упрекаю себя: кончится тем, что забудешь. Ах, какой был ужасный и прелестный человек... Да, так о чем же мы говорили? — помолчав, сказал Левин.

[¶22] “You think he can’t fall in love,” said Kitty, translating into her own language.

> Russian: — Ты думаешь, что он не может влюбиться, — переводя на свой язык, сказала Кити.

[¶23] “It’s not so much that he can’t fall in love,” Levin said, smiling, “but he has not the weakness necessary.... I’ve always envied him, and even now, when I’m so happy, I still envy him.”

> Russian: — Не то что не может влюбиться, — улыбаясь сказал Левин, — но у него нет той слабости, которая нужна... Я всегда завидовал ему, и теперь даже, когда я так счастлив, всё-таки завидую.

[¶24] “You envy him for not being able to fall in love?”

> Russian: — Завидуешь, что он не может влюбиться?

[¶25] “I envy him for being better than I,” said Levin. “He does not live for himself. His whole life is subordinated to his duty. And that’s why he can be calm and contented.”

> Russian: — Я завидую тому, что он лучше меня, — улыбаясь сказал Левин. — Он живет не для себя. У него вся жизнь подчинена долгу. И потому он может быть спокоен и доволен.

[¶26] “And you?” Kitty asked, with an ironical and loving smile.

> Russian: — А ты? — с насмешливою, любовною улыбкой сказала Кити.

[¶27] She could never have explained the chain of thought that made her smile; but the last link in it was that her husband, in exalting his brother and abasing himself, was not quite sincere. Kitty knew that this insincerity came from his love for his brother, from his sense of shame at being too happy, and above all from his unflagging craving to be better—she loved it in him, and so she smiled.

> Russian: Она никак не могла бы выразить тот ход мыслей, который заставлял ее улыбаться; но последний вывод был тот, что муж ее, восхищающийся братом и унижающий себя пред ним, был неискренен. Кити знала, что эта неискренность его происходила от любви к брату, от чувства совестливости за то, что он слишком счастлив, и в особенности от неоставляющего его желания быть лучше, — она любила это в нем и потому улыбалась.

[¶28] “And you? What are you dissatisfied with?” she asked, with the same smile.

> Russian: — А ты? Чем же ты недоволен? — спросила она с тою же улыбкой.

[¶29] Her disbelief in his self-dissatisfaction delighted him, and unconsciously he tried to draw her into giving utterance to the grounds of her disbelief.

> Russian: Ее недоверие к его недовольству собой радовало его, и он бессознательно вызывал ее на то, чтоб она высказала причины своего недоверия.

[¶30] “I am happy, but dissatisfied with myself....” he said.

> Russian: — Я счастлив, но недоволен собой.... — сказал он.

[¶31] “Why, how can you be dissatisfied with yourself if you are happy?”

> Russian: — Так как же ты можешь быть недоволен, если ты счастлив?

[¶32] “Well, how shall I say?... In my heart I really care for nothing whatever but that you should not stumble—see? Oh, but really you mustn’t skip about like that!” he cried, breaking off to scold her for too agile a movement in stepping over a branch that lay in the path. “But when I think about myself, and compare myself with others, especially with my brother, I feel I’m a poor creature.”

> Russian: — То есть как тебе сказать?... Я по душе ничего не желаю, кроме того, чтобы вот ты не споткнулась. Ах, да ведь нельзя же так прыгать! — прервал он свой разговор упреком за то, что она сделала слишком быстрое движение, переступая через лежавший на тропинке сук. — Но когда я рассуждаю о себе и сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я плох.

[¶33] “But in what way?” Kitty pursued with the same smile. “Don’t you too work for others? What about your co-operative settlement, and your work on the estate, and your book?...”

> Russian: — Да чем же? — с тою же улыбкой продолжала Кити. — Разве ты тоже не делаешь для других? И твои хутора, и твое хозяйство, и твоя книга?...

[¶34] “Oh, but I feel, and particularly just now—it’s your fault,” he said, pressing her hand—“that all that doesn’t count. I do it in a way halfheartedly. If I could care for all that as I care for you!... Instead of that, I do it in these days like a task that is set me.”

> Russian: — Нет, я чувствую и особенно теперь: ты виновата, — сказал он, прижав ее руку, — что это не то. Я делаю это так, слегка. Если б я мог любить всё это дело, как я люблю тебя... а то я последнее время делаю как заданный урок.

[¶35] “Well, what would you say about papa?” asked Kitty. “Is he a poor creature then, as he does nothing for the public good?”

> Russian: — Ну, что ты скажешь про папа? — спросила Кити. — Что же и он плох, потому что ничего не делал для общего дела?

[¶36] “He?—no! But then one must have the simplicity, the straightforwardness, the goodness of your father: and I haven’t got that. I do nothing, and I fret about it. It’s all your doing. Before there was you—and _this_ too,” he added with a glance towards her waist that she understood—“I put all my energies into work; now I can’t, and I’m ashamed; I do it just as though it were a task set me, I’m pretending....”

> Russian: — Он? — нет. Но надо иметь ту простоту, ясность, доброту, как твой отец, а у меня есть ли это? Я не делаю и мучаюсь. Всё это ты наделала. Когда тебя не было и не было еще этого, — сказал он со взглядом на ее живот, который она поняла, — я все свои силы клал на дело; а теперь не могу, и мне совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь...

[¶37] “Well, but would you like to change this minute with Sergey Ivanovitch?” said Kitty. “Would you like to do this work for the general good, and to love the task set you, as he does, and nothing else?”

> Russian: — Ну, а захотел бы ты сейчас променяться с Сергей Иванычем? — сказала Кити. — Захотел бы ты делать это общее дело и любить этот заданный урок, как он, и только?

[¶38] “Of course not,” said Levin. “But I’m so happy that I don’t understand anything. So you think he’ll make her an offer today?” he added after a brief silence.

> Russian: — Разумеется, нет, — сказал Левин. — Впрочем, я так счастлив, что ничего не понимаю. А ты уж думаешь, что он нынче сделает предложение? — прибавил он, помолчав.

[¶39] “I think so, and I don’t think so. Only, I’m awfully anxious for it. Here, wait a minute.” She stooped down and picked a wild camomile at the edge of the path. “Come, count: he does propose, he doesn’t,” she said, giving him the flower.

> Russian: — И думаю, и нет. Только мне ужасно хочется. Вот постой.— Она нагнулась и сорвала на краю дороги дикую ромашку. — Ну, считай: сделает, не сделает предложение, — сказала она, подавая ему цветок.

[¶40] “He does, he doesn’t,” said Levin, tearing off the white petals.

> Russian: — Сделает, не сделает, — говорил Левин, обрывая белые узкие продороженные лепестки.

[¶41] “No, no!” Kitty, snatching at his hand, stopped him. She had been watching his fingers with interest. “You picked off two.”

> Russian: — Нет, нет! — схватив его за руку, остановила его Кити, с волнением следившая за его пальцами. — Ты два оторвал.

[¶42] “Oh, but see, this little one shan’t count to make up,” said Levin, tearing off a little half-grown petal. “Here’s the wagonette overtaking us.”

> Russian: — Ну, зато вот этот маленький не в счет, — сказал Левин, срывая коротенький недоросший лепесток. — Вот и линейка догнала нас.

[¶43] “Aren’t you tired, Kitty?” called the princess.

> Russian: — Не устала ли ты, Кити? — прокричала княгиня.

[¶44] “Not in the least.”

> Russian: — Нисколько.

[¶45] “If you are you can get in, as the horses are quiet and walking.”

> Russian: — А то садись, если лошади смирны, и шагом.

[¶46] But it was not worth while to get in, they were quite near the place, and all walked on together.

> Russian: Но не стоило садиться. Было уже близко, и все пошли пешком.

## 161. Part Six · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/161/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/161/#p-N

[¶0] Varenka, with her white kerchief on her black hair, surrounded by the children, gaily and good-humoredly looking after them, and at the same time visibly excited at the possibility of receiving a declaration from the man she cared for, was very attractive. Sergey Ivanovitch walked beside her, and never left off admiring her. Looking at her, he recalled all the delightful things he had heard from her lips, all the good he knew about her, and became more and more conscious that the feeling he had for her was something special that he had felt long, long ago, and only once, in his early youth. The feeling of happiness in being near her continually grew, and at last reached such a point that, as he put a huge, slender-stalked agaric fungus in her basket, he looked straight into her face, and noticing the flush of glad and alarmed excitement that overspread her face, he was confused himself, and smiled to her in silence a smile that said too much.

> Russian: Варенька в своем белом платке на черных волосах, окруженная детьми, добродушно и весело занятая ими и, очевидно, взволнованная возможностью объяснения с нравящимся ей мужчиной, была очень привлекательна. Сергей Иванович ходил рядом с ней и не переставая любовался ею. Глядя на нее, он вспоминал все те милые речи, которые он слышал от нее, всё, что знал про нее хорошего, и всё более и более сознавал, что чувство, которое он испытывает к ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и один только раз, в первой молодости. Чувство радости от близости к ней, всё усиливаясь, дошло до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный им огромный на тонком корне с завернувшимися краями березовый гриб, он взглянул ей в глаза и, заметив краску радостного и испуганного волнения, покрывшую ее лицо, сам смутился и улыбнулся ей молча такою улыбкой, которая слишком много говорила.

[¶1] “If so,” he said to himself, “I ought to think it over and make up my mind, and not give way like a boy to the impulse of a moment.”

> Russian: «Если так, — сказал он себе,— я должен обдумать и решить, а не отдаваться, как мальчик, увлеченью минуты».

[¶2] “I’m going to pick by myself apart from all the rest, or else my efforts will make no show,” he said, and he left the edge of the forest where they were walking on low silky grass between old birch trees standing far apart, and went more into the heart of the wood, where between the white birch trunks there were gray trunks of aspen and dark bushes of hazel. Walking some forty paces away, Sergey Ivanovitch, knowing he was out of sight, stood still behind a bushy spindle-tree in full flower with its rosy red catkins. It was perfectly still all round him. Only overhead in the birches under which he stood, the flies, like a swarm of bees, buzzed unceasingly, and from time to time the children’s voices were floated across to him. All at once he heard, not far from the edge of the wood, the sound of Varenka’s contralto voice, calling Grisha, and a smile of delight passed over Sergey Ivanovitch’s face. Conscious of this smile, he shook his head disapprovingly at his own condition, and taking out a cigar, he began lighting it. For a long while he could not get a match to light against the trunk of a birch tree. The soft scales of the white bark rubbed off the phosphorus, and the light went out. At last one of the matches burned, and the fragrant cigar smoke, hovering uncertainly in flat, wide coils, stretched away forwards and upwards over a bush under the overhanging branches of a birch tree. Watching the streak of smoke, Sergey Ivanovitch walked gently on, deliberating on his position.

> Russian: — Пойду теперь независимо от всех собирать грибы, а то мои приобретения незаметны, — сказал он и пошел один с опушки леса, где они ходили по шелковистой низкой траве между редкими старыми березами, в середину леса, где между белыми березовыми стволами серели стволы осины и темнели кусты орешника. Отойдя шагов 40 и зайдя за куст бересклета в полном цвету с его розовокрасными сережками, Сергей Иванович, зная, что его не видят, остановился. Вокруг него было совершенно тихо. Только вверху берез, под которыми он стоял, как рой пчел, неумолкаемо шумели мухи, и изредка доносились голоса детей. Вдруг недалеко с края леса прозвучал контральтовый голос Вареньки, звавший Гришу, и радостная улыбка выступила на лицо Сергей Ивановича, Сознав эту улыбку, Сергей Иванович покачал неодобрительно головой на свое состояние и, достав сигару, стал закуривать. Он долго не мог зажечь спичку о ствол березы. Нежная пленка белой коры облепляла фосфор, и огонь тух. Наконец одна из спичек загорелась, и пахучий дым сигары колеблющеюся широкою скатертью определенно потянулся вперед и вверх над кустом под спускавшиеся ветки березы. Следя глазами за полосой дыма, Сергей Иванович пошел тихим шагом, обдумывая свое состояние.

[¶3] “Why not?” he thought. “If it were only a passing fancy or a passion, if it were only this attraction—this mutual attraction (I can call it a _mutual_ attraction), but if I felt that it was in contradiction with the whole bent of my life—if I felt that in giving way to this attraction I should be false to my vocation and my duty ... but it’s not so. The only thing I can say against it is that, when I lost Marie, I said to myself that I would remain faithful to her memory. That’s the only thing I can say against my feeling.... That’s a great thing,” Sergey Ivanovitch said to himself, feeling at the same time that this consideration had not the slightest importance for him personally, but would only perhaps detract from his romantic character in the eyes of others. “But apart from that, however much I searched, I should never find anything to say against my feeling. If I were choosing by considerations of suitability alone, I could not have found anything better.”

> Russian: «Отчего же и нет? — думал он. — Если б это была вспышка или страсть, если б я испытывал только это влечение — это взаимное влечение (я могу сказать взаимное), но чувствовал бы, что оно идет в разрез со всем складом моей жизни, если б я чувствовал, что, отдавшись этому влечению, я изменяю своему призванию и долгу... но этого нет. Одно, что я могу сказать против, это то, что, потеряв Marie, я говорил себе, что останусь верен ее памяти. Одно это я могу сказать против своего чувства... Это важно», говорил себе Сергей Иванович, чувствуя вместе с тем, что это соображение для него лично не могло иметь никакой важности, а разве только портило в глазах других людей его поэтическую роль. «Но, кроме этого, сколько бы я ни искал, я ничего не найду, что бы сказать против моего чувства. Если бы я выбирал одним разумом, я ничего не мог бы найти лучше».

[¶4] However many women and girls he thought of whom he knew, he could not think of a girl who united to such a degree all, positively all, the qualities he would wish to see in his wife. She had all the charm and freshness of youth, but she was not a child; and if she loved him, she loved him consciously as a woman ought to love; that was one thing. Another point: she was not only far from being worldly, but had an unmistakable distaste for worldly society, and at the same time she knew the world, and had all the ways of a woman of the best society, which were absolutely essential to Sergey Ivanovitch’s conception of the woman who was to share his life. Thirdly: she was religious, and not like a child, unconsciously religious and good, as Kitty, for example, was, but her life was founded on religious principles. Even in trifling matters, Sergey Ivanovitch found in her all that he wanted in his wife: she was poor and alone in the world, so she would not bring with her a mass of relations and their influence into her husband’s house, as he saw now in Kitty’s case. She would owe everything to her husband, which was what he had always desired too for his future family life. And this girl, who united all these qualities, loved him. He was a modest man, but he could not help seeing it. And he loved her. There was one consideration against it—his age. But he came of a long-lived family, he had not a single gray hair, no one would have taken him for forty, and he remembered Varenka’s saying that it was only in Russia that men of fifty thought themselves old, and that in France a man of fifty considers himself _dans la force de l’âge_, while a man of forty is _un jeune homme_. But what did the mere reckoning of years matter when he felt as young in heart as he had been twenty years ago? Was it not youth to feel as he felt now, when coming from the other side to the edge of the wood he saw in the glowing light of the slanting sunbeams the gracious figure of Varenka in her yellow gown with her basket, walking lightly by the trunk of an old birch tree, and when this impression of the sight of Varenka blended so harmoniously with the beauty of the view, of the yellow oatfield lying bathed in the slanting sunshine, and beyond it the distant ancient forest flecked with yellow and melting into the blue of the distance? His heart throbbed joyously. A softened feeling came over him. He felt that he had made up his mind. Varenka, who had just crouched down to pick a mushroom, rose with a supple movement and looked round. Flinging away the cigar, Sergey Ivanovitch advanced with resolute steps towards her.

> Russian: Сколько он ни вспоминал женщин и девушек, которых он знал, он не мог вспомнить девушки, которая бы до такой степени соединяла все, именно все качества, которые он, холодно рассуждая, желал видеть в своей жене. Она имела всю прелесть и свежесть молодости, но не была ребенком, и если любила его, то любила сознательно, как должна любить женщина: это было одно. Другое: она была не только далека от светскости, но, очевидно, имела отвращение к свету, а вместе с тем знала свет и имела все те приемы женщины хорошего общества, без которых для Сергея Ивановича была немыслима подруга жизни. Третье: она была религиозна и не как ребенок безотчетно религиозна и добра, какою была, например, Кити; но жизнь ее была основана на религиозных убеждениях. Даже до мелочей Сергей Иванович находил в ней всё то, чего он желал от жены: она была бедна и одинока, так что она не приведет с собой кучу родных и их влияние в дом мужа, как его он видел на Кити, а будет всем обязана мужу, чего он тоже всегда желал для своей будущей семейной жизни. И эта девушка, соединявшая в себе все эти качества, любила его. Он был скромен, но не мог не видеть этого. И он любил ее. Одно соображение против — были его года. Но его порода долговечна, у него не было ни одного седого волоса, ему никто не давал сорока лет, и он помнил, что Варенька говорила, что только в России люди в пятьдесят лет считают себя стариками, а что во Франции пятидесятилетний человек считает себя dans la force de l’âge, a сорокалетний — un jeune homme. Но что значил счет годов, когда он чувствовал себя молодым душой, каким он был двадцать лет тому назад? Разве не молодость было то чувство, которое он испытывал теперь, когда, выйдя с другой стороны опять на край леса, он увидел на ярком свете косых лучей солнца грациозную фигуру Вареньки, в желтом платье и с корзинкой шедшей легким шагом мимо ствола старой березы, и когда это впечатление вида Вареньки слилось в одно с поразившим его своею красотой видом облитого косыми лучами желтеющего овсяного поля и за полем далекого старого леса, испещренного желтизною, тающего в синей дали? Сердце его радостно сжалось. Чувство умиления охватило его. Он почувствовал, что решился. Варенька, только что присевшая, чтобы поднять гриб, гибким движением поднялась и оглянулась. Бросив сигару, Сергей Иванович решительными шагами направился к ней.

## 162. Part Six · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/162/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/162/#p-N

[¶0] “Varvara Andreevna, when I was very young, I set before myself the ideal of the woman I loved and should be happy to call my wife. I have lived through a long life, and now for the first time I have met what I sought—in you. I love you, and offer you my hand.”

> Russian: «Варвара Андреевна, когда я был еще очень молод, я составил себе идеал женщины, которую я полюблю и которую я буду счастлив назвать своею женой. Я прожил длинную жизнь и теперь в первый раз встретил в вас то, чего искал. Я люблю вас и предлагаю вам руку».

[¶1] Sergey Ivanovitch was saying this to himself while he was ten paces from Varvara. Kneeling down, with her hands over the mushrooms to guard them from Grisha, she was calling little Masha.

> Russian: Сергей Иванович говорил себе это в то время, как он был уже в десяти шагах от Вареньки. Опустившись на колени и защищая руками гриб от Гриши, она звала маленькую Машу.

[¶2] “Come here, little ones! There are so many!” she was saying in her sweet, deep voice.

> Russian: — Сюда, сюда! Маленькие! Много! — своим милым грудным голосом говорила она.

[¶3] Seeing Sergey Ivanovitch approaching, she did not get up and did not change her position, but everything told him that she felt his presence and was glad of it.

> Russian: Увидав подходившего Сергея Ивановича, она не поднялась и не переменила положения; но всё говорило ему, что она чувствует его приближение и радуется ему.

[¶4] “Well, did you find some?” she asked from under the white kerchief, turning her handsome, gently smiling face to him.

> Russian: — Что, вы нашли что-нибудь? — спросила она, из-за белого платка поворачивая к нему свое красивое, тихо улыбающееся лицо.

[¶5] “Not one,” said Sergey Ivanovitch. “Did you?”

> Russian: — Ни одного, — сказал Сергей Иванович. — А вы?

[¶6] She did not answer, busy with the children who thronged about her.

> Russian: Она не отвечала ему, занятая детьми, которые окружали ее.

[¶7] “That one too, near the twig,” she pointed out to little Masha a little fungus, split in half across its rosy cap by the dry grass from under which it thrust itself. Varenka got up while Masha picked the fungus, breaking it into two white halves. “This brings back my childhood,” she added, moving apart from the children beside Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Еще этот, подле ветки, — указала она маленькой Маше маленькую сыроежку, перерезанную поперек своей упругой розовой шляпки сухою травинкой, из-под которой она выдиралась. Она встала, когда Маша, разломив на две белые половинки, подняла сыроежку. — Это мне детство напоминает,— прибавила она, отходя от детей рядом с Сергеем Ивановичем.

[¶8] They walked on for some steps in silence. Varenka saw that he wanted to speak; she guessed of what, and felt faint with joy and panic. They had walked so far away that no one could hear them now, but still he did not begin to speak. It would have been better for Varenka to be silent. After a silence it would have been easier for them to say what they wanted to say than after talking about mushrooms. But against her own will, as it were accidentally, Varenka said:

> Russian: Они прошли молча несколько шагов. Варенька видела, что он хотел говорить; она догадывалась о чем и замирала от волнения радости и страха. Они отошли так далеко, что никто уже не мог бы слышать их, но он всё еще не начинал говорить. Вареньке лучше было молчать. После молчания можно было легче сказать то, что они хотели сказать, чем после слов о грибах; но против своей воли, как будто нечаянно, Варенька сказала:

[¶9] “So you found nothing? In the middle of the wood there are always fewer, though.” Sergey Ivanovitch sighed and made no answer. He was annoyed that she had spoken about the mushrooms. He wanted to bring her back to the first words she had uttered about her childhood; but after a pause of some length, as though against his own will, he made an observation in response to her last words.

> Russian: — Так вы ничего не нашли? Впрочем, в середине леса всегда меньше. Сергей Иванович вздохнул и ничего не отвечал. Ему было досадно, что она заговорила о грибах. Он хотел воротить ее к первым словам, которые она сказала о своем детстве; но, как бы против воли своей, помолчав несколько времени, сделал замечание на ее последние слова.

[¶10] “I have heard that the white edible funguses are found principally at the edge of the wood, though I can’t tell them apart.”

> Russian: — Я слышал только, что белые бывают преимущественно на краю, хотя я и не умею отличить белого.

[¶11] Some minutes more passed, they moved still further away from the children, and were quite alone. Varenka’s heart throbbed so that she heard it beating, and felt that she was turning red and pale and red again.

> Russian: Прошло еще несколько минут, они отошли еще дальше от детей и были совершенно одни. Сердце Вареньки билось так, что она слышала удары его и чувствовала, что краснеет, бледнеет и опять краснеет.

[¶12] To be the wife of a man like Koznishev, after her position with Madame Stahl, was to her imagination the height of happiness. Besides, she was almost certain that she was in love with him. And this moment it would have to be decided. She felt frightened. She dreaded both his speaking and his not speaking.

> Russian: Быть женой такого человека, как Кознышев, после своего положения у госпожи Шталь представлялось ей верхом счастья. Кроме того, она почти была уверена, что она влюблена в него. И сейчас это должно было решиться. Ей страшно было. Страшно было и то, что он скажет, и то, что он не скажет.

[¶13] Now or never it must be said—that Sergey Ivanovitch felt too. Everything in the expression, the flushed cheeks and the downcast eyes of Varenka betrayed a painful suspense. Sergey Ivanovitch saw it and felt sorry for her. He felt even that to say nothing now would be a slight to her. Rapidly in his own mind he ran over all the arguments in support of his decision. He even said over to himself the words in which he meant to put his offer, but instead of those words, some utterly unexpected reflection that occurred to him made him ask:

> Russian: Теперь или никогда надо было объясниться; это чувствовал и Сергей Иванович. Всё, во взгляде, в румянце, в опущенных глазах Вареньки, показывало болезненное ожидание. Сергей Иванович видел это и жалел ее. Он чувствовал даже то, что ничего не сказать теперь значило оскорбить ее. Он быстро в уме своем повторял себе все доводы в пользу своего решения. Он повторял себе и слова, которыми он хотел выразить свое предложение; но вместо этих слов, по какому-то неожиданно пришедшему ему соображению, он вдруг спросил:

[¶14] “What is the difference between the ‘birch’ mushroom and the ‘white’ mushroom?”

> Russian: — Какая же разница между белым и березовым?

[¶15] Varenka’s lips quivered with emotion as she answered:

> Russian: Губы Вареньки дрожали от волнения, когда она ответила:

[¶16] “In the top part there is scarcely any difference, it’s in the stalk.”

> Russian: — В шляпке почти нет разницы, но в корне.

[¶17] And as soon as these words were uttered, both he and she felt that it was over, that what was to have been said would not be said; and their emotion, which had up to then been continually growing more intense, began to subside.

> Russian: И как только эти слова были сказаны, и он и она поняли, что дело кончено, что то, что должно было быть сказано, не будет сказано, и волнение их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.

[¶18] “The birch mushroom’s stalk suggests a dark man’s chin after two days without shaving,” said Sergey Ivanovitch, speaking quite calmly now.

> Russian: — Березовый гриб — корень его напоминает двухдневную небритую бороду брюнета, — сказал уже покойно Сергей Иванович.

[¶19] “Yes, that’s true,” answered Varenka smiling, and unconsciously the direction of their walk changed. They began to turn towards the children. Varenka felt both sore and ashamed; at the same time she had a sense of relief.

> Russian: — Да, это правда, — улыбаясь отвечала Варенька, и невольно направление их прогулки изменилось. Они стали приближаться к детям. Вареньке было и больно и стыдно, но вместе с тем она испытывала и чувство облегчения.

[¶20] When he had got home again and went over the whole subject, Sergey Ivanovitch thought his previous decision had been a mistaken one. He could not be false to the memory of Marie.

> Russian: Возвратившись домой и перебирая все доводы, Сергей Иванович нашел, что он рассуждал неправильно. Он не мог изменить памяти Marie.

[¶21] “Gently, children, gently!” Levin shouted quite angrily to the children, standing before his wife to protect her when the crowd of children flew with shrieks of delight to meet them.

> Russian: — Тише, дети, тише! — даже сердито закричал Левин на детей, становясь пред женой, чтобы защитить ее, когда толпа детей с визгом радости разлетелась им навстречу.

[¶22] Behind the children Sergey Ivanovitch and Varenka walked out of the wood. Kitty had no need to ask Varenka; she saw from the calm and somewhat crestfallen faces of both that her plans had not come off.

> Russian: После детей вышли из лесу и Сергей Иванович с Варенькой. Кити не нужно было спрашивать Вареньку; она по спокойным и несколько пристыженным выражениям обоих лиц поняла, что планы ее не сбылись.

[¶23] “Well?” her husband questioned her as they were going home again.

> Russian: — Ну, что? — спросил ее муж, когда они опять возвращались домой.

[¶24] “It doesn’t bite,” said Kitty, her smile and manner of speaking recalling her father, a likeness Levin often noticed with pleasure.

> Russian: — Не берет, — сказала Кити, улыбкой и манерой говорить напоминая отца, что часто с удовольствием замечал в ней Левин.

[¶25] “How doesn’t bite?”

> Russian: — Как не берет?

[¶26] “I’ll show you,” she said, taking her husband’s hand, lifting it to her mouth, and just faintly brushing it with closed lips. “Like a kiss on a priest’s hand.”

> Russian: — Вот так, — сказала она, взяв руку мужа, поднося ее ко рту и дотрогиваясь до нее нераскрытыми губами. — Как у архиерея руку целуют.

[¶27] “Which didn’t it bite with?” he said, laughing.

> Russian: — У кого же не берет? — сказал он смеясь.

[¶28] “Both. But it should have been like this....”

> Russian: — У обоих. А надо, чтобы вот так...

[¶29] “There are some peasants coming....”

> Russian: — Мужики едут...

[¶30] “Oh, they didn’t see.”

> Russian: — Нет, они не видали.

## 163. Part Six · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/163/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/163/#p-N

[¶0] During the time of the children’s tea the grown-up people sat in the balcony and talked as though nothing had happened, though they all, especially Sergey Ivanovitch and Varenka, were very well aware that there had happened an event which, though negative, was of very great importance. They both had the same feeling, rather like that of a schoolboy after an examination, which has left him in the same class or shut him out of the school forever. Everyone present, feeling too that something had happened, talked eagerly about extraneous subjects. Levin and Kitty were particularly happy and conscious of their love that evening. And their happiness in their love seemed to imply a disagreeable slur on those who would have liked to feel the same and could not—and they felt a prick of conscience.

> Russian: Во время детского чая большие сидели на балконе и разговаривали так, как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей Иванович и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но очень важное обстоятельство. Они испытывали оба одинаковое чувство, подобное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена, оставшись в том же классе или навсегда исключенный из заведения. Все присутствующие, чувствуя тоже, что что-то случилось, говорили оживленно о посторонних предметах. Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливыми и любовными в нынешний вечер. И что они были счастливы своею любовью, это заключало в себе неприятный намек на тех, которые того же хотели и не могли, — и им было совестно.

[¶1] “Mark my words, Alexander will not come,” said the old princess.

> Russian: — Попомните мое слово: Alexandre не приедет, — сказала старая княгиня.

[¶2] That evening they were expecting Stepan Arkadyevitch to come down by train, and the old prince had written that possibly he might come too.

> Russian: Нынче вечером ждали с поезда Степана Аркадьича, и старый князь писал, что, может быть, и он приедет.

[¶3] “And I know why,” the princess went on; “he says that young people ought to be left alone for a while at first.”

> Russian: — И я знаю отчего, — продолжала княгиня, — он говорит, что молодых надо оставлять одних на первое время.

[¶4] “But papa has left us alone. We’ve never seen him,” said Kitty. “Besides, we’re not young people!—we’re old, married people by now.”

> Russian: — Да папа и так нас оставил. Мы его не видали, — сказала Кити. — И какие же мы молодые? — мы уже такие старые.

[¶5] “Only if he doesn’t come, I shall say good-bye to you children,” said the princess, sighing mournfully.

> Russian: — Только если он не приедет, и я прощусь с вами, дети, — грустно вздохнув, сказала княгиня.

[¶6] “What nonsense, mamma!” both the daughters fell upon her at once.

> Russian: — Ну, что вам, мама! — напали на нее обе дочери.

[¶7] “How do you suppose he is feeling? Why, now....”

> Russian: — Ты подумай, ему-то каково? Ведь теперь...

[¶8] And suddenly there was an unexpected quiver in the princess’s voice. Her daughters were silent, and looked at one another. “Maman always finds something to be miserable about,” they said in that glance. They did not know that happy as the princess was in her daughter’s house, and useful as she felt herself to be there, she had been extremely miserable, both on her own account and her husband’s, ever since they had married their last and favorite daughter, and the old home had been left empty.

> Russian: И вдруг совершенно неожиданно голос старой княгини задрожал. Дочери замолчали и переглянулись. «Maman всегда найдет себе что-нибудь грустное», сказали они этим взглядом. Они не знали, что, как ни хорошо было княгине у дочери, как она ни чувствовала себя нужною тут, ей было мучительно грустно и за себя и за мужа с тех пор, как они отдали замуж последнюю любимую дочь и гнездо семейное опустело.

[¶9] “What is it, Agafea Mihalovna?” Kitty asked suddenly of Agafea Mihalovna, who was standing with a mysterious air, and a face full of meaning.

> Russian: — Что вам, Агафья Михайловна? — спросила вдруг Кити остановившуюся с таинственным видом и значительным лицом Агафью Михайловну.

[¶10] “About supper.”

> Russian: — Насчет ужина.

[¶11] “Well, that’s right,” said Dolly; “you go and arrange about it, and I’ll go and hear Grisha repeat his lesson, or else he will have nothing done all day.”

> Russian: — Ну вот и прекрасно, — сказала Долли, — ты поди распоряжайся, а я пойду с Гришей повторю его урок. А то он нынче ничего не делал.

[¶12] “That’s my lesson! No, Dolly, I’m going,” said Levin, jumping up.

> Russian: — Это мне урок! Нет, Долли, я пойду, — вскочив, проговорил Левин.

[¶13] Grisha, who was by now at a high school, had to go over the lessons of the term in the summer holidays. Darya Alexandrovna, who had been studying Latin with her son in Moscow before, had made it a rule on coming to the Levins’ to go over with him, at least once a day, the most difficult lessons of Latin and arithmetic. Levin had offered to take her place, but the mother, having once overheard Levin’s lesson, and noticing that it was not given exactly as the teacher in Moscow had given it, said resolutely, though with much embarrassment and anxiety not to mortify Levin, that they must keep strictly to the book as the teacher had done, and that she had better undertake it again herself. Levin was amazed both at Stepan Arkadyevitch, who, by neglecting his duty, threw upon the mother the supervision of studies of which she had no comprehension, and at the teachers for teaching the children so badly. But he promised his sister-in-law to give the lessons exactly as she wished. And he went on teaching Grisha, not in his own way, but by the book, and so took little interest in it, and often forgot the hour of the lesson. So it had been today.

> Russian: Гриша, уже поступивший в гимназию, летом должен был повторять уроки. Дарья Александровна, еще в Москве учившаяся с сыном вместе латинскому языку, приехав к Левиным, за правило себе поставила повторять с ним, хоть раз в день уроки самые трудные из арифметики и латинского. Левин вызвался заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив, что это делается не так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь и стараясь не оскорбить Левина, решительно высказала ему, что надо проходить по книге так, как учитель, и что она лучше будет опять сама это делать. Левину досадно было и на Степана Аркадьича за то, что по его беспечности не он, а мать занималась наблюдением за преподаванием, в котором она ничего не понимала, и на учителей за то, что они так дурно учат детей; но свояченице он обещался вести учение, как она этого хотела. И он продолжал заниматься с Гришей уже не по-своему, а по книге, а потому неохотно и часто забывая время урока. Так было и нынче.

[¶14] “No, I’m going, Dolly, you sit still,” he said. “We’ll do it all properly, like the book. Only when Stiva comes, and we go out shooting, then we shall have to miss it.”

> Russian: — Нет, я пойду, Долли, ты сиди, — сказал он. Мы всё сделаем по порядку, по книжке. Только вот, как Стива приедет, мы на охоту уедем, тогда уж пропустим.

[¶15] And Levin went to Grisha.

> Russian: И Левин пошел к Грише.

[¶16] Varenka was saying the same thing to Kitty. Even in the happy, well-ordered household of the Levins Varenka had succeeded in making herself useful.

> Russian: То же самое сказала Варенька Кити. Варенька и в счастливом благоустроенном доме Левиных сумела быть полезною.

[¶17] “I’ll see to the supper, you sit still,” she said, and got up to go to Agafea Mihalovna.

> Russian: — Я закажу ужин, а вы сидите, — сказала она и встала к Агафье Михайловне.

[¶18] “Yes, yes, most likely they’ve not been able to get chickens. If so, ours....”

> Russian: — Да, да, верно, цыплят не нашли. Тогда своих... — сказала Кити.

[¶19] “Agafea Mihalovna and I will see about it,” and Varenka vanished with her.

> Russian: — Мы рассудим с Агафьей Михайловной, — и Варенька скрылась с нею.

[¶20] “What a nice girl!” said the princess.

> Russian: — Какая милая девушка!— сказала княгиня.

[¶21] “Not nice, maman; she’s an exquisite girl; there’s no one else like her.”

> Russian: — Не милая, maman, а прелесть такая, каких не бывает.

[¶22] “So you are expecting Stepan Arkadyevitch today?” said Sergey Ivanovitch, evidently not disposed to pursue the conversation about Varenka. “It would be difficult to find two sons-in-law more unlike than yours,” he said with a subtle smile. “One all movement, only living in society, like a fish in water; the other our Kostya, lively, alert, quick in everything, but as soon as he is in society, he either sinks into apathy, or struggles helplessly like a fish on land.”

> Russian: — Так вы нынче ждете Степана Аркадьича? — сказал Сергей Иванович, очевидно не желая продолжать разговор о Вареньке. — Трудно найти двух свояков, менее похожих друг на друга, — сказал он с тонкою улыбкой. — Один подвижной, живущий только в обществе, как рыба в воде; другой, наш Костя, живой, быстрый, чуткий на всё, но, как только в обществе, так или замрет или бьется бестолково, как рыба на земле.

[¶23] “Yes, he’s very heedless,” said the princess, addressing Sergey Ivanovitch. “I’ve been meaning, indeed, to ask you to tell him that it’s out of the question for her” (she indicated Kitty) “to stay here; that she positively must come to Moscow. He talks of getting a doctor down....”

> Russian: — Да, он легкомыслен очень, — сказала княгиня, обращаясь к Сергею Ивановичу. — Я хотела именно просить вас поговорить ему, что ей (она указала на Кити) невозможно оставаться здесь, а непременно надо приехать в Москву. Он говорит выписать доктора...

[¶24] “Maman, he’ll do everything; he has agreed to everything,” Kitty said, angry with her mother for appealing to Sergey Ivanovitch to judge in such a matter.

> Russian: — Maman, он всё сделает, он на всё согласен, — с досадой на мать за то, что она призывает в этом деле судьей Сергея Ивановича, сказала Кити.

[¶25] In the middle of their conversation they heard the snorting of horses and the sound of wheels on the gravel. Dolly had not time to get up to go and meet her husband, when from the window of the room below, where Grisha was having his lesson, Levin leaped out and helped Grisha out after him.

> Russian: В середине их разговора в аллее послышалось фырканье лошадей и звук колес по щебню. Не успела еще Долли встать, чтоб итти навстречу мужу, как внизу, из окна комнаты, в которой учился Гриша, выскочил Левин и ссадил Гришу.

[¶26] “It’s Stiva!” Levin shouted from under the balcony. “We’ve finished, Dolly, don’t be afraid!” he added, and started running like a boy to meet the carriage.

> Russian: — Это Стива! — из-под балкона крикнул Левин. — Мы кончили, Долли, не бойся! — прибавил он и, как мальчик, пустился бежать навстречу экипажу.

[¶27] “_Is ea id, ejus, ejus, ejus!_” shouted Grisha, skipping along the avenue.

> Russian: — Is, еа, id, ejus, ejus, ejus, — кричал Гриша, подпрыгивая по аллее.

[¶28] “And someone else too! Papa, of course!” cried Levin, stopping at the entrance of the avenue. “Kitty, don’t come down the steep staircase, go round.”

> Russian: — И еще кто-то. Верно, папа! — прокричал Левин, остановившись у входа в аллею. — Кити, не ходи по крутой лестнице, а кругом.

[¶29] But Levin had been mistaken in taking the person sitting in the carriage for the old prince. As he got nearer to the carriage he saw beside Stepan Arkadyevitch not the prince but a handsome, stout young man in a Scotch cap, with long ends of ribbon behind. This was Vassenka Veslovsky, a distant cousin of the Shtcherbatskys, a brilliant young gentleman in Petersburg and Moscow society. “A capital fellow, and a keen sportsman,” as Stepan Arkadyevitch said, introducing him.

> Russian: Но Левин ошибся, приняв того, кто сидел в коляске, за старого князя. Когда он приблизился к коляске, он увидал рядом со Степаном Аркадьичем не князя, а красивого полного молодого человека в шотландском колпачке, с длинными концами лент назади. Это был Васенька Весловский, троюродный брат Щербацких — петербургско-московский блестящий молодой человек, «отличнейший малый и страстный охотник», как его представил Степан Аркадьич.

[¶30] Not a whit abashed by the disappointment caused by his having come in place of the old prince, Veslovsky greeted Levin gaily, claiming acquaintance with him in the past, and snatching up Grisha into the carriage, lifted him over the pointer that Stepan Arkadyevitch had brought with him.

> Russian: Нисколько не смущенный тем разочарованием, которое он произвел, заменив собою старого князя, Весловский весело поздоровался с Левиным, напоминая прежнее знакомство, и, подхватив в коляску Гришу, перенес его через пойнтера, которого вез с собой Степан Аркадьич.

[¶31] Levin did not get into the carriage, but walked behind. He was rather vexed at the non-arrival of the old prince, whom he liked more and more the more he saw of him, and also at the arrival of this Vassenka Veslovsky, a quite uncongenial and superfluous person. He seemed to him still more uncongenial and superfluous when, on approaching the steps where the whole party, children and grown-up, were gathered together in much excitement, Levin saw Vassenka Veslovsky, with a particularly warm and gallant air, kissing Kitty’s hand.

> Russian: Левин не сел в коляску, а пошел сзади. Ему было немного досадно на то, что не приехал старый князь, которого он чем больше знал, тем больше любил, и на то, что явился этот Васенька Весловский, человек совершенно чужой и лишний. Он показался ему еще тем более чуждым и лишним, что, когда Левин подошел к крыльцу, у которого собралась вся оживленная толпа больших и детей, он увидал, что Васенька Весловский с особенно ласковым и галантным видом целует руку Кити.

[¶32] “Your wife and I are cousins and very old friends,” said Vassenka Veslovsky, once more shaking Levin’s hand with great warmth.

> Russian: — А мы cousins с вашею женой, да и старые знакомые, — сказал Васенька Весловский, опять крепко-крепко пожимая руку Левина.

[¶33] “Well, are there plenty of birds?” Stepan Arkadyevitch said to Levin, hardly leaving time for everyone to utter their greetings. “We’ve come with the most savage intentions. Why, maman, they’ve not been in Moscow since! Look, Tanya, here’s something for you! Get it, please, it’s in the carriage, behind!” he talked in all directions. “How pretty you’ve grown, Dolly,” he said to his wife, once more kissing her hand, holding it in one of his, and patting it with the other.

> Russian: — Ну, что, дичь есть? — обратился к Левину Степан Аркадьич, едва поспевавший каждому сказать приветствие. — Мы вот с ним имеем самые жестокие намерения. — Как же, maman, они с тех пор не были в Москве. — Ну, Таня, вот тебе! — Достань, пожалуйста, в коляске сзади, — на все стороны говорил он. — Как ты посвежела, Долленька, — говорил он жене, еще раз целуя ее руку, удерживая ее в своей и по трепливая сверху другою.

[¶34] Levin, who a minute before had been in the happiest frame of mind, now looked darkly at everyone, and everything displeased him.

> Russian: Левин, за минуту тому назад бывший в самом веселом расположении духа, теперь мрачно смотрел на всех, и всё ему не нравилось.

[¶35] “Who was it he kissed yesterday with those lips?” he thought, looking at Stepan Arkadyevitch’s tender demonstrations to his wife. He looked at Dolly, and he did not like her either.

> Russian: «Кого он вчера целовал этими губами?» думал он, глядя на нежности Степана Аркадьича с женой. Он посмотрел на Долли, и она тоже не понравилась ему.

[¶36] “She doesn’t believe in his love. So what is she so pleased about? Revolting!” thought Levin.

> Russian: «Ведь она не верит его любви. Так чему же она так рада? Отвратительно!» думал Левин.

[¶37] He looked at the princess, who had been so dear to him a minute before, and he did not like the manner in which she welcomed this Vassenka, with his ribbons, just as though she were in her own house.

> Russian: Он посмотрел на княгиню, которая так мила была ему минуту тому назад, и ему не понравилась та манера, с которою она, как к себе в дом, приветствовала этого Васеньку с его лентами.

[¶38] Even Sergey Ivanovitch, who had come out too onto the steps, seemed to him unpleasant with the show of cordiality with which he met Stepan Arkadyevitch, though Levin knew that his brother neither liked nor respected Oblonsky.

> Russian: Даже Сергеи Иванович, который тоже вышел на крыльцо, показался ему неприятен тем притворным дружелюбием, с которым он встретил Степана Аркадьича, тогда как Левин знал, что брат его не любил и не уважал Облонского.

[¶39] And Varenka, even she seemed hateful, with her air _sainte nitouche_ making the acquaintance of this gentleman, while all the while she was thinking of nothing but getting married.

> Russian: И Варенька, и та ему была противна тем, как она с своим видом sainte nitouche знакомилась с этим господином, тогда как только и думала о том, как бы ей выйти замуж.

[¶40] And more hateful than anyone was Kitty for falling in with the tone of gaiety with which this gentleman regarded his visit in the country, as though it were a holiday for himself and everyone else. And, above all, unpleasant was that particular smile with which she responded to his smile.

> Russian: И противнее всех была Кити тем, как она поддалась тому тону веселья, с которым этот господин, как на праздник для себя и для всех, смотрел на свой приезд в деревню, и в особенности неприятна была тою особенною улыбкой, которою она отвечала на его улыбки.

[¶41] Noisily talking, they all went into the house; but as soon as they were all seated, Levin turned and went out.

> Russian: Шумно разговаривая, все пошли в дом; но как только все уселись, Левин повернулся и вышел.

[¶42] Kitty saw something was wrong with her husband. She tried to seize a moment to speak to him alone, but he made haste to get away from her, saying he was wanted at the counting-house. It was long since his own work on the estate had seemed to him so important as at that moment. “It’s all holiday for them,” he thought; “but these are no holiday matters, they won’t wait, and there’s no living without them.”

> Russian: Кити видела, что с мужем что-то сделалось. Она хотела улучить минутку поговорить с ним наедине, но он поспешил уйти от нее, сказав, что ему нужно в контору. Давно уже ему хозяйственные дела не казались так важны, как нынче. «Им там всё праздник — думал он, — а тут дела не праздничные, которые не ждут и без которых жить нельзя».

## 164. Part Six · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164/#p-N

[¶0] Levin came back to the house only when they sent to summon him to supper. On the stairs were standing Kitty and Agafea Mihalovna, consulting about wines for supper.

> Russian: Левин вернулся домой только тогда, когда послали звать его к ужину. На лестнице стояли Кити с Агафьей Михайловной, совещаясь о винах к ужину.

[¶1] “But why are you making all this fuss? Have what we usually do.”

> Russian: — Да что вы такой fuss делаете? Подать, что обыкновенно.

[¶2] “No, Stiva doesn’t drink ... Kostya, stop, what’s the matter?” Kitty began, hurrying after him, but he strode ruthlessly away to the dining-room without waiting for her, and at once joined in the lively general conversation which was being maintained there by Vassenka Veslovsky and Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Нет, Стива не пьет.... Костя, подожди, что с тобой? — заговорила Кити, поспевая за ним, но он безжалостно, не дожидаясь ее, ушел большими шагами в столовую и тотчас же вступил в общий оживленный разговор, который поддерживали там Васенька Весловский и Степан Аркадьич.

[¶3] “Well, what do you say, are we going shooting tomorrow?” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ну что же, завтра едем на охоту? — сказал Степан Аркадьич.

[¶4] “Please, do let’s go,” said Veslovsky, moving to another chair, where he sat down sideways, with one fat leg crossed under him.

> Russian: — Пожалуйста, поедем, сказал Весловский, пересаживаясь боком на другой стул и поджимая под себя жирную ногу.

[¶5] “I shall be delighted, we will go. And have you had any shooting yet this year?” said Levin to Veslovsky, looking intently at his leg, but speaking with that forced amiability that Kitty knew so well in him, and that was so out of keeping with him. “I can’t answer for our finding grouse, but there are plenty of snipe. Only we ought to start early. You’re not tired? Aren’t you tired, Stiva?”

> Russian: — Я очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? — сказал Левин Весловскому, внимательно оглядывая его ногу, но с притворною приятностью, которую так знала в нем Кити и которая так не шла ему. — Дупелей не знаю найдем ли, а бекасов много. Только надо ехать рано. Вы не устанете? Ты не устал, Стива?

[¶6] “Me tired? I’ve never been tired yet. Suppose we stay up all night. Let’s go for a walk!”

> Russian: — Я устал? Никогда еще не уставал. Давайте не спать всю ночь! Пойдемте гулять.

[¶7] “Yes, really, let’s not go to bed at all! Capital!” Veslovsky chimed in.

> Russian: — В самом деле, давайте не спать! отлично! — подтвердил Весловский.

[¶8] “Oh, we all know you can do without sleep, and keep other people up too,” Dolly said to her husband, with that faint note of irony in her voice which she almost always had now with her husband. “But to my thinking, it’s time for bed now.... I’m going, I don’t want supper.”

> Russian: — О, в этом мы уверены, что ты можешь не спать и другим не давать, — сказала Долли мужу с тою чуть заметною иронией, с которою она теперь почти всегда относилась к своему мужу. — А по-моему, уж теперь пора.... Я пойду, я не ужинаю.

[¶9] “No, do stay a little, Dolly,” said Stepan Arkadyevitch, going round to her side behind the table where they were having supper. “I’ve so much still to tell you.”

> Russian: — Нет, ты посиди, Долленька, — сказал Степан Аркадьич, переходя на ее сторону за большим столом, на котором ужинали. — Я тебе еще сколько расскажу!

[¶10] “Nothing really, I suppose.”

> Russian: — Верно, ничего.

[¶11] “Do you know Veslovsky has been at Anna’s, and he’s going to them again? You know they’re hardly fifty miles from you, and I too must certainly go over there. Veslovsky, come here!”

> Russian: — А ты знаешь, Весловский был у Анны. И он опять к ним едет. Ведь они всего в семидесяти верстах от вас. И я тоже непременно съезжу. Весловский, поди сюда!

[¶12] Vassenka crossed over to the ladies, and sat down beside Kitty.

> Russian: Васенька перешел к дамам и сел рядом с Кити.

[¶13] “Ah, do tell me, please; you have stayed with her? How was she?” Darya Alexandrovna appealed to him.

> Russian: — Ах, расскажите, пожалуйста, вы были у нее? Как она? — обратилась к нему Дарья Александровна.

[¶14] Levin was left at the other end of the table, and though never pausing in his conversation with the princess and Varenka, he saw that there was an eager and mysterious conversation going on between Stepan Arkadyevitch, Dolly, Kitty, and Veslovsky. And that was not all. He saw on his wife’s face an expression of real feeling as she gazed with fixed eyes on the handsome face of Vassenka, who was telling them something with great animation.

> Russian: Левин остался на другом конце стола и, не переставая разговаривать с княгиней и Варенькой, видел, что между Степаном Аркадьичем, Долли, Кити и Весловским шел оживленный и таинственный разговор. Мало того, что шел таинственный разговор, он видел в лице своей жены выражение серьезного чувства, когда она, не спуская глаз, смотрела в красивое лицо Васеньки, что-то оживленно рассказывавшего.

[¶15] “It’s exceedingly nice at their place,” Veslovsky was telling them about Vronsky and Anna. “I can’t, of course, take it upon myself to judge, but in their house you feel the real feeling of home.”

> Russian: — Очень у них хорошо, — рассказывал Васенька про Вронского и Анну. — Я, разумеется, не беру на себя судить, но в их доме чувствуешь себя в семье.

[¶16] “What do they intend doing?”

> Russian: — Что ж они намерены делать?

[¶17] “I believe they think of going to Moscow.”

> Russian: — Кажется, на зиму хотят ехать в Москву.

[¶18] “How jolly it would be for us all to go over to them together! When are you going there?” Stepan Arkadyevitch asked Vassenka.

> Russian: — Как бы хорошо нам вместе съехаться у них! Ты когда поедешь? — спросил Степан Аркадьич у Васеньки.

[¶19] “I’m spending July there.”

> Russian: — Я проведу у них июль.

[¶20] “Will you go?” Stepan Arkadyevitch said to his wife.

> Russian: — А ты поедешь? — обратился Степан Аркадьич к жене.

[¶21] “I’ve been wanting to a long while; I shall certainly go,” said Dolly. “I am sorry for her, and I know her. She’s a splendid woman. I will go alone, when you go back, and then I shall be in no one’s way. And it will be better indeed without you.”

> Russian: — Я давно хотела и непременно поеду, — сказала Долли. — Мне ее жалко, и я знаю ее. Она прекрасная женщина. Я поеду одна, когда ты уедешь, и никого этим не стесню. И даже лучше без тебя.

[¶22] “To be sure,” said Stepan Arkadyevitch. “And you, Kitty?”

> Russian: — И прекрасно, — сказал Степан Аркадьич. — А ты, Кити?

[¶23] “I? Why should I go?” Kitty said, flushing all over, and she glanced round at her husband.

> Russian: — Я? Зачем я поеду? — вся вспыхнув, сказала Кити. И оглянулась на мужа.

[¶24] “Do you know Anna Arkadyevna, then?” Veslovsky asked her. “She’s a very fascinating woman.”

> Russian: — А вы знакомы с Анною Аркадьевной? — спросил ее Весловский. — Она очень привлекательная женщина.

[¶25] “Yes,” she answered Veslovsky, crimsoning still more. She got up and walked across to her husband.

> Russian: — Да, — еще более краснея, отвечала она Весловскому, встала и подошла к мужу.

[¶26] “Are you going shooting, then, tomorrow?” she said.

> Russian: — Так ты завтра едешь на охоту? — сказала она.

[¶27] His jealousy had in these few moments, especially at the flush that had overspread her cheeks while she was talking to Veslovsky, gone far indeed. Now as he heard her words, he construed them in his own fashion. Strange as it was to him afterwards to recall it, it seemed to him at the moment clear that in asking whether he was going shooting, all she cared to know was whether he would give that pleasure to Vassenka Veslovsky, with whom, as he fancied, she was in love.

> Russian: Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому румянцу, который покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже далеко ушла. Теперь, слушая ее слова, он их понимал уже по-своему. Как ни странно было ему потом вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно, что если она спрашивает его, едет ли он на охоту, то это интересует ее только потому, чтобы знать, доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его понятиям, уже была влюблена.

[¶28] “Yes, I’m going,” he answered her in an unnatural voice, disagreeable to himself.

> Russian: — Да, я поеду, — ненатуральным, самому себе противным голосом отвечал он ей.

[¶29] “No, better spend the day here tomorrow, or Dolly won’t see anything of her husband, and set off the day after,” said Kitty.

> Russian: — Нет, лучше пробудьте завтра день, а то Долли не видала мужа совсем, а послезавтра поезжайте, — сказала Кити.

[¶30] The motive of Kitty’s words was interpreted by Levin thus: “Don’t separate me from _him_. I don’t care about _your_ going, but do let me enjoy the society of this delightful young man.”

> Russian: Смысл слов Кити теперь уже переводился Левиным так: «Не разлучай меня с ним. Что ты уедешь — мне всё равно, но дай мне насладиться обществом этого прелестного молодого человека».

[¶31] “Oh, if you wish, we’ll stay here tomorrow,” Levin answered, with peculiar amiability.

> Russian: — Ах, если ты хочешь, то мы завтра пробудем, — с особенной приятностью отвечал Левин.

[¶32] Vassenka meanwhile, utterly unsuspecting the misery his presence had occasioned, got up from the table after Kitty, and watching her with smiling and admiring eyes, he followed her.

> Russian: Васенька между тем, нисколько и не подозревая того страдания, которое причинялось его присутствием, вслед за Кити встал от стола и, следя за ней улыбающимся ласковым взглядом, пошел за нею.

[¶33] Levin saw that look. He turned white, and for a minute he could hardly breathe. “How dare he look at my wife like that!” was the feeling that boiled within him.

> Russian: Левин видел этот взгляд. Он побледнел и с минуту не мог перевести дыхания. «Как позволить себе смотреть так на мою жену!» кипело в нем.

[¶34] “Tomorrow, then? Do, please, let us go,” said Vassenka, sitting down on a chair, and again crossing his leg as his habit was.

> Russian: — Так завтра? Поедем, пожалуйста, — сказал Васенька, присаживаясь на стуле и опять подворачивая ногу по своей привычке.

[¶35] Levin’s jealousy went further still. Already he saw himself a deceived husband, looked upon by his wife and her lover as simply necessary to provide them with the conveniences and pleasures of life.... But in spite of that he made polite and hospitable inquiries of Vassenka about his shooting, his gun, and his boots, and agreed to go shooting next day.

> Russian: Ревность Левина еще дальше ушла. Уже он видел себя обманутым мужем, в котором нуждаются жена и любовник только для того, чтобы доставлять им удобства жизни и удовольствия... Но, несмотря на то, он любезно и гостеприимно расспрашивал Васеньку об его охотах, ружье, сапогах и согласился ехать завтра.

[¶36] Happily for Levin, the old princess cut short his agonies by getting up herself and advising Kitty to go to bed. But even at this point Levin could not escape another agony. As he said good-night to his hostess, Vassenka would again have kissed her hand, but Kitty, reddening, drew back her hand and said with a naïve bluntness, for which the old princess scolded her afterwards:

> Russian: На счастье Левина, старая княгиня прекратила его страдания тем, что сама встала и посоветовала Кити итти спать. Но и тут не обошлось без нового страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять хотел поцеловать ее руку, но Кити, покраснев, с наивною грубостью, за которую ей потом выговаривала мать, сказала, отстраняя руку:

[¶37] “We don’t like that fashion.”

> Russian: — Это у нас не принято.

[¶38] In Levin’s eyes she was to blame for having allowed such relations to arise, and still more to blame for showing so awkwardly that she did not like them.

> Russian: В глазах Левина она была виновата в том, что она допустила такие отношения, и еще больше виновата в том, что так неловко показала, что они ей не нравятся.

[¶39] “Why, how can one want to go to bed!” said Stepan Arkadyevitch, who, after drinking several glasses of wine at supper, was now in his most charming and sentimental humor. “Look, Kitty,” he said, pointing to the moon, which had just risen behind the lime trees—“how exquisite! Veslovsky, this is the time for a serenade. You know, he has a splendid voice; we practiced songs together along the road. He has brought some lovely songs with him, two new ones. Varvara Andreevna and he must sing some duets.”

> Russian: — Ну что за охота спать! — сказал Степан Аркадьич, после выпитых за ужином нескольких стаканов вина пришедший в свое самое милое и поэтическое настроение. — Смотри, Кити, — говорил он, указывая на поднимавшуюся из-за лип луну, — что за прелесть! Весловский, вот когда серенаду. Ты знаешь, у него славный голос, мы с ним спелись дорогой. Он привез с собою прекрасные романсы, новые два. С Варварой Андреевной бы спеть.

[¶40] When the party had broken up, Stepan Arkadyevitch walked a long while about the avenue with Veslovsky; their voices could be heard singing one of the new songs.

> Russian: Когда все разошлись, Степан Аркадьич еще долго ходил с Весловским по аллее, и слышались их спевавшиеся на новом романсе голоса.

[¶41] Levin hearing these voices sat scowling in an easy-chair in his wife’s bedroom, and maintained an obstinate silence when she asked him what was wrong. But when at last with a timid glance she hazarded the question: “Was there perhaps something you disliked about Veslovsky?”—it all burst out, and he told her all. He was humiliated himself at what he was saying, and that exasperated him all the more.

> Russian: Слушая эти голоса, Левин насупившись сидел на кресле в спальне жены и упорно молчал на ее вопросы о том, что с ним; но когда наконец она сама, робко улыбаясь, спросила: «Уж не что ли нибудь не понравилось тебе с Весловским?» его прорвало, и он высказал всё; то, что он высказывал, оскорбляло его и потому еще больше его раздражало.

[¶42] He stood facing her with his eyes glittering menacingly under his scowling brows, and he squeezed his strong arms across his chest, as though he were straining every nerve to hold himself in. The expression of his face would have been grim, and even cruel, if it had not at the same time had a look of suffering which touched her. His jaws were twitching, and his voice kept breaking.

> Russian: Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей глазами и прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.

[¶43] “You must understand that I’m not jealous, that’s a nasty word. I can’t be jealous, and believe that.... I can’t say what I feel, but this is awful.... I’m not jealous, but I’m wounded, humiliated that anybody dare think, that anybody dare look at you with eyes like that.”

> Russian: — Ты пойми, что я не ревную: это мерзкое слово. Я не могу ревновать и верить, чтоб... Я не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно... Я не ревную, но я оскорблен, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет смотреть на тебя такими глазами....

[¶44] “Eyes like what?” said Kitty, trying as conscientiously as possible to recall every word and gesture of that evening and every shade implied in them.

> Russian: — Да какими глазами? — говорила Кити, стараясь как можно добросовестнее вспомнить все речи и жесты нынешнего вечера и все их оттенки.

[¶45] At the very bottom of her heart she did think there had been something precisely at the moment when he had crossed over after her to the other end of the table; but she dared not own it even to herself, and would have been even more unable to bring herself to say so to him, and so increase his suffering.

> Russian: Во глубине души она находила, что было что-то именно в ту минуту, как он перешел за ней на другой конец стола, но не смела признаться в этом даже самой себе, тем более не решалась сказать это ему и усилить этим его страдание.

[¶46] “And what can there possibly be attractive about me as I am now?...”

> Russian: — И что же может быть привлекательного во мне, какая я?..

[¶47] “Ah!” he cried, clutching at his head, “you shouldn’t say that!... If you had been attractive then....”

> Russian: — Ах! — вскрикнул он, хватаясь за голову. — Ты бы не говорила!... Значит, если бы ты была привлекательна...

[¶48] “Oh, no, Kostya, oh, wait a minute, oh, do listen!” she said, looking at him with an expression of pained commiseration. “Why, what can you be thinking about! When for me there’s no one in the world, no one, no one!... Would you like me never to see anyone?”

> Russian: — Да нет, Костя, да постой, да послушай! — говорила она, с страдальчески-соболезнующим выражением глядя на него. — Ну, что же ты можешь думать? Когда для меня нет людей, нету, нету!... Ну хочешь ты, чтоб я никого не видала?

[¶49] For the first minute she had been offended at his jealousy; she was angry that the slightest amusement, even the most innocent, should be forbidden her; but now she would readily have sacrificed, not merely such trifles, but everything, for his peace of mind, to save him from the agony he was suffering.

> Russian: В первую минуту ей была оскорбительна его ревность; ей было досадно, что малейшее развлечение, и самое невинное, было ей запрещено; но теперь она охотно пожертвовала бы и не такими пустяками, а всем для его спокойствия, чтоб избавить его от страдания, которое он испытывал.

[¶50] “You must understand the horror and comedy of my position,” he went on in a desperate whisper; “that he’s in my house, that he’s done nothing improper positively except his free and easy airs and the way he sits on his legs. He thinks it’s the best possible form, and so I’m obliged to be civil to him.”

> Russian: — Ты пойми ужас и комизм моего положения, — продолжал он отчаянным шопотом, — что он у меня в доме, что он ничего неприличного собственно ведь не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.

[¶51] “But, Kostya, you’re exaggerating,” said Kitty, at the bottom of her heart rejoicing at the depth of his love for her, shown now in his jealousy.

> Russian: — Но, Костя, ты преувеличиваешь, — говорила Кити, в глубине души радуясь той силе любви к ней, которая выражалась теперь в его ревности.

[¶52] “The most awful part of it all is that you’re just as you always are, and especially now when to me you’re something sacred, and we’re so happy, so particularly happy—and all of a sudden a little wretch.... He’s not a little wretch; why should I abuse him? I have nothing to do with him. But why should my, and your, happiness....”

> Russian: — Ужаснее всего то, что ты — какая ты всегда, и теперь, когда ты такая святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы, и вдруг такая дрянь... Не дрянь, зачем я его браню? Мне до него дела нет. Но за что мое, твое счастие?..

[¶53] “Do you know, I understand now what it’s all come from,” Kitty was beginning.

> Russian: — Знаешь, я понимаю, отчего это сделалось, — начала Кити.

[¶54] “Well, what? what?”

> Russian: — Отчего? отчего?

[¶55] “I saw how you looked while we were talking at supper.”

> Russian: — Я видела, как ты смотрел, когда мы говорили за ужином.

[¶56] “Well, well!” Levin said in dismay.

> Russian: — Ну да, ну да! — испуганно сказал Левин.

[¶57] She told him what they had been talking about. And as she told him, she was breathless with emotion. Levin was silent for a space, then he scanned her pale and distressed face, and suddenly he clutched at his head.

> Russian: Она рассказала ему, о чем они говорили. И, рассказывая это, она задыхалась от волнения. Левин помолчал, потом пригляделся к ее бледному, испуганному лицу и вдруг схватился за голову.

[¶58] “Katya, I’ve been worrying you! Darling, forgive me! It’s madness! Katya, I’m a criminal. And how could you be so distressed at such idiocy?”

> Russian: — Катя, я измучал тебя! Голубчик, прости меня! Это сумасшествие! Катя, я кругом виноват. И можно ли было из такой глупости так мучаться?

[¶59] “Oh, I was sorry for you.”

> Russian: — Нет, мне тебя жалко.

[¶60] “For me? for me? How mad I am!... But why make you miserable? It’s awful to think that any outsider can shatter our happiness.”

> Russian: — Меня? Меня? Что я? Сумасшедший!.. А тебя за что? Это ужасно думать, что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.

[¶61] “It’s humiliating too, of course.”

> Russian: — Разумеется, это-то и оскорбительно...

[¶62] “Oh, then I’ll keep him here all the summer, and will overwhelm him with civility,” said Levin, kissing her hands. “You shall see. Tomorrow.... Oh, yes, we are going tomorrow.”

> Russian: — Нет, так я, напротив, оставлю его нарочно у нас всё лето и буду рассыпаться с ним в любезностях, — говорил Левин, целуя ее руки. — Вот увидишь. Завтра... Да, правда, завтра мы едем.

## 165. Part Six · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/165/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/165/#p-N

[¶0] Next day, before the ladies were up, the wagonette and a trap for the shooting party were at the door, and Laska, aware since early morning that they were going shooting, after much whining and darting to and fro, had sat herself down in the wagonette beside the coachman, and, disapproving of the delay, was excitedly watching the door from which the sportsmen still did not come out. The first to come out was Vassenka Veslovsky, in new high boots that reached half-way up his thick thighs, in a green blouse, with a new Russian leather cartridge-belt, and in his Scotch cap with ribbons, with a brand-new English gun without a sling. Laska flew up to him, welcomed him, and jumping up, asked him in her own way whether the others were coming soon, but getting no answer from him, she returned to her post of observation and sank into repose again, her head on one side, and one ear pricked up to listen. At last the door opened with a creak, and Stepan Arkadyevitch’s spot-and-tan pointer Krak flew out, running round and round and turning over in the air. Stepan Arkadyevitch himself followed with a gun in his hand and a cigar in his mouth. “Good dog, good dog, Krak!” he cried encouragingly to the dog, who put his paws up on his chest, catching at his game bag. Stepan Arkadyevitch was dressed in rough leggings and spats, in torn trousers and a short coat. On his head there was a wreck of a hat of indefinite form, but his gun of a new patent was a perfect gem, and his game bag and cartridge belt, though worn, were of the very best quality.

> Russian: На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле кучера, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из которой все еще не выходили охотники. Первый вышел Васенька Весловский в больших новых сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой блузе, подпоясанной новым, пахнущим кожей патронташем, и в своем колпачке с лентами, и с английским новеньким ружьем без антапок и перевязи. Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась на свой пост ожидания и опять замерла, повернув на бок голову и насторожив одно ухо. Наконец дверь с грохотом отворилась, вылетел, кружась и повертываясь на воздухе, Крак, половопегий пойнтер Степана Аркадьича, и вышел сам Степан Аркадьич с ружьем в руках и с сигарой во рту. «Тубо, тубо, Крак!» покрикивал он ласково на собаку, которая вскидывала ему лапы на живот и грудь, цепляясь ими за ягдташ. Степан Аркадьич был одет в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто. На голове была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка, и ягдташ и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты.

[¶1] Vassenka Veslovsky had had no notion before that it was truly _chic_ for a sportsman to be in tatters, but to have his shooting outfit of the best quality. He saw it now as he looked at Stepan Arkadyevitch, radiant in his rags, graceful, well-fed, and joyous, a typical Russian nobleman. And he made up his mind that next time he went shooting he would certainly adopt the same get-up.

> Russian: Васенька Весловский не понимал прежде этого настоящего охотничьего щегольства — быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего качества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в этих отрепках сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и решил, что он к следующей охоте непременно так устроится.

[¶2] “Well, and what about our host?” he asked.

> Russian: — Ну, а хозяин наш что? — спросил он.

[¶3] “A young wife,” said Stepan Arkadyevitch, smiling.

> Russian: — Молодая жена, — улыбаясь сказал Степан Аркадьич.

[¶4] “Yes, and such a charming one!”

> Russian: — Да, и такая прелестная.

[¶5] “He came down dressed. No doubt he’s run up to her again.”

> Russian: — Он уже был одет. Верно, опять побежал к ней.

[¶6] Stepan Arkadyevitch guessed right. Levin had run up again to his wife to ask her once more if she forgave him for his idiocy yesterday, and, moreover, to beg her for Christ’s sake to be more careful. The great thing was for her to keep away from the children—they might any minute push against her. Then he had once more to hear her declare that she was not angry with him for going away for two days, and to beg her to be sure to send him a note next morning by a servant on horseback, to write him, if it were but two words only, to let him know that all was well with her.

> Russian: Степан Аркадьич угадал. Левин забежал опять к жене спросить у нее еще раз, простила ли она его за вчерашнюю глупость, и еще затем, чтобы попросить ее, чтобы она была ради Христа осторожнее. Главное, от детей была бы дальше, — они всегда могут толкнуть. Потом надо было еще раз получить от нее подтверждение, что она не сердится на него за то, что он уезжает на два дня, и еще просить ее непременно прислать ему записку завтра утром с верховым, написать хоть только два слова, только чтоб он мог знать, что она благополучна.

[¶7] Kitty was distressed, as she always was, at parting for a couple of days from her husband, but when she saw his eager figure, looking big and strong in his shooting-boots and his white blouse, and a sort of sportsman elation and excitement incomprehensible to her, she forgot her own chagrin for the sake of his pleasure, and said good-bye to him cheerfully.

> Russian: Кити, как всегда, больно было на два дня расставаться с мужем; но, увидав его оживленную фигуру, казавшуюся особенно большою и сильною в охотничьих сапогах и белой блузе, и какое-то непонятное ей сияние охотничьего возбуждения, она из-за его радости забыла свое огорчение и весело простилась с ним.

[¶8] “Pardon, gentlemen!” he said, running out onto the steps. “Have you put the lunch in? Why is the chestnut on the right? Well, it doesn’t matter. Laska, down; go and lie down!”

> Russian: — Виноват, господа! — сказал он, выбегая на крыльцо. — Завтрак положили? Зачем рыжего направо? Ну, всё равно. Ласка, брось, пошла сидеть!

[¶9] “Put it with the herd of oxen,” he said to the herdsman, who was waiting for him at the steps with some question. “Excuse me, here comes another villain.”

> Russian: — Пусти в холостое стадо, — обратился он к скотнику, дожидавшемуся его у крыльца с вопросом о валушках. — Виноват, вот еще злодей идет.

[¶10] Levin jumped out of the wagonette, in which he had already taken his seat, to meet the carpenter, who came towards the steps with a rule in his hand.

> Russian: Левин соскочил с катков, на которые он уже сел было, к рядчику-плотнику, с саженью шедшему к крыльцу.

[¶11] “You didn’t come to the counting house yesterday, and now you’re detaining me. Well, what is it?”

> Russian: — Вот вчера не пришел в контору, теперь меня задерживаете. Ну, что?

[¶12] “Would your honor let me make another turning? It’s only three steps to add. And we make it just fit at the same time. It will be much more convenient.”

> Russian: — Прикажите еще поворот сделать. Всего три ступеньки прибавить. И пригоним в самый раз. Много покойнее будет.

[¶13] “You should have listened to me,” Levin answered with annoyance. “I said: Put the lines and then fit in the steps. Now there’s no setting it right. Do as I told you, and make a new staircase.”

> Russian: — Ты бы слушал меня, — с досадой отвечал Левин. — Я говорил, установи тетивы и потом ступени врубай. Теперь не поправишь. Делай, как я велел, — руби новую.

[¶14] The point was that in the lodge that was being built the carpenter had spoiled the staircase, fitting it together without calculating the space it was to fill, so that the steps were all sloping when it was put in place. Now the carpenter wanted, keeping the same staircase, to add three steps.

> Russian: Дело было в том, что в строящемся флигеле рядчик испортил лестницу, срубив ее отдельно и не разочтя подъем, так что ступени все вышли покатые, когда ее поставили на место. Теперь рядчик хотел, оставив ту же лестницу, прибавить три ступени.

[¶15] “It will be much better.”

> Russian: — Много лучше будет.

[¶16] “But where’s your staircase coming out with its three steps?”

> Russian: — Да куда же она у тебя выйдет с тремя ступенями?

[¶17] “Why, upon my word, sir,” the carpenter said with a contemptuous smile. “It comes out right at the very spot. It starts, so to speak,” he said, with a persuasive gesture; “it comes down, and comes down, and comes out.”

> Russian: — Помилуйте-с, — с презрительною улыбкой сказал плотник. — В самую тахту выйдет. Как, значит, возьмется снизу, — с убедительным жестом сказал он, — пойдеть, пойдеть и придеть.

[¶18] “But three steps will add to the length too ... where is it to come out?”

> Russian: — Ведь три ступеньки и в длину прибавят... Куда ж она придет?

[¶19] “Why, to be sure, it’ll start from the bottom and go up and go up, and come out so,” the carpenter said obstinately and convincingly.

> Russian: — Так она, значит, снизу как пойдеть, так и придеть, — упорно и убедительно говорил рядчик.

[¶20] “It’ll reach the ceiling and the wall.”

> Russian: — Под потолок и в стену она придет.

[¶21] “Upon my word! Why, it’ll go up, and up, and come out like this.”

> Russian: — Помилуйте. Ведь снизу пойдеть. Пойдеть, пойдеть и придеть.

[¶22] Levin took out a ramrod and began sketching him the staircase in the dust.

> Russian: Левин достал шомпол и стал по пыли рисовать ему лестницу.

[¶23] “There, do you see?”

> Russian: — Ну, видишь?

[¶24] “As your honor likes,” said the carpenter, with a sudden gleam in his eyes, obviously understanding the thing at last. “It seems it’ll be best to make a new one.”

> Russian: — Как прикажете, — сказал плотник, вдруг просветлев глазами и, очевидно, поняв наконец дело. Видно, приходится новую рубить.

[¶25] “Well, then, do it as you’re told,” Levin shouted, seating himself in the wagonette. “Down! Hold the dogs, Philip!”

> Russian: — Ну, так так и делай, как велено! — крикнул Левин, садясь на катки. — Пошел! Собак держи, Филипп!

[¶26] Levin felt now at leaving behind all his family and household cares such an eager sense of joy in life and expectation that he was not disposed to talk. Besides that, he had that feeling of concentrated excitement that every sportsman experiences as he approaches the scene of action. If he had anything on his mind at that moment, it was only the doubt whether they would start anything in the Kolpensky marsh, whether Laska would show to advantage in comparison with Krak, and whether he would shoot well that day himself. Not to disgrace himself before a new spectator—not to be outdone by Oblonsky—that too was a thought that crossed his brain.

> Russian: Левин испытывал теперь, оставив позади себя все заботы семейные и хозяйственные, такое сильное чувство радости жизни и ожиданья, что ему не хотелось говорить. Кроме того, он испытывал то чувство сосредоточенного волнения, которое испытывает всякий охотник, приближаясь к месту действия. Если его что и занимало теперь, то лишь вопросы о том, найдут ли они что в Колпенском болоте, о том, какова окажется Ласка в сравнении с Краком, и как-то самому ему удастся стрелять нынче. Как бы не осрамиться ему пред новым человеком? Как бы Облонский не обстрелял его? — тоже приходило ему в голову.

[¶27] Oblonsky was feeling the same, and he too was not talkative. Vassenka Veslovsky kept up alone a ceaseless flow of cheerful chatter. As he listened to him now, Levin felt ashamed to think how unfair he had been to him the day before. Vassenka was really a nice fellow, simple, good-hearted, and very good-humored. If Levin had met him before he was married, he would have made friends with him. Levin rather disliked his holiday attitude to life and a sort of free and easy assumption of elegance. It was as though he assumed a high degree of importance in himself that could not be disputed, because he had long nails and a stylish cap, and everything else to correspond; but this could be forgiven for the sake of his good nature and good breeding. Levin liked him for his good education, for speaking French and English with such an excellent accent, and for being a man of his world.

> Russian: Облонский испытывал подобное же чувство и был тоже неразговорчив. Один Васенька Весловский не переставая весело разговаривал. Теперь, слушая его, Левину совестно было вспомнить, как он был неправ к нему вчера. Васенька был действительно славный малый, простой, добродушный и очень веселый. Если бы Левин сошелся с ним холостым, он бы сблизился с ним. Было немножко неприятно Левину его праздничное отношение к жизни и какая-то развязность элегантности. Как будто он признавал за собой высокое несомненное значение за то, что у него были длинны ногти, и шапочка, и остальное соответствующее; но это можно было извинить за его добродушие и порядочность. Он нравился Левину своим хорошим воспитанием, отличным выговором на французском и английском языках и тем, что он был человек его мира.

[¶28] Vassenka was extremely delighted with the left horse, a horse of the Don Steppes. He kept praising him enthusiastically. “How fine it must be galloping over the steppes on a steppe horse! Eh? isn’t it?” he said. He had imagined riding on a steppe horse as something wild and romantic, and it turned out nothing of the sort. But his simplicity, particularly in conjunction with his good looks, his amiable smile, and the grace of his movements, was very attractive. Either because his nature was sympathetic to Levin, or because Levin was trying to atone for his sins of the previous evening by seeing nothing but what was good in him, anyway he liked his society.

> Russian: Васеньке чрезвычайно понравилась степная донская лошадь на левой пристяжке. Он всё восхищался ею: — Как хорошо верхом на степной лошади скакать по степи. А? Не правда ли?— говорил он. Что-то такое он представлял себе в езде на степной лошади дикое, поэтическое, из которого ничего не выходило; но наивность его, в особенности в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией движений, была очень привлекательна. Оттого ли, что натура его была симпатична Левину, или потому, что Левин старался в искупление вчерашнего греха найти в нем всё хорошее, Левину было приятно с ним.

[¶29] After they had driven over two miles from home, Veslovsky all at once felt for a cigar and his pocketbook, and did not know whether he had lost them or left them on the table. In the pocketbook there were thirty-seven pounds, and so the matter could not be left in uncertainty.

> Russian: Отъехав три версты, Весловский вдруг хватился сигар и бумажника и не знал, потерял ли их или оставил на столе. В бумажнике было триста семьдесят рублей, и потому нельзя было так оставить этого.

[¶30] “Do you know what, Levin, I’ll gallop home on that left trace-horse. That will be splendid. Eh?” he said, preparing to get out.

> Russian: — Знаете что, Левин, я на этой донской пристяжной проскачу домой. Это будет отлично. А? — говорил он, уже готовясь влезать.

[¶31] “No, why should you?” answered Levin, calculating that Vassenka could hardly weigh less than seventeen stone. “I’ll send the coachman.”

> Russian: — Нет, зачем же? — отвечал Левин, рассчитавший, что в Васеньке должно быть не менее шести пудов веса. — Я кучера пошлю.

[¶32] The coachman rode back on the trace-horse, and Levin himself drove the remaining pair.

> Russian: Кучер поехал на пристяжной, а Левин стал сам править парой.

## 166. Part Six · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/166/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/166/#p-N

[¶0] “Well, now what’s our plan of campaign? Tell us all about it,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ну, какой же наш маршрут? Расскажи-ка хорошенько, — сказал Степан Аркадьич.

[¶1] “Our plan is this. Now we’re driving to Gvozdyov. In Gvozdyov there’s a grouse marsh on this side, and beyond Gvozdyov come some magnificent snipe marshes where there are grouse too. It’s hot now, and we’ll get there—it’s fifteen miles or so—towards evening and have some evening shooting; we’ll spend the night there and go on tomorrow to the bigger moors.”

> Russian: — План следующий: теперь мы едем до Гвоздева. В Гвоздеве болото дупелиное по сю сторону, а за Гвоздевым идут чудные бекасиные болота, и дупеля бывают. Теперь жарко, и мы к вечеру (двадцать верст) приедем и возьмем вечернее поле; переночуем, а уже завтра в большие болота.

[¶2] “And is there nothing on the way?”

> Russian: — А дорогой разве ничего нет?

[¶3] “Yes; but we’ll reserve ourselves; besides it’s hot. There are two nice little places, but I doubt there being anything to shoot.”

> Russian: — Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные два местечка, да едва ли есть что.

[¶4] Levin would himself have liked to go into these little places, but they were near home; he could shoot them over any time, and they were only little places—there would hardly be room for three to shoot. And so, with some insincerity, he said that he doubted there being anything to shoot. When they reached a little marsh Levin would have driven by, but Stepan Arkadyevitch, with the experienced eye of a sportsman, at once detected reeds visible from the road.

> Russian: Левину самому хотелось зайти в эти местечки, но местечки были от дома близкие, он всегда мог взять их, и местечки были маленькие, — троим негде стрелять. И потому он кривил душой, говоря, что едва ли есть что. Поравнявшись с маленьким болотцем, Левин хотел проехать мимо, но опытный охотничий глаз Степана Аркадьича тотчас же рассмотрел видную с дороги мочежину.

[¶5] “Shan’t we try that?” he said, pointing to the little marsh.

> Russian: — Не заедем ли? — сказал он, указывая на болотце.

[¶6] “Levin, do, please! how delightful!” Vassenka Veslovsky began begging, and Levin could but consent.

> Russian: — Левин, пожалуйста! как отлично! — стал просить Васенька Весловский, и Левин не мог не согласиться.

[¶7] Before they had time to stop, the dogs had flown one before the other into the marsh.

> Russian: Не успели они остановиться, как собаки, перегоняя одна другую, уже летели к болоту.

[¶8] “Krak! Laska!...”

> Russian: — Крак! Ласка!..

[¶9] The dogs came back.

> Russian: Собаки вернулись.

[¶10] “There won’t be room for three. I’ll stay here,” said Levin, hoping they would find nothing but peewits, who had been startled by the dogs, and turning over in their flight, were plaintively wailing over the marsh.

> Russian: — Втроем тесно будет. Я побуду здесь, — сказал Левин, надеясь, что они ничего не найдут, кроме чибисов, которые поднялись от собак и, перекачиваясь на лету, жалобно плакали над болотом.

[¶11] “No! Come along, Levin, let’s go together!” Veslovsky called.

> Russian: — Нет! Пойдемте, Левин, пойдем вместе! — звал Весловский.

[¶12] “Really, there’s not room. Laska, back, Laska! You won’t want another dog, will you?”

> Russian: — Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно другой собаки?

[¶13] Levin remained with the wagonette, and looked enviously at the sportsmen. They walked right across the marsh. Except little birds and peewits, of which Vassenka killed one, there was nothing in the marsh.

> Russian: Левин остался у линейки и с завистью смотрел на охотников. Охотники прошли всё болотце. Кроме курочки и чибисов, из которых одного убил Васенька, ничего не было в болоте.

[¶14] “Come, you see now that it was not that I grudged the marsh,” said Levin, “only it’s wasting time.”

> Russian: — Ну вот видите, что я не жалел болота, — сказал Левин,— только время терять.

[¶15] “Oh, no, it was jolly all the same. Did you see us?” said Vassenka Veslovsky, clambering awkwardly into the wagonette with his gun and his peewit in his hands. “How splendidly I shot this bird! Didn’t I? Well, shall we soon be getting to the real place?”

> Russian: — Нет, всё-таки весело. Вы видели? — говорил Васенька Весловский, неловко влезая на катки с ружьем и чибисом в руках. — Как я славно убил этого! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на настоящее?

[¶16] The horses started off suddenly, Levin knocked his head against the stock of someone’s gun, and there was the report of a shot. The gun did actually go off first, but that was how it seemed to Levin. It appeared that Vassenka Veslovsky had pulled only one trigger, and had left the other hammer still cocked. The charge flew into the ground without doing harm to anyone. Stepan Arkadyevitch shook his head and laughed reprovingly at Veslovsky. But Levin had not the heart to reprove him. In the first place, any reproach would have seemed to be called forth by the danger he had incurred and the bump that had come up on Levin’s forehead. And besides, Veslovsky was at first so naïvely distressed, and then laughed so good-humoredly and infectiously at their general dismay, that one could not but laugh with him.

> Russian: Вдруг лошади рванулись, Левин ударился головой о ствол чьего-то ружья, и раздался выстрел. Выстрел, собственно, раздался прежде, но так показалось Левину. Дело было в том, что Васенька Весловский, спуская курки, жал одну гашетку, а придерживал другой курок. Заряд влетел в землю, никому не сделав вреда. Степан Аркадьич покачал головой и посмеялся укоризненно Весловскому. Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых, всякий упрек показался бы вызванным миновавшею опасностью и шишкой, которая вскочила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский был так наивно огорчен сначала и потом так смеялся добродушно и увлекательно их общему переполоху, что нельзя было самому не смеяться.

[¶17] When they reached the second marsh, which was fairly large, and would inevitably take some time to shoot over, Levin tried to persuade them to pass it by. But Veslovsky again overpersuaded him. Again, as the marsh was narrow, Levin, like a good host, remained with the carriage.

> Russian: Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно велико и должно было взять много времени, Левин уговаривал не выходить. Но Весловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как гостеприимный хозяин, остался у экипажей.

[¶18] Krak made straight for some clumps of sedge. Vassenka Veslovsky was the first to run after the dog. Before Stepan Arkadyevitch had time to come up, a grouse flew out. Veslovsky missed it and it flew into an unmown meadow. This grouse was left for Veslovsky to follow up. Krak found it again and pointed, and Veslovsky shot it and went back to the carriage. “Now you go and I’ll stay with the horses,” he said.

> Russian: Прямо с прихода Крак потянул к кочкам. Васенька Весловский первый побежал за собакой. И не успел Степан Аркадьич подойти, как уж вылетел дупель. Весловский сделал промах, и дупель пересел в некошенный луг. Весловскому предоставлен был этот дупель. Крак опять нашел его, стал, и Весловский убил его и вернулся к экипажам. — Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми, — сказал он.

[¶19] Levin had begun to feel the pangs of a sportsman’s envy. He handed the reins to Veslovsky and walked into the marsh.

> Russian: Левина начинала разбирать охотничья зависть. Он передал вожжи Весловскому и пошел в болото.

[¶20] Laska, who had been plaintively whining and fretting against the injustice of her treatment, flew straight ahead to a hopeful place that Levin knew well, and that Krak had not yet come upon.

> Russian: Ласка, уже давно жалобно визжавшая и жаловавшаяся на несправедливость, понеслась вперед прямо к надежному, знакомому Левину кочкарнику, в который не заходил Крак.

[¶21] “Why don’t you stop her?” shouted Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Что ж ты ее не остановишь? — крикнул Степан Аркадьич.

[¶22] “She won’t scare them,” answered Levin, sympathizing with his bitch’s pleasure and hurrying after her.

> Russian: — Она не спугнет, — отвечал Левин, радуясь на собаку и спеша за нею.

[¶23] As she came nearer and nearer to the familiar breeding places there was more and more earnestness in Laska’s exploration. A little marsh bird did not divert her attention for more than an instant. She made one circuit round the clump of reeds, was beginning a second, and suddenly quivered with excitement and became motionless.

> Russian: В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам, становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками, начала другой и вдруг вздрогнула и замерла.

[¶24] “Come, come, Stiva!” shouted Levin, feeling his heart beginning to beat more violently; and all of a sudden, as though some sort of shutter had been drawn back from his straining ears, all sounds, confused but loud, began to beat on his hearing, losing all sense of distance. He heard the steps of Stepan Arkadyevitch, mistaking them for the tramp of the horses in the distance; he heard the brittle sound of the twigs on which he had trodden, taking this sound for the flying of a grouse. He heard too, not far behind him, a splashing in the water, which he could not explain to himself.

> Russian: — Иди, иди, Стива! — крикнул Левин, чувствуя, как сердце у него начинает сильнее биться и как вдруг, как будто какая-то задвижка отодвинулась в его напряженном слухе, все звуки, потеряв меру расстояния, беспорядочно, но ярко стали поражать его. Он слышал шаги Степана Аркадьича, принимая их за дальний топот лошадей, слышал хрупкий звук оторвавшегося с кореньями угла кочки, на которую он наступил, принимая этот звук за полет дупеля. Слышал тоже сзади недалеко какое-то шлепанье по воде, в котором он не мог дать себе отчета.

[¶25] Picking his steps, he moved up to the dog.

> Russian: Выбирая место для ноги, он подвигался к собаке.

[¶26] “Fetch it!”

> Russian: — Пиль!

[¶27] Not a grouse but a snipe flew up from beside the dog. Levin had lifted his gun, but at the very instant when he was taking aim, the sound of splashing grew louder, came closer, and was joined with the sound of Veslovsky’s voice, shouting something with strange loudness. Levin saw he had his gun pointed behind the snipe, but still he fired.

> Russian: Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки. Левин повел ружьем, но в то самое время как он целился, тот самый звук шлепанья по воде усилился, приблизился, и к нему присоединился голос Весловского, что-то странно громко кричавшего. Левин видел, что он берет ружьем сзади бекаса, но всё-таки выстрелил.

[¶28] When he had made sure he had missed, Levin looked round and saw the horses and the wagonette not on the road but in the marsh.

> Russian: Убедившись в том, что сделан промах, Левин оглянулся и увидал, что лошади с катками уже не на дороге, а в болоте.

[¶29] Veslovsky, eager to see the shooting, had driven into the marsh, and got the horses stuck in the mud.

> Russian: Весловский, желая видеть стрельбу, заехал в болото и увязил лошадей.

[¶30] “Damn the fellow!” Levin said to himself, as he went back to the carriage that had sunk in the mire. “What did you drive in for?” he said to him dryly, and calling the coachman, he began pulling the horses out.

> Russian: — И чорт его носит! — проговорил про себя Левин, возвращаясь к завязшему экипажу. — Зачем вы поехали? — сухо сказал он ему и, кликнув кучера, принялся выпрастывать лошадей.

[¶31] Levin was vexed both at being hindered from shooting and at his horses getting stuck in the mud, and still more at the fact that neither Stepan Arkadyevitch nor Veslovsky helped him and the coachman to unharness the horses and get them out, since neither of them had the slightest notion of harnessing. Without vouchsafing a syllable in reply to Vassenka’s protestations that it had been quite dry there, Levin worked in silence with the coachman at extricating the horses. But then, as he got warm at the work and saw how assiduously Veslovsky was tugging at the wagonette by one of the mud-guards, so that he broke it indeed, Levin blamed himself for having under the influence of yesterday’s feelings been too cold to Veslovsky, and tried to be particularly genial so as to smooth over his chilliness. When everything had been put right, and the carriage had been brought back to the road, Levin had the lunch served.

> Russian: Левину было досадно и то, что ему помешали стрелять, и то, что увязили его лошадей, и то, главное, что, для того чтобы выпростать лошадей, отпречь их, ни Степан Аркадьич, ни Весловский не помогали ему и кучеру, так как не имели ни тот, ни другой ни малейшего понятия, в чем состоит запряжка. Ни слова не отвечая Васеньке на его уверения, что тут было совсем сухо, Левин молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей. Но потом, разгоревшись работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил катки за крыло, так что даже отломил его, Левин упрекнул себя за то, что он под влиянием вчерашнего чувства был слишком холоден к Весловскому, и постарался особенною любезностью загладить свою сухость. Когда всё было приведено в порядок и экипажи выведены на дорогу, Левин велел достать завтрак.

[¶32] “_Bon appétit—bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond de mes bottes_,” Vassenka, who had recovered his spirits, quoted the French saying as he finished his second chicken. “Well, now our troubles are over, now everything’s going to go well. Only, to atone for my sins, I’m bound to sit on the box. That’s so? eh? No, no! I’ll be your Automedon. You shall see how I’ll get you along,” he answered, not letting go the rein, when Levin begged him to let the coachman drive. “No, I must atone for my sins, and I’m very comfortable on the box.” And he drove.

> Russian: — Bon appétit — bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond de mes bottes, — говорил французскую прибауточку опять повеселевший Васенька, доедая второго цыпленка. — Ну, теперь бедствия наши кончились; теперь пойдет всё благополучно. Только я за свою вину обязан сидеть на козлах. Не правда ли? А? Нет, нет, я Автомедон. Посмотрите, как я вас довезу! — отвечал он, не пуская вожжи, когда Левин просил его пустить кучера. — Нет, я должен свою вину искупить, и мне прекрасно на козлах. — И он поехал.

[¶33] Levin was a little afraid he would exhaust the horses, especially the chestnut, whom he did not know how to hold in; but unconsciously he fell under the influence of his gaiety and listened to the songs he sang all the way on the box, or the descriptions and representations he gave of driving in the English fashion, four-in-hand; and it was in the very best of spirits that after lunch they drove to the Gvozdyov marsh.

> Russian: Левин боялся немного, что он замучает лошадей, особенно и левого, рыжего, которого он не умел держать; но невольно он подчинялся его веселью, слушал романсы, которые Весловский, сидя на козлах, распевал всю дорогу, или рассказы и представления в лицах, как надо править по-английски four in hand; и они все после завтрака в самом веселом расположении духа доехали до Гвоздевского болота.

## 167. Part Six · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/167/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/167/#p-N

[¶0] Vassenka drove the horses so smartly that they reached the marsh too early, while it was still hot.

> Russian: Васенька так шибко гнал лошадей, что они приехали к болоту слишком рано, так что было еще жарко.

[¶1] As they drew near this more important marsh, the chief aim of their expedition, Levin could not help considering how he could get rid of Vassenka and be free in his movements. Stepan Arkadyevitch evidently had the same desire, and on his face Levin saw the look of anxiety always present in a true sportsman when beginning shooting, together with a certain good-humored slyness peculiar to him.

> Russian: Подъехав к серьезному болоту, главной цели поездки, Левин невольно подумывал о том, как бы ему избавиться от Васеньки и ходить без помехи. Степан Аркадьич, очевидно, желал того же, и на его лице Левин видел выражение озабоченности, которое всегда бывает у настоящего охотника пред началом охоты, и некоторой свойственной ему добродушной хитрости.

[¶2] “How shall we go? It’s a splendid marsh, I see, and there are hawks,” said Stepan Arkadyevitch, pointing to two great birds hovering over the reeds. “Where there are hawks, there is sure to be game.”

> Russian: — Как же мы пойдем? Болото отличное, я вижу, и ястребà, — сказал Степан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших птиц. — Где ястребà, там наверное и дичь есть.

[¶3] “Now, gentlemen,” said Levin, pulling up his boots and examining the lock of his gun with rather a gloomy expression, “do you see those reeds?” He pointed to an oasis of blackish green in the huge half-mown wet meadow that stretched along the right bank of the river. “The marsh begins here, straight in front of us, do you see—where it is greener? From here it runs to the right where the horses are; there are breeding places there, and grouse, and all round those reeds as far as that alder, and right up to the mill. Over there, do you see, where the pools are? That’s the best place. There I once shot seventeen snipe. We’ll separate with the dogs and go in different directions, and then meet over there at the mill.”

> Russian: — Ну вот видите ли, господа, — сказал Левин, с несколько мрачным выражением подтягивая сапоги и осматривая пистоны на ружье. — Видите эту осоку? — Он указал на темневший черною зеленью островок в огромном, раскинувшемся по правую сторону реки, до половины скошенном мокром луге. — Болото начинается вот здесь, прямо пред нами, видите — где зеленее. Отсюда оно идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и кругом этой осоки вон до того ольшанника и до самой мельницы. Вон там, видишь, где залив. Это лучшее место. Там я раз семнадцать бекасов убил. Мы разойдемся с двумя собаками в разные стороны и там у мельницы сойдемся.

[¶4] “Well, which shall go to left and which to right?” asked Stepan Arkadyevitch. “It’s wider to the right; you two go that way and I’ll take the left,” he said with apparent carelessness.

> Russian: — Ну, кто ж направо, кто налево? — спросил Степан Аркадьич. — Направо шире, идите вы вдвоем, а я налево, — беззаботно как будто сказал он.

[¶5] “Capital! we’ll make the bigger bag! Yes, come along, come along!” Vassenka exclaimed.

> Russian: — Прекрасно! мы его обстреляем. Ну, пойдем, пойдем! — подхватил Васенька.

[¶6] Levin could do nothing but agree, and they divided.

> Russian: Левину нельзя было не согласиться, и они разошлись.

[¶7] As soon as they entered the marsh, the two dogs began hunting about together and made towards the green, slime-covered pool. Levin knew Laska’s method, wary and indefinite; he knew the place too and expected a whole covey of snipe.

> Russian: Только что они вошли в болото, обе собаки вместе заискали и потянули к ржавчине. Левин знал этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный; он знал и место и ждал табунка бекасов.

[¶8] “Veslovsky, beside me, walk beside me!” he said in a faint voice to his companion splashing in the water behind him. Levin could not help feeling an interest in the direction his gun was pointed, after that casual shot near the Kolpensky marsh.

> Russian: — Весловский, рядом, рядом идите! — замирающим голосом проговорил он плескавшемуся сзади по воде товарищу, направление ружья которого после нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.

[¶9] “Oh, I won’t get in your way, don’t trouble about me.”

> Russian: — Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не думайте.

[¶10] But Levin could not help troubling, and recalled Kitty’s words at parting: “Mind you don’t shoot one another.” The dogs came nearer and nearer, passed each other, each pursuing its own scent. The expectation of snipe was so intense that to Levin the squelching sound of his own heel, as he drew it up out of the mire, seemed to be the call of a snipe, and he clutched and pressed the lock of his gun. “Bang! bang!” sounded almost in his ear. Vassenka had fired at a flock of ducks which was hovering over the marsh and flying at that moment towards the sportsmen, far out of range. Before Levin had time to look round, there was the whir of one snipe, another, a third, and some eight more rose one after another.

> Russian: Но Левин невольно думал и вспоминал слова Кити, когда она отпускала его: «смотрите, не застрелите друг друга». Ближе и ближе подходили собаки, минуя одна другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было так сильно, что чмоканье своего каблука, вытаскиваемого изо ржавчины, представлялось Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья. Бац! бац! — раздалось у него над ухом. Это Васенька выстрелил в стадо уток, которые вились над болотом и далеко не в меру налетели в это время на охотников. Не успел Левин оглянуться, как чмокнул один бекас, другой, третий, и еще штук восемь поднялось один за другим.

[¶11] Stepan Arkadyevitch hit one at the very moment when it was beginning its zigzag movements, and the snipe fell in a heap into the mud. Oblonsky aimed deliberately at another, still flying low in the reeds, and together with the report of the shot, that snipe too fell, and it could be seen fluttering out where the sedge had been cut, its unhurt wing showing white beneath.

> Russian: Степан Аркадьич срезал одного в тот самый момент, как он собирался начать свои зигзаги, и бекас комочком упал в трясину. Облонский неторопливо повел за другим, еще низом летевшим к осоке, и вместе со звуком выстрела и этот бекас упал; и видно было, как он выпрыгивал из скошенной осоки, биясь уцелевшим белым снизу крылом.

[¶12] Levin was not so lucky: he aimed at his first bird too low, and missed; he aimed at it again, just as it was rising, but at that instant another snipe flew up at his very feet, distracting him so that he missed again.

> Russian: Левин не был так счастлив: он ударил первого бекаса слишком близко и промахнулся; повел зa ним, когда он уже стал подниматься, но в это время вылетел еще один из-под ног и развлек его, и он сделал другой промах.

[¶13] While they were loading their guns, another snipe rose, and Veslovsky, who had had time to load again, sent two charges of small-shot into the water. Stepan Arkadyevitch picked up his snipe, and with sparkling eyes looked at Levin.

> Russian: Покуда заряжали ружья, поднялся еще бекас, и Весловский, успевший зарядить другой раз, пустил по воде еще два заряда мелкой дроби. Степан Аркадьич подобрал своих бекасов и блестящими глазами взглянул на Левина.

[¶14] “Well, now let us separate,” said Stepan Arkadyevitch, and limping on his left foot, holding his gun in readiness and whistling to his dog, he walked off in one direction. Levin and Veslovsky walked in the other.

> Russian: — Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая собаке, пошел в одну сторону. Левин с Весловским пошли в другую.

[¶15] It always happened with Levin that when his first shots were a failure he got hot and out of temper, and shot badly the whole day. So it was that day. The snipe showed themselves in numbers. They kept flying up from just under the dogs, from under the sportsmen’s legs, and Levin might have retrieved his ill luck. But the more he shot, the more he felt disgraced in the eyes of Veslovsky, who kept popping away merrily and indiscriminately, killing nothing, and not in the slightest abashed by his ill success. Levin, in feverish haste, could not restrain himself, got more and more out of temper, and ended by shooting almost without a hope of hitting. Laska, indeed, seemed to understand this. She began looking more languidly, and gazed back at the sportsmen, as it were, with perplexity or reproach in her eyes. Shots followed shots in rapid succession. The smoke of the powder hung about the sportsmen, while in the great roomy net of the game bag there were only three light little snipe. And of these one had been killed by Veslovsky alone, and one by both of them together. Meanwhile from the other side of the marsh came the sound of Stepan Arkadyevitch’s shots, not frequent, but, as Levin fancied, well-directed, for almost after each they heard “Krak, Krak, _apporte_!”

> Russian: С Левиным всегда бывало так, что, когда первые выстрелы были неудачны, он горячился, досадовал и стрелял целый день дурно. Так было и нынче. Бекасов оказалось очень много. Из-под собаки, из-под ног охотников беспрестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем больше он стрелял, тем больше срамился пред Весловским, весело палившим в меру и не в меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся. Левин торопился, не выдерживал, горячился всё больше и больше и дошел до того уже, что, стреляя, почти не надеялся, что убьет. Казалось, и Ласка понимала это. Она ленивее стала искать и точно с недоумением или укоризною оглядывалась на охотников. Выстрелы следовали за выстрелами. Пороховой дым стоял вокруг охотников, а в большой, просторной сетке ягдташа были только три легонькие, маленькие бекаса. И то один из них был убит Весловским и один общий. Между тем по другой стороне болота слышались не частые, но, как Левину казалось, значительные выстрелы Степана Аркадьича, причем почти за каждым слышалось: «Крак, Крак, апорт!»

[¶16] This excited Levin still more. The snipe were floating continually in the air over the reeds. Their whirring wings close to the earth, and their harsh cries high in the air, could be heard on all sides; the snipe that had risen first and flown up into the air, settled again before the sportsmen. Instead of two hawks there were now dozens of them hovering with shrill cries over the marsh.

> Russian: Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились в воэдухе над осокой. Чмоканье по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны со всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в воздухе бекасы садились пред охотниками. Вместо двух ястребов теперь десятки их с писком вились над болотом.

[¶17] After walking through the larger half of the marsh, Levin and Veslovsky reached the place where the peasants’ mowing-grass was divided into long strips reaching to the reeds, marked off in one place by the trampled grass, in another by a path mown through it. Half of these strips had already been mown.

> Russian: Пройдя большую половину болота, Левин с Весловским добрались до того места, по которому длинными полосками, упирающимися в осоку, был разделен мужицкий покос, отмеченный где протоптанными полосками, где прокошенным рядком. Половина из этих полос была уже скошена.

[¶18] Though there was not so much hope of finding birds in the uncut part as the cut part, Levin had promised Stepan Arkadyevitch to meet him, and so he walked on with his companion through the cut and uncut patches.

> Russian: Хотя по нескошенному было мало надежды найти столько же, сколько по скошенному, Левин обещал Степану Аркадьичу сойтись с ним и пошел со своим спутником дальше по прокошенным и непрокошенным полосам.

[¶19] “Hi, sportsmen!” shouted one of a group of peasants, sitting on an unharnessed cart; “come and have some lunch with us! Have a drop of wine!”

> Russian: — Ей, охотники! — прокричал им один из мужиков, сидевших у отпряженной телеги, — иди с нами полудновать! Вино пить!

[¶20] Levin looked round.

> Russian: Левин оглянулся.

[¶21] “Come along, it’s all right!” shouted a good-humored-looking bearded peasant with a red face, showing his white teeth in a grin, and holding up a greenish bottle that flashed in the sunlight.

> Russian: — Иди, ничаво! — прокричал с красным лицом веселый бородатый мужик, осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.

[¶22] “_Qu’est-ce qu’ils disent_?” asked Veslovsky.

> Russian: — Qu’est ce qu’ils disent? — спросил Весловский.

[¶23] “They invite you to have some vodka. Most likely they’ve been dividing the meadow into lots. I should have some,” said Levin, not without some guile, hoping Veslovsky would be tempted by the vodka, and would go away to them.

> Russian: — Зовут водку пить. Они, верно, лугà делили. Я бы выпил, — не без хитрости сказал Левин, надеясь, что Весловский соблазнится водкой и уйдет к ним.

[¶24] “Why do they offer it?”

> Russian: — Зачем же они угощают?

[¶25] “Oh, they’re merry-making. Really, you should join them. You would be interested.” “_Allons, c’est curieux_.”

> Russian: — Так, веселятся. Право, подойдите к ним. Вам интересно. — Allons, c’est curieux.

[¶26] “You go, you go, you’ll find the way to the mill!” cried Levin, and looking round he perceived with satisfaction that Veslovsky, bent and stumbling with weariness, holding his gun out at arm’s length, was making his way out of the marsh towards the peasants.

> Russian: — Идите, идите, вы найдете дорогу на мельницу! — крикнул Левин и, оглянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыкаясь усталыми ногами и держа ружье в вытянутой руке, выбирался из болота к мужикам.

[¶27] “You come too!” the peasants shouted to Levin. “Never fear! You taste our cake!”

> Russian: — Иди и ты! — кричал мужик на Левина. — Нябось! Закусишь пирожка!

[¶28] Levin felt a strong inclination to drink a little vodka and to eat some bread. He was exhausted, and felt it a great effort to drag his staggering legs out of the mire, and for a minute he hesitated. But Laska was setting. And immediately all his weariness vanished, and he walked lightly through the swamp towards the dog. A snipe flew up at his feet; he fired and killed it. Laska still pointed.—“Fetch it!” Another bird flew up close to the dog. Levin fired. But it was an unlucky day for him; he missed it, and when he went to look for the one he had shot, he could not find that either. He wandered all about the reeds, but Laska did not believe he had shot it, and when he sent her to find it, she pretended to hunt for it, but did not really. And in the absence of Vassenka, on whom Levin threw the blame of his failure, things went no better. There were plenty of snipe still, but Levin made one miss after another.

> Russian: Левину сильно хотелось выпить водки и съесть кусок хлеба. Он ослабел и чувствовал, что насилу выдирает заплетающиеся ноги из трясины, и он на минуту был в сомненьи. Но собака стала. И тотчас вся усталость исчезла, и он легко пошел по трясине к собаке. Из-под ног его вылетел бекас; он ударил и убил, — собака продолжала стоять. «Пиль!» Из-под собаки поднялся другой. Левин выстрелил. Но день был несчастный; он промахнулся, и когда пошел искать убитого, то не нашел и его. Он излазил всю осоку, но Ласка не верила, что он убил, и, когда он посылал ее искать, притворялась, что ищет, но не искала. И без Васеньки, которого Левин упрекал в своей неудаче, дело не поправилось. Бекасов было много и тут, но Левин делал промах за промахом.

[¶29] The slanting rays of the sun were still hot; his clothes, soaked through with perspiration, stuck to his body; his left boot full of water weighed heavily on his leg and squeaked at every step; the sweat ran in drops down his powder-grimed face, his mouth was full of the bitter taste, his nose of the smell of powder and stagnant water, his ears were ringing with the incessant whir of the snipe; he could not touch the stock of his gun, it was so hot; his heart beat with short, rapid throbs; his hands shook with excitement, and his weary legs stumbled and staggered over the hillocks and in the swamp, but still he walked on and still he shot. At last, after a disgraceful miss, he flung his gun and his hat on the ground.

> Russian: Косые лучи солнца были еще жарки; платье, насквозь промокшее от пота, липло к телу; левый сапог, полный воды, был тяжел и чмокал; по испачканному пороховым осадком лицу каплями скатывался пот; во рту была горечь, в носу запах пороха и ржавчины, в ушах неперестающее чмоканье бекасов; до стволов нельзя было дотронуться, так они разгорелись; сердце стучало быстро и коротко; руки тряслись от волнения, и усталые ноги спотыкались и переплетались по кочкам и трясине; но он всё ходил и стрелял. Наконец, сделав постыдный промах, он бросил наземь ружье и шляпу.

[¶30] “No, I must control myself,” he said to himself. Picking up his gun and his hat, he called Laska, and went out of the swamp. When he got on to dry ground he sat down, pulled off his boot and emptied it, then walked to the marsh, drank some stagnant-tasting water, moistened his burning hot gun, and washed his face and hands. Feeling refreshed, he went back to the spot where a snipe had settled, firmly resolved to keep cool.

> Russian: «Нет, надо опомниться!» сказал он себе. Он поднял ружье и шляпу, подозвал к ногам Ласку и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел на кочку, разулся, вылил воду из сапога, потом подошел к болоту, напился со ржавым вкусом воды, намочил разгоревшиеся стволы и обмыл себе лицо и руки. Освежившись, он двинулся опять к тому месту, куда пересел бекас, с твердым намерением не горячиться.

[¶31] He tried to be calm, but it was the same again. His finger pressed the cock before he had taken a good aim at the bird. It got worse and worse.

> Russian: Он хотел быть спокойным, но было то же. Палец его прижимал гашетку прежде, чем он брал на цель птицу. Всё шло хуже и хуже.

[¶32] He had only five birds in his game-bag when he walked out of the marsh towards the alders where he was to rejoin Stepan Arkadyevitch.

> Russian: У него было только пять штук в ягдташе, когда он вышел из болота к ольшаннику, где должен был сойтись со Степаном Аркадьичем.

[¶33] Before he caught sight of Stepan Arkadyevitch he saw his dog. Krak darted out from behind the twisted root of an alder, black all over with the stinking mire of the marsh, and with the air of a conqueror sniffed at Laska. Behind Krak there came into view in the shade of the alder tree the shapely figure of Stepan Arkadyevitch. He came to meet him, red and perspiring, with unbuttoned neckband, still limping in the same way.

> Russian: Прежде чем увидать Степана Аркадьича, он увидал его собаку. Из-под вывороченного корня ольхи выскочил Крак, весь черный от вонючей болотной тины, и с видом победителя обнюхался с Лаской. За Краком показалась в тени ольх и статная фигура Степана Аркадьича. Он шел навстречу красный, распотевший, с расстегнутым воротом, всё так же прихрамывая.

[¶34] “Well? You have been popping away!” he said, smiling good-humoredly.

> Russian: — Ну, что? Вы палили много! — сказал он, весело улыбаясь.

[¶35] “How have you got on?” queried Levin. But there was no need to ask, for he had already seen the full game bag.

> Russian: — А ты? — спросил Левин. Но спрашивать было не нужно, потому что он уже видел полный ягдташ.

[¶36] “Oh, pretty fair.”

> Russian: — Да ничего.

[¶37] He had fourteen birds.

> Russian: У него было четырнадцать штук.

[¶38] “A splendid marsh! I’ve no doubt Veslovsky got in your way. It’s awkward too, shooting with one dog,” said Stepan Arkadyevitch, to soften his triumph.

> Russian: — Славное болото! Тебе, верно, Весловский мешал. Двум с одною собакой неловко, — сказал Степан Аркадьич, смягчая свое торжество.

## 168. Part Six · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168/#p-N

[¶0] When Levin and Stepan Arkadyevitch reached the peasant’s hut where Levin always used to stay, Veslovsky was already there. He was sitting in the middle of the hut, clinging with both hands to the bench from which he was being pulled by a soldier, the brother of the peasant’s wife, who was helping him off with his miry boots. Veslovsky was laughing his infectious, good-humored laugh.

> Russian: Когда Левин со Степаном Аркадьичем пришли в избу мужика, у которого всегда останавливался Левин, Весловский уже был там. Он сидел в средине избы и, держась обеими руками зa лавку, с которой его стаскивал солдат, брат хозяйки, за облитые тиной сапоги, смеялся своим заразительно-веселым смехом.

[¶1] “I’ve only just come. _Ils ont été charmants_. Just fancy, they gave me drink, fed me! Such bread, it was exquisite! _Délicieux!_ And the vodka, I never tasted any better. And they would not take a penny for anything. And they kept saying: ‘Excuse our homely ways.’”

> Russian: — Я только что пришел. Ils ont été charmants. Представьте себе, напоили меня, накормили. Какой хлеб, это чудо! Délicieux! И водка — я никогда вкуснее не пил! И ни за что не хотели взять деньги. И все говорили: «не обсудись», как-то.

[¶2] “What should they take anything for? They were entertaining you, to be sure. Do you suppose they keep vodka for sale?” said the soldier, succeeding at last in pulling the soaked boot off the blackened stocking.

> Russian: — Зачем же деньги брать? Они вас, значит, поштовали. Разве у них продажная водка? — сказал солдат, стащив наконец с почерневшим чулком замокший сапог.

[¶3] In spite of the dirtiness of the hut, which was all muddied by their boots and the filthy dogs licking themselves clean, and the smell of marsh mud and powder that filled the room, and the absence of knives and forks, the party drank their tea and ate their supper with a relish only known to sportsmen. Washed and clean, they went into a hay-barn swept ready for them, where the coachman had been making up beds for the gentlemen.

> Russian: Несмотря на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников и грязными, облизывавшимися собаками, на болотный и пороховой запах, которым она наполнилась, и на отсутствие ножей и вилок, охотники напились чаю и поужинали с таким вкусом, как едят только на охоте. Умытые и чистые, они пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.

[¶4] Though it was dusk, not one of them wanted to go to sleep.

> Russian: Хотя уж смерклось, никому из охотников не хотелось спать.

[¶5] After wavering among reminiscences and anecdotes of guns, of dogs, and of former shooting parties, the conversation rested on a topic that interested all of them. After Vassenka had several times over expressed his appreciation of this delightful sleeping place among the fragrant hay, this delightful broken cart (he supposed it to be broken because the shafts had been taken out), of the good nature of the peasants that had treated him to vodka, of the dogs who lay at the feet of their respective masters, Oblonsky began telling them of a delightful shooting party at Malthus’s, where he had stayed the previous summer. Malthus was a well-known capitalist, who had made his money by speculation in railway shares. Stepan Arkadyevitch described what grouse moors this Malthus had bought in the Tver province, and how they were preserved, and of the carriages and dogcarts in which the shooting party had been driven, and the luncheon pavilion that had been rigged up at the marsh.

> Russian: Поколебавшись между воспоминаниями и рассказами о стрельбе, о собаках, о прежних охотах, разговор напал на заинтересовавшую всех тему. По случаю несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о прелести этого ночлега и запаха сена, о прелести сломанной телеги (ему она казалась сломанною, потому что была снята с передков), о добродушии мужиков, напоивших его водкой, о собаках, лежавших каждая у ног своего хозяина, Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он был прошлым летом. Мальтус был известный железнодорожный богач. Степан Аркадьич рассказывал, какие у этого Мальтуса были в Тверской губернии откуплены болота, и как сбережены, и о том, какие экипажи, догкарты, подвезли охотников, и какая палатка с завтраком была раскинута у болота.

[¶6] “I don’t understand you,” said Levin, sitting up in the hay; “how is it such people don’t disgust you? I can understand a lunch with Lafitte is all very pleasant, but don’t you dislike just that very sumptuousness? All these people, just like our spirit monopolists in old days, get their money in a way that gains them the contempt of everyone. They don’t care for their contempt, and then they use their dishonest gains to buy off the contempt they have deserved.”

> Russian: — Не понимаю тебя, — сказал Левин, поднимаясь на своем сене, — как тебе не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак с лафитом очень приятен, но неужели тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как прежде наши откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презрение людей, пренебрегают этим презрением, а потом бесчестно нажитым откупаются от прежнего презрения.

[¶7] “Perfectly true!” chimed in Vassenka Veslovsky. “Perfectly! Oblonsky, of course, goes out of _bonhomie_, but other people say: ‘Well, Oblonsky stays with them.’...”

> Russian: — Совершенно справедливо! — отозвался Васенька Вес- ловский. — Совершенно! Разумеется, Облонский делает это из bonhomie, а другие говорят: «Облонский же ездит»...

[¶8] “Not a bit of it.” Levin could hear that Oblonsky was smiling as he spoke. “I simply don’t consider him more dishonest than any other wealthy merchant or nobleman. They’ve all made their money alike—by their work and their intelligence.”

> Russian: — Нисколько, — Левин слышал, что Облонский улыбался, говоря это, — я просто не считаю его более бесчестным, чем кого бы то ни было из богатых купцов и дворян. И те и эти нажили одинаково трудом и умом.

[¶9] “Oh, by what work? Do you call it work to get hold of concessions and speculate with them?”

> Russian: — Да, но каким трудом? Разве это труд, чтобы добыть концессию и перепродать?

[¶10] “Of course it’s work. Work in this sense, that if it were not for him and others like him, there would have been no railways.”

> Russian: — Разумеется, труд. Труд в том смысле, что если бы не было его или других ему подобных, то и дорог бы не было.

[¶11] “But that’s not work, like the work of a peasant or a learned profession.”

> Russian: — Но труд не такой, как труд мужика или ученого.

[¶12] “Granted, but it’s work in the sense that his activity produces a result—the railways. But of course you think the railways useless.”

> Russian: — Положим, но труд в том смысле, что деятельность его дает результат — дорогу. Но ведь ты находишь, что дороги бесполезны.

[¶13] “No, that’s another question; I am prepared to admit that they’re useful. But all profit that is out of proportion to the labor expended is dishonest.”

> Russian: — Нет, это другой вопрос; я готов признать, что они полезны. Но всякое приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.

[¶14] “But who is to define what is proportionate?”

> Russian: — Да кто ж определит соответствие?

[¶15] “Making profit by dishonest means, by trickery,” said Levin, conscious that he could not draw a distinct line between honesty and dishonesty. “Such as banking, for instance,” he went on. “It’s an evil—the amassing of huge fortunes without labor, just the same thing as with the spirit monopolies, it’s only the form that’s changed. _Le roi est mort, vive le roi_. No sooner were the spirit monopolies abolished than the railways came up, and banking companies; that, too, is profit without work.”

> Russian: — Приобретение нечестным путем, хитростью, — сказал Левин, чувствуя, что он не умеет ясно определить черту между честным и бесчестным, — так, как приобретение банкирских контор, — продолжал он. — Это зло, приобретение громадных состояний без труда, как это было при откупах, только переменило форму. Le roi est mort, vive le roi!  Только что успели уничтожить откупа, как явились желевные дороги, банки: тоже нажива без труда.

[¶16] “Yes, that may all be very true and clever.... Lie down, Krak!” Stepan Arkadyevitch called to his dog, who was scratching and turning over all the hay. He was obviously convinced of the correctness of his position, and so talked serenely and without haste. “But you have not drawn the line between honest and dishonest work. That I receive a bigger salary than my chief clerk, though he knows more about the work than I do—that’s dishonest, I suppose?”

> Russian: — Да, это всё может быть верно и остроумно... Лежать, Крак! — крикнул Степан Аркадьич на чесавшуюся и ворочавшую всё сено собаку, очевидно уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо.— Но ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я получаю жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня знает дело, — это бесчестно?

[¶17] “I can’t say.”

> Russian: — Я не знаю.

[¶18] “Well, but I can tell you: your receiving some five thousand, let’s say, for your work on the land, while our host, the peasant here, however hard he works, can never get more than fifty roubles, is just as dishonest as my earning more than my chief clerk, and Malthus getting more than a station-master. No, quite the contrary; I see that society takes up a sort of antagonistic attitude to these people, which is utterly baseless, and I fancy there’s envy at the bottom of it....”

> Russian: — Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд в хозяйстве лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни трудился, не получит больше пятидесяти рублей, точно так же бесчестно, как то, что я получаю больше столоначальника и что Мальтус получает больше дорожного мастера. Напротив, я вижу какое-то враждебное, ни на чем не основанное отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть...

[¶19] “No, that’s unfair,” said Veslovsky; “how could envy come in? There is something not nice about that sort of business.”

> Russian: — Нет, это несправедливо, — сказал Весловский, — зависти не может быть, а что-то есть нечистое в этом деле.

[¶20] “You say,” Levin went on, “that it’s unjust for me to receive five thousand, while the peasant has fifty; that’s true. It is unfair, and I feel it, but....”

> Russian: — Нет, позволь, — продолжал Левин. — Ты говоришь, что несправедливо, что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда. Это несправедливо, и я чувствую это, но...

[¶21] “It really is. Why is it we spend our time riding, drinking, shooting, doing nothing, while they are forever at work?” said Vassenka Veslovsky, obviously for the first time in his life reflecting on the question, and consequently considering it with perfect sincerity.

> Russian: — Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем, а он вечно, вечно в труде? — сказал Васенька Весловский, очевидно в первый раз в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.

[¶22] “Yes, you feel it, but you don’t give him your property,” said Stepan Arkadyevitch, intentionally, as it seemed, provoking Levin.

> Russian: — Да, ты чувствуешь, но ты не отдаешь ему своего именья,— сказал Степан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.

[¶23] There had arisen of late something like a secret antagonism between the two brothers-in-law; as though, since they had married sisters, a kind of rivalry had sprung up between them as to which was ordering his life best, and now this hostility showed itself in the conversation, as it began to take a personal note.

> Russian: В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок разговоре.

[¶24] “I don’t give it away, because no one demands that from me, and if I wanted to, I could not give it away,” answered Levin, “and have no one to give it to.”

> Russian: — Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и если бы я хотел, то мне нельзя отдать, — отвечал Левин, — и некому.

[¶25] “Give it to this peasant, he would not refuse it.”

> Russian: — Отдай этому мужику; он не откажется.

[¶26] “Yes, but how am I to give it up? Am I to go to him and make a deed of conveyance?”

> Russian: — Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?

[¶27] “I don’t know; but if you are convinced that you have no right....”

> Russian: — Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права...

[¶28] “I’m not at all convinced. On the contrary, I feel I have no right to give it up, that I have duties both to the land and to my family.”

> Russian: — Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права отдать, что у меня есть обязанности и к земле и к семье.

[¶29] “No, excuse me, but if you consider this inequality is unjust, why is it you don’t act accordingly?...”

> Russian: — Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо, то почему же ты не действуешь так...

[¶30] “Well, I do act negatively on that idea, so far as not trying to increase the difference of position existing between him and me.”

> Russian: — Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду стараться увеличить ту разницу положения, которая существует между мною и им.

[¶31] “No, excuse me, that’s a paradox.”

> Russian: — Нет, уж извини меня; это парадокс.

[¶32] “Yes, there’s something of a sophistry about that,” Veslovsky agreed. “Ah! our host; so you’re not asleep yet?” he said to the peasant who came into the barn, opening the creaking door. “How is it you’re not asleep?”

> Russian: — Да это что-то софистическое объяснение, — подтвердил Весловский.— А! хозяин,— сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в сарай. — Что, не спишь еще?

[¶33] “No, how’s one to sleep! I thought our gentlemen would be asleep, but I heard them chattering. I want to get a hook from here. She won’t bite?” he added, stepping cautiously with his bare feet.

> Russian: — Нет, какой сон! Я думал, господа наши спят, да слышу гуторят. Мне крюк взять тута. Не укусит она? — прибавил он, осторожно ступая босыми ногами.

[¶34] “And where are you going to sleep?”

> Russian: — А ты где же спать будешь?

[¶35] “We are going out for the night with the beasts.”

> Russian: — Мы в ночное.

[¶36] “Ah, what a night!” said Veslovsky, looking out at the edge of the hut and the unharnessed wagonette that could be seen in the faint light of the evening glow in the great frame of the open doors. “But listen, there are women’s voices singing, and, on my word, not badly too. Who’s that singing, my friend?”

> Russian: — Ах, какая ночь! — сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряженных катков. — Да слушайте, это женские голоса поют и, право, недурно. Это кто поет, хозяин?

[¶37] “That’s the maids from hard by here.”

> Russian: — А это дворовые девки, тут рядом.

[¶38] “Let’s go, let’s have a walk! We shan’t go to sleep, you know. Oblonsky, come along!”

> Russian: — Пойдемте погуляем! Ведь не заснем. Облонский, пойдем!

[¶39] “If one could only do both, lie here and go,” answered Oblonsky, stretching. “It’s capital lying here.”

> Russian: — Как бы это и лежать и пойти, — потягиваясь отвечал Облонский. — Лежать отлично.

[¶40] “Well, I shall go by myself,” said Veslovsky, getting up eagerly, and putting on his shoes and stockings. “Good-bye, gentlemen. If it’s fun, I’ll fetch you. You’ve treated me to some good sport, and I won’t forget you.”

> Russian: — Ну, я один пойду, — живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. — До свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я вас не забуду.

[¶41] “He really is a capital fellow, isn’t he?” said Stepan Arkadyevitch, when Veslovsky had gone out and the peasant had closed the door after him.

> Russian: — Не правда ли, славный малый? — сказал Облонский, когда Весловский ушел и мужик за ним затворил ворота.

[¶42] “Yes, capital,” answered Levin, still thinking of the subject of their conversation just before. It seemed to him that he had clearly expressed his thoughts and feelings to the best of his capacity, and yet both of them, straightforward men and not fools, had said with one voice that he was comforting himself with sophistries. This disconcerted him.

> Russian: — Да, славный, — ответил Левин, продолжая думать о предмете только что бывшего разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в один голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.

[¶43] “It’s just this, my dear boy. One must do one of two things: either admit that the existing order of society is just, and then stick up for one’s rights in it; or acknowledge that you are enjoying unjust privileges, as I do, and then enjoy them and be satisfied.”

> Russian: — Так так-то, мой друг. Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.

[¶44] “No, if it were unjust, you could not enjoy these advantages and be satisfied—at least I could not. The great thing for me is to feel that I’m not to blame.”

> Russian: — Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы. Мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват.

[¶45] “What do you say, why not go after all?” said Stepan Arkadyevitch, evidently weary of the strain of thought. “We shan’t go to sleep, you know. Come, let’s go!”

> Russian: — А что, в самом деле, не пойти ли? — сказал Степан Аркадьич, очевидно устав от напряжения мысли. — Ведь не заснем. Право, пойдем!

[¶46] Levin did not answer. What they had said in the conversation, that he acted justly only in a negative sense, absorbed his thoughts. “Can it be that it’s only possible to be just negatively?” he was asking himself.

> Russian: Левин не отвечал. Сказанное ими в разговоре слово о том, что он действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его. «Неужели только отрицательно можно быть справедливым?» спрашивал он себя.

[¶47] “How strong the smell of the fresh hay is, though,” said Stepan Arkadyevitch, getting up. “There’s not a chance of sleeping. Vassenka has been getting up some fun there. Do you hear the laughing and his voice? Hadn’t we better go? Come along!”

> Russian: — Однако как сильно пахнет свежее сено! — сказал Степан Аркадьич, приподнимаясь. — Не засну ни за что. Васенька что-то затеял там. Слышишь хохот и его голос? Не пойти ли? Пойдем!

[¶48] “No, I’m not coming,” answered Levin.

> Russian: — Нет, я не пойду, — отвечал Левин.

[¶49] “Surely that’s not a matter of principle too,” said Stepan Arkadyevitch, smiling, as he felt about in the dark for his cap.

> Russian: — Неужели ты это тоже из принципа? —улыбаясь сказал Степан Аркадьич, отыскивая в темноте свою фуражку.

[¶50] “It’s not a matter of principle, but why should I go?”

> Russian: — Не из принципа, а зачем я пойду?

[¶51] “But do you know you are preparing trouble for yourself,” said Stepan Arkadyevitch, finding his cap and getting up.

> Russian: — А знаешь, ты себе наделаешь бед, — сказал Степан Аркадьич, найдя фуражку и вставая.

[¶52] “How so?”

> Russian: — Отчего?

[¶53] “Do you suppose I don’t see the line you’ve taken up with your wife? I heard how it’s a question of the greatest consequence, whether or not you’re to be away for a couple of days’ shooting. That’s all very well as an idyllic episode, but for your whole life that won’t answer. A man must be independent; he has his masculine interests. A man has to be manly,” said Oblonsky, opening the door.

> Russian: — Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою? Я слышал, как у вас вопрос первой важности — поедешь ли ты или нет на два дня на охоту. Всё это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен, — сказал Облонский, отворяя ворота.

[¶54] “In what way? To go running after servant girls?” said Levin.

> Russian: — То есть что же? Пойти ухаживать за дворовыми девками? — спросил Левин.

[¶55] “Why not, if it amuses him? _Ça ne tire pas à conséquence_. It won’t do my wife any harm, and it’ll amuse me. The great thing is to respect the sanctity of the home. There should be nothing in the home. But don’t tie your own hands.”

> Russian: — Отчего же и не пойти, если весело. Ça ne tire pas à conséquence. Жене моей от этого не хуже будет, а мне будет весело. Главное дело — блюди святыню дома. В доме чтобы ничего не было. А рук себе не завязывай.

[¶56] “Perhaps so,” said Levin dryly, and he turned on his side. “Tomorrow, early, I want to go shooting, and I won’t wake anyone, and shall set off at daybreak.”

> Russian: — Может быть, — сухо сказал Левин и повернулся на бок. — Завтра рано надо итти, и я не бужу никого, а иду на рассвете.

[¶57] “_Messieurs, venez vite!_” they heard the voice of Veslovsky coming back. “_Charmante!_ I’ve made such a discovery. _Charmante!_ a perfect Gretchen, and I’ve already made friends with her. Really, exceedingly pretty,” he declared in a tone of approval, as though she had been made pretty entirely on his account, and he was expressing his satisfaction with the entertainment that had been provided for him.

> Russian: — Messieurs, venez vite! — послышался голос возвратившегося Весловского. — Charmante! Это я открыл. Charmante, совершенная Гретхен, и мы с ней уж познакомились. Право, прехорошенькая! — рассказывал он с таким одобряющим видом, как будто именно для него сделана она была хорошенькою, и он был доволен тем, кто приготовил это для него.

[¶58] Levin pretended to be asleep, while Oblonsky, putting on his slippers, and lighting a cigar, walked out of the barn, and soon their voices were lost.

> Russian: Левин притворился спящим, а Облонский, надев туфли и закурив сигару, пошел из сарая, и скоро голоса их затихли.

[¶59] For a long while Levin could not get to sleep. He heard the horses munching hay, then he heard the peasant and his elder boy getting ready for the night, and going off for the night watch with the beasts, then he heard the soldier arranging his bed on the other side of the barn, with his nephew, the younger son of their peasant host. He heard the boy in his shrill little voice telling his uncle what he thought about the dogs, who seemed to him huge and terrible creatures, and asking what the dogs were going to hunt next day, and the soldier in a husky, sleepy voice, telling him the sportsmen were going in the morning to the marsh, and would shoot with their guns; and then, to check the boy’s questions, he said, “Go to sleep, Vaska; go to sleep, or you’ll catch it,” and soon after he began snoring himself, and everything was still. He could only hear the snort of the horses, and the guttural cry of a snipe. “Is it really only negative?” he repeated to himself. “Well, what of it? It’s not my fault.” And he began thinking about the next day.

> Russian: Левин долго не мог спать. Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим малым собирался и уехал в ночное; потом слышал, как солдат укладывался спать с другой стороны сарая с племянником, маленьким сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса. «Неужели только отрицательно? — повторил он себе. — Ну и что ж? Я не виноват». И он стал думать о завтрашном дне.

[¶60] “Tomorrow I’ll go out early, and I’ll make a point of keeping cool. There are lots of snipe; and there are grouse too. When I come back there’ll be the note from Kitty. Yes, Stiva may be right, I’m not manly with her, I’m tied to her apron-strings.... Well, it can’t be helped! Negative again....”

> Russian: «Завтра пойду рано утром и возьму на себя не горячиться. Бекасов пропасть. И дупеля есть. А приду домой, записка от Кити. Да, Стива, пожалуй, и прав: я не мужествен с нею, я обабился... Но что ж делать! Опять отрицательно!»

[¶61] Half asleep, he heard the laughter and mirthful talk of Veslovsky and Stepan Arkadyevitch. For an instant he opened his eyes: the moon was up, and in the open doorway, brightly lighted up by the moonlight, they were standing talking. Stepan Arkadyevitch was saying something of the freshness of one girl, comparing her to a freshly peeled nut, and Veslovsky with his infectious laugh was repeating some words, probably said to him by a peasant: “Ah, you do your best to get round her!” Levin, half asleep, said:

> Russian: Сквозь сон он услыхал смех и веселый говор Весловекого и Степана Аркадьича. Он на мгновенье открыл глаза: луна взошла, и в отворенных воротах, ярко освещенные лунным светом, они стояли разговаривая. Что-то Степан Аркадьич говорил про свежесть девушки, сравнивая ее с только что вылупленным свежим орешком, и что-то Весловский, смеясь своим заразительным смехом, повторял, вероятно, сказанные ему мужиком слова: «Ты своей как можно домогайся!» Левин сквозь сон проговорил:

[¶62] “Gentlemen, tomorrow before daylight!” and fell asleep.

> Russian: — Господа, завтра чем свет! — и заснул.

## 169. Part Six · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/169/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/169/#p-N

[¶0] Waking up at earliest dawn, Levin tried to wake his companions. Vassenka, lying on his stomach, with one leg in a stocking thrust out, was sleeping so soundly that he could elicit no response. Oblonsky, half asleep, declined to get up so early. Even Laska, who was asleep, curled up in the hay, got up unwillingly, and lazily stretched out and straightened her hind legs one after the other. Getting on his boots and stockings, taking his gun, and carefully opening the creaking door of the barn, Levin went out into the road. The coachmen were sleeping in their carriages, the horses were dozing. Only one was lazily eating oats, dipping its nose into the manger. It was still gray out-of-doors.

> Russian: Проснувшись на ранней заре, Левин попробовал будить товарищей. Васенька, лежа на животе и вытянув одну ногу в чулке, спал так крепко, что нельзя было от него добиться ответа. Облонский сквозь сон отказался итти так рано. Даже и Ласка, спавшая свернувшись кольцом, в краю сена, неохотно встала и лениво, одну за другой, вытягивала и расправляла свои задние ноги. Обувшись, взяв ружье и осторожно отворив скрипучую дверь сарая, Левин вышел на улицу. Кучера спали у экипажей, лошади дремали. Одна только лениво ела овес, раскидывая его храпом по колоде. На дворе еще было серо.

[¶1] “Why are you up so early, my dear?” the old woman, their hostess, said, coming out of the hut and addressing him affectionately as an old friend.

> Russian: — Что рано так поднялся, касатик? — дружелюбно, как к старому доброму знакомому, обратилась к нему вышедшая из избы старуха-хозяйка.

[¶2] “Going shooting, granny. Do I go this way to the marsh?”

> Russian: — Да на охоту, тетушка. Тут пройду на болото?

[¶3] “Straight out at the back; by our threshing floor, my dear, and hemp patches; there’s a little footpath.” Stepping carefully with her sunburnt, bare feet, the old woman conducted Levin, and moved back the fence for him by the threshing floor.

> Russian: — Прямо задами; нашими гумнами, милый человек, да коноплями; стежка там. Осторожно шагая босыми загорелыми ногами, старуха проводила Левина и откинула ему загородку у гумна.

[¶4] “Straight on and you’ll come to the marsh. Our lads drove the cattle there yesterday evening.”

> Russian: — Прямо так и стеганешь в болото. Наши ребята туда вечор погнали.

[¶5] Laska ran eagerly forward along the little path. Levin followed her with a light, rapid step, continually looking at the sky. He hoped the sun would not be up before he reached the marsh. But the sun did not delay. The moon, which had been bright when he went out, by now shone only like a crescent of quicksilver. The pink flush of dawn, which one could not help seeing before, now had to be sought to be discerned at all. What were before undefined, vague blurs in the distant countryside could now be distinctly seen. They were sheaves of rye. The dew, not visible till the sun was up, wetted Levin’s legs and his blouse above his belt in the high growing, fragrant hemp patch, from which the pollen had already fallen out. In the transparent stillness of morning the smallest sounds were audible. A bee flew by Levin’s ear with the whizzing sound of a bullet. He looked carefully, and saw a second and a third. They were all flying from the beehives behind the hedge, and they disappeared over the hemp patch in the direction of the marsh. The path led straight to the marsh. The marsh could be recognized by the mist which rose from it, thicker in one place and thinner in another, so that the reeds and willow bushes swayed like islands in this mist. At the edge of the marsh and the road, peasant boys and men, who had been herding for the night, were lying, and in the dawn all were asleep under their coats. Not far from them were three hobbled horses. One of them clanked a chain. Laska walked beside her master, pressing a little forward and looking round. Passing the sleeping peasants and reaching the first reeds, Levin examined his pistols and let his dog off. One of the horses, a sleek, dark-brown three-year-old, seeing the dog, started away, switched its tail and snorted. The other horses too were frightened, and splashing through the water with their hobbled legs, and drawing their hoofs out of the thick mud with a squelching sound, they bounded out of the marsh. Laska stopped, looking ironically at the horses and inquiringly at Levin. Levin patted Laska, and whistled as a sign that she might begin.

> Russian: Ласка весело бежала впереди по тропинке; Левин шел за нею быстрым, легким шагом, беспрестанно поглядывая на небо. Ему хотелось, чтобы солнце не взошло прежде, чем он дойдет до болота. Но солнце не мешкало. Месяц, еще светивший, когда он выходил, теперь только блестел, как кусок ртути; утреннюю зарницу, которую прежде нельзя было не видеть, теперь надо было искать; прежде неопределенные пятна на дальнем поле теперь уже ясно были видны. Это были ржаные копны. Невидная еще без солнечного света роса в душистой высокой конопле, из которой выбраны были уже замашки, мочила ноги и блузу Левина выше пояса. В прозрачной тишине утра слышны были малейшие звуки. Пчелка со свистом пули пролетела мимо уха Левина. Он пригляделся и увидел еще другую и третью. Все они вылетали из-за плетня пчельника и над коноплей скрывались по направлению к болоту. Стежка вывела прямо в болото. Болото можно было узнать по парам, которые поднимались из него где гуще, где реже, так что осока и ракитовые кустики, как островки, колебались на этом паре. На краю болота и дороги мальчишки и мужики, стерегшие ночное, лежали и пред зарей все спали под кафтанами. Недалеко от них ходили три спутанные лошади. Одна из них гремела кандалами. Ласка шла рядом с хозяином, просясь вперед и оглядываясь. Пройдя спавших мужиков и поровнявшись с первою мочежинкой, Левин осмотрел пистоны и пустил собаку. Одна из лошадей, сытый бурый третьяк, увидав собаку, шарахнулся и, подняв хвост, фыркнул. Остальные лошади тоже испугались и, спутанными ногами шлепая по воде и производя вытаскиваемыми из густой глины копытами звук, подобный хлопанью, запрыгали из болота. Ласка остановилась, насмешливо посмотрев на лошадей и вопросительно на Левина. Левин погладил Ласку и посвистал в знак того, что можно начинать.

[¶6] Laska ran joyfully and anxiously through the slush that swayed under her.

> Russian: Ласка весело и озабоченно побежала по колеблющейся под нею трясине.

[¶7] Running into the marsh among the familiar scents of roots, marsh plants, and slime, and the extraneous smell of horse dung, Laska detected at once a smell that pervaded the whole marsh, the scent of that strong-smelling bird that always excited her more than any other. Here and there among the moss and marsh plants this scent was very strong, but it was impossible to determine in which direction it grew stronger or fainter. To find the direction, she had to go farther away from the wind. Not feeling the motion of her legs, Laska bounded with a stiff gallop, so that at each bound she could stop short, to the right, away from the wind that blew from the east before sunrise, and turned facing the wind. Sniffing in the air with dilated nostrils, she felt at once that not their tracks only but they themselves were here before her, and not one, but many. Laska slackened her speed. They were here, but where precisely she could not yet determine. To find the very spot, she began to make a circle, when suddenly her master’s voice drew her off. “Laska! here?” he asked, pointing her to a different direction. She stopped, asking him if she had better not go on doing as she had begun. But he repeated his command in an angry voice, pointing to a spot covered with water, where there could not be anything. She obeyed him, pretending she was looking, so as to please him, went round it, and went back to her former position, and was at once aware of the scent again. Now when he was not hindering her, she knew what to do, and without looking at what was under her feet, and to her vexation stumbling over a high stump into the water, but righting herself with her strong, supple legs, she began making the circle which was to make all clear to her. The scent of them reached her, stronger and stronger, and more and more defined, and all at once it became perfectly clear to her that one of them was here, behind this tuft of reeds, five paces in front of her; she stopped, and her whole body was still and rigid. On her short legs she could see nothing in front of her, but by the scent she knew it was sitting not more than five paces off. She stood still, feeling more and more conscious of it, and enjoying it in anticipation. Her tail was stretched straight and tense, and only wagging at the extreme end. Her mouth was slightly open, her ears raised. One ear had been turned wrong side out as she ran up, and she breathed heavily but warily, and still more warily looked round, but more with her eyes than her head, to her master. He was coming along with the face she knew so well, though the eyes were always terrible to her. He stumbled over the stump as he came, and moved, as she thought, extraordinarily slowly. She thought he came slowly, but he was running.

> Russian: Вбежав в болото, Ласка тотчас же среди знакомых ей запахов кореньев, болотных трав, ржавчины и чуждого запаха лошадиного помета почувствовала рассеянный по всему этому месту запах птицы, той самой пахучей птицы, которая более всех других волновала ее. Кое-где по моху и лопушкам болотным запах этот был очень силен, но нельзя было решить, в какую сторону он усиливался и ослабевал. Чтобы найти направление, надо было отойти дальше под ветер. Не чувствуя движения своих ног, Ласка напряженным галопом, таким, что при каждом прыжке она могла остановиться, если встретится необходимость, поскакала направо прочь от дувшего с востока предрассветного ветерка и повернулась на ветер. Вдохнув в себя воздух расширенными ноздрями, она тотчас же почувствовала, что не следы только, а они сами были тут, пред нею, и не один, а много. Ласка уменьшила быстроту бега. Они были тут, но где именно, она не могла еще определить. Чтобы найти это самое место, она начала уже круг, как вдруг голос хозяина развлек ее. «Ласка! тут!» сказал он, указывая ей в другую сторону. Она постояла, спрашивая его, не лучше ли делать, как она начала. Но он повторил приказанье сердитым голосом, показывая в залитый водою кочкарник, где ничего не могло быть. Она послушала его, притворяясь, что ищет, чтобы сделать ему удовольствие, излазила кочкарник и вернулась к прежнему месту и тотчас же опять почувствовала их. Теперь, когда он не мешал ей, она знала, что делать, и, не глядя себе под ноги и с досадой спотыкаясь по высоким кочкам и попадая в воду, но справляясь гибкими, сильными ногами, начала круг, который всё должен был объяснить ей. Запах их всё сильнее и сильнее, определеннее и определеннее поражал ее, и вдруг ей вполне стало ясно, что один из них тут, за этою кочкой, в пяти шагах пред нею, и она остановилась и замерла всем телом. На своих низких ногах она ничего не могла видеть пред собой, но она по запаху знала, что он сидел не далее пяти шагов. Она стояла, всё больше и больше ощущая его и наслаждаясь ожиданием. Напруженный хвост ее был вытянут и вздрагивал только в самом кончике. Рот ее был слегка раскрыт, уши приподняты. Одно ухо заворотилось еще на бегу, и она тяжело, но осторожно дышала и еще осторожнее оглянулась, больше глазами, чем головой, на хозяина. Он, с его привычным ей лицом, но всегда страшными глазами, шел, спотыкаясь по кочкам, и необыкновенно тихо, как ей казалось. Ей казалось, что он шел тихо, а он бежал.

[¶8] Noticing Laska’s special attitude as she crouched on the ground, as it were, scratching big prints with her hind paws, and with her mouth slightly open, Levin knew she was pointing at grouse, and with an inward prayer for luck, especially with the first bird, he ran up to her. Coming quite close up to her, he could from his height look beyond her, and he saw with his eyes what she was seeing with her nose. In a space between two little thickets, at a couple of yards’ distance, he could see a grouse. Turning its head, it was listening. Then lightly preening and folding its wings, it disappeared round a corner with a clumsy wag of its tail.

> Russian: Заметив тот особенный поиск Ласки, когда она прижималась вся к земле, как будто загребала большими шагами задними ногами и слегка раскрывала рот, Левин понял, что она тянула по дупелям, и, в душе помолившись Богу, чтобы был успех, особенно на первую птицу, подбежал к ней. Подойдя к ней вплоть, он стал с своей высоты смотреть пред собою и увидал глазами то, что она видела носом. В проулочке между кочками на одной виднелся дупель. Повернув голову, он прислушивался. Потом, чуть расправив и опять сложив крылья, он, неловко вильнув задом, скрылся за угол.

[¶9] “Fetch it, fetch it!” shouted Levin, giving Laska a shove from behind.

> Russian: — Пиль, пиль, — крикнул Левин, толкая в зад Ласку.

[¶10] “But I can’t go,” thought Laska. “Where am I to go? From here I feel them, but if I move forward I shall know nothing of where they are or who they are.” But then he shoved her with his knee, and in an excited whisper said, “Fetch it, Laska.”

> Russian: «Но я не могу итти, — думала Ласка. — Куда я пойду? Отсюда я чувствую их, а если я двинусь вперед, я ничего не пойму, где они и кто они». Но вот он толкнул ее коленом и взволнованным шопотом проговорил: «Пиль, Ласочка, пиль!»

[¶11] “Well, if that’s what he wishes, I’ll do it, but I can’t answer for myself now,” she thought, and darted forward as fast as her legs would carry her between the thick bushes. She scented nothing now; she could only see and hear, without understanding anything.

> Russian: «Ну, так если он хочет этого, я сделаю, но я за себя уже не отвечаю теперь», подумала она и со всех ног рванулась вперед между кочек. Она ничего уже не чуяла теперь и только видела и слышала, ничего не понимая.

[¶12] Ten paces from her former place a grouse rose with a guttural cry and the peculiar round sound of its wings. And immediately after the shot it splashed heavily with its white breast on the wet mire. Another bird did not linger, but rose behind Levin without the dog. When Levin turned towards it, it was already some way off. But his shot caught it. Flying twenty paces further, the second grouse rose upwards, and whirling round like a ball, dropped heavily on a dry place.

> Russian: В десяти шагах от прежнего места с жирным хорканьем и особенным дупелиным выпуклым звуком крыльев поднялся один дупель. И вслед за выстрелом тяжело шлепнулся белою грудью о мокрую трясину. Другой не дождался и сзади Левина поднялся без собаки. Когда Левин повернулся к нему, он был уже далеко. Но выстрел достал его. Пролетев шагов двадцать, второй дупель поднялся кверху колом и кубарем, как брошенный мячик, тяжело упал на сухое место.

[¶13] “Come, this is going to be some good!” thought Levin, packing the warm and fat grouse into his game bag. “Eh, Laska, will it be good?”

> Russian: «Вот это будет толк!» думал Левин, запрятывая в ягдташ теплых и жирных дупелей. «А, Ласочка, будет толк?»

[¶14] When Levin, after loading his gun, moved on, the sun had fully risen, though unseen behind the storm-clouds. The moon had lost all of its luster, and was like a white cloud in the sky. Not a single star could be seen. The sedge, silvery with dew before, now shone like gold. The stagnant pools were all like amber. The blue of the grass had changed to yellow-green. The marsh birds twittered and swarmed about the brook and upon the bushes that glittered with dew and cast long shadows. A hawk woke up and settled on a haycock, turning its head from side to side and looking discontentedly at the marsh. Crows were flying about the field, and a bare-legged boy was driving the horses to an old man, who had got up from under his long coat and was combing his hair. The smoke from the gun was white as milk over the green of the grass.

> Russian: Когда Левин, зарядив ружье, тронулся дальше, солнце, хотя еще и не видное за тучками, уже взошло. Месяц, потеряв весь блеск, как облачко, белел на небе; звезд не видно было уже ни одной. Мочежинки, прежде серебрившиеся росой, теперь золотились. Ржавчина была вся янтарная. Синева трав перешла в желтоватую зелень. Болотные птички копошились на блестящих росою и клавших длинную тень кустиках у ручья. Ястреб проснулся и сидел на копне, с боку на бок поворачивая голову, недовольно глядя на болото. Галки летели в поле, и босоногий мальчишка уже подгонял лошадей к поднявшемуся из-под кафтана и почесывавшемуся старику. Дым от выстрелов, как молоко, белел по зелени травы.

[¶15] One of the boys ran up to Levin.

> Russian: Один из мальчишек подбежал к Левину.

[¶16] “Uncle, there were ducks here yesterday!” he shouted to him, and he walked a little way off behind him.

> Russian: — Дяденька, утки вчера туто были! — прокричал он ему и пошел за ним издалека.

[¶17] And Levin was doubly pleased, in sight of the boy, who expressed his approval, at killing three snipe, one after another, straight off.

> Russian: И Левину, в виду этого мальчика, выражавшего свое одобрение, было вдвойне приятно убить еще тут же раз-за-разом трех бекасов.

## 170. Part Six · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/170/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/170/#p-N

[¶0] The sportsman’s saying, that if the first beast or the first bird is not missed, the day will be lucky, turned out correct.

> Russian: Охотничья примета, что если не упущен первый зверь и первая птица, то поле будет счастливо, оказалась справедливою.

[¶1] At ten o’clock Levin, weary, hungry, and happy after a tramp of twenty miles, returned to his night’s lodging with nineteen head of fine game and one duck, which he tied to his belt, as it would not go into the game bag. His companions had long been awake, and had had time to get hungry and have breakfast.

> Russian: Усталый, голодный, счастливый, Левин в десятом часу утра, исходив верст тридцать, с девятнадцатью штуками красной дичи и одною уткой, которую он привязал за пояс, так как она уже не влезала в ягдташ, вернулся на квартиру. Товарищи его уж давно проснулись и успели проголодаться и позавтракать.

[¶2] “Wait a bit, wait a bit, I know there are nineteen,” said Levin, counting a second time over the grouse and snipe, that looked so much less important now, bent and dry and bloodstained, with heads crooked aside, than they did when they were flying.

> Russian: — Постойте, постойте, я знаю, что девятнадцать, — говорил Левин, пересчитывая во второй раз неимеющих того значительного вида, какой они имели, когда вылетали, скрючившихся и ссохшихся, с запекшеюся кровью, со свернутыми на бок головками, дупелей и бекасов.

[¶3] The number was verified, and Stepan Arkadyevitch’s envy pleased Levin. He was pleased too on returning to find the man sent by Kitty with a note was already there.

> Russian: Счет был верен, и зависть Степана Аркадьича была приятна Левину. Приятно ему было еще то, что, вернувшись на квартиру, он застал уже приехавшего посланного от Кити с запиской.

[¶4] “I am perfectly well and happy. If you were uneasy about me, you can feel easier than ever. I’ve a new bodyguard, Marya Vlasyevna,”—this was the midwife, a new and important personage in Levin’s domestic life. “She has come to have a look at me. She found me perfectly well, and we have kept her till you are back. All are happy and well, and please, don’t be in a hurry to come back, but, if the sport is good, stay another day.”

> Russian: «Я совсем здорова и весела. Если ты за меня боишься, то можешь быть еще более спокоен, чем прежде. У меня новый телохранитель, Марья Власьевна (это была акушерка, новое, важное лицо в семейной жизни Левина). Она приехала меня проведать. Нашла меня совершенно здоровою, и мы оставили ее до твоего приезда. Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись, а если охота хороша, останься еще день».

[¶5] These two pleasures, his lucky shooting and the letter from his wife, were so great that two slightly disagreeable incidents passed lightly over Levin. One was that the chestnut trace horse, who had been unmistakably overworked on the previous day, was off his feed and out of sorts. The coachman said he was “Overdriven yesterday, Konstantin Dmitrievitch. Yes, indeed! driven ten miles with no sense!”

> Russian: Эти две радости, счастливая охота и записка от жены, были так велики, что две случившиеся после этого маленькие неприятности прошли для Левина легко. Одна состояла в том, что рыжая пристяжная, очевидно переработавшая вчера, не ела корма и была скучна. Кучер говорил, что она надорвана. — Вчера загнали, Константин Дмитрич, — говорил он. — Как же, десять верст не путем гнали!

[¶6] The other unpleasant incident, which for the first minute destroyed his good humor, though later he laughed at it a great deal, was to find that of all the provisions Kitty had provided in such abundance that one would have thought there was enough for a week, nothing was left. On his way back, tired and hungry from shooting, Levin had so distinct a vision of meat-pies that as he approached the hut he seemed to smell and taste them, as Laska had smelt the game, and he immediately told Philip to give him some. It appeared that there were no pies left, nor even any chicken.

> Russian: Другая неприятность, расстроившая в первую минуту его хорошее расположение духа, но над которою он после много смеялся, состояла в том, что из всей провизии, отпущенной Кити в таком изобилии, что, казалось, нельзя было ее доесть в неделю, ничего не осталось. Возвращаясь усталый и голодный с охоты, Левин так определенно мечтал о пирожках, что, подходя к квартире, он уже слышал запах и вкус их во рту, как Ласка чуяла дичь, и тотчас велел Филиппу подать себе. Оказалось, что не только пирожков, но и цыплят уже не было.

[¶7] “Well, this fellow’s appetite!” said Stepan Arkadyevitch, laughing and pointing at Vassenka Veslovsky. “I never suffer from loss of appetite, but he’s really marvelous!...”

> Russian: — Ну уж аппетит! — сказал Степан Аркадьич смеясь, указывая на Васеньку Весловского. — Я не страдаю недостатком аппетита, но это удивительно...

[¶8] “Well, it can’t be helped,” said Levin, looking gloomily at Veslovsky. “Well, Philip, give me some beef, then.”

> Russian: — Ну, что ж делать! — сказал Левин, мрачно глядя на Весловского. — Филипп, так говядины дай.

[¶9] “The beef’s been eaten, and the bones given to the dogs,” answered Philip.

> Russian: — Говядину скушали, я кость собакам отдал, — отвечал Филипп.

[¶10] Levin was so hurt that he said, in a tone of vexation, “You might have left me something!” and he felt ready to cry.

> Russian: Левину было так обидно, что он с досадой сказал: — Хоть бы чего-нибудь мне оставили! — и ему захотелось плакать.

[¶11] “Then put away the game,” he said in a shaking voice to Philip, trying not to look at Vassenka, “and cover them with some nettles. And you might at least ask for some milk for me.”

> Russian: — Так выпотроши же дичь, — сказал он дрожащим голосом Филиппу, стараясь не смотреть на Васеньку, — и наложи крапивы. А мне спроси хоть молока.

[¶12] But when he had drunk some milk, he felt ashamed immediately at having shown his annoyance to a stranger, and he began to laugh at his hungry mortification.

> Russian: Уже потом, когда он наелся молока, ему стало совестно за то, что он высказал досаду чужому человеку, и он стал смеяться над своим голодным озлоблением.

[¶13] In the evening they went shooting again, and Veslovsky had several successful shots, and in the night they drove home.

> Russian: Вечером еще сделали поле, в которое и Весловский убил несколько штук, и в ночь вернулись домой.

[¶14] Their homeward journey was as lively as their drive out had been. Veslovsky sang songs and related with enjoyment his adventures with the peasants, who had regaled him with vodka, and said to him, “Excuse our homely ways,” and his night’s adventures with kiss-in-the-ring and the servant-girl and the peasant, who had asked him was he married, and on learning that he was not, said to him, “Well, mind you don’t run after other men’s wives—you’d better get one of your own.” These words had particularly amused Veslovsky.

> Russian: Обратный путь был так же весел, как и путь туда. Весловский то пел, то вспоминал с наслаждением свои похождения у мужиков, угостивших его водкой и сказавших ему: «не обсудись»; то свои ночные похождения с орешками и дворовою девушкой и мужиком, который спрашивал его, женат ли он, и, узнав, что он не женат, сказал ему: «А ты на чужих жен не зарься, а пуще всего домогайся, как бы свою завести». Эти слова особенно смешили Весловского.

[¶15] “Altogether, I’ve enjoyed our outing awfully. And you, Levin?”

> Russian: — Вообще я ужасно доволен нашею поездкой. А вы, Левин?

[¶16] “I have, very much,” Levin said quite sincerely. It was particularly delightful to him to have got rid of the hostility he had been feeling towards Vassenka Veslovsky at home, and to feel instead the most friendly disposition to him.

> Russian: — Я очень доволен, — искренно говорил Левин, которому особенно радостно было не только не чувствовать той враждебности, которую он испытал дома к Васеньке Весловскому, но, напротив, чувствовать к нему самое дружеское расположение.

## 171. Part Six · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/171/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/171/#p-N

[¶0] Next day at ten o’clock Levin, who had already gone his rounds, knocked at the room where Vassenka had been put for the night.

> Russian: На другой день, в 10 часов, Левин, обходив уже хозяйство, постучался в комнату, где ночевал Васенька.

[¶1] “_Entrez!_” Veslovsky called to him. “Excuse me, I’ve only just finished my ablutions,” he said, smiling, standing before him in his underclothes only.

> Russian: — Entrez, прокричал ему Весловский. — Вы меня извините, я еще только мои ablutions кончил, — сказал он улыбаясь, стоя пред ним в одном белье.

[¶2] “Don’t mind me, please.” Levin sat down in the window. “Have you slept well?”

> Russian: — Не стесняйтесь, пожалуйста. — Левин присел к окну. — Вы хорошо спали?

[¶3] “Like the dead. What sort of day is it for shooting?”

> Russian: — Как убитый. А день какой нынче для охоты?

[¶4] “What will you take, tea or coffee?”

> Russian: — Вы что пьете, чай или кофе?

[¶5] “Neither. I’ll wait till lunch. I’m really ashamed. I suppose the ladies are down? A walk now would be capital. You show me your horses.”

> Russian: — Ни то, ни другое. Я завтракаю. Мне, право, совестно. Дамы, я думаю, уже встали? Пройтись теперь отлично. Вы мне покажите лошадей.

[¶6] After walking about the garden, visiting the stable, and even doing some gymnastic exercises together on the parallel bars, Levin returned to the house with his guest, and went with him into the drawing-room.

> Russian: Пройдясь по саду, побывав на конюшне и даже поделав вместе гимнастику на баррах, Левин вернулся с своим гостем домой и вошел с ним в гостиную.

[¶7] “We had splendid shooting, and so many delightful experiences!” said Veslovsky, going up to Kitty, who was sitting at the samovar. “What a pity ladies are cut off from these delights!”

> Russian: — Прекрасно поохотились и сколько впечатлений! — сказал Весловский подходя к Кити, которая сидела за самоваром. — Как жалко, что дамы лишены этих удовольствий!

[¶8] “Well, I suppose he must say something to the lady of the house,” Levin said to himself. Again he fancied something in the smile, in the all-conquering air with which their guest addressed Kitty....

> Russian: «Ну, что же, надо же ему как-нибудь говорить с хозяйкой дома», сказал себе Левин. Ему опять что-то показалось в улыбке, в том победительном выражении, с которым гость обратился к Кити...

[¶9] The princess, sitting on the other side of the table with Marya Vlasyevna and Stepan Arkadyevitch, called Levin to her side, and began to talk to him about moving to Moscow for Kitty’s confinement, and getting ready rooms for them. Just as Levin had disliked all the trivial preparations for his wedding, as derogatory to the grandeur of the event, now he felt still more offensive the preparations for the approaching birth, the date of which they reckoned, it seemed, on their fingers. He tried to turn a deaf ear to these discussions of the best patterns of long clothes for the coming baby; tried to turn away and avoid seeing the mysterious, endless strips of knitting, the triangles of linen, and so on, to which Dolly attached special importance. The birth of a son (he was certain it would be a son) which was promised him, but which he still could not believe in—so marvelous it seemed—presented itself to his mind, on one hand, as a happiness so immense, and therefore so incredible; on the other, as an event so mysterious, that this assumption of a definite knowledge of what would be, and consequent preparation for it, as for something ordinary that did happen to people, jarred on him as confusing and humiliating.

> Russian: Княгиня, сидевшая с другой стороны стола с Марьей Власьевной и Степаном Аркадьичем, подозвала к себе Левина и завела с ним разговор о переезде в Москву для родов Кити и приготовлении квартиры. Для Левина, как при свадьбе были неприятны всякие приготовления, оскорбляющие своим ничтожеством величие совершающегося, так еще более оскорбительны казались приготовления для будущих родов, время которых как-то высчитывали по пальцам. Он старался всё время не слышать этих разговоров о способе пеленания будущего ребенка, старался отворачиваться и не видеть каких-то таинственных бесконечных вязаных полос, каких-то полотняных треугольничков, которым приписывала особенную важность Долли, и т. п. Событие рождения сына (он был уверен, что будет сын), которое ему обещали, но в которое он всё-таки не мог верить, — так оно казалось необыкновенно, — представлялось ему с одной стороны столь огромным и потому невозможным счастьем, с другой стороны — столь таинственным событием, что это воображаемое знание того, что будет, и вследствие того приготовление как к чему-то обыкновенному, людьми же производимому, казалось ему возмутительно и унизительно.

[¶10] But the princess did not understand his feelings, and put down his reluctance to think and talk about it to carelessness and indifference, and so she gave him no peace. She had commissioned Stepan Arkadyevitch to look at a flat, and now she called Levin up. “I know nothing about it, princess. Do as you think fit,” he said.

> Russian: Но княгиня не понимала его чувств и объясняла его неохоту думать и говорить про это легкомыслием и равнодушием, а потому не давала ему покоя. Она поручала Степану Аркадьичу посмотреть квартиру и теперь подозвала к себе Левина. — Я ничего не знаю, княгиня. Делайте, как хотите, — говорил он.

[¶11] “You must decide when you will move.”

> Russian: — Надо решить, когда вы переедете.

[¶12] “I really don’t know. I know millions of children are born away from Moscow, and doctors ... why....”

> Russian: — Я, право, не знаю. Я знаю, что родятся детей миллионы без Москвы и докторов... отчего же...

[¶13] “But if so....”

> Russian: — Да если так...

[¶14] “Oh, no, as Kitty wishes.”

> Russian: — Да нет, как Кити хочет.

[¶15] “We can’t talk to Kitty about it! Do you want me to frighten her? Why, this spring Natalia Golitzina died from having an ignorant doctor.”

> Russian: — С Кити нельзя про это говорить! Что ж ты хочешь, чтоб я напугала ее? Вот нынче весной Натали Голицына умерла от дурного акушера.

[¶16] “I will do just what you say,” he said gloomily.

> Russian: — Как вы скажете, так я и сделаю, — сказал он мрачно.

[¶17] The princess began talking to him, but he did not hear her. Though the conversation with the princess had indeed jarred upon him, he was gloomy, not on account of that conversation, but from what he saw at the samovar.

> Russian: Княгиня начала говорить ему, но он не слушал ее. Хотя разговор с княгиней и расстраивал его, он сделался мрачен не от этого разговора, но от того, что он видел у самовара.

[¶18] “No, it’s impossible,” he thought, glancing now and then at Vassenka bending over Kitty, telling her something with his charming smile, and at her, flushed and disturbed.

> Russian: «Нет, это невозможно», думал он, изредка взглядывая на перегнувшегося к Кити Васеньку, с своею красивою улыбкой говорившего ей что-то, и на нее, красневшую и взволнованную.

[¶19] There was something not nice in Vassenka’s attitude, in his eyes, in his smile. Levin even saw something not nice in Kitty’s attitude and look. And again the light died away in his eyes. Again, as before, all of a sudden, without the slightest transition, he felt cast down from a pinnacle of happiness, peace, and dignity, into an abyss of despair, rage, and humiliation. Again everything and everyone had become hateful to him.

> Russian: Было нечистое что-то в позе Васеньки, в его взгляде, в его улыбке. Левин видел даже что-то нечистое и в позе и во взгляде Кити. И опять свет померк в его глазах. Опять, как вчера, вдруг, без малейшего перехода, он почувствовал себя сброшенным с высота счастья, спокойствия, достоинства в бездну отчаяния, злобы и унижения. Опять все и всё стали противны ему.

[¶20] “You do just as you think best, princess,” he said again, looking round.

> Russian: — Так и сделайте, княгиня, как хотите, — сказал он, опять оглядываясь.

[¶21] “Heavy is the cap of Monomach,” Stepan Arkadyevitch said playfully, hinting, evidently, not simply at the princess’s conversation, but at the cause of Levin’s agitation, which he had noticed. “How late you are today, Dolly!”

> Russian: — Тяжела шапка Мономаха! — сказал ему шутя Степан Аркадьич, намекая, очевидно, не на один разговор с княгиней, а на причину волнения Левина, которое он заметил. — Как ты нынче поздно, Долли!

[¶22] Everyone got up to greet Darya Alexandrovna. Vassenka only rose for an instant, and with the lack of courtesy to ladies characteristic of the modern young man, he scarcely bowed, and resumed his conversation again, laughing at something.

> Russian: Все встали встретить Дарью Александровну. Васенька встал на минуту и со свойственным новым молодым людям отсутствием вежливости к дамам чуть поклонился и опять продолжал разговор, засмеявшись чему-то.

[¶23] “I’ve been worried about Masha. She did not sleep well, and is dreadfully tiresome today,” said Dolly.

> Russian: — Меня замучала Маша. Она дурно спала и капризна нынче ужасно, — сказала Долли.

[¶24] The conversation Vassenka had started with Kitty was running on the same lines as on the previous evening, discussing Anna, and whether love is to be put higher than worldly considerations. Kitty disliked the conversation, and she was disturbed both by the subject and the tone in which it was conducted, and also by the knowledge of the effect it would have on her husband. But she was too simple and innocent to know how to cut short this conversation, or even to conceal the superficial pleasure afforded her by the young man’s very obvious admiration. She wanted to stop it, but she did not know what to do. Whatever she did she knew would be observed by her husband, and the worst interpretation put on it. And, in fact, when she asked Dolly what was wrong with Masha, and Vassenka, waiting till this uninteresting conversation was over, began to gaze indifferently at Dolly, the question struck Levin as an unnatural and disgusting piece of hypocrisy.

> Russian: Разговор, затеянный Васенькой с Кити, шел опять о вчерашнем, об Анне и о том, может ли любовь стать выше условий света. Кити неприятен был этот разговор, и он волновал ее и самим содержанием, и тем тоном, которым он был веден, и в особенности тем, что она знала уж, как это подействует на мужа. Но она слишком была проста и невинна, чтоб уметь прекратить этот разговор, и даже для того, чтобы скрыть то внешнее удовольствие, которое доставляло ей очевидное внимание этого молодого человека. Она хотела прекратить этот разговор, но она не знала, что ей сделать. Всё, что бы она ни сделала, она знала, будет замечено мужем, и всё перетолковано в дурную сторону. И действительно, когда она спросила у Долли, что с Машей, и Васенька, ожидая, когда кончится этот скучный для него разговор, принялся равнодушно смотреть на Долли, этот вопрос показался Левину ненатуральною, отвратительною хитростью.

[¶25] “What do you say, shall we go and look for mushrooms today?” said Dolly.

> Russian: — Что же, поедем нынче за грибами? — сказала Долли.

[¶26] “By all means, please, and I shall come too,” said Kitty, and she blushed. She wanted from politeness to ask Vassenka whether he would come, and she did not ask him. “Where are you going, Kostya?” she asked her husband with a guilty face, as he passed by her with a resolute step. This guilty air confirmed all his suspicions.

> Russian: — Поедемте, пожалуйста, и я поеду, — сказала Кити и покраснела. Она хотела спросить Васеньку из учтивости, поедет ли он, и не спросила. — Ты куда, Костя? — спросила она с виноватым видом у мужа, когда он решительным шагом проходил мимо нее. Это виноватое выражение подтвердило все его сомнения.

[¶27] “The mechanician came when I was away; I haven’t seen him yet,” he said, not looking at her.

> Russian: — Без меня приехал машинист, я еще не видал его, — сказал он, не глядя на нее.

[¶28] He went downstairs, but before he had time to leave his study he heard his wife’s familiar footsteps running with reckless speed to him.

> Russian: Он сошел вниз, но не успел еще выйти из кабинета, как услыхал знакомые шаги жены, неосторожно быстро идущей к нему.

[¶29] “What do you want?” he said to her shortly. “We are busy.”

> Russian: — Что ты? — сказал он ей сухо. — Мы заняты.

[¶30] “I beg your pardon,” she said to the German mechanician; “I want a few words with my husband.”

> Russian: — Извините меня, — обратилась она к машинисту-Немцу, — мне несколько слов сказать мужу.

[¶31] The German would have left the room, but Levin said to him:

> Russian: Немец хотел уйти, но Левин сказал ему:

[¶32] “Don’t disturb yourself.”

> Russian: — Не беспокойтесь.

[¶33] “The train is at three?” queried the German. “I mustn’t be late.”

> Russian: — Поезд в три? — спросил Немец, — как бы не опоздать.

[¶34] Levin did not answer him, but walked out himself with his wife.

> Russian: Левин не ответил ему и сам вышел с женой.

[¶35] “Well, what have you to say to me?” he said to her in French.

> Russian: — Ну, что вы мне имеете сказать? — проговорил он по-французски.

[¶36] He did not look her in the face, and did not care to see that she in her condition was trembling all over, and had a piteous, crushed look.

> Russian: Он не смотрел на ее лицо и не хотел видеть, что она, в ее положении, дрожала всем лицом и имела жалкий, уничтоженный вид.

[¶37] “I ... I want to say that we can’t go on like this; that this is misery....” she said.

> Russian: — Я... я хочу сказать, что так нельзя жить, что это мученье... — проговорила она.

[¶38] “The servants are here at the sideboard,” he said angrily; “don’t make a scene.”

> Russian: — Люди тут в буфете, — сказал он сердито, — не делайте сцен.

[¶39] “Well, let’s go in here!”

> Russian: — Ну, пойдем сюда!

[¶40] They were standing in the passage. Kitty would have gone into the next room, but there the English governess was giving Tanya a lesson.

> Russian: Они стояли в проходной комнате. Кити хотела войти в соседнюю. Но там Англичанка учила Таню.

[¶41] “Well, come into the garden.”

> Russian: — Ну, пойдем в сад!

[¶42] In the garden they came upon a peasant weeding the path. And no longer considering that the peasant could see her tear-stained and his agitated face, that they looked like people fleeing from some disaster, they went on with rapid steps, feeling that they must speak out and clear up misunderstandings, must be alone together, and so get rid of the misery they were both feeling.

> Russian: В саду они наткнулись на мужика, чистившего дорожку. И уже не думая о том, что мужик видит ее заплаканное, а его взволнованное лицо, не думая о том, что они имеют вид людей, убегающих от какого-то несчастья, они быстрыми шагами шли вперед, чувствуя, что им надо высказаться и разубедить друг друга, побыть одним вместе и избавиться этим от того мучения, которое оба испытывали.

[¶43] “We can’t go on like this! It’s misery! I am wretched; you are wretched. What for?” she said, when they had at last reached a solitary garden seat at a turn in the lime tree avenue.

> Russian: — Так нельзя жить! Это мученье! Я страдаю, ты страдаешь. За что? — сказала она, когда они добрались наконец до уединенной лавочки на углу липовой аллеи.

[¶44] “But tell me one thing: was there in his tone anything unseemly, not nice, humiliatingly horrible?” he said, standing before her again in the same position with his clenched fists on his chest, as he had stood before her that night.

> Russian: — Но ты одно скажи мне: было в его тоне неприличное, нечистое, унизительно-ужасное? — говорил он, становясь пред ней опять в ту же позу, с кулаками пред грудью, как он тогда ночью стоял пред ней.

[¶45] “Yes,” she said in a shaking voice; “but, Kostya, surely you see I’m not to blame? All the morning I’ve been trying to take a tone ... but such people.... Why did he come? How happy we were!” she said, breathless with the sobs that shook her.

> Russian: — Было, — сказала она дрожащим голосом. — Но, Костя, ты не видишь разве, что не я виновата? Я с утра хотела такой тон взять, но эти люди... Зачем он приехал? Как мы счастливы были! — говорила она, задыхаясь от рыданий, которые поднимали всё ее пополневшее тело.

[¶46] Although nothing had been pursuing them, and there was nothing to run away from, and they could not possibly have found anything very delightful on that garden seat, the gardener saw with astonishment that they passed him on their way home with comforted and radiant faces.

> Russian: Садовник с удивлением видел, несмотря на то, что ничего не гналось зa ними, и что бежать не от чего было, и что ничего они особенно радостного не могли найти на лавочке, — садовник видел, что они вернулись домой мимо него с успокоенными, сияющими лицами.

## 172. Part Six · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/172/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/172/#p-N

[¶0] After escorting his wife upstairs, Levin went to Dolly’s part of the house. Darya Alexandrovna, for her part, was in great distress too that day. She was walking about the room, talking angrily to a little girl, who stood in the corner roaring.

> Russian: Проводив жену наверх, Левин пошел на половину Долли. Дарья Александровна с своей стороны была в этот день в большом огорчении. Она ходила по комнате и сердито говорила стоявшей в углу и ревущей девочке:

[¶1] “And you shall stand all day in the corner, and have your dinner all alone, and not see one of your dolls, and I won’t make you a new frock,” she said, not knowing how to punish her.

> Russian: — И будешь стоять весь день в углу, и обедать будешь одна, и ни одной куклы не увидишь, и платья тебе нового не сошью, — говорила она, не зная уже, чем наказать ее.

[¶2] “Oh, she is a disgusting child!” she turned to Levin. “Where does she get such wicked propensities?”

> Russian: — Нет, это гадкая девочка! — обратилась она к Левину. — Откуда берутся у нее эти мерзкие наклонности?

[¶3] “Why, what has she done?” Levin said without much interest, for he had wanted to ask her advice, and so was annoyed that he had come at an unlucky moment.

> Russian: — Да что же она сделала? — довольно равнодушно сказал Левин, которому хотелось посоветоваться о своем деле и поэтому досадно было, что он попал некстати.

[¶4] “Grisha and she went into the raspberries, and there ... I can’t tell you really what she did. It’s a thousand pities Miss Elliot’s not with us. This one sees to nothing—she’s a machine.... _Figurez-vous que la petite_?...”

> Russian: — Они с Гришей ходили в малину и там... я не могу даже сказать, что она делала. Тысячу раз пожалеешь miss Elliot. Эта ни за чем не смотрит, машина... Figurez vous, que la petite...

[¶5] And Darya Alexandrovna described Masha’s crime.

> Russian: И Дарья Александровна рассказала преступление Маши.

[¶6] “That proves nothing; it’s not a question of evil propensities at all, it’s simply mischief,” Levin assured her.

> Russian: — Это ничего не доказывает, это совсем не гадкие наклонности, это просто шалость, — успокоивал ее Левин.

[¶7] “But you are upset about something? What have you come for?” asked Dolly. “What’s going on there?”

> Russian: — Но ты что-то расстроен? Ты зачем пришел? — спросила Долли. — Что там делается?

[¶8] And in the tone of her question Levin heard that it would be easy for him to say what he had meant to say.

> Russian: И в тоне этого вопроса Левин слышал, что ему легко будет сказать то, что он был намерен сказать.

[¶9] “I’ve not been in there, I’ve been alone in the garden with Kitty. We’ve had a quarrel for the second time since ... Stiva came.”

> Russian: — Я не был там, я был один в саду с Кити. Мы поссорились второй раз с тех пор, как... Стива приехал.

[¶10] Dolly looked at him with her shrewd, comprehending eyes.

> Russian: Долли смотрела на него умными, понимающими глазами.

[¶11] “Come, tell me, honor bright, has there been ... not in Kitty, but in that gentleman’s behavior, a tone which might be unpleasant—not unpleasant, but horrible, offensive to a husband?”

> Russian: — Ну скажи, руку на сердце, был ли... не в Кити, а в этом господине такой тон, который может быть неприятен, не неприятен, но ужасен, оскорбителен для мужа?

[¶12] “You mean, how shall I say.... Stay, stay in the corner!” she said to Masha, who, detecting a faint smile in her mother’s face, had been turning round. “The opinion of the world would be that he is behaving as young men do behave. _Il fait la cour à une jeune et jolie femme_, and a husband who’s a man of the world should only be flattered by it.”

> Russian: — То есть как тебе сказать... Стой, стой в углу! — обратилась она к Маше, которая, увидав чуть заметную улыбку на лице матери, повернулась было. — Светское мнение было бы то, что он ведет себя, как ведут себя все молодые люди. Il fait lа сour à une jeune et jolie femme, a муж светский должен быть только польщен этим.

[¶13] “Yes, yes,” said Levin gloomily; “but you noticed it?”

> Russian: — Да, да, — мрачно сказал Левин, — но ты заметила?

[¶14] “Not only I, but Stiva noticed it. Just after breakfast he said to me in so many words, _Je crois que Veslovsky fait un petit brin de cour à Kitty_.”

> Russian: — Не только я, но Стива заметил. Он прямо после чая мне сказал: je crois que Весловский fait un petit brin de cour à Кити.

[¶15] “Well, that’s all right then; now I’m satisfied. I’ll send him away,” said Levin.

> Russian: — Ну и прекрасно, теперь я спокоен. Я прогоню его, — сказал Левин.

[¶16] “What do you mean! Are you crazy?” Dolly cried in horror; “nonsense, Kostya, only think!” she said, laughing. “You can go now to Fanny,” she said to Masha. “No, if you wish it, I’ll speak to Stiva. He’ll take him away. He can say you’re expecting visitors. Altogether he doesn’t fit into the house.”

> Russian: — Что ты, с ума сошел? — с ужасом вскрикнула Долли. — Что ты, Костя, опомнись! — смеясь сказала она. — Ну, можешь итти теперь к Фанни, — сказала она Маше. — Нет, уж если хочешь ты, то я скажу Стиве. Он увезет его. Можно сказать, что ты ждешь гостей. Вообще он нам не к дому.

[¶17] “No, no, I’ll do it myself.”

> Russian: — Нет, нет, я сам.

[¶18] “But you’ll quarrel with him?”

> Russian: — Но ты поссоришься?..

[¶19] “Not a bit. I shall so enjoy it,” Levin said, his eyes flashing with real enjoyment. “Come, forgive her, Dolly, she won’t do it again,” he said of the little sinner, who had not gone to Fanny, but was standing irresolutely before her mother, waiting and looking up from under her brows to catch her mother’s eye.

> Russian: — Нисколько. Мне так это весело будет, — действительно весело блестя глазами, сказал Левин. — Ну, прости ее, Долли! Она не будет, — сказал он про маленькую преступницу, которая не шла к Фанни, и нерешительно стояла против матери, исподлобья ожидая и ища ее взгляда.

[¶20] The mother glanced at her. The child broke into sobs, hid her face on her mother’s lap, and Dolly laid her thin, tender hand on her head.

> Russian: Мать взглянула на нее. Девочка разрыдалась, зарылась лицом в коленях матери, и Долли положила ей на голову свою худую, нежную руку.

[¶21] “And what is there in common between us and him?” thought Levin, and he went off to look for Veslovsky.

> Russian: «И что общего между нами и им?» — подумал Левин и пошел отыскивать Весловского.

[¶22] As he passed through the passage he gave orders for the carriage to be got ready to drive to the station.

> Russian: Проходя через переднюю, он велел закладывать коляску, чтобы ехать на станцию.

[¶23] “The spring was broken yesterday,” said the footman.

> Russian: — Вчера рессора сломалась, — отвечал лакей.

[¶24] “Well, the covered trap, then, and make haste. Where’s the visitor?”

> Russian: — Ну так тарантас, но скорее. Где гость?

[¶25] “The gentleman’s gone to his room.”

> Russian: — Они пошли в свою комнату.

[¶26] Levin came upon Veslovsky at the moment when the latter, having unpacked his things from his trunk, and laid out some new songs, was putting on his gaiters to go out riding.

> Russian: Левин застал Васеньку в то время, как тот, разобрав свои вещи из чемодана и разложив новые романсы, примеривал краги, чтоб ездить верхом.

[¶27] Whether there was something exceptional in Levin’s face, or that Vassenka was himself conscious that _ce petit brin de cour_ he was making was out of place in this family, but he was somewhat (as much as a young man in society can be) disconcerted at Levin’s entrance.

> Russian: Было ли в лице Левина что-нибудь особенное, или сам Васенька почувствовал, что ce petit brin de cour, который он затеял, был неуместен в этой семье, но он был несколько (сколько может быть светский человек) смущен входом Левина.

[¶28] “You ride in gaiters?”

> Russian: — Вы в крагах верхом ездите?

[¶29] “Yes, it’s much cleaner,” said Vassenka, putting his fat leg on a chair, fastening the bottom hook, and smiling with simple-hearted good humor.

> Russian: — Да, это гораздо чище, — сказал Васенька, ставя жирную ногу на стул, застегивая нижний крючок и весело, добродушно улыбаясь.

[¶30] He was undoubtedly a good-natured fellow, and Levin felt sorry for him and ashamed of himself, as his host, when he saw the shy look on Vassenka’s face.

> Russian: Он был несомненно добрый малый, и Левину жалко стало его и совестно за себя, хозяина дома, когда он подметил робость во взгляде Васеньки.

[¶31] On the table lay a piece of stick which they had broken together that morning, trying their strength. Levin took the fragment in his hands and began smashing it up, breaking bits off the stick, not knowing how to begin.

> Russian: На столе лежал обломок палки, которую они нынче утром вместе сломали на гимнастике, пробуя поднять забухшие барры. Левин взял в руки этот обломок и начал обламывать расщепившийся конец, не зная, как начать.

[¶32] “I wanted....” He paused, but suddenly, remembering Kitty and everything that had happened, he said, looking him resolutely in the face: “I have ordered the horses to be put-to for you.”

> Russian: — Я хотел... — Он замолчал было, но вдруг, вспомнив Кити и всё, что было, решительно глядя ему в глаза, сказал: — я велел вам закладывать лошадей.

[¶33] “How so?” Vassenka began in surprise. “To drive where?”

> Russian: — То есть как? — начал с удивлением Васенька. — Куда же ехать?

[¶34] “For you to drive to the station,” Levin said gloomily.

> Russian: — Вам, на железную дорогу, — мрачно сказал Левин, щипля конец палки.

[¶35] “Are you going away, or has something happened?”

> Russian: — Вы уезжаете или что-нибудь случилось?

[¶36] “It happens that I expect visitors,” said Levin, his strong fingers more and more rapidly breaking off the ends of the split stick. “And I’m not expecting visitors, and nothing has happened, but I beg you to go away. You can explain my rudeness as you like.”

> Russian: — Случилось, что я жду гостей, — сказал Левин, быстрее и быстрее обламывая сильными пальцами концы расщепившейся палки. — И не жду гостей, и ничего не случилось, но я прошу вас уехать. Вы можете объяснить как хотите мою неучтивость.

[¶37] Vassenka drew himself up.

> Russian: Васенька выпрямился.

[¶38] “I beg you to explain....” he said with dignity, understanding at last.

> Russian: — Я прошу вас объяснить мне... — с достоинством сказал он, поняв наконец.

[¶39] “I can’t explain,” Levin said softly and deliberately, trying to control the trembling of his jaw; “and you’d better not ask.”

> Russian: — Я не могу вам объяснить, — тихо и медленно, стараясь скрыть дрожание своих скул, заговорил Левин. — И лучше вам не спрашивать.

[¶40] And as the split ends were all broken off, Levin clutched the thick ends in his finger, broke the stick in two, and carefully caught the end as it fell.

> Russian: И так как расщепившиеся концы были уже все отломаны, Левин зацепился пальцами за толстые концы, разодрал палку и старательно поймал падавший конец.

[¶41] Probably the sight of those nervous fingers, of the muscles he had proved that morning at gymnastics, of the glittering eyes, the soft voice, and quivering jaws, convinced Vassenka better than any words. He bowed, shrugging his shoulders, and smiling contemptuously.

> Russian: Вероятно, вид этих напряженных рук, тех самых мускулов, которые он нынче утром ощупывал на гимнастике, и блестящих глаз, тихого голоса и дрожащих скул убедили Васеньку больше слов. Он, пожав плечами и презрительно улыбнувшись, поклонился.

[¶42] “Can I not see Oblonsky?”

> Russian: — Нельзя ли мне видеть Облонского?

[¶43] The shrug and the smile did not irritate Levin. “What else was there for him to do?” he thought.

> Russian: Пожатие плеч и улыбка не раздражили Левина. «Что ж ему больше остается делать?» подумал он.

[¶44] “I’ll send him to you at once.”

> Russian: — Я сейчас пришлю его вам.

[¶45] “What madness is this?” Stepan Arkadyevitch said when, after hearing from his friend that he was being turned out of the house, he found Levin in the garden, where he was walking about waiting for his guest’s departure. “_Mais c’est ridicule!_ What fly has stung you? _Mais c’est du dernier ridicule!_ What did you think, if a young man....”

> Russian: — Что это за бессмыслица! — говорил Степан Аркадьич, узнав от приятеля, что его выгоняют из дому, и найдя Левина в саду, где он гулял, дожидаясь отъезда гостя. — Mais c’est ridicule! Какая тебя муха укусила? Mais c’est du dernier ridicule! Что же тебе показалось, если молодой человек...

[¶46] But the place where Levin had been stung was evidently still sore, for he turned pale again, when Stepan Arkadyevitch would have enlarged on the reason, and he himself cut him short.

> Russian: Но место, в которое Левина укусила муха, видно, еще болело, потому что он опять побледнел, когда Степан Аркадьич хотел объяснить причину, и поспешно перебил его:

[¶47] “Please don’t go into it! I can’t help it. I feel ashamed of how I’m treating you and him. But it won’t be, I imagine, a great grief to him to go, and his presence was distasteful to me and to my wife.”

> Russian: — Пожалуйста, не объясняй причины! Я не могу иначе! Мне очень совестно перед тобой и перед ним. Но ему, я думаю, не будет большого горя уехать, а мне и моей жене его присутствие неприятно.

[¶48] “But it’s insulting to him! _Et puis c’est ridicule_.”

> Russian: — Но ему оскорбительно! Et puis c’est ridicule.

[¶49] “And to me it’s both insulting and distressing! And I’m not at fault in any way, and there’s no need for me to suffer.”

> Russian: — A мне и оскорбительно и мучительно! И я ни в чем не виноват, и мне не зачем страдать!

[¶50] “Well, this I didn’t expect of you! _On peut être jaloux, mais à ce point, c’est du dernier ridicule!_”

> Russian: — Ну, уж этого я не ждал от тебя! On peut être jaloux, mais à ce point, c’est du dernier ridicule!

[¶51] Levin turned quickly, and walked away from him into the depths of the avenue, and he went on walking up and down alone. Soon he heard the rumble of the trap, and saw from behind the trees how Vassenka, sitting in the hay (unluckily there was no seat in the trap) in his Scotch cap, was driven along the avenue, jolting up and down over the ruts.

> Russian: Левин быстро повернулся и ушел от него в глубь аллеи и продолжал один ходить взад и вперед. Скоро он услыхал грохот тарантаса и увидал из-за деревьев, как Васенька, сидя на сене (на беду не было сиденья в тарантасе) в своей шотландской шапочке, подпрыгивая по толчкам, проехал по аллее.

[¶52] “What’s this?” Levin thought, when a footman ran out of the house and stopped the trap. It was the mechanician, whom Levin had totally forgotten. The mechanician, bowing low, said something to Veslovsky, then clambered into the trap, and they drove off together.

> Russian: «Это что еще?» подумал Левин, когда лакей, выбежав из дома, остановил тарантас. Это был машинист, про которого совсем забыл Левин. Машинист, раскланиваясь, что-то говорил Весловскому; потом влез в тарантас, и они вместе уехали.

[¶53] Stepan Arkadyevitch and the princess were much upset by Levin’s action. And he himself felt not only in the highest degree _ridicule_, but also utterly guilty and disgraced. But remembering what sufferings he and his wife had been through, when he asked himself how he should act another time, he answered that he should do just the same again.

> Russian: Степан Аркадьич и княгиня были возмущены поступком Левина. И он сам чувствовал себя не только ridicule в высшей степени, но и виноватым кругом и опозоренным; но, вспоминая то, что он и жена его перестрадали, он, спрашивая себя, как бы он поступил в другой раз, отвечал себе, что точно так же.

[¶54] In spite of all this, towards the end of that day, everyone except the princess, who could not pardon Levin’s action, became extraordinarily lively and good-humored, like children after a punishment or grown-up people after a dreary, ceremonious reception, so that by the evening Vassenka’s dismissal was spoken of, in the absence of the princess, as though it were some remote event. And Dolly, who had inherited her father’s gift of humorous storytelling, made Varenka helpless with laughter as she related for the third and fourth time, always with fresh humorous additions, how she had only just put on her new shoes for the benefit of the visitor, and on going into the drawing-room, heard suddenly the rumble of the trap. And who should be in the trap but Vassenka himself, with his Scotch cap, and his songs and his gaiters, and all, sitting in the hay.

> Russian: Несмотря на всё это, к концу этого дня все, за исключением княгини, не прощавшей этот поступок Левину, сделались необыкновенно оживлены и веселы, точно дети после наказанья или большие после тяжелого официального приема, так что вечером про изгнание Васеньки в отсутствие княгини уже говорилось как про давнишнее событие. И Долли, имевшая от отца дар смешно рассказывать, заставляла падать от смеха Вареньку, когда она в третий и четвертый раз, всё с новыми юмористическими прибавлениями, рассказывала, как она, только что собралась надеть новые бантики для гостя и выходила уж в гостиную, вдруг услыхала грохот колымаги. И кто же в колымаге? — сам Васенька, с шотландскою шапочкой, и с романсами, и с крагами, сидит на сене.

[¶55] “If only you’d ordered out the carriage! But no! and then I hear: ‘Stop!’ Oh, I thought they’ve relented. I look out, and behold a fat German being sat down by him and driving away.... And my new shoes all for nothing!...”

> Russian: — Хоть бы ты карету велел запрячь! Нет, и потом слышу: «Постойте!» Ну, думаю, сжалились. Смотрю, посадили к нему толстого Немца и повезли... И бантики мои пропали!..

## 173. Part Six · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/173/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/173/#p-N

[¶0] Darya Alexandrovna carried out her intention and went to see Anna. She was sorry to annoy her sister and to do anything Levin disliked. She quite understood how right the Levins were in not wishing to have anything to do with Vronsky. But she felt she must go and see Anna, and show her that her feelings could not be changed, in spite of the change in her position. That she might be independent of the Levins in this expedition, Darya Alexandrovna sent to the village to hire horses for the drive; but Levin learning of it went to her to protest.

> Russian: Дарья Александровна исполнила свое намерение и поехала к Анне. Ей очень жалко было огорчить сестру и сделать неприятное ее мужу; она понимала, как справедливы Левины, не желая иметь никаких сношений с Вронским; но она считала своею обязанностью побывать у Анны и показать ей, что чувства ее не могут измениться, несмотря на перемену ее положения. Чтобы не зависеть от Левиных в этой поездке, Дарья Александровна послала в деревню нанять лошадей; но Левин, узнав об этом, пришел к ней с выговором.

[¶1] “What makes you suppose that I dislike your going? But, even if I did dislike it, I should still more dislike your not taking my horses,” he said. “You never told me that you were going for certain. Hiring horses in the village is disagreeable to me, and, what’s of more importance, they’ll undertake the job and never get you there. I have horses. And if you don’t want to wound me, you’ll take mine.”

> Russian: — Почему же ты думаешь, что мне неприятна твоя поездка? Да если бы мне и было это неприятно, то тем более мне неприятно, что ты не берешь моих лошадей, — говорил он. — Ты мне ни разу не сказала, что ты решительно едешь. А нанимать на деревне, во-первых, неприятно для меня, а главное, они возьмутся, но не довезут. У меня лошади есть. И если ты не хочешь огорчить меня, то ты возьми моих.

[¶2] Darya Alexandrovna had to consent, and on the day fixed Levin had ready for his sister-in-law a set of four horses and relays, getting them together from the farm and saddle-horses—not at all a smart-looking set, but capable of taking Darya Alexandrovna the whole distance in a single day. At that moment, when horses were wanted for the princess, who was going, and for the midwife, it was a difficult matter for Levin to make up the number, but the duties of hospitality would not let him allow Darya Alexandrovna to hire horses when staying in his house. Moreover, he was well aware that the twenty roubles that would be asked for the journey were a serious matter for her; Darya Alexandrovna’s pecuniary affairs, which were in a very unsatisfactory state, were taken to heart by the Levins as if they were their own.

> Russian: Дарья Александровна должна была согласиться, и в назначенный день Левин приготовил для свояченицы четверню лошадей и подставу, собрав ее из рабочих и верховых, очень некрасивую, но которая могла довезти Дарью Александровну в один день. Теперь, когда лошади нужны были и для уезжавшей княгини и для акушерки, это было затруднительно для Левина, но по долгу гостеприимства он не мог допустить Дарью Александровну нанимать из его дома лошадей и, кроме того, знал, что двадцать рублей, которые просили с Дарьи Александровны за эту поездку, были для нее очень важны; а денежные дела Дарьи Александровны, находившиеся в очень плохом положении, чувствовались Левиными как свои собственные.

[¶3] Darya Alexandrovna, by Levin’s advice, started before daybreak. The road was good, the carriage comfortable, the horses trotted along merrily, and on the box, besides the coachman, sat the counting-house clerk, whom Levin was sending instead of a groom for greater security. Darya Alexandrovna dozed and waked up only on reaching the inn where the horses were to be changed.

> Russian: Дарья Александровна по совету Левина выехала до зари. Дорога была хороша, коляска покойна, лошади бежали весело, и на козлах, кроме кучера, сидел конторщик вместо лакея, посланный Левиным для безопасности. Дарья Александровна задремала и проснулась, только подъезжая уже к постоялому двору, где надо было переменять лошадей.

[¶4] After drinking tea at the same well-to-do peasant’s with whom Levin had stayed on the way to Sviazhsky’s, and chatting with the women about their children, and with the old man about Count Vronsky, whom the latter praised very highly, Darya Alexandrovna, at ten o’clock, went on again. At home, looking after her children, she had no time to think. So now, after this journey of four hours, all the thoughts she had suppressed before rushed swarming into her brain, and she thought over all her life as she never had before, and from the most different points of view. Her thoughts seemed strange even to herself. At first she thought about the children, about whom she was uneasy, although the princess and Kitty (she reckoned more upon her) had promised to look after them. “If only Masha does not begin her naughty tricks, if Grisha isn’t kicked by a horse, and Lily’s stomach isn’t upset again!” she thought. But these questions of the present were succeeded by questions of the immediate future. She began thinking how she had to get a new flat in Moscow for the coming winter, to renew the drawing-room furniture, and to make her elder girl a cloak. Then questions of the more remote future occurred to her: how she was to place her children in the world. “The girls are all right,” she thought; “but the boys?”

> Russian: Напившись чаю у того самого богатого мужика-хозяина, у которого останавливался Левин в свою поездку к Свияжскому, и побеседовав с бабами о детях и со стариком о графе Вронском, которого тот очень хвалил, Дарья Александровна в 10 часов поехала дальше. Дома ей, за заботами о детях, никогда не бывало времени думать. Зато уже теперь, на этом четырехчасовом переезде, все прежде задержанные мысли вдруг столпились в ее голове, и она передумала всю свою жизнь, как никогда прежде, и с самых разных сторон. Ей самой странны были ее мысли. Сначала она думала о детях, о которых, хотя княгиня, а главное Кити (она на нее больше надеялась), обещала за ними смотреть, она всё-таки беспокоилась. «Как бы Маша опять не начала шалить, Гришу как бы не ударила лошадь, да и желудок Лили как бы еще больше не расстроился». Но потом вопросы настоящего стали сменяться вопросами ближайшего будущего. Она стала думать о том, как в Москве надо на нынешнюю зиму взять новую квартиру, переменить мебель в гостиной и сделать шубку старшей дочери. Потом стали представляться ей вопросы более отдаленного будущего: как она выведет детей в люди. «Девочек еще ничего, — думала она, — но мальчики?»

[¶5] “It’s very well that I’m teaching Grisha, but of course that’s only because I am free myself now, I’m not with child. Stiva, of course, there’s no counting on. And with the help of good-natured friends I can bring them up; but if there’s another baby coming?...” And the thought struck her how untruly it was said that the curse laid on woman was that in sorrow she should bring forth children. “The birth itself, that’s nothing; but the months of carrying the child—that’s what’s so intolerable,” she thought, picturing to herself her last pregnancy, and the death of the last baby. And she recalled the conversation she had just had with the young woman at the inn. On being asked whether she had any children, the handsome young woman had answered cheerfully:

> Russian: «Хорошо, я занимаюсь Гришей теперь, но ведь это только оттого, что сама я теперь свободна, не рожаю. На Стиву, разумеется, нечего рассчитывать. И я с помощью добрых людей выведу их; но если опять роды»... И ей пришла мысль о том, как несправедливо сказано, что проклятие наложено на женщину, чтобы в муках родить чада. «Родить ничего, но носить — вот что мучительно», подумала она, представив себе свою последнюю беременность и смерть этого последнего ребенка. И ей вспомнился разговор с молодайкой на постоялом дворе. На вопрос, есть ли у нее дети, красивая молодайка весело отвечала:

[¶6] “I had a girl baby, but God set me free; I buried her last Lent.”

> Russian: — Была одна девочка, да развязал Бог, постом похоронила.

[¶7] “Well, did you grieve very much for her?” asked Darya Alexandrovna.

> Russian: — Что ж, тебе очень жалко ее? — спросила Дарья Александровна.

[¶8] “Why grieve? The old man has grandchildren enough as it is. It was only a trouble. No working, nor nothing. Only a tie.”

> Russian: — Чего жалеть? У старика внуков и так много. Только забота. Ни тебе работать, ни что. Только связа одна.

[¶9] This answer had struck Darya Alexandrovna as revolting in spite of the good-natured and pleasing face of the young woman; but now she could not help recalling these words. In those cynical words there was indeed a grain of truth.

> Russian: Ответ этот показался Дарье Александровне отвратителен, несмотря на добродушную миловидность молодайки; но теперь она невольно вспомнила эти слова. В этих цинических словах была и доля правды.

[¶10] “Yes, altogether,” thought Darya Alexandrovna, looking back over her whole existence during those fifteen years of her married life, “pregnancy, sickness, mental incapacity, indifference to everything, and most of all—hideousness. Kitty, young and pretty as she is, even Kitty has lost her looks; and I when I’m with child become hideous, I know it. The birth, the agony, the hideous agonies, that last moment ... then the nursing, the sleepless nights, the fearful pains....”

> Russian: «Да и вообще, — думала Дарья Александровна, оглянувшись на всю свою жизнь за эти пятнадцать лет замужества, — беременность, тошнота, тупость ума, равнодушие ко всему и, главное, безобразие. Кити, молоденькая, хорошенькая Кити, и та так подурнела, а я беременная делаюсь безобразна, я знаю. Роды, страдания, безобразные страдания, эта последняя минута... потом кормление, эти бессонные ночи, эти боли страшные»...

[¶11] Darya Alexandrovna shuddered at the mere recollection of the pain from sore breasts which she had suffered with almost every child. “Then the children’s illnesses, that everlasting apprehension; then bringing them up; evil propensities” (she thought of little Masha’s crime among the raspberries), “education, Latin—it’s all so incomprehensible and difficult. And on the top of it all, the death of these children.” And there rose again before her imagination the cruel memory, that always tore her mother’s heart, of the death of her last little baby, who had died of croup; his funeral, the callous indifference of all at the little pink coffin, and her own torn heart, and her lonely anguish at the sight of the pale little brow with its projecting temples, and the open, wondering little mouth seen in the coffin at the moment when it was being covered with the little pink lid with a cross braided on it.

> Russian: Дарья Александровна вздрогнула от одного воспоминания о боли треснувших сосков, которую она испытывала почти с каждым ребенком. «Потом болезни детей, этот страх вечный; потом воспитание, гадкие наклонности (она вспомнила преступление маленькой Маши в малине), ученье, латынь, — всё это так непонятно и трудно. И сверх всего — смерть этих же детей». И опять в воображении ее возникло вечно гнетущее ее материнское сердце жестокое воспоминание смерти последнего, грудного мальчика, умершего крупом, его похороны, всеобщее равнодушие пред этим маленьким розовым гробиком и своя разрывающая сердце одинокая боль пред бледным лобиком с вьющимися височками, пред раскрытым и удивленным ротиком, видневшимся из гроба в ту минуту, как его закрывали розовою крышечкой с галунным крестом.

[¶12] “And all this, what’s it for? What is to come of it all? That I’m wasting my life, never having a moment’s peace, either with child, or nursing a child, forever irritable, peevish, wretched myself and worrying others, repulsive to my husband, while the children are growing up unhappy, badly educated, and penniless. Even now, if it weren’t for spending the summer at the Levins’, I don’t know how we should be managing to live. Of course Kostya and Kitty have so much tact that we don’t feel it; but it can’t go on. They’ll have children, they won’t be able to keep us; it’s a drag on them as it is. How is papa, who has hardly anything left for himself, to help us? So that I can’t even bring the children up by myself, and may find it hard with the help of other people, at the cost of humiliation. Why, even if we suppose the greatest good luck, that the children don’t die, and I bring them up somehow. At the very best they’ll simply be decent people. That’s all I can hope for. And to gain simply that—what agonies, what toil!... One’s whole life ruined!” Again she recalled what the young peasant woman had said, and again she was revolted at the thought; but she could not help admitting that there was a grain of brutal truth in the words.

> Russian: «И всё это зачем? Что ж будет из всего этого? То, что я, не имея ни минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно сердитая, ворчливая, сама измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь, и вырастут несчастные, дурно воспитанные и нищие дети. И теперь, если бы не лето у Левиных, я не знаю, как бы мы прожили. Разумеется, Костя и Кити так деликатны, что нам незаметно; но это не может продолжаться. Пойдут у них дети, им нельзя будет помогать нам; они и теперь стеснены. Что ж, папа, который себе почти ничего не оставил, будет помогать? Так что и вывести детей я не могу сама, а разве с помощью других, с унижением. Ну, да если предположим самое счастливое: дети не будут больше умирать, и я кое-как воспитаю их. В самом лучшем случае они только не будут негодяи. Вот всё, чего я могу желать. Из-за всего этого сколько мучений, трудов... Загублена вся жизнь!» Ей опять вспомнилось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко было вспомнить про это; но она не могла не согласиться, что в этих словах была и доля грубой правды.

[¶13] “Is it far now, Mihail?” Darya Alexandrovna asked the counting-house clerk, to turn her mind from thoughts that were frightening her.

> Russian: — Что, далеко ли, Михайла? — спросила Дарья Александровна у конторщика, чтобы развлечься от пугавших ее мыслей.

[¶14] “From this village, they say, it’s five miles.” The carriage drove along the village street and onto a bridge. On the bridge was a crowd of peasant women with coils of ties for the sheaves on their shoulders, gaily and noisily chattering. They stood still on the bridge, staring inquisitively at the carriage. All the faces turned to Darya Alexandrovna looked to her healthy and happy, making her envious of their enjoyment of life. “They’re all living, they’re all enjoying life,” Darya Alexandrovna still mused when she had passed the peasant women and was driving uphill again at a trot, seated comfortably on the soft springs of the old carriage, “while I, let out, as it were from prison, from the world of worries that fret me to death, am only looking about me now for an instant. They all live; those peasant women and my sister Natalia and Varenka and Anna, whom I am going to see—all, but not I.

> Russian: — От этой деревни, сказывают, семь верст. Коляска по улице деревни съезжала на мостик. По мосту, звонко и весело переговариваясь, шла толпа веселых баб со свитыми свяслами за плечами. Бабы приостановились на мосту, любопытно оглядывая коляску. Все обращенные к ней лица показались Дарье Александровне здоровыми, веселыми, дразнящими ее радостью жизни. «Все живут, все наслаждаются жизнью, — продолжала думать Дарья Александровна, миновав баб, выехав в гору и опять на рыси приятно покачиваясь на мягких рессорах старой коляски, — а я, как из тюрьмы выпущенная из мира, убивающего меня заботами, только теперь опомнилась на мгновение. Все живут: и эти бабы, и сестра Натали, и Варенька, и Анна, к которой я еду, только не я».

[¶15] “And they attack Anna. What for? am I any better? I have, anyway, a husband I love—not as I should like to love him, still I do love him, while Anna never loved hers. How is she to blame? She wants to live. God has put that in our hearts. Very likely I should have done the same. Even to this day I don’t feel sure I did right in listening to her at that terrible time when she came to me in Moscow. I ought then to have cast off my husband and have begun my life fresh. I might have loved and have been loved in reality. And is it any better as it is? I don’t respect him. He’s necessary to me,” she thought about her husband, “and I put up with him. Is that any better? At that time I could still have been admired, I had beauty left me still,” Darya Alexandrovna pursued her thoughts, and she would have liked to look at herself in the looking-glass. She had a traveling looking-glass in her handbag, and she wanted to take it out; but looking at the backs of the coachman and the swaying counting-house clerk, she felt that she would be ashamed if either of them were to look round, and she did not take out the glass.

> Russian: «А они нападают на Анну. За что? Что ж, разве я лучше? У меня по крайней мере есть муж, которого я люблю. Не так, как бы я хотела любить, но я его люблю, а Анна не любила своего. В чем же она виновата? Она хочет жить. Бог вложил нам это в душу. Очень может быть, что и я бы сделала то же. И я до сих пор не знаю, хорошо ли сделала, что послушалась ее в это ужасное время, когда она приезжала ко мне в Москву. Я тогда должна была бросить мужа и начать жизнь с начала. Я бы могла любить и быть любима по-настоящему. А теперь разве лучше? Я не уважаю его. Он мне нужен, — думала она про мужа, — и я терплю его. Разве это лучше? Я тогда еще могла нравиться, у меня оставалась моя красота», продолжала думать Дарья Александровна, и ей хотелось посмотреться в зеркало. У ней было дорожное зеркальце в мешочке, и ей хотелось достать его; но, посмотрев на спины кучера и покачивавшегося конторщика, она почувствовала, что ей будет совестно, если кто-нибудь из них оглянется, и не стала доставать зеркала.

[¶16] But without looking in the glass, she thought that even now it was not too late; and she thought of Sergey Ivanovitch, who was always particularly attentive to her, of Stiva’s good-hearted friend, Turovtsin, who had helped her nurse her children through the scarlatina, and was in love with her. And there was someone else, a quite young man, who—her husband had told her it as a joke—thought her more beautiful than either of her sisters. And the most passionate and impossible romances rose before Darya Alexandrovna’s imagination. “Anna did quite right, and certainly I shall never reproach her for it. She is happy, she makes another person happy, and she’s not broken down as I am, but most likely just as she always was, bright, clever, open to every impression,” thought Darya Alexandrovna,—and a sly smile curved her lips, for, as she pondered on Anna’s love affair, Darya Alexandrovna constructed on parallel lines an almost identical love affair for herself, with an imaginary composite figure, the ideal man who was in love with her. She, like Anna, confessed the whole affair to her husband. And the amazement and perplexity of Stepan Arkadyevitch at this avowal made her smile.

> Russian: Но и не глядясь в зеркало, она думала, что и теперь еще не поздно, и она вспомнила Сергея Ивановича, который был особенно любезен к ней, приятеля Стивы, доброго Туровцына, который вместе с ней ухаживал за ее детьми во время скарлатины и был влюблен в нее. И еще был один совсем молодой человек, который, как ей шутя сказал муж, находил, что она красивее всех сестер. И самые страстные и невозможные романы представлялись Дарье Александровне. «Анна прекрасно поступила, и уж я никак не стану упрекать ее. Она счастлива, делает счастье другого человека и не забита, как я, а верно так же, как всегда, свежа, умна, открыта ко всему», думала Дарья Александровна, и плутовская улыбка морщила ее губы, в особенности потому, что, думая о романе Анны, параллельно с ним Дарья Александровна воображала себе свой почти такой же роман с воображаемым собирательным мужчиной, который был влюблен в нее. Она, так же как Анна, признавалась во всем мужу. И удивление и замешательство Степана Аркадьича при этом известии заставляло ее улыбаться.

[¶17] In such daydreams she reached the turning of the highroad that led to Vozdvizhenskoe.

> Russian: В таких мечтаниях она подъехала к повороту с большой дороги, ведшему к Воздвиженскому.

## 174. Part Six · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/174/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/174/#p-N

[¶0] The coachman pulled up his four horses and looked round to the right, to a field of rye, where some peasants were sitting on a cart. The counting-house clerk was just going to jump down, but on second thoughts he shouted peremptorily to the peasants instead, and beckoned to them to come up. The wind, that seemed to blow as they drove, dropped when the carriage stood still; gadflies settled on the steaming horses that angrily shook them off. The metallic clank of a whetstone against a scythe, that came to them from the cart, ceased. One of the peasants got up and came towards the carriage.

> Russian: Кучер остановил четверню и оглянулся направо, на ржаное поле, на котором у телеги сидели мужики. Конторщик хотел было соскочить, но потом раздумал и повелительно крикнул на мужика, маня его к себе. Ветерок, который был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги, звон отбоя по косе затих. Один из мужиков поднялся и пошел к коляске.

[¶1] “Well, you are slow!” the counting-house clerk shouted angrily to the peasant who was stepping slowly with his bare feet over the ruts of the rough dry road. “Come along, do!”

> Russian: — Ишь, рассохся! — сердито крикнул конторщик на медленно ступавшего по колчам ненаезженной сухой дороги босыми ногами мужика. — Иди, что ль!

[¶2] A curly-headed old man with a bit of bast tied round his hair, and his bent back dark with perspiration, came towards the carriage, quickening his steps, and took hold of the mud-guard with his sunburnt hand.

> Russian: Курчавый старик, повязанный по волосам лычком, с темною от пота горбатою спиной, ускорив шаг, подошел к коляске и взялся загорелою рукой за крыло коляски.

[¶3] “Vozdvizhenskoe, the manor house? the count’s?” he repeated; “go on to the end of this track. Then turn to the left. Straight along the avenue and you’ll come right upon it. But whom do you want? The count himself?”

> Russian: — Воздвиженское, на барский двор? к графу? — повторил он. — Вот только изволок выедешь. Налево поверток. Прямо по пришпекту, так и воткнешься. Да вам кого? Самого?

[¶4] “Well, are they at home, my good man?” Darya Alexandrovna said vaguely, not knowing how to ask about Anna, even of this peasant.

> Russian: — А что, дома они, голубчик? — неопределенно сказала Дарья Александровна, не зная, как даже у мужика спросить про Анну.

[¶5] “At home for sure,” said the peasant, shifting from one bare foot to the other, and leaving a distinct print of five toes and a heel in the dust. “Sure to be at home,” he repeated, evidently eager to talk. “Only yesterday visitors arrived. There’s a sight of visitors come. What do you want?” He turned round and called to a lad, who was shouting something to him from the cart. “Oh! They all rode by here not long since, to look at a reaping machine. They’ll be home by now. And who will you be belonging to?...”

> Russian: — Должно дома, — сказал мужик, переступая босыми ногами и оставляя по пыли ясный след ступни с пятью пальцами. — Должно дома, — повторил он, видимо желая разговориться. — Вчера гости еще приехали. Гостей — страсть.... Чего ты? — Он обернулся к кричавшему ему что-то от телеги парню. — И то! Даве тут проехали все верхами жнею смотреть. Теперь должно дома. А вы чьи будете?..

[¶6] “We’ve come a long way,” said the coachman, climbing onto the box. “So it’s not far?”

> Russian: — Мы дальние, — сказал кучер, взлезая на козлы. — Так недалече?

[¶7] “I tell you, it’s just here. As soon as you get out....” he said, keeping hold all the while of the carriage.

> Russian: — Говорю, тут и есть. Как выедешь... — говорил он, перебивая рукой по крылу коляски.

[¶8] A healthy-looking, broad-shouldered young fellow came up too.

> Russian: Молодой, здоровый, коренастый парень подошел тоже.

[¶9] “What, is it laborers they want for the harvest?” he asked.

> Russian: — Что, работы нет ли насчет уборки? — спросил он.

[¶10] “I don’t know, my boy.”

> Russian: — Не знаю, голубчик.

[¶11] “So you keep to the left, and you’ll come right on it,” said the peasant, unmistakably loth to let the travelers go, and eager to converse.

> Russian: — Как, значит, возьмешь влево, так ты и упрешься, — говорил мужик, видимо неохотно отпуская проезжающих и желая поговорить.

[¶12] The coachman started the horses, but they were only just turning off when the peasant shouted: “Stop! Hi, friend! Stop!” called the two voices. The coachman stopped.

> Russian: Кучер тронул, но только что они заворотили, как мужик закричал: — Стой! Эй, милой! Постой! — кричали два голоса. Кучер остановился.

[¶13] “They’re coming! They’re yonder!” shouted the peasant. “See what a turn-out!” he said, pointing to four persons on horseback, and two in a _char-à-banc_, coming along the road.

> Russian: — Сами едут! Вон они! — прокричал мужик. — Вишь, заваливают! — проговорил он, указывая на четверых верховых и двух в шарабане, ехавших по дороге.

[¶14] They were Vronsky with a jockey, Veslovsky and Anna on horseback, and Princess Varvara and Sviazhsky in the _char-à-banc_. They had gone out to look at the working of a new reaping machine.

> Russian: Это были Вронский с жокеем, Весловский и Анна верхами и княжна Варвара с Свияжским в шарабане. Они ездили кататься и смотреть действие вновь привезенных жатвенных машин.

[¶15] When the carriage stopped, the party on horseback were coming at a walking pace. Anna was in front beside Veslovsky. Anna, quietly walking her horse, a sturdy English cob with cropped mane and short tail, her beautiful head with her black hair straying loose under her high hat, her full shoulders, her slender waist in her black riding habit, and all the ease and grace of her deportment, impressed Dolly.

> Russian: Когда экипаж остановился, верховые поехали шагом. Впереди ехала Анна рядом с Весловским. Анна ехала спокойным шагом на невысоком плотном английском кобе со стриженою гривой и коротким хвостом. Красивая голова ее с выбившимися черными волосами из-под высокой шляпы, ее полные плечи, тонкая талия в черной амазонке и вся спокойная грациозная посадка поразили Долли.

[¶16] For the first minute it seemed to her unsuitable for Anna to be on horseback. The conception of riding on horseback for a lady was, in Darya Alexandrovna’s mind, associated with ideas of youthful flirtation and frivolity, which, in her opinion, was unbecoming in Anna’s position. But when she had scrutinized her, seeing her closer, she was at once reconciled to her riding. In spite of her elegance, everything was so simple, quiet, and dignified in the attitude, the dress and the movements of Anna, that nothing could have been more natural.

> Russian: В первую минуту ей показалось неприлично, что Анна ездит верхом. С представлением о верховой езде для дамы в понятии Дарьи Александровны соединялось представление молодого легкого кокетства, которое, по ее мнению, не шло к положению Анны; но когда она рассмотрела ее вблизи, она тотчас же примирилась с ее верховою ездой. Несмотря на элегантность, всё было так просто, спокойно и достойно и в позе, и в одежде, и в движениях Анны, что ничего не могло быть естественней.

[¶17] Beside Anna, on a hot-looking gray cavalry horse, was Vassenka Veslovsky in his Scotch cap with floating ribbons, his stout legs stretched out in front, obviously pleased with his own appearance. Darya Alexandrovna could not suppress a good-humored smile as she recognized him. Behind rode Vronsky on a dark bay mare, obviously heated from galloping. He was holding her in, pulling at the reins.

> Russian: Рядом с Анной на серой разгоряченной кавалерийской лошади, вытягивая толстые ноги вперед и, очевидно, любуясь собой, ехал Васенька Весловский в шотландском колпачке с развевающимися лентами, и Дарья Александровна не могла удержать веселую улыбку, узнав его. Сзади их ехал Вронский. Под ним была кровная темно-гнедая лошадь, очевидно разгорячившаяся на галопе. Он, сдерживая ее, работал поводом.

[¶18] After him rode a little man in the dress of a jockey. Sviazhsky and Princess Varvara in a new _char-à-banc_ with a big, raven-black trotting horse, overtook the party on horseback.

> Russian: За ним ехал маленький человек в жокейском костюме. Свияжский с княжной в новеньком шарабане на крупном вороном рысаке догоняли верховых.

[¶19] Anna’s face suddenly beamed with a joyful smile at the instant when, in the little figure huddled in a corner of the old carriage, she recognized Dolly. She uttered a cry, started in the saddle, and set her horse into a gallop. On reaching the carriage she jumped off without assistance, and holding up her riding habit, she ran up to greet Dolly.

> Russian: Лицо Анны в ту минуту, как она в маленькой, прижавшейся к углу старой коляски фигуре узнала Долли, вдруг просияло радостною улыбкой. Она вскрикнула, дрогнула на седле и тронула лошадь галопом. Подъехав к коляске, она без помощи соскочила и, поддерживая амазонку, подбежала навстречу Долли.

[¶20] “I thought it was you and dared not think it. How delightful! You can’t fancy how glad I am!” she said, at one moment pressing her face against Dolly and kissing her, and at the next holding her off and examining her with a smile.

> Russian: — Я так и думала и не смела думать. Вот радость! Ты не можешь представить себе мою радость! — говорила она, то прижимаясь лицом к Долли и целуя ее, то отстраняясь и с улыбкой оглядывая ее.

[¶21] “Here’s a delightful surprise, Alexey!” she said, looking round at Vronsky, who had dismounted, and was walking towards them.

> Russian: — Вот радость, Алексей! — сказала она, оглянувшись на Вронского, сошедшего с лошади и подходившего к ним.

[¶22] Vronsky, taking off his tall gray hat, went up to Dolly.

> Russian: Вронский, сняв серую высокую шляпу, подошел к Долли.

[¶23] “You wouldn’t believe how glad we are to see you,” he said, giving peculiar significance to the words, and showing his strong white teeth in a smile.

> Russian: — Вы не поверите, как мы рады вашему приезду, — сказал он, придавая особенное значение произносимым словам и улыбкой открывая свои крепкие белые зубы.

[¶24] Vassenka Veslovsky, without getting off his horse, took off his cap and greeted the visitor by gleefully waving the ribbons over his head.

> Russian: Васенька Весловский, не слезая с лошади, снял свою шапочку и приветствовал гостью, радостно замахав лентами над головой.

[¶25] “That’s Princess Varvara,” Anna said in reply to a glance of inquiry from Dolly as the _char-à-banc_ drove up.

> Russian: — Это княжна Варвара, — отвечала Анна на вопросительный взгляд Долли, когда подъехал шарабан.

[¶26] “Ah!” said Darya Alexandrovna, and unconsciously her face betrayed her dissatisfaction.

> Russian: — А! — сказала Дарья Александровна, и лицо ее невольно выразило неудовольствие.

[¶27] Princess Varvara was her husband’s aunt, and she had long known her, and did not respect her. She knew that Princess Varvara had passed her whole life toadying on her rich relations, but that she should now be sponging on Vronsky, a man who was nothing to her, mortified Dolly on account of her kinship with her husband. Anna noticed Dolly’s expression, and was disconcerted by it. She blushed, dropped her riding habit, and stumbled over it.

> Russian: Княжна Варвара была тетка ее мужа, и она давно знала ее и не уважала. Она знала, что княжна Варвара всю жизнь свою провела приживалкой у богатых родственников; но то, что она жила теперь у Вронского, у чужого ей человека, оскорбило ее за родню мужа. Анна заметила выражение лица Долли и смутилась, покраснела, выпустила из рук амазонку и спотыкнулась на нее.

[¶28] Darya Alexandrovna went up to the _char-à-banc_ and coldly greeted Princess Varvara. Sviazhsky too she knew. He inquired how his queer friend with the young wife was, and running his eyes over the ill-matched horses and the carriage with its patched mud-guards, proposed to the ladies that they should get into the _char-à-banc_.

> Russian: Дарья Александровна подошла к остановившемуся шарабану и холодно поздоровалась с княжной Варварой. Свияжский был тоже знакомый. Он спросил, как поживает его чудак-приятель с молодою женой, и, осмотрев беглым взглядом непаристых лошадей и с заплатанными крыльями коляску, предложил дамам ехать в шарабане.

[¶29] “And I’ll get into this vehicle,” he said. “The horse is quiet, and the princess drives capitally.”

> Russian: — А я поеду в этом вегикуле, — сказал он. — Лошадь смирная, и княжна отлично правит.

[¶30] “No, stay as you were,” said Anna, coming up, “and we’ll go in the carriage,” and taking Dolly’s arm, she drew her away.

> Russian: — Нет, оставайтесь как вы были, — сказала подошедшая Анна, — а мы поедем в коляске, — и, взяв под руку Долли, увела ее.

[¶31] Darya Alexandrovna’s eyes were fairly dazzled by the elegant carriage of a pattern she had never seen before, the splendid horses, and the elegant and gorgeous people surrounding her. But what struck her most of all was the change that had taken place in Anna, whom she knew so well and loved. Any other woman, a less close observer, not knowing Anna before, or not having thought as Darya Alexandrovna had been thinking on the road, would not have noticed anything special in Anna. But now Dolly was struck by that temporary beauty, which is only found in women during the moments of love, and which she saw now in Anna’s face. Everything in her face, the clearly marked dimples in her cheeks and chin, the line of her lips, the smile which, as it were, fluttered about her face, the brilliance of her eyes, the grace and rapidity of her movements, the fulness of the notes of her voice, even the manner in which, with a sort of angry friendliness, she answered Veslovsky when he asked permission to get on her cob, so as to teach it to gallop with the right leg foremost—it was all peculiarly fascinating, and it seemed as if she were herself aware of it, and rejoicing in it.

> Russian: У Дарьи Александровны разбегались глаза на этот элегантный невиданный ею экипаж, на этих прекрасных лошадей, на эти элегантные блестящие лица, окружавшие ее. Но более всего ее поражала перемена, происшедшая в знакомой и любимой Анне. Другая женщина, менее внимательная, не знавшая Анны прежде и в особенности не думавшая тех мыслей, которые думала Дарья Александровна дорогой, и не заметила бы ничего особенного в Анне. Но теперь Долли была поражена тою временною красотой, которая только в минуты любви бывает на женщинах и которую она застала теперь на лице Анны. Всё в ее лице: определенность ямочек щек и подбородка, склад губ, улыбка, которая как бы летала вокруг лица, блеск глаз, грация и быстрота движений, полнота звуков голоса, даже манера, с которою она сердито-ласково ответила Весловскому, спрашивавшему у нее позволения сесть на ее коба, чтобы выучить его галопу с правой ноги, — всё было особенно привлекательно; и, казалось, она сама знала это и радовалась этому.

[¶32] When both the women were seated in the carriage, a sudden embarrassment came over both of them. Anna was disconcerted by the intent look of inquiry Dolly fixed upon her. Dolly was embarrassed because after Sviazhsky’s phrase about “this vehicle,” she could not help feeling ashamed of the dirty old carriage in which Anna was sitting with her. The coachman Philip and the counting-house clerk were experiencing the same sensation. The counting-house clerk, to conceal his confusion, busied himself settling the ladies, but Philip the coachman became sullen, and was bracing himself not to be overawed in future by this external superiority. He smiled ironically, looking at the raven horse, and was already deciding in his own mind that this smart trotter in the _char-à-banc_ was only good for _promenage_, and wouldn’t do thirty miles straight off in the heat.

> Russian: Когда обе женщины сели в коляску, на обеих вдруг нашло смущение. Анна смутилась от того внимательно-вопросительного взгляда, которым смотрела на нее Долли; Долли — оттого, что после слов Свияжского о вегикуле ей невольно стало совестно за грязную старую коляску, в которую села с нею Анна. Кучер Филипп и конторщик испытывали то же чувство. Конторщик, чтобы скрыть свое смущение, суетился, подсаживая дам, но Филипп кучер сделался мрачен и вперед готовился не подчиниться этому внешнему превосходству. Он иронически улыбнулся, поглядев на вороного рысака и уже решив в своем уме, что этот вороной в шарабане хорош только на проминаж и не пройдет сорока верст в жару в одну упряжку.

[¶33] The peasants had all got up from the cart and were inquisitively and mirthfully staring at the meeting of the friends, making their comments on it.

> Russian: Мужики все поднялись от телеги и любопытно и весело смотрели на встречу гостьи, делая свои замечания.

[¶34] “They’re pleased, too; haven’t seen each other for a long while,” said the curly-headed old man with the bast round his hair.

> Russian: — Тоже рады, давно не видались, — сказал курчавый старик, повязанный лычком.

[¶35] “I say, Uncle Gerasim, if we could take that raven horse now, to cart the corn, that ’ud be quick work!”

> Russian: — Вот, дядя Герасим, вороного жеребца бы снопы возить, живо бы!

[¶36] “Look-ee! Is that a woman in breeches?” said one of them, pointing to Vassenka Veslovsky sitting in a side saddle.

> Russian: — Глянь-ка. Эта в портках женщина? — сказал один из них, указывая на садившегося на дамское седло Васеньку Весловского.

[¶37] “Nay, a man! See how smartly he’s going it!”

> Russian: — Не, мужик. Вишь, как сигнул ловко!

[¶38] “Eh, lads! seems we’re not going to sleep, then?”

> Russian: — Что, ребята, спать видно не будем?

[¶39] “What chance of sleep today!” said the old man, with a sidelong look at the sun. “Midday’s past, look-ee! Get your hooks, and come along!”

> Russian: — Какой сон нынче! — сказал старик, искосясь поглядев на солнце. — Полдни, смотри, прошли! Бери крюки, заходи!

## 175. Part Six · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/175/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/175/#p-N

[¶0] Anna looked at Dolly’s thin, care-worn face, with its wrinkles filled with dust from the road, and she was on the point of saying what she was thinking, that is, that Dolly had got thinner. But, conscious that she herself had grown handsomer, and that Dolly’s eyes were telling her so, she sighed and began to speak about herself.

> Russian: Анна смотрела на худое, измученное, с засыпавшеюся в морщинки пылью, лицо Долли и хотела сказать то, что она думала, именно, что Долли похудела; но, вспомнив, что она сама похорошела и что взгляд Долли сказал ей это, она вздохнула и заговорила о себе.

[¶1] “You are looking at me,” she said, “and wondering how I can be happy in my position? Well! it’s shameful to confess, but I ... I’m inexcusably happy. Something magical has happened to me, like a dream, when you’re frightened, panic-stricken, and all of a sudden you wake up and all the horrors are no more. I have waked up. I have lived through the misery, the dread, and now for a long while past, especially since we’ve been here, I’ve been so happy!...” she said, with a timid smile of inquiry looking at Dolly.

> Russian: — Ты смотришь на меня, — сказала она, — и думаешь, могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и что ж! Стыдно признаться; но я... я непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь, что всех этих страхов нет. Я проснулась. Я пережила мучительное, страшное и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. — сказала она, с робкою улыбкой вопроса глядя на Долли.

[¶2] “How glad I am!” said Dolly smiling, involuntarily speaking more coldly than she wanted to. “I’m very glad for you. Why haven’t you written to me?”

> Russian: — Как я рада! — улыбаясь сказала Долли, невольно холоднее, чем она хотела. — Я очень рада за тебя. Отчего ты не писала мне?

[¶3] “Why?... Because I hadn’t the courage.... You forget my position....”

> Russian: — Отчего?.. Оттого что я не смела... ты забываешь мое положение...

[¶4] “To me? Hadn’t the courage? If you knew how I ... I look at....”

> Russian: — Мне? Не смела? Если бы ты знала, как я... Я считаю...

[¶5] Darya Alexandrovna wanted to express her thoughts of the morning, but for some reason it seemed to her now out of place to do so.

> Russian: Дарья Александровна хотела сказать свои мысли нынешнего утра, но почему-то ей теперь это показалось не у места.

[¶6] “But of that we’ll talk later. What’s this, what are all these buildings?” she asked, wanting to change the conversation and pointing to the red and green roofs that came into view behind the green hedges of acacia and lilac. “Quite a little town.”

> Russian: — Впрочем, об этом после. Это что же эти все строения? — спросила она, желая переменить разговор и указывая на красные и зеленые крыши, видневшиеся из-за зелени живых изгородей акации и сирени. — Точно городок.

[¶7] But Anna did not answer.

> Russian: Но Анна не отвечала ей.

[¶8] “No, no! How do you look at my position, what do you think of it?” she asked. “I consider....” Darya Alexandrovna was beginning, but at that instant Vassenka Veslovsky, having brought the cob to gallop with the right leg foremost, galloped past them, bumping heavily up and down in his short jacket on the chamois leather of the side saddle. “He’s doing it, Anna Arkadyevna!” he shouted.

> Russian: — Нет, нет! Что же ты считаешь о моем положении, что ты думаешь, что? — спросила она. — Я полагаю... — начала было Дарья Александровна, но в это время Васенька Весловский, наладив коба на галоп с правой ноги, грузно шлепаясь в своей коротенькой жакетке о замшу дамского седла, прогалопировал мимо них. — Идет, Анна Аркадьевна! — прокричал он.

[¶9] Anna did not even glance at him; but again it seemed to Darya Alexandrovna out of place to enter upon such a long conversation in the carriage, and so she cut short her thought.

> Russian: Анна даже и не взглянула на него; но опять Дарье Александровне показалось, что в коляске неудобно начинать этот длинный разговор, и потому она сократила свою мысль.

[¶10] “I don’t think anything,” she said, “but I always loved you, and if one loves anyone, one loves the whole person, just as they are and not as one would like them to be....”

> Russian: — Я ничего не считаю, — сказала она, — а всегда любила тебя, а если любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб он был.

[¶11] Anna, taking her eyes off her friend’s face and dropping her eyelids (this was a new habit Dolly had not seen in her before), pondered, trying to penetrate the full significance of the words. And obviously interpreting them as she would have wished, she glanced at Dolly.

> Russian: Анна, отведя глаза от лица друга и сощурившись (это была новая привычка, которой не знала за ней Долли), задумалась, желая вполне понять значение этих слов. И, очевидно, поняв их так, как хотела, она взглянула на Долли.

[¶12] “If you had any sins,” she said, “they would all be forgiven you for your coming to see me and these words.”

> Russian: — Если у тебя есть грехи, — сказала она, — они все простились бы тебе за твой приезд и эти слова.

[¶13] And Dolly saw that tears stood in her eyes. She pressed Anna’s hand in silence.

> Russian: И Долли видела, что слезы выступили ей на глаза. Она молча пожала руку Анны.

[¶14] “Well, what are these buildings? How many there are of them!” After a moment’s silence she repeated her question.

> Russian: — Так что ж эти строения? Как их много! — после минуты молчания повторила она свой вопрос.

[¶15] “These are the servants’ houses, barns, and stables,” answered Anna. “And there the park begins. It had all gone to ruin, but Alexey had everything renewed. He is very fond of this place, and, what I never expected, he has become intensely interested in looking after it. But his is such a rich nature! Whatever he takes up, he does splendidly. So far from being bored by it, he works with passionate interest. He—with his temperament as I know it—he has become careful and businesslike, a first-rate manager, he positively reckons every penny in his management of the land. But only in that. When it’s a question of tens of thousands, he doesn’t think of money.” She spoke with that gleefully sly smile with which women often talk of the secret characteristics only known to them—of those they love. “Do you see that big building? that’s the new hospital. I believe it will cost over a hundred thousand; that’s his hobby just now. And do you know how it all came about? The peasants asked him for some meadowland, I think it was, at a cheaper rate, and he refused, and I accused him of being miserly. Of course it was not really because of that, but everything together, he began this hospital to prove, do you see, that he was not miserly about money. _C’est une petitesse_, if you like, but I love him all the more for it. And now you’ll see the house in a moment. It was his grandfather’s house, and he has had nothing changed outside.”

> Russian: — Это дома служащих, завод, конюшни, — отвечала Анна. — А это парк начинается. Всё это было запущено, но Алексей всё возобновил. Он очень любит это именье, и, чего я никак не ожидала, он страстно увлекся хозяйством. Впрочем, это такая богатая натура! За что ни возьмется, он всё делает отлично. Он не только не скучает, но он со страстью занимается. Он — каким я его знаю — он сделался расчетливый, прекрасный хозяин, он даже скуп в хозяйстве. Но только в хозяйстве. Там, где дело идет о десятках тысяч, он не считает, — говорила она с тою радостно-хитрою улыбкой, с которою часто говорят женщины о тайных, ими одними открытых свойствах любимого человека. — Вот видишь это большое строение? Это новая больница. — Я думаю, что это будет стоить больше ста тысяч. Это его dada теперь. И знаешь, отчего это взялось? Мужики у него просили уступить им дешевле луга, кажется, а он отказал, и я упрекнула его в скупости. Разумеется, не от этого, но всё вместе — он начал эту больницу, чтобы показать, понимаешь, как он не скуп. Если хочешь, c’est une petitesse; но я еще больше его люблю за это. А вот сейчас ты увидишь дом. Это еще дедовский дом, и он ничего не изменен снаружи.

[¶16] “How beautiful!” said Dolly, looking with involuntary admiration at the handsome house with columns, standing out among the different-colored greens of the old trees in the garden.

> Russian: — Как хорош! — сказала Долли, с невольным удивлением глядя на прекрасный с колоннами дом, выступающий из разноцветной зелени старых деревьев сада.

[¶17] “Isn’t it fine? And from the house, from the top, the view is wonderful.”

> Russian: — Неправда ли, хорош? И из дома, сверху, вид удивительный.

[¶18] They drove into a courtyard strewn with gravel and bright with flowers, in which two laborers were at work putting an edging of stones round the light mould of a flower bed, and drew up in a covered entry.

> Russian: Они въехали в усыпанный щебнем и убранный цветником двор, на котором два работника обкладывали взрыхленную цветочную клумбу необделанными ноздреватыми камнями, и остановились в крытом подъезде.

[¶19] “Ah, they’re here already!” said Anna, looking at the saddle horses, which were just being led away from the steps. “It is a nice horse, isn’t it? It’s my cob; my favorite. Lead him here and bring me some sugar. Where is the count?” she inquired of two smart footmen who darted out. “Ah, there he is!” she said, seeing Vronsky coming to meet her with Veslovsky.

> Russian: — А, они уже приехали! — сказала Анна, глядя на верховых лошадей, которых только что отводили от крыльца. — Не правда ли, хороша эта лошадь? Это коб. Моя любимая. Подведи сюда, и дайте сахару. Граф где? — спросила она у выскочивших двух парадных лакеев. — А, вот и он! — сказала она, увидев выходившего навстречу ей Вронского с Весловским.

[¶20] “Where are you going to put the princess?” said Vronsky in French, addressing Anna, and without waiting for a reply, he once more greeted Darya Alexandrovna, and this time he kissed her hand. “I think the big balcony room.”

> Russian: — Где вы поместите княгиню? — сказал Вронский по-французски, обращаясь к Анне, и, не дождавшись ответа, еще раз поздоровался с Дарьей Александровной и теперь поцеловал ее руку. — Я думаю, в большой балконной?

[¶21] “Oh, no, that’s too far off! Better in the corner room, we shall see each other more. Come, let’s go up,” said Anna, as she gave her favorite horse the sugar the footman had brought her.

> Russian: — О, нет, это далеко! Лучше в угловой, мы больше будем видеться. Ну, пойдем, — сказала Анна, дававшая вынесенный ей лакеем сахар любимой лошади.

[¶22] “_Et vous oubliez votre devoir_,” she said to Veslovsky, who came out too on the steps.

> Russian: — Et vous oubliez votre devoir, — сказала она вышедшему тоже на крыльцо Весловскому.

[¶23] “_Pardon, j’en ai tout plein les poches_,” he answered, smiling, putting his fingers in his waistcoat pocket.

> Russian: — Pardon, j’en ai tout plein les poches, — улыбаясь отвечал он, опуская пальцы в жилетный карман.

[¶24] “_Mais vous venez trop tard_,” she said, rubbing her handkerchief on her hand, which the horse had made wet in taking the sugar. Anna turned to Dolly. “You can stay some time? For one day only? That’s impossible!”

> Russian: — Mais vous venez trop tard, — сказала она, обтирая платком руку, которую ей намочила лошадь, бравшая сахар. Анна обратилась к Долли: — Ты надолго ли? На один день? Это невозможно!

[¶25] “I promised to be back, and the children....” said Dolly, feeling embarrassed both because she had to get her bag out of the carriage, and because she knew her face must be covered with dust.

> Russian: — Я так обещала, и дети... — сказала Долли, чувствуя себя смущенною и оттого, что ей надо было взять мешочек из коляски, и оттого, что она знала, что лицо ее должно быть очень запылено.

[¶26] “No, Dolly, darling!... Well, we’ll see. Come along, come along!” and Anna led Dolly to her room.

> Russian: — Нет, Долли, душенька... Ну, увидим. Пойдем, пойдем! — и Анна повела Долли в ее комнату.

[¶27] That room was not the smart guest chamber Vronsky had suggested, but the one of which Anna had said that Dolly would excuse it. And this room, for which excuse was needed, was more full of luxury than any in which Dolly had ever stayed, a luxury that reminded her of the best hotels abroad.

> Russian: Комната эта была не та парадная, которую предлагал Вронский, а такая, за которую Анна сказала, что Долли извинит ее. И эта комната, за которую надо было извиняться, была преисполнена роскоши, в какой никогда не жила Долли и которая напомнила ей лучшие гостиницы за границей.

[¶28] “Well, darling, how happy I am!” Anna said, sitting down in her riding habit for a moment beside Dolly. “Tell me about all of you. Stiva I had only a glimpse of, and he cannot tell one about the children. How is my favorite, Tanya? Quite a big girl, I expect?”

> Russian: — Ну, душенька, как я счастлива! — на минутку присев в своей амазонке подле Долли, сказала Анна. — Расскажи же мне про своих. Стиву я видела мельком. Но он не может рассказать про детей. Что моя любимица Таня? Большая девочка, я думаю?

[¶29] “Yes, she’s very tall,” Darya Alexandrovna answered shortly, surprised herself that she should respond so coolly about her children. “We are having a delightful stay at the Levins’,” she added.

> Russian: — Да, очень большая, — коротко отвечала Дарья Александровна, сама удивляясь, что она так холодно отвечает о своих детях. — Мы прекрасно живем у Левиных, — прибавила она.

[¶30] “Oh, if I had known,” said Anna, “that you do not despise me!... You might have all come to us. Stiva’s an old friend and a great friend of Alexey’s, you know,” she added, and suddenly she blushed.

> Russian: — Вот если б я знала, — сказала Анна, — что ты меня не презираешь... Вы бы все приехали к нам. Ведь Стива старый и большой друг Алексея, — прибавила она и вдруг покраснела.

[¶31] “Yes, but we are all....” Dolly answered in confusion.

> Russian: — Да, но мы так хорошо... — смутясь отвечала Долли.

[¶32] “But in my delight I’m talking nonsense. The one thing, darling, is that I am so glad to have you!” said Anna, kissing her again. “You haven’t told me yet how and what you think about me, and I keep wanting to know. But I’m glad you will see me as I am. The chief thing I shouldn’t like would be for people to imagine I want to prove anything. I don’t want to prove anything; I merely want to live, to do no one harm but myself. I have the right to do that, haven’t I? But it is a big subject, and we’ll talk over everything properly later. Now I’ll go and dress and send a maid to you.”

> Russian: — Да впрочем, это я от радости говорю глупости. Одно, душенька, как я тебе рада! — сказала Анна, опять целуя ее. — Ты еще мне не сказала, как и что ты думаешь обо мне, а я всё хочу знать. Но я рада, что ты меня увидишь какая я есть. Мне, главное, не хотелось бы, чтобы думали, что я что-нибудь хочу доказать. Я ничего не хочу доказывать, я просто хочу жить; никому не делать зла, кроме себя. Это я имею право, не правда ли? Впрочем, это длинный разговор, и мы еще обо всем хорошо переговорим. Теперь пойду одеваться, а тебе пришлю девушку.

## 176. Part Six · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176/#p-N

[¶0] Left alone, Darya Alexandrovna, with a good housewife’s eye, scanned her room. All she had seen in entering the house and walking through it, and all she saw now in her room, gave her an impression of wealth and sumptuousness and of that modern European luxury of which she had only read in English novels, but had never seen in Russia and in the country. Everything was new from the new French hangings on the walls to the carpet which covered the whole floor. The bed had a spring mattress, and a special sort of bolster and silk pillowcases on the little pillows. The marble washstand, the dressing table, the little sofa, the tables, the bronze clock on the chimney piece, the window curtains, and the _portières_ were all new and expensive.

> Russian: Оставшись одна, Дарья Александровна взглядом хозяйки осмотрела свою комнату. Всё, что она видела, подъезжая к дому и проходя через него, и теперь в своей комнате, всё производило в ней впечатление изобилия и щегольства и той новой европейской роскоши, про которые она читала только в английских романах, но никогда не видала еще в России и в деревне. Всё было ново, начиная от французских новых обой до ковра, которым была обтянута вся комната. Постель была пружинная с матрасиком и с особенным изголовьем и канаусовыми наволочками на маленьких подушках. Мраморный умывальник, туалет, кушетка, столы, бронзовые часы на камине, гардины и портьеры — всё это было дорогое и новое.

[¶1] The smart maid, who came in to offer her services, with her hair done up high, and a gown more fashionable than Dolly’s, was as new and expensive as the whole room. Darya Alexandrovna liked her neatness, her deferential and obliging manners, but she felt ill at ease with her. She felt ashamed of her seeing the patched dressing jacket that had unluckily been packed by mistake for her. She was ashamed of the very patches and darned places of which she had been so proud at home. At home it had been so clear that for six dressing jackets there would be needed twenty-four yards of nainsook at sixteen pence the yard, which was a matter of thirty shillings besides the cutting-out and making, and these thirty shillings had been saved. But before the maid she felt, if not exactly ashamed, at least uncomfortable.

> Russian: Пришедшая предложить свои услуги франтиха-горничная в прическе и платье моднее, чем у Долли, была такая же новая и дорогая, как и вся комната. Дарье Александровне были приятны ее учтивость, опрятность и услужливость, но было неловко с ней; было совестно пред ней за свою, как на беду, по ошибке уложенную ей заплатанную кофточку. Ей стыдно было за те самые заплатки и заштопанные места, которыми она так гордилась дома. Дома было ясно, что на шесть кофточек нужно было двадцать четыре аршина нансуку по 65 копеек, что составляло больше 15 рублей, кроме отделки и работы, и эти 15 рублей были выгаданы. Но пред горничной было не то что стыдно, а неловко.

[¶2] Darya Alexandrovna had a great sense of relief when Annushka, whom she had known for years, walked in. The smart maid was sent for to go to her mistress, and Annushka remained with Darya Alexandrovna.

> Russian: Дарья Александровна почувствовала большое облегчение, когда в комнату вошла давнишняя ее знакомая, Аннушка. Франтиха-горничная требовалась к барыне, и Аннушка осталась с Дарьей Александровной.

[¶3] Annushka was obviously much pleased at that lady’s arrival, and began to chatter away without a pause. Dolly observed that she was longing to express her opinion in regard to her mistress’s position, especially as to the love and devotion of the count to Anna Arkadyevna, but Dolly carefully interrupted her whenever she began to speak about this.

> Russian: Аннушка была, очевидно, очень рада приезду барыни и без умолку разговаривала. Долли заметила, что ей хотелось высказать свое мнение насчет положения барыни, в особенности насчет любви и преданности графа к Анне Аркадьевне, но Долли старательно останавливала ее, как только та начинала говорить об этом.

[¶4] “I grew up with Anna Arkadyevna; my lady’s dearer to me than anything. Well, it’s not for us to judge. And, to be sure, there seems so much love....”

> Russian: — Я с Анной Аркадьевной выросла, они мне дороже всего. Что ж, не нам судить. А уж так, кажется, любить...

[¶5] “Kindly pour out the water for me to wash now, please,” Darya Alexandrovna cut her short.

> Russian: — Так, пожалуйста, отдай вымыть, если можно, — перебивала ее Дарья Александровна.

[¶6] “Certainly. We’ve two women kept specially for washing small things, but most of the linen’s done by machinery. The count goes into everything himself. Ah, what a husband!...”

> Russian: — Слушаю-с. У нас на постирушечки две женщины приставлены особо, а белье всё машиной. Граф сами до всего доходят. Уж какой муж...

[¶7] Dolly was glad when Anna came in, and by her entrance put a stop to Annushka’s gossip.

> Russian: Долли была рада, когда Анна вошла к ней и своим приходом прекратила болтовню Аннушки.

[¶8] Anna had put on a very simple batiste gown. Dolly scrutinized that simple gown attentively. She knew what it meant, and the price at which such simplicity was obtained.

> Russian: Анна переоделась в очень простое батистовое платье. Долли внимательно осмотрела это простое платье. Она знала, что значит и за какие деньги приобретается эта простота.

[¶9] “An old friend,” said Anna of Annushka.

> Russian: — Старая знакомая, — сказала Анна на Аннушку.

[¶10] Anna was not embarrassed now. She was perfectly composed and at ease. Dolly saw that she had now completely recovered from the impression her arrival had made on her, and had assumed that superficial, careless tone which, as it were, closed the door on that compartment in which her deeper feelings and ideas were kept.

> Russian: Анна теперь уж не смущалась. Она была совершенно свободна и спокойна. Долли видела, что она теперь вполне уже оправилась от того впечатления, которое произвел на нее приезд, и взяла на себя тот поверхностный, равнодушный тон, при котором как будто дверь в тот отдел, где находились ее чувства и задушевные мысли, была заперта.

[¶11] “Well, Anna, and how is your little girl?” asked Dolly.

> Russian: — Ну, а что твоя девочка, Анна? — спросила Долли.

[¶12] “Annie?” (This was what she called her little daughter Anna.) “Very well. She has got on wonderfully. Would you like to see her? Come, I’ll show her to you. We had a terrible bother,” she began telling her, “over nurses. We had an Italian wet-nurse. A good creature, but so stupid! We wanted to get rid of her, but the baby is so used to her that we’ve gone on keeping her still.”

> Russian: — Ани? (так звала она дочь свою Анну) Здорова. Очень поправилась. Ты хочешь видеть ее? Пойдем, я тебе покажу ее. Ужасно много было хлопот, — начала она рассказывать, — с нянями. У нас Итальянка была кормилицей. Хорошая, но так глупа! Мы ее хотели отправить, но девочка так привыкла к ней, что всё еще держим.

[¶13] “But how have you managed?...” Dolly was beginning a question as to what name the little girl would have; but noticing a sudden frown on Anna’s face, she changed the drift of her question. “How did you manage? have you weaned her yet?”

> Russian: — Но как же вы устроились?.. — начала было Долли вопрос о том, какое имя будет носить девочка; но, заметив вдруг нахмурившееся лицо Анны, она переменила смысл вопроса. — Как же вы устроили? отняли ее уже?

[¶14] But Anna had understood.

> Russian: Но Анна поняла.

[¶15] “You didn’t mean to ask that? You meant to ask about her surname. Yes? That worries Alexey. She has no name—that is, she’s a Karenina,” said Anna, dropping her eyelids till nothing could be seen but the eyelashes meeting. “But we’ll talk about all that later,” her face suddenly brightening. “Come, I’ll show you her. _Elle est très gentille_. She crawls now.”

> Russian: — Ты не то хотела спросить? Ты хотела спросить про ее имя? Правда? Это мучает Алексея. У ней нет имени. То есть она Каренина, — сказала Анна, сощурив глаза так, что только видны были сошедшиеся ресницы. — Впрочем, — вдруг просветлев лицом, — об этом мы всё переговорим после. Пойдем, я тебе покажу ее. Elle est très gentille. Она ползает уже.

[¶16] In the nursery the luxury which had impressed Dolly in the whole house struck her still more. There were little go-carts ordered from England, and appliances for learning to walk, and a sofa after the fashion of a billiard table, purposely constructed for crawling, and swings and baths, all of special pattern, and modern. They were all English, solid, and of good make, and obviously very expensive. The room was large, and very light and lofty.

> Russian: В детской роскошь, которая во всем доме поражала Дарью Александровну, еще более поразила ее. Тут были и тележечки, выписанные из Англии, и инструменты для обучения ходить, и нарочно устроенный диван в роде бильярда, для ползания, и качалки, и ванны особенные, новые. Всё это было английское, прочное и добротное и, очевидно, очень дорогое. Комната была большая, очень высокая и светлая.

[¶17] When they went in, the baby, with nothing on but her little smock, was sitting in a little elbow chair at the table, having her dinner of broth, which she was spilling all over her little chest. The baby was being fed, and the Russian nursery maid was evidently sharing her meal. Neither the wet-nurse nor the head-nurse were there; they were in the next room, from which came the sound of their conversation in the queer French which was their only means of communication.

> Russian: Когда они вошли, девочка в одной рубашечке сидела в креслице у стола и обедала бульоном, которым она облила всю свою грудку. Девочку кормила и, очевидно, с ней вместе сама ела девушка русская, прислуживавшая в детской. Ни кормилицы, ни няни не было; они были в соседней комнате, и оттуда слышался их говор на странном французском языке, на котором они только и могли между собой изъясняться.

[¶18] Hearing Anna’s voice, a smart, tall, English nurse with a disagreeable face and a dissolute expression walked in at the door, hurriedly shaking her fair curls, and immediately began to defend herself though Anna had not found fault with her. At every word Anna said, the English nurse said hurriedly several times, “Yes, my lady.”

> Russian: Услыхав голос Анны, нарядная, высокая, с неприятным лицом и нечистым выражением Англичанка, поспешно потряхивая белокурыми буклями, вошла в дверь и тотчас же начала оправдываться, хотя Анна ни в чем не обвиняла ее. На каждое слово Анны Англичанка поспешно несколько раз приговаривала: «yes, my lady».

[¶19] The rosy baby with her black eyebrows and hair, her sturdy red little body with tight goose-flesh skin, delighted Darya Alexandrovna in spite of the cross expression with which she stared at the stranger. She positively envied the baby’s healthy appearance. She was delighted, too, at the baby’s crawling. Not one of her own children had crawled like that. When the baby was put on the carpet and its little dress tucked up behind, it was wonderfully charming. Looking round like some little wild animal at the grown-up big people with her bright black eyes, she smiled, unmistakably pleased at their admiring her, and holding her legs sideways, she pressed vigorously on her arms, and rapidly drew her whole back up after, and then made another step forward with her little arms.

> Russian: Чернобровая, черноволосая, румяная девочка, с крепеньким, обтянутым куриною кожей, красным тельцем, несмотря на суровое выражение, с которым она посмотрела на новое лицо, очень понравилась Дарье Александровне; она даже позавидовала ее здоровому виду. То, как ползала эта девочка, тоже очень понравилось ей. Ни один из ее детей так не ползал. Эта девочка, когда ее посадили на ковер и подоткнули сзади платьице, была удивительно мила. Она, как зверок, оглядываясь на больших своими блестящими черными глазами, очевидно радуясь тому, что ею любуются, улыбаясь и боком держа ноги, энергически упиралась на руки и быстро подтягивала весь задок и опять вперед перехватывала ручонками.

[¶20] But the whole atmosphere of the nursery, and especially the English nurse, Darya Alexandrovna did not like at all. It was only on the supposition that no good nurse would have entered so irregular a household as Anna’s that Darya Alexandrovna could explain to herself how Anna with her insight into people could take such an unprepossessing, disreputable-looking woman as nurse to her child. Besides, from a few words that were dropped, Darya Alexandrovna saw at once that Anna, the two nurses, and the child had no common existence, and that the mother’s visit was something exceptional. Anna wanted to get the baby her plaything, and could not find it.

> Russian: Но общий дух детской и в особенности Англичанка очень не понравились Дарье Александровне. Только тем, что в такую неправильную семью, как Аннина, не пошла бы хорошая, Дарья Александровна и объяснила себе то, что Анна, с своим знанием людей, могла взять к своей девочке такую несимпатичную, нереспектабельную Англичанку. Кроме того, тотчас же по нескольким словам Дарья Александровна поняла, что Анна, кормилица, нянька и ребенок не сжились вместе и что посещение матерью было дело необычайное. Анна хотела достать девочке ее игрушку и не могла найти ее.

[¶21] Most amazing of all was the fact that on being asked how many teeth the baby had, Anna answered wrong, and knew nothing about the two last teeth.

> Russian: Удивительнее же всего было то, что на вопрос о том, сколько у ней зубов, Анна ошиблась и совсем не знала про два последние зуба.

[¶22] “I sometimes feel sorry I’m so superfluous here,” said Anna, going out of the nursery and holding up her skirt so as to escape the plaything standing in the doorway. “It was very different with my first child.”

> Russian: — Мне иногда тяжело, что я как лишняя здесь, — сказала Анна, выходя из детской и занося свой шлейф, чтобы миновать стоявшие у двери игрушки. — Не то было с первым.

[¶23] “I expected it to be the other way,” said Darya Alexandrovna shyly.

> Russian: — Я думала, напротив, — робко сказала Дарья Александровна.

[¶24] “Oh, no! By the way, do you know I saw Seryozha?” said Anna, screwing up her eyes, as though looking at something far away. “But we’ll talk about that later. You wouldn’t believe it, I’m like a hungry beggar woman when a full dinner is set before her, and she does not know what to begin on first. The dinner is you, and the talks I have before me with you, which I could never have with anyone else; and I don’t know which subject to begin upon first. _Mais je ne vous ferai grâce de rien_. I must have everything out with you.” “Oh, I ought to give you a sketch of the company you will meet with us,” she went on. “I’ll begin with the ladies. Princess Varvara—you know her, and I know your opinion and Stiva’s about her. Stiva says the whole aim of her existence is to prove her superiority over Auntie Katerina Pavlovna: that’s all true; but she’s a good-natured woman, and I am so grateful to her. In Petersburg there was a moment when a chaperon was absolutely essential for me. Then she turned up. But really she is good-natured. She did a great deal to alleviate my position. I see you don’t understand all the difficulty of my position ... there in Petersburg,” she added. “Here I’m perfectly at ease and happy. Well, of that later on, though. Then Sviazhsky—he’s the marshal of the district, and he’s a very good sort of a man, but he wants to get something out of Alexey. You understand, with his property, now that we are settled in the country, Alexey can exercise great influence. Then there’s Tushkevitch—you have seen him, you know—Betsy’s admirer. Now he’s been thrown over and he’s come to see us. As Alexey says, he’s one of those people who are very pleasant if one accepts them for what they try to appear to be, _et puis il est comme il faut_, as Princess Varvara says. Then Veslovsky ... you know him. A very nice boy,” she said, and a sly smile curved her lips. “What’s this wild story about him and the Levins? Veslovsky told Alexey about it, and we don’t believe it. _Il est très gentil et naïf_,” she said again with the same smile. “Men need occupation, and Alexey needs a circle, so I value all these people. We have to have the house lively and gay, so that Alexey may not long for any novelty. Then you’ll see the steward—a German, a very good fellow, and he understands his work. Alexey has a very high opinion of him. Then the doctor, a young man, not quite a Nihilist perhaps, but you know, eats with his knife ... but a very good doctor. Then the architect.... _Une petite cour!_”

> Russian: — О нет! Ведь ты знаешь, я его видела, Сережу, — сказала Анна сощурившись, точно вглядываясь во что-то далекое. — Впрочем, это мы переговорим после. Ты не поверишь, я точно голодная, которой вдруг поставили полный обед, и она не знает, за что взяться. Полный обед — это ты и предстоящие мне разговоры с тобой, которых я ни с кем не могла иметь; и я не знаю, за какой разговор прежде взяться. Mais je ne vous ferai grâce de rien. Мне все надо высказать. Да, надо тебе сделать очерк того общества, которое ты найдешь у нас, — начала она. — Начинаю с дам. Княжна Варвара. Ты знаешь ее, и я знаю твое мнение и Стивы о ней. Стива говорит, что вся цель ее жизни состоит в том, чтобы доказать свое преимущество над тетушкой Катериной Павловной; это всё правда; но она добрая, и я ей так благодарна. В Петербурге была минута, когда мне был необходим un chaperon. Тут она подвернулась. Но, право, она добрая. Она много мне облегчила мое положение. Я вижу, что ты не понимаешь всей тяжести моего положения... там в Петербурге, — прибавила она. — Здесь я совершенно спокойна и счастлива. Ну, да это после. Надо перечислить. Потом Свияжский, — он предводитель и он очень порядочный человек, но ему что-то нужно от Алексея. Ты понимаешь, с его состоянием, теперь, как мы поселились в деревне, Алексей может иметь большое влияние. Потом Тушкевич, — ты его видела, он был при Бетси. Теперь его отставили, и он приехал к нам. Он, как Алексей говорит, один из тех людей, которые очень приятны, если их принимать за то, чем они хотят казаться, et puis, il est comme il faut, как говорит княжна Варвара. Потом Весловский... этого ты знаешь. Очень милый мальчик, — сказала она, и плутовская улыбка сморщила ее губы. — Что это зa дикая история с Левиным? Весловский рассказывал Алексею, и мы не верим. Ilest très gentil et naïf, — сказала она опять с тою же улыбкой. — Мужчинам нужно развлечение, и Алексею нужна публика, поэтому я дорожу всем этим обществом. Надо, чтоб у нас было оживленно и весело и чтоб Алексей не желал ничего нового. Потом увидишь управляющего. Немец, очень хороший и знает свое дело. Алексей очень ценит его. Потом доктор, молодой человек, не то что совсем нигилист, но, знаешь, ест ножом... но очень хороший доктор. Потом архитектор... Une petite cour.

## 177. Part Six · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/177/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/177/#p-N

[¶0] “Here’s Dolly for you, princess, you were so anxious to see her,” said Anna, coming out with Darya Alexandrovna onto the stone terrace where Princess Varvara was sitting in the shade at an embroidery frame, working at a cover for Count Alexey Kirillovitch’s easy chair. “She says she doesn’t want anything before dinner, but please order some lunch for her, and I’ll go and look for Alexey and bring them all in.”

> Russian: — Ну вот вам и Долли, княжна, вы так хотели ее видеть,— сказала Анна, вместе с Дарьей Александровной выходя на большую каменную террасу, на которой в тени, за пяльцами, вышивая кресло для графа Алексея Кирилловича, сидела княжна Варвара. — Она говорит, что ничего не хочет до обеда, но вы велите подать завтракать, а я пойду сыщу Алексея и приведу их всех.

[¶1] Princess Varvara gave Dolly a cordial and rather patronizing reception, and began at once explaining to her that she was living with Anna because she had always cared more for her than her sister Katerina Pavlovna, the aunt that had brought Anna up, and that now, when everyone had abandoned Anna, she thought it her duty to help her in this most difficult period of transition.

> Russian: Княжна Варвара ласково и несколько покровительственно приняла Долли и тотчас же начала объяснять ей, что она поселилась у Анны потому, что всегда любила ее больше, чем ее сестра, Катерина Павловна, та самая, которая воспитывала Анну, и что теперь, когда все бросили Анну, она считала своим долгом помочь ей в этом переходном, самом тяжелом периоде.

[¶2] “Her husband will give her a divorce, and then I shall go back to my solitude; but now I can be of use, and I am doing my duty, however difficult it may be for me—not like some other people. And how sweet it is of you, how right of you to have come! They live like the best of married couples; it’s for God to judge them, not for us. And didn’t Biryuzovsky and Madame Avenieva ... and Sam Nikandrov, and Vassiliev and Madame Mamonova, and Liza Neptunova.... Did no one say anything about them? And it has ended by their being received by everyone. And then, _c’est un intérieur si joli, si comme il faut. Tout-à-fait à l’anglaise. On se réunit le matin au breakfast, et puis on se sépare._ Everyone does as he pleases till dinner time. Dinner at seven o’clock. Stiva did very rightly to send you. He needs their support. You know that through his mother and brother he can do anything. And then they do so much good. He didn’t tell you about his hospital? _Ce sera admirable_—everything from Paris.”

> Russian: — Муж даст ей развод, и тогда я опять уеду в свое уединение, а теперь я могу быть полезна и исполню свой долг, как мне это ни тяжело, не так как другие. — И как ты мила, как хорошо сделала, что приехала! Они живут совершенно как самые лучшие супруги; их будет судить Бог, а не мы. А разве Бирюзовский и Авеньева... А сам Никандров, а Васильев с Мамоновой, а Лиза Нептунова... Ведь никто же ничего не говорил? И кончилось тем, что все их принимали. — И потом, c’est un intérieur si joli, si comme il faut. Tout-à-fait à l’anglaise. On se réunit le matin au breakfast et puis on se sépare. Всякий делает что хочет до обеда. Обед в 7 часов. Стива очень хорошо сделал, что прислал тебя. Ему надо держаться их. Ты знаешь, он через свою мать и брата всё может сделать. Потом они делают много добра. Он не говорил тебе про свою больницу? Се sera admirable, — всё из Парижа.

[¶3] Their conversation was interrupted by Anna, who had found the men of the party in the billiard room, and returned with them to the terrace. There was still a long time before the dinner-hour, it was exquisite weather, and so several different methods of spending the next two hours were proposed. There were very many methods of passing the time at Vozdvizhenskoe, and these were all unlike those in use at Pokrovskoe.

> Russian: Разговор их был прерван Анной, нашедшею общество мужчин в бильярдной и с ними вместе возвращавшеюся на террасу. До обеда еще оставалось много времени, погода была прекрасная, и потому было предложено несколько различных способов провести эти остающиеся два часа. Способов проводить время было очень много в Воздвиженском, и все были не те, какие употреблялись в Покровском.

[¶4] “_Une partie de lawn-tennis,_” Veslovsky proposed, with his handsome smile. “We’ll be partners again, Anna Arkadyevna.”

> Russian: — Une partie de lawn tennis, — улыбаясь своею красивою улыбкой, предложил Весловский. — Мы опять с вами, Анна Аркадьевна.

[¶5] “No, it’s too hot; better stroll about the garden and have a row in the boat, show Darya Alexandrovna the river banks.” Vronsky proposed.

> Russian: — Нет, жарко; лучше пройти по саду и в лодке прокатиться, показать Дарье Александровне берега, — предложил Вронский.

[¶6] “I agree to anything,” said Sviazhsky.

> Russian: — Я на всё согласен, — сказал Свияжский.

[¶7] “I imagine that what Dolly would like best would be a stroll—wouldn’t you? And then the boat, perhaps,” said Anna.

> Russian: — Я думаю, что Долли приятнее всего пройтись, неправда ли? А потом уже в лодке, — сказала Анна.

[¶8] So it was decided. Veslovsky and Tushkevitch went off to the bathing place, promising to get the boat ready and to wait there for them.

> Russian: Так и было решено. Весловский и Тушкевич пошли в купальню и там обещали приготовить лодку и подождать.

[¶9] They walked along the path in two couples, Anna with Sviazhsky, and Dolly with Vronsky. Dolly was a little embarrassed and anxious in the new surroundings in which she found herself. Abstractly, theoretically, she did not merely justify, she positively approved of Anna’s conduct. As is indeed not unfrequent with women of unimpeachable virtue, weary of the monotony of respectable existence, at a distance she not only excused illicit love, she positively envied it. Besides, she loved Anna with all her heart. But seeing Anna in actual life among these strangers, with this fashionable tone that was so new to Darya Alexandrovna, she felt ill at ease. What she disliked particularly was seeing Princess Varvara ready to overlook everything for the sake of the comforts she enjoyed.

> Russian: Двумя парами пошли по дорожке, Анна с Свияжским и Долли с Вронским. Долли была несколько смущена и озабочена тою совершенно новою для нее средой, в которой она очутилась. Отвлеченно, теоретически, она не только оправдывала, но даже одобряла поступок Анны. Как вообще нередко безукоризненно нравственные женщины, уставшие от однообразия нравственной жизни, она издалека не только извиняла преступную любовь, но даже завидовала ей. Кроме того, она сердцем любила Анну. Но в действительности, увидав ее в среде этих чуждых для нее людей, с их новым для Дарьи Александровны хорошим тоном, ей было неловко. В особенности неприятно ей было видеть княжну Варвару, всё прощавшую им за те удобства, которыми она пользовалась.

[¶10] As a general principle, abstractly, Dolly approved of Anna’s action; but to see the man for whose sake her action had been taken was disagreeable to her. Moreover, she had never liked Vronsky. She thought him very proud, and saw nothing in him of which he could be proud except his wealth. But against her own will, here in his own house, he overawed her more than ever, and she could not be at ease with him. She felt with him the same feeling she had had with the maid about her dressing jacket. Just as with the maid she had felt not exactly ashamed, but embarrassed at her darns, so she felt with him not exactly ashamed, but embarrassed at herself.

> Russian: Вообще, отвлеченно, Долли одобряла поступок Анны, но видеть того человека, для которого был сделан этот поступок, было ей неприятно. Кроме того, Вронский никогда не нравился ей. Она считала его очень гордым и не видела в нем ничего такого, чем он мог бы гордиться, кроме богатства. Но, против своей воли, он здесь, у себя дома, еще более импонировал ей, чем прежде, и она не могла быть с ним свободна. Она испытывала с ним чувство подобное тому, которое она испытывала с горничной за кофточку. Как пред горничной ей было не то что стыдно, а неловко за заплатки, так и с ним ей было постоянно не то что стыдно, а неловко за самое себя.

[¶11] Dolly was ill at ease, and tried to find a subject of conversation. Even though she supposed that, through his pride, praise of his house and garden would be sure to be disagreeable to him, she did all the same tell him how much she liked his house.

> Russian: Долли чувствовала себя смущенною и искала предмета разговора. Хотя она и считала, что с его гордостью ему должны быть неприятны похвалы его дома и сада, она, не находя другого предмета разговора, всё-таки сказала ему, что ей очень понравился его дом.

[¶12] “Yes, it’s a very fine building, and in the good old-fashioned style,” he said.

> Russian: — Да, это очень красивое строение и в хорошем, старинном стиле, — сказал он.

[¶13] “I like so much the court in front of the steps. Was that always so?”

> Russian: — Мне очень понравился двор пред крыльцом. Это было так?

[¶14] “Oh, no!” he said, and his face beamed with pleasure. “If you could only have seen that court last spring!”

> Russian: — О, нет! — сказал он, и лицо его просияло от удовольствия. — Если бы вы видели этот двор нынче весной!

[¶15] And he began, at first rather diffidently, but more and more carried away by the subject as he went on, to draw her attention to the various details of the decoration of his house and garden. It was evident that, having devoted a great deal of trouble to improve and beautify his home, Vronsky felt a need to show off the improvements to a new person, and was genuinely delighted at Darya Alexandrovna’s praise.

> Russian: И он стал, сначала осторожно, а потом более и более увлекаясь, обращать ее внимание на разные подробности украшения дома и сада. Видно было, что, посвятив много труда на улучшение и украшение своей усадьбы, Вронский чувствовал необходимость похвастаться ими пред новым лицом и от души радовался похвалам Дарьи Александровны.

[¶16] “If you would care to look at the hospital, and are not tired, indeed, it’s not far. Shall we go?” he said, glancing into her face to convince himself that she was not bored. “Are you coming, Anna?” he turned to her.

> Russian: — Если вы хотите взглянуть на больницу и не устали, то это недалеко. Пойдемте, — сказал он, заглянув ей в лицо, чтоб убедиться, что ей точно было не скучно. — Ты пойдешь, Анна? — обратился он к ней.

[¶17] “We will come, won’t we?” she said, addressing Sviazhsky. “_Mais il ne faut pas laisser le pauvre Veslovsky et Tushkevitch se morfondre là dans le bateau._ We must send and tell them.” “Yes, this is a monument he is setting up here,” said Anna, turning to Dolly with that sly smile of comprehension with which she had previously talked about the hospital.

> Russian: — Мы пойдем. Не правда ли? — обратилась она к Свияжскому. — Mais il ne faut pas laisser le pauvre Весловский et Тушкевич se morfondre là dans le bateau. Надо послать им сказать. — Да, это памятник, который он оставит здесь, — сказала Анна, обращаясь к Долли с тою же хитрою, знающею улыбкой, с которою она прежде говорила о больнице.

[¶18] “Oh, it’s a work of real importance!” said Sviazhsky. But to show he was not trying to ingratiate himself with Vronsky, he promptly added some slightly critical remarks. “I wonder, though, count,” he said, “that while you do so much for the health of the peasants, you take so little interest in the schools.”

> Russian: — О, капитальное дело! — сказал Свияжский. Но, чтобы не показаться поддакивающим Вронскому, он тотчас же прибавил слегка осудительное замечание. — Я удивляюсь однако, граф, — сказал он, — как вы, так много делая в санитарном отношении для народа, так равнодушны к школам.

[¶19] “_C’est devenu tellement commun les écoles,_” said Vronsky. “You understand it’s not on that account, but it just happens so, my interest has been diverted elsewhere. This way then to the hospital,” he said to Darya Alexandrovna, pointing to a turning out of the avenue.

> Russian: — C’est devenu tellement commun les écoles, — сказал Вронский. — Вы понимаете, не от этого, но так, я увлекся. Так сюда надо в больницу, — обратился он к Дарье Александровне, указывая на боковой выход из аллеи.

[¶20] The ladies put up their parasols and turned into the side path. After going down several turnings, and going through a little gate, Darya Alexandrovna saw standing on rising ground before her a large pretentious-looking red building, almost finished. The iron roof, which was not yet painted, shone with dazzling brightness in the sunshine. Beside the finished building another had been begun, surrounded by scaffolding. Workmen in aprons, standing on scaffolds, were laying bricks, pouring mortar out of vats, and smoothing it with trowels.

> Russian: Дамы раскрыли зонтики и вышли на боковую дорожку. Пройдя несколько поворотов и выйдя из калитки, Дарья Александровна увидала пред собой на высоком месте большое, красное, затейливой формы, уже почти оконченное строение. Еще не окрашенная железная крыша ослепительно блестела на ярком солнце. Подле оконченного строения выкладывалось другое, окруженное лесами, и рабочие в фартуках на подмостках клали кирпичи и заливали из шаек кладку и равняли правилами.

[¶21] “How quickly work gets done with you!” said Sviazhsky. “When I was here last time the roof was not on.”

> Russian: — Как быстро идет у вас работа! — сказал Свияжский. — Когда я был в последний раз, еще крыши не было.

[¶22] “By the autumn it will all be ready. Inside almost everything is done,” said Anna.

> Russian: — К осени будет всё готово. Внутри уж почти всё отделано, — сказала Анна.

[¶23] “And what’s this new building?”

> Russian: — А это что же новое?

[¶24] “That’s the house for the doctor and the dispensary,” answered Vronsky, seeing the architect in a short jacket coming towards him; and excusing himself to the ladies, he went to meet him.

> Russian: — Это помещение для доктора и аптеки, — отвечал Вронский, увидав подходившего к нему в коротком пальто архитектора, и, извинившись перед дамами, пошел ему навстречу.

[¶25] Going round a hole where the workmen were slaking lime, he stood still with the architect and began talking rather warmly.

> Russian: Обойдя творило, из которого рабочие набирали известку, он остановился с архитектором и что-то горячо стал говорить.

[¶26] “The front is still too low,” he said to Anna, who had asked what was the matter.

> Russian: — Фронтон всё выходит ниже, — ответил он Анне, которая спросила, в чем дело.

[¶27] “I said the foundation ought to be raised,” said Anna.

> Russian: — Я говорила, что надо было фундамент поднять, — сказала Анна.

[¶28] “Yes, of course it would have been much better, Anna Arkadyevna,” said the architect, “but now it’s too late.”

> Russian: — Да, разумеется, лучше бы было, Анна Аркадьевна, — сказал архитектор, — да уж упущено.

[¶29] “Yes, I take a great interest in it,” Anna answered Sviazhsky, who was expressing his surprise at her knowledge of architecture. “This new building ought to have been in harmony with the hospital. It was an afterthought, and was begun without a plan.”

> Russian: — Да, я очень интересуюсь этим, — отвечала Анна Свияжскому, выразившему удивление к ее знаниям по архитектуре. —Надо, чтобы новое строение соответствовало больнице. А оно придумано после и начато без плана.

[¶30] Vronsky, having finished his talk with the architect, joined the ladies, and led them inside the hospital.

> Russian: Окончив разговор с архитектором, Вронский присоединился к дамам и повел их внутрь больницы.

[¶31] Although they were still at work on the cornices outside and were painting on the ground floor, upstairs almost all the rooms were finished. Going up the broad cast-iron staircase to the landing, they walked into the first large room. The walls were stuccoed to look like marble, the huge plate-glass windows were already in, only the parquet floor was not yet finished, and the carpenters, who were planing a block of it, left their work, taking off the bands that fastened their hair, to greet the gentry.

> Russian: Несмотря на то, что снаружи еще доделывали карнизы и в нижнем этаже красили, в верхнем уже почти всё было отделано. Пройдя по широкой чугунной лестнице на площадку, они вошли в первую большую комнату. Стены были оштукатурены под мрамор, огромные цельные окна были уже вставлены, только паркетный пол был еще не кончен, и столяры, строгавшие поднятый квадрат, оставили работу, чтобы, сняв тесемки, придерживавшие их волоса, поздороваться с господами.

[¶32] “This is the reception room,” said Vronsky. “Here there will be a desk, tables, and benches, and nothing more.”

> Russian: — Это приемная, — сказал Вронский. — Здесь будет пюпитр, стол, шкаф и больше ничего.

[¶33] “This way; let us go in here. Don’t go near the window,” said Anna, trying the paint to see if it were dry. “Alexey, the paint’s dry already,” she added.

> Russian: — Сюда, здесь пройдемте. Не подходи к окну, — сказала Анна, пробуя, высохла ли краска. — Алексей, краска уже высохла, — прибавила она.

[¶34] From the reception room they went into the corridor. Here Vronsky showed them the mechanism for ventilation on a novel system. Then he showed them marble baths, and beds with extraordinary springs. Then he showed them the wards one after another, the storeroom, the linen room, then the heating stove of a new pattern, then the trolleys, which would make no noise as they carried everything needed along the corridors, and many other things. Sviazhsky, as a connoisseur in the latest mechanical improvements, appreciated everything fully. Dolly simply wondered at all she had not seen before, and, anxious to understand it all, made minute inquiries about everything, which gave Vronsky great satisfaction.

> Russian: Из приемной они прошли в коридор. Здесь Вронский показал им устроенную вентиляцию новой системы. Потом он показал ванны мраморные, постели с необыкновенными пружинами. Потом показал одну за другою палаты, кладовую, комнату для белья, потом печи нового устройства, потом тачки такие, которые не будут производить шума, подвозя по коридору нужные вещи, и много другого. Свияжский оценивал всё, как человек, знающий все новые усовершенствования. Долли просто удивлялась невиданному ею до сих пор и, желая всё понять, обо всем подробно спрашивала, что доставляло очевидное удовольствие Вронскому.

[¶35] “Yes, I imagine that this will be the solitary example of a properly fitted hospital in Russia,” said Sviazhsky.

> Russian: — Да, я думаю, что это будет в России единственная вполне правильно устроенная больница, — сказал Свияжский.

[¶36] “And won’t you have a lying-in ward?” asked Dolly. “That’s so much needed in the country. I have often....”

> Russian: — А не будет у вас родильного отделения? — спросила Долли. — Это так нужно в деревне. Я часто...

[¶37] In spite of his usual courtesy, Vronsky interrupted her.

> Russian: Несмотря на свою учтивость, Вронский перебил ее.

[¶38] “This is not a lying-in home, but a hospital for the sick, and is intended for all diseases, except infectious complaints,” he said. “Ah! look at this,” and he rolled up to Darya Alexandrovna an invalid chair that had just been ordered for the convalescents. “Look.” He sat down in the chair and began moving it. “The patient can’t walk—still too weak, perhaps, or something wrong with his legs, but he must have air, and he moves, rolls himself along....”

> Russian: — Это не родильный дом, но больница, и назначается для всех болезней, кроме заразительных, — сказал он. — А вот это взгляните... — и он подкатил к Дарье Александровне вновь выписанное кресло для выздоравливающих. — Вы посмотрите.— Он сел в кресло и стал двигать его. — Он не может ходить, слаб еще или болезнь ног, но ему нужен воздух, и он ездит, катается...

[¶39] Darya Alexandrovna was interested by everything. She liked everything very much, but most of all she liked Vronsky himself with his natural, simple-hearted eagerness. “Yes, he’s a very nice, good man,” she thought several times, not hearing what he said, but looking at him and penetrating into his expression, while she mentally put herself in Anna’s place. She liked him so much just now with his eager interest that she saw how Anna could be in love with him.

> Russian: Дарья Александровна всем интересовалась, всё ей очень нравилось, но более всего ей нравился сам Вронский с этим натуральным наивным увлечением. «Да, это очень милый, хороший человек», думала она иногда, не слушая его, а глядя на него и вникая в его выражение и мысленно переносясь в Анну. Он так ей нравился теперь в своем оживлении, что она понимала, как Анна могла влюбиться в него.

## 178. Part Six · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/178/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/178/#p-N

[¶0] “No, I think the princess is tired, and horses don’t interest her,” Vronsky said to Anna, who wanted to go on to the stables, where Sviazhsky wished to see the new stallion. “You go on, while I escort the princess home, and we’ll have a little talk,” he said, “if you would like that?” he added, turning to her.

> Russian: — Нет, я думаю, княгиня устала, и лошади ее не интересуют, — сказал Вронский Анне, предложившей пройти до конного завода, где Свияжский хотел видеть нового жеребца. — Вы подите, а я провожу княгиню домой, и мы поговорим, — сказал он, — если вам приятно, — обратился он к ней.

[¶1] “I know nothing about horses, and I shall be delighted,” answered Darya Alexandrovna, rather astonished.

> Russian: — В лошадях я ничего не понимаю, и я очень рада, — сказала несколько удивленная Дарья Александровна.

[¶2] She saw by Vronsky’s face that he wanted something from her. She was not mistaken. As soon as they had passed through the little gate back into the garden, he looked in the direction Anna had taken, and having made sure that she could neither hear nor see them, he began:

> Russian: Она видела по лицу Вронского, что ему чего-то нужно было от нее. Она не ошиблась. Как только они вошли через калитку опять в сад, он посмотрел в ту сторону, куда пошла Анна, и, убедившись, что она не может ни слышать, ни видеть их, начал:

[¶3] “You guess that I have something I want to say to you,” he said, looking at her with laughing eyes. “I am not wrong in believing you to be a friend of Anna’s.” He took off his hat, and taking out his handkerchief, wiped his head, which was growing bald.

> Russian: — Вы угадали, что мне хотелось поговорить с вами? — сказал он, смеющимися глазами глядя на нее. — Я не ошибаюсь, что вы друг Анны. — Он снял шляпу и, достав платок, отер им свою плешивевшую голову.

[¶4] Darya Alexandrovna made no answer, and merely stared at him with dismay. When she was left alone with him, she suddenly felt afraid; his laughing eyes and stern expression scared her.

> Russian: Дарья Александровна ничего не ответила и только испуганно поглядела на него. Когда она осталась с ним наедине, ей вдруг сделалось страшно: смеющиеся глаза и строгое выражение лица пугали ее.

[¶5] The most diverse suppositions as to what he was about to speak of to her flashed into her brain. “He is going to beg me to come to stay with them with the children, and I shall have to refuse; or to create a set that will receive Anna in Moscow.... Or isn’t it Vassenka Veslovsky and his relations with Anna? Or perhaps about Kitty, that he feels he was to blame?” All her conjectures were unpleasant, but she did not guess what he really wanted to talk about to her.

> Russian: Самые разнообразные предположения того, о чем он сбирается говорить с нею, промелькнули у нее в голове: «он станет просить меня переехать к ним гостить с детьми, и я должна буду отказать ему; или о том, чтобы я в Москве составила круг для Анны... Или не о Васеньке ли Весловском и его отношениях к Анне? А может быть, о Кити, о том, что он чувствует себя виноватым?» Она предвидела всё только неприятное, но не угадала того, о чем он хотел говорить с ней.

[¶6] “You have so much influence with Anna, she is so fond of you,” he said; “do help me.”

> Russian: — Вы имеете такое влияние на Анну, она так любит вас, — сказал он, — помогите мне.

[¶7] Darya Alexandrovna looked with timid inquiry into his energetic face, which under the lime-trees was continually being lighted up in patches by the sunshine, and then passing into complete shadow again. She waited for him to say more, but he walked in silence beside her, scratching with his cane in the gravel.

> Russian: Дарья Александровна вопросительно-робко смотрела на его энергическое лицо, которое то всё, то местами выходило на просвет солнца в тени лип, то опять омрачалась тенью, и ожидала того, что он скажет дальше; но он, цепляя тростью за щебень, молча шел подле нее.

[¶8] “You have come to see us, you, the only woman of Anna’s former friends—I don’t count Princess Varvara—but I know that you have done this not because you regard our position as normal, but because, understanding all the difficulty of the position, you still love her and want to be a help to her. Have I understood you rightly?” he asked, looking round at her.

> Russian: — Если вы приехали к нам, вы, единственная женщина из прежних друзей Анны — я не считаю княжну Варвару, — то я понимаю, что вы сделали это не потому, что вы считаете наше положение нормальным, но потому, что вы, понимая всю тяжесть этого положения, всё так же любите ее и хотите помочь ей. Так ли я вас понял? — спросил он, оглянувшись на нее.

[¶9] “Oh, yes,” answered Darya Alexandrovna, putting down her sunshade, “but....”

> Russian: — О, да, — складывая зонтик, ответила Дарья Александровна, — но...

[¶10] “No,” he broke in, and unconsciously, oblivious of the awkward position into which he was putting his companion, he stopped abruptly, so that she had to stop short too. “No one feels more deeply and intensely than I do all the difficulty of Anna’s position; and that you may well understand, if you do me the honor of supposing I have any heart. I am to blame for that position, and that is why I feel it.”

> Russian: — Нет, — перебил он и невольно, забывшись, что он этим ставит в неловкое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна была остановиться. — Никто больше и сильнее меня не чувствует всей тяжести положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне честь считать меня за человека, имеющего сердце. Я причиной этого положения, и потому я чувствую его.

[¶11] “I understand,” said Darya Alexandrovna, involuntarily admiring the sincerity and firmness with which he said this. “But just because you feel yourself responsible, you exaggerate it, I am afraid,” she said. “Her position in the world is difficult, I can well understand.”

> Russian: — Я понимаю, — сказала Дарья Александровна, невольно любуясь им, как он искренно и твердо сказал это. — Но именно потому, что вы себя чувствуете причиной, вы преувеличиваете, я боюсь, — сказала она. — Положение ее тяжело в свете, я понимаю.

[¶12] “In the world it is hell!” he brought out quickly, frowning darkly. “You can’t imagine moral sufferings greater than what she went through in Petersburg in that fortnight ... and I beg you to believe it.”

> Russian: — В свете это ад! — мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. — Нельзя представить себе моральных мучений хуже тех, которые она пережила в Петербурге в две недели... и я прошу вас верить этому.

[¶13] “Yes, but here, so long as neither Anna ... nor you miss society....”

> Russian: — Да, но здесь, до тех пор, пока ни Анна... ни вы не чувствуете нужды в свете...

[¶14] “Society!” he said contemptuously, “how could I miss society?”

> Russian: — Свет! — с презрением сказал он. — Какую я могу иметь нужду в свете?

[¶15] “So far—and it may be so always—you are happy and at peace. I see in Anna that she is happy, perfectly happy, she has had time to tell me so much already,” said Darya Alexandrovna, smiling; and involuntarily, as she said this, at the same moment a doubt entered her mind whether Anna really were happy.

> Russian: — До тех пор — а это может быть всегда — вы счастливы и спокойны. Я вижу по Анне, что она счастлива, совершенно счастлива, она успела уже сообщить мне, — сказала Дарья Александровна улыбаясь; и невольно, говоря это, она теперь усумнилась в том, действительно ли Анна счастлива.

[¶16] But Vronsky, it appeared, had no doubts on that score.

> Russian: Но Вронский, казалось, не сомневался в этом.

[¶17] “Yes, yes,” he said, “I know that she has revived after all her sufferings; she is happy. She is happy in the present. But I?... I am afraid of what is before us ... I beg your pardon, you would like to walk on?”

> Russian: — Да, да, — сказал он. — Я знаю, что она ожила после всех ее страданий; она счастлива. Она счастлива настоящим. Но я?.. я боюсь того, что ожидает нас... Виноват, вы хотите итти?

[¶18] “No, I don’t mind.”

> Russian: — Нет, всё равно.

[¶19] “Well, then, let us sit here.”

> Russian: — Ну, так сядемте здесь.

[¶20] Darya Alexandrovna sat down on a garden seat in a corner of the avenue. He stood up facing her.

> Russian: Дарья Александровна села на садовую скамейку в углу аллеи. Он остановился пред ней.

[¶21] “I see that she is happy,” he repeated, and the doubt whether she were happy sank more deeply into Darya Alexandrovna’s mind. “But can it last? Whether we have acted rightly or wrongly is another question, but the die is cast,” he said, passing from Russian to French, “and we are bound together for life. We are united by all the ties of love that we hold most sacred. We have a child, we may have other children. But the law and all the conditions of our position are such that thousands of complications arise which she does not see and does not want to see. And that one can well understand. But I can’t help seeing them. My daughter is by law not my daughter, but Karenin’s. I cannot bear this falsity!” he said, with a vigorous gesture of refusal, and he looked with gloomy inquiry towards Darya Alexandrovna.

> Russian: — Я вижу, что она счастлива, — повторил он, и сомнение в том, счастлива ли она, еще сильнее поразило Дарью Александровну. — Но может ли это так продолжаться? Хорошо ли, дурно ли мы поступили, это другой вопрос; но жребий брошен, — сказал он, переходя с русского на французский язык, — и мы связаны на всю жизнь. Мы соединены самыми святыми для нас узами любви. У нас есть ребенок, у нас могут быть еще дети. Но закон и все условия нашего положения таковы, что являются тысячи компликаций, которых она теперь, отдыхая душой после всех страданий и испытаний, не видит и не хочет видеть. И это понятно. Но я не могу не видеть. Моя дочь по закону — не моя дочь, а Каренина. Я не хочу этого обмана! — сказал он с энергическим жестом отрицания и мрачно-вопросительно посмотрел на Дарью Александровну.

[¶22] She made no answer, but simply gazed at him. He went on:

> Russian: Она ничего не отвечала и только смотрела на него. Он продолжал.

[¶23] “One day a son may be born, my son, and he will be legally a Karenin; he will not be the heir of my name nor of my property, and however happy we may be in our home life and however many children we may have, there will be no real tie between us. They will be Karenins. You can understand the bitterness and horror of this position! I have tried to speak of this to Anna. It irritates her. She does not understand, and to her I cannot speak plainly of all this. Now look at another side. I am happy, happy in her love, but I must have occupation. I have found occupation, and am proud of what I am doing and consider it nobler than the pursuits of my former companions at court and in the army. And most certainly I would not change the work I am doing for theirs. I am working here, settled in my own place, and I am happy and contented, and we need nothing more to make us happy. I love my work here. _Ce n’est pas un pis-aller,_ on the contrary....”

> Russian: — И завтра родится сын, мой сын, и он по закону — Каренин, он не наследник ни моего имени, ни моего состояния, и как бы мы счастливы ни были в семье, и сколько бы у нас ни было детей, между мною и ими нет связи. Они Каренины. Вы поймите тягость и ужас этого положения! Я пробовал говорить про это Анне. Это раздражает ее. Она не понимает, и я не могу ей высказать всё. Теперь посмотрите с другой стороны. Я счастлив ее любовью, но я должен иметь занятия. Я нашел это занятие, и горжусь этим занятием, и считаю его более благородным, чем занятия моих бывших товарищей при дворе и по службе. И уже, без сомнения, не променяю этого дела на их дело. Я работаю здесь, сидя на месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не нужно для счастья. Я люблю эту деятельность. Cela n’est pas un pis-aller, напротив...

[¶24] Darya Alexandrovna noticed that at this point in his explanation he grew confused, and she did not quite understand this digression, but she felt that having once begun to speak of matters near his heart, of which he could not speak to Anna, he was now making a clean breast of everything, and that the question of his pursuits in the country fell into the same category of matters near his heart, as the question of his relations with Anna.

> Russian: Дарья Александровна заметила, что в этом месте своего объяснения он путал, и не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что, раз начав говорить о своих задушевных отношениях, о которых он не мог говорить с Анной, он теперь высказывал всё и что вопрос о его деятельности в деревне находился в том же отделе задушевных мыслей, как и вопрос о его отношениях к Анне.

[¶25] “Well, I will go on,” he said, collecting himself. “The great thing is that as I work I want to have a conviction that what I am doing will not die with me, that I shall have heirs to come after me,—and this I have not. Conceive the position of a man who knows that his children, the children of the woman he loves, will not be his, but will belong to someone who hates them and cares nothing about them! It is awful!”

> Russian: — Итак, я продолжаю, — сказал он, очнувшись. — Главное же то, что работая, необходимо иметь убеждение, что делаемое не умрет со мною, что у меня будут наследники, — а этого у меня нет. Представьте себе положение человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины не будут его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать не хочет. Ведь это ужасно!

[¶26] He paused, evidently much moved.

> Russian: Он замолчал, очевидно в сильном волнении.

[¶27] “Yes, indeed, I see that. But what can Anna do?” queried Darya Alexandrovna.

> Russian: — Да, разумеется, я это понимаю. Но что же может Анна? — спросила Дарья Александровна.

[¶28] “Yes, that brings me to the object of my conversation,” he said, calming himself with an effort. “Anna can, it depends on her.... Even to petition the Tsar for legitimization, a divorce is essential. And that depends on Anna. Her husband agreed to a divorce—at that time your husband had arranged it completely. And now, I know, he would not refuse it. It is only a matter of writing to him. He said plainly at that time that if she expressed the desire, he would not refuse. Of course,” he said gloomily, “it is one of those Pharisaical cruelties of which only such heartless men are capable. He knows what agony any recollection of him must give her, and knowing her, he must have a letter from her. I can understand that it is agony to her. But the matter is of such importance, that one must _passer par-dessus toutes ces finesses de sentiment. Il y va du bonheur et de l’existence d’Anne et de ses enfants._ I won’t speak of myself, though it’s hard for me, very hard,” he said, with an expression as though he were threatening someone for its being hard for him. “And so it is, princess, that I am shamelessly clutching at you as an anchor of salvation. Help me to persuade her to write to him and ask for a divorce.”

> Russian: — Да, это приводит меня к цели моего разговора, — сказал он, с усилием успокоиваясь. — Анна может, это зависит от нее... Даже для того, чтобы просить Государя об усыновлении, необходим развод. А это зависит от Анны. Муж ее согласен был на развод — тогда ваш муж совсем было устроил это. И теперь, я знаю, он не отказал бы. Стоило бы только написать ему. Он прямо отвечал тогда, что если она выразит желание, он не откажет. Разумеется, — сказал он мрачно, — это одна из этих фарисейских жестокостей, на которые способны только эти люди без сердца. Он знает, какого мучения ей стоит всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее письма. Я понимаю, что ей мучительно. Но причины так важны, что надо passer pardessus toutes ces finesses de sentiment. Il y va du bonheur et de l’existence d’Anne et de ses enfants. Я о себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело, — сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело. — Так вот, княгиня, я за вас бессовестно хватаюсь, как за якорь спасения. Помогите мне уговорить ее писать ему и требовать развода!

[¶29] “Yes, of course,” Darya Alexandrovna said dreamily, as she vividly recalled her last interview with Alexey Alexandrovitch. “Yes, of course,” she repeated with decision, thinking of Anna.

> Russian: — Да, разумеется, — задумчиво сказала Дарья Александровна, вспомнив живо свое последнее свидание с Алексеем Александровичем. — Да, разумеется, — повторила она решительно, вспомнив Анну.

[¶30] “Use your influence with her, make her write. I don’t like—I’m almost unable to speak about this to her.”

> Russian: — Употребите ваше влияние на нее, сделайте, чтоб она написала. Я не хочу и почти не могу говорить с нею про это.

[¶31] “Very well, I will talk to her. But how is it she does not think of it herself?” said Darya Alexandrovna, and for some reason she suddenly at that point recalled Anna’s strange new habit of half-closing her eyes. And she remembered that Anna drooped her eyelids just when the deeper questions of life were touched upon. “Just as though she half-shut her eyes to her own life, so as not to see everything,” thought Dolly. “Yes, indeed, for my own sake and for hers I will talk to her,” Dolly said in reply to his look of gratitude.

> Russian: — Хорошо, я поговорю. Но как же она сама не думает? — сказала Дарья Александровна, вдруг почему-то при этом вспоминая странную новую привычку Анны щуриться. И ей вспомнилось, что Анна щурилась, именно когда дело касалось задушевных сторон жизни. «Точно она на свою жизнь щурится, чтобы не всё видеть», подумала Долли. — Непременно, я для себя и для нее буду говорить с ней, — отвечала Дарья Александровна на его выражение благодарности.

[¶32] They got up and walked to the house.

> Russian: Они встали и пошли к дому.

## 179. Part Six · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/179/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/179/#p-N

[¶0] When Anna found Dolly at home before her, she looked intently in her eyes, as though questioning her about the talk she had had with Vronsky, but she made no inquiry in words.

> Russian: Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей в глаза, как бы спрашивая о том разговоре, который она имела с Вронским, но не спросила словами.

[¶1] “I believe it’s dinner time,” she said. “We’ve not seen each other at all yet. I am reckoning on the evening. Now I want to go and dress. I expect you do too; we all got splashed at the buildings.”

> Russian: — Кажется, уж пора к обеду, — сказала она. — Совсем мы не видались еще. Я рассчитываю на вечер. Теперь надо итти одеваться. Я думаю, и ты тоже. Мы все испачкались на постройке.

[¶2] Dolly went to her room and she felt amused. To change her dress was impossible, for she had already put on her best dress. But in order to signify in some way her preparation for dinner, she asked the maid to brush her dress, changed her cuffs and tie, and put some lace on her head.

> Russian: Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не во что было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление к обеду, она попросила горничную обчистить ей платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.

[¶3] “This is all I can do,” she said with a smile to Anna, who came in to her in a third dress, again of extreme simplicity.

> Russian: — Вот всё, что я могла сделать, — улыбаясь сказала она Анне, которая в третьем, опять в чрезвычайно простом платье вышла к ней.

[¶4] “Yes, we are too formal here,” she said, as it were apologizing for her magnificence. “Alexey is delighted at your visit, as he rarely is at anything. He has completely lost his heart to you,” she added. “You’re not tired?”

> Russian: — Да, мы здесь очень чопорны, — сказала она, как бы извиняясь за свою нарядность. — Алексей доволен твоим приездом, как он редко бывает чем-нибудь. Он решительно влюблен в тебя, — прибавила она. — А ты не устала?

[¶5] There was no time for talking about anything before dinner. Going into the drawing-room they found Princess Varvara already there, and the gentlemen of the party in black frock-coats. The architect wore a swallow-tail coat. Vronsky presented the doctor and the steward to his guest. The architect he had already introduced to her at the hospital.

> Russian: До обеда не было времени говорить о чем-нибудь. Войдя в гостиную, они застали уже там княжну Варвару и мужчин в черных сюртуках. Архитектор был во фраке. Вронский представил гостье доктора и управляющего. Архитектора он познакомил с нею еще в больнице.

[¶6] A stout butler, resplendent with a smoothly shaven round chin and a starched white cravat, announced that dinner was ready, and the ladies got up. Vronsky asked Sviazhsky to take in Anna Arkadyevna, and himself offered his arm to Dolly. Veslovsky was before Tushkevitch in offering his arm to Princess Varvara, so that Tushkevitch with the steward and the doctor walked in alone.

> Russian: Толстый дворецкий, блестя круглым бритым лицом и крахмаленным бантом белого галстука, доложил, что кушанье готово, и дамы поднялись. Вронский попросил Свияжского подать руку Анне Аркадьевне, а сам подошел к Долли. Весловский прежде Тушкевича подал руку княжне Варваре, так что Тушкевич с управляющим и доктором пошли одни.

[¶7] The dinner, the dining-room, the service, the waiting at table, the wine, and the food, were not simply in keeping with the general tone of modern luxury throughout all the house, but seemed even more sumptuous and modern. Darya Alexandrovna watched this luxury which was novel to her, and as a good housekeeper used to managing a household—although she never dreamed of adapting anything she saw to her own household, as it was all in a style of luxury far above her own manner of living—she could not help scrutinizing every detail, and wondering how and by whom it was all done. Vassenka Veslovsky, her husband, and even Sviazhsky, and many other people she knew, would never have considered this question, and would have readily believed what every well-bred host tries to make his guests feel, that is, that all that is well-ordered in his house has cost him, the host, no trouble whatever, but comes of itself. Darya Alexandrovna was well aware that even porridge for the children’s breakfast does not come of itself, and that therefore, where so complicated and magnificent a style of luxury was maintained, someone must give earnest attention to its organization. And from the glance with which Alexey Kirillovitch scanned the table, from the way he nodded to the butler, and offered Darya Alexandrovna her choice between cold soup and hot soup, she saw that it was all organized and maintained by the care of the master of the house himself. It was evident that it all rested no more upon Anna than upon Veslovsky. She, Sviazhsky, the princess, and Veslovsky, were equally guests, with light hearts enjoying what had been arranged for them.

> Russian: Обед, столовая, посуда, прислуга, вино и кушанье не только соответствовали общему тону новой роскоши дома, но, казалось, были еще роскошнее и новее всего. Дарья Александровна наблюдала эту новую для себя роскошь и, как хозяйка, ведущая дом, — хотя и не надеясь ничего из всего виденного применить к своему дому, так это всё по роскоши было далеко выше ее образа жизни, — невольно вникала во все подробности, и задавала себе вопрос, кто и как это всё сделал. Васенька Весловский, ее муж и даже Свияжский и много людей, которых она знала, никогда не думали об этом и верили на слово тому, что всякий порядочный хозяин желает дать почувствовать своим гостям, именно, что всё, что так хорошо у него устроено, не стоило ему, хозяину, никакого труда, а сделалось само собой. Дарья же Александровна знала, что само собой не бывает даже кашки к завтраку детям и что потому при таком сложном и прекрасном устройстве должно было быть положено чье-нибудь усиленное внимание. И по взгляду Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и как сделал знак головой дворецкому, и как предложил Дарье Александровне выбор между ботвиньей и супом, она поняла, что всё делается и поддерживается заботами самого хозяина. От Анны, очевидно, зависело всё это не более, как от Весловского. Она, Свияжский, княжна и Весловский были одинаково гости, весело пользующиеся тем, что для них было приготовлено.

[¶8] Anna was the hostess only in conducting the conversation. The conversation was a difficult one for the lady of the house at a small table with persons present, like the steward and the architect, belonging to a completely different world, struggling not to be overawed by an elegance to which they were unaccustomed, and unable to sustain a large share in the general conversation. But this difficult conversation Anna directed with her usual tact and naturalness, and indeed she did so with actual enjoyment, as Darya Alexandrovna observed. The conversation began about the row Tushkevitch and Veslovsky had taken alone together in the boat, and Tushkevitch began describing the last boat races in Petersburg at the Yacht Club. But Anna, seizing the first pause, at once turned to the architect to draw him out of his silence.

> Russian: Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно другого мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна. Разговор зашел о том, как Тушкевич с Весловским одни ездили в лодке, и Тушкевич стал рассказывать про последние гонки в Петербурге в Яхт-Клубе. Но Анна, выждав перерыв, тотчас же обратилась к архитектору, чтобы вывести его из молчания.

[¶9] “Nikolay Ivanitch was struck,” she said, meaning Sviazhsky, “at the progress the new building had made since he was here last; but I am there every day, and every day I wonder at the rate at which it grows.”

> Russian: — Николай Иваныч был поражен, — сказала она про Свияжского, — как выросло новое строение с тех пор, как он был здесь последний раз; но я сама каждый день бываю и каждый день удивляюсь, как скоро идет.

[¶10] “It’s first-rate working with his excellency,” said the architect with a smile (he was respectful and composed, though with a sense of his own dignity). “It’s a very different matter to have to do with the district authorities. Where one would have to write out sheaves of papers, here I call upon the count, and in three words we settle the business.”

> Russian: — С его сиятельством работать хорошо, — сказал с улыбкой архитектор (он был с сознанием своего достоинства, почтительный и спокойный человек). — Не то что иметь дело с губернскими властями. Где бы стопу бумаги исписали, я графу доложу, потолкуем, и в трех словах.

[¶11] “The American way of doing business,” said Sviazhsky, with a smile.

> Russian: — Американские приемы, — сказал Свияжский улыбаясь.

[¶12] “Yes, there they build in a rational fashion....”

> Russian: — Да-с, там воздвигаются здания рационально...

[¶13] The conversation passed to the misuse of political power in the United States, but Anna quickly brought it round to another topic, so as to draw the steward into talk.

> Russian: Разговор перешел на злоупотребления властей в Соединенных Штатах, но Анна тотчас же перевела его на другую тему, чтобы вызвать управляющего из молчания.

[¶14] “Have you ever seen a reaping machine?” she said, addressing Darya Alexandrovna. “We had just ridden over to look at one when we met. It’s the first time I ever saw one.”

> Russian: — Ты видела когда-нибудь жатвенные машины? — обратилась она к Дарье Александровне. — Мы ездили смотреть, когда тебя встретили. Я сама в первый раз видела.

[¶15] “How do they work?” asked Dolly.

> Russian: — Как же они действуют? — спросила Долли.

[¶16] “Exactly like little scissors. A plank and a lot of little scissors. Like this.”

> Russian: — Совершенно как ножницы. Доска и много маленьких ножниц. Вот этак.

[¶17] Anna took a knife and fork in her beautiful white hands covered with rings, and began showing how the machine worked. It was clear that she saw nothing would be understood from her explanation; but aware that her talk was pleasant and her hands beautiful she went on explaining.

> Russian: Анна взяла своими красивыми, белыми, покрытыми кольцами руками ножик и вилку и стала показывать. Она, очевидно, видела, что из ее объяснения ничего не поймется; но, зная, что она говорит приятно и что руки ее красивы, она продолжала объяснение.

[¶18] “More like little penknives,” Veslovsky said playfully, never taking his eyes off her.

> Russian: — Скорее ножички перочинные, — заигрывая сказал Весловский, не спускавший с нее глаз.

[¶19] Anna gave a just perceptible smile, but made no answer. “Isn’t it true, Karl Fedoritch, that it’s just like little scissors?” she said to the steward.

> Russian: Анна чуть заметно улыбнулась, но не отвечала ему. — Не правда ли, Карл Федорыч, что как ножницы? — обратилась она к управляющему.

[¶20] “_Oh, ja,_” answered the German. _“Es ist ein ganz einfaches Ding,”_ and he began to explain the construction of the machine.

> Russian: — O ja, — отвечал Немец.— Es ist ein ganz einfaches Ding, — и начал объяснять устройство машины.

[¶21] “It’s a pity it doesn’t bind too. I saw one at the Vienna exhibition, which binds with a wire,” said Sviazhsky. “They would be more profitable in use.”

> Russian: — Жалко, что она не вяжет. Я видел на Венской выставке, вяжет проволокой, — сказал Свияжский. — Те выгоднее бы были.

[¶22] _“Es kommt drauf an.... Der Preis vom Draht muss ausgerechnet werden.”_ And the German, roused from his taciturnity, turned to Vronsky. _“Das lässt sich ausrechnen, Erlaucht.”_ The German was just feeling in the pocket where were his pencil and the notebook he always wrote in, but recollecting that he was at a dinner, and observing Vronsky’s chilly glance, he checked himself. _“Zu compliziert, macht zu viel Klopot,”_ he concluded. _“Wünscht man Dochots, so hat man auch Klopots,”_ said Vassenka Veslovsky, mimicking the German. _“J’adore l’allemand,”_ he addressed Anna again with the same smile.

> Russian: — Es kommt drauf an... Der Preis vom Draht muss ausgerechnet werden. — И Немец, вызванный из молчанья, обратился к Вронскому. — Das lässt sich ausrechnen, Erlaucht. — Немец уже взялся было за карман, где у него был карандаш в книжечке, в которой он всё вычислял, но, вспомнив, что он сидит за обедом и заметив холодный взгляд Вронского, воздержался. — Zu complicirt, macht zu viel Klopot, — заключил он. — Wünscht man Dochots, so hat man auch Klopots, — сказал Васенька Весловский, подтрунивая над Немцем. — J’adore l’allemand, — обратился он опять с той же улыбкой к Анне.

[¶23] _“Cessez,”_ she said with playful severity.

> Russian: — Cessez, — сказала она ему шутливо-строго.

[¶24] “We expected to find you in the fields, Vassily Semyonitch,” she said to the doctor, a sickly-looking man; “have you been there?”

> Russian: — А мы думали вас застать на поле, Василий Семеныч, — обратилась она к доктору, человеку болезненному, — вы были там?

[¶25] “I went there, but I had taken flight,” the doctor answered with gloomy jocoseness.

> Russian: — Я был там, но улетучился, — с мрачною шутливостью отвечал доктор.

[¶26] “Then you’ve taken a good constitutional?”

> Russian: — Стало-быть, вы хороший моцион сделали.

[¶27] “Splendid!”

> Russian: — Великолепный!

[¶28] “Well, and how was the old woman? I hope it’s not typhus?”

> Russian: — Ну, а как здоровье старухи? надеюсь, что не тиф?

[¶29] “Typhus it is not, but it’s taking a bad turn.”

> Russian: — Тиф не тиф, а не в авантаже обретается.

[¶30] “What a pity!” said Anna, and having thus paid the dues of civility to her domestic circle, she turned to her own friends.

> Russian: — Как жаль! — сказала Анна и, отдав таким образом дань учтивости домочадцам, обратилась к своим.

[¶31] “It would be a hard task, though, to construct a machine from your description, Anna Arkadyevna,” Sviazhsky said jestingly.

> Russian: — А всё-таки по вашему рассказу построить машину трудно было бы, Анна Аркадьевна, — шутя сказал Свияжский.

[¶32] “Oh, no, why so?” said Anna with a smile that betrayed that she knew there was something charming in her disquisitions upon the machine that had been noticed by Sviazhsky. This new trait of girlish coquettishness made an unpleasant impression on Dolly.

> Russian: — Нет, отчего же? — сказала Анна с улыбкой, которая говорила, что она знала, что в ее толковании устройства машины было что-то милое, замеченное и Свияжским. Эта новая черта молодого кокетства неприятно поразила Долли.

[¶33] “But Anna Arkadyevna’s knowledge of architecture is marvelous,” said Tushkevitch.

> Russian: — Но зато в архитектуре знания Анны Аркадьевны удивительны, — сказал Тушкевич.

[¶34] “To be sure, I heard Anna Arkadyevna talking yesterday about plinths and damp-courses,” said Veslovsky. “Have I got it right?”

> Russian: — Как же, я слышал вчера Анна Аркадьевна говорила: в стробу и плинтусы, — сказал Весловский. — Так я говорю?

[¶35] “There’s nothing marvelous about it, when one sees and hears so much of it,” said Anna. “But, I dare say, you don’t even know what houses are made of?”

> Russian: — Ничего удивительного нет, когда столько видишь и слышишь, — сказала Анна. — А вы, верно, не знаете даже, из чего делают дома?

[¶36] Darya Alexandrovna saw that Anna disliked the tone of raillery that existed between her and Veslovsky, but fell in with it against her will.

> Russian: Дарья Александровна видела, что Анна недовольна была тем тоном игривости, который был между нею и Весловским, но сама невольно впадала в него.

[¶37] Vronsky acted in this matter quite differently from Levin. He obviously attached no significance to Veslovsky’s chattering; on the contrary, he encouraged his jests.

> Russian: Вронский поступал в этом случае совсем не так, как Левин. Он, очевидно, не приписывал болтовне Весловского никакой важности и, напротив, поощрял эти шутки.

[¶38] “Come now, tell us, Veslovsky, how are the stones held together?”

> Russian: — Да ну скажите, Весловский, чем соединяют камни?

[¶39] “By cement, of course.”

> Russian: — Разумеется, цементом.

[¶40] “Bravo! And what is cement?”

> Russian: — Браво! А что такое цемент?

[¶41] “Oh, some sort of paste ... no, putty,” said Veslovsky, raising a general laugh.

> Russian: — Так, в роде размазни... нет, замазки, — возбуждая общий хохот, сказал Весловский.

[¶42] The company at dinner, with the exception of the doctor, the architect, and the steward, who remained plunged in gloomy silence, kept up a conversation that never paused, glancing off one subject, fastening on another, and at times stinging one or the other to the quick. Once Darya Alexandrovna felt wounded to the quick, and got so hot that she positively flushed and wondered afterwards whether she had said anything extreme or unpleasant. Sviazhsky began talking of Levin, describing his strange view that machinery is simply pernicious in its effects on Russian agriculture.

> Russian: Разговор между обедавшими, за исключением погруженных в мрачное молчание доктора, архитектора и управляющего, не умолкал, где скользя, где цепляясь и задевая кого-нибудь за живое. Один раз Дарья Александровна была задета за живое и так разгорячилась, что даже покраснела, и потом уже вспомнила, не сказано ли ею чего-нибудь лишнего и неприятного. Свияжский заговорил о Левине, рассказывая его странные суждения о том, что машины только вредны в русском хозяйстве.

[¶43] “I have not the pleasure of knowing this M. Levin,” Vronsky said, smiling, “but most likely he has never seen the machines he condemns; or if he has seen and tried any, it must have been after a queer fashion, some Russian imitation, not a machine from abroad. What sort of views can anyone have on such a subject?”

> Russian: — Я не имею удовольствия знать этого господина Левина, — улыбаясь сказал Вронский, — но, вероятно, он никогда не видал тех машин, которые он осуждает. А если видел и испытывал, то кое-как, и не заграничную, а какую-нибудь русскую. А какие же тут могут быть взгляды?

[¶44] “Turkish views, in general,” Veslovsky said, turning to Anna with a smile.

> Russian: — Вообще турецкие взгляды, — обратись к Анне, с улыбкой сказал Весловский.

[¶45] “I can’t defend his opinions,” Darya Alexandrovna said, firing up; “but I can say that he’s a highly cultivated man, and if he were here he would know very well how to answer you, though I am not capable of doing so.”

> Russian: — Я не могу защищать его суждений, — вспыхнув сказала Дарья Александровна, — но я могу сказать, что он очень образованный человек, и если б он был тут, он бы вам знал что ответить, но я не умею.

[¶46] “I like him extremely, and we are great friends,” Sviazhsky said, smiling good-naturedly. “_Mais pardon, il est un petit peu toqué;_ he maintains, for instance, that district councils and arbitration boards are all of no use, and he is unwilling to take part in anything.”

> Russian: — Я его очень люблю, и мы с ним большие приятели, — добродушно улыбаясь, сказал Свияжский. — Mais pardon, il est un petit peu toqué; например, он утверждает, что и земство и мировые суды — всё не нужно, и ни в чем не хочет участвовать.

[¶47] “It’s our Russian apathy,” said Vronsky, pouring water from an iced decanter into a delicate glass on a high stem; “we’ve no sense of the duties our privileges impose upon us, and so we refuse to recognize these duties.”

> Russian: — Это наше русское равнодушие, — сказал Вронский, наливая воду из ледяного графина в тонкий стакан на ножке, — не чувствовать обязанностей, которые налагают на нас наши права, и потому отрицать эти обязанности.

[¶48] “I know no man more strict in the performance of his duties,” said Darya Alexandrovna, irritated by Vronsky’s tone of superiority.

> Russian: — Я не знаю человека более строгого в исполнении своих обязанностей, — сказала Дарья Александровна, раздраженная этим тоном превосходства Вронского.

[¶49] “For my part,” pursued Vronsky, who was evidently for some reason or other keenly affected by this conversation, “such as I am, I am, on the contrary, extremely grateful for the honor they have done me, thanks to Nikolay Ivanitch” (he indicated Sviazhsky), “in electing me a justice of the peace. I consider that for me the duty of being present at the session, of judging some peasants’ quarrel about a horse, is as important as anything I can do. And I shall regard it as an honor if they elect me for the district council. It’s only in that way I can pay for the advantages I enjoy as a landowner. Unluckily they don’t understand the weight that the big landowners ought to have in the state.”

> Russian: — Я, напротив, — продолжал Вронский, очевидно почему-то затронутый за живое этим разговором, — я, напротив, каким вы меня видите, очень благодарен за честь, которую мне сделали, вот благодаря Николаю Иванычу (он указал на Свияжского), избрав меня почетным мировым судьей. Я считаю, что для меня обязанность отправляться на съезд, обсуждать дело мужика о лошади так же важна, как и всё, что я могу сделать. И буду за честь считать, если меня выберут гласным. Я этим только могу отплатить за те выгоды, которыми я пользуюсь как землевладелец. К несчастию, не понимают того значения, которое должны иметь в государстве крупные землевладельцы.

[¶50] It was strange to Darya Alexandrovna to hear how serenely confident he was of being right at his own table. She thought how Levin, who believed the opposite, was just as positive in his opinions at his own table. But she loved Levin, and so she was on his side.

> Russian: Дарье Александровне странно было слушать, как он был спокоен в своей правоте у себя за столом. Она вспомнила, как Левин, думающий противоположное, был так же решителен в своих суждениях у себя за столом. Но она любила Левина и потому была на его стороне.

[¶51] “So we can reckon upon you, count, for the coming elections?” said Sviazhsky. “But you must come a little beforehand, so as to be on the spot by the eighth. If you would do me the honor to stop with me.”

> Russian: — Так мы можем рассчитывать на вас, граф, на следующий съезд? — сказал Свияжский. — Но надо ехать раньше, чтобы восьмого уже быть там. Если бы вы мне сделали честь приехать ко мне?

[¶52] “I rather agree with your _beau-frère_,” said Anna, “though not quite on the same ground as he,” she added with a smile. “I’m afraid that we have too many of these public duties in these latter days. Just as in old days there were so many government functionaries that one had to call in a functionary for every single thing, so now everyone’s doing some sort of public duty. Alexey has been here now six months, and he’s a member, I do believe, of five or six different public bodies. _Du train que cela va,_ the whole time will be wasted on it. And I’m afraid that with such a multiplicity of these bodies, they’ll end in being a mere form. How many are you a member of, Nikolay Ivanitch?” she turned to Sviazhsky—“over twenty, I fancy.”

> Russian: — А я немного согласна с твоим beau-frère, — сказала Анна. — Только не так, как он, — прибавила она с улыбкой. — Я боюсь, что в последнее время у нас слишком много этих общественных обязанностей. Как прежде чиновников было так много, что для всякого дела нужен был чиновник, так теперь всё общественные деятели. Алексей теперь здесь шесть месяцев, и он уж член, кажется, пяти или шести разных общественных учреждений — попечительство, судья, гласный, присяжный, конской что-то. Du train que cela va, всё время уйдет на это. И я боюсь, что при таком множестве этих дел это только форма. Вы скольких мест член, Николай Иваныч? — обратилась она к Свияжскому, — кажется, больше двадцати?

[¶53] Anna spoke lightly, but irritation could be discerned in her tone. Darya Alexandrovna, watching Anna and Vronsky attentively, detected it instantly. She noticed, too, that as she spoke Vronsky’s face had immediately taken a serious and obstinate expression. Noticing this, and that Princess Varvara at once made haste to change the conversation by talking of Petersburg acquaintances, and remembering what Vronsky had without apparent connection said in the garden of his work in the country, Dolly surmised that this question of public activity was connected with some deep private disagreement between Anna and Vronsky.

> Russian: Анна говорила шутливо, но в тоне ее чувствовалось раздражение. Дарья Александровна, внимательно наблюдавшая Анну и Вронского, тотчас же заметила это. Она заметила тоже, что лицо Вронского при этом разговоре тотчас же приняло серьезное и упорное выражение. Заметив это и то, что княжна Варвара тотчас же, чтобы переменить разговор, поспешно заговорила о петербургских знакомых, и вспомнив то, что некстати говорил Вронский в саду о своей деятельности, Долли поняла, что с этим вопросом об общественной деятельности связывалась какая-то интимная ссора между Анной и Вронским.

[¶54] The dinner, the wine, the decoration of the table were all very good; but it was all like what Darya Alexandrovna had seen at formal dinners and balls which of late years had become quite unfamiliar to her; it all had the same impersonal and constrained character, and so on an ordinary day and in a little circle of friends it made a disagreeable impression on her.

> Russian: Обед, вина, сервировка — всё это было очень хорошо, но всё это было такое, какое видела Дарья Александровна на званых обедах и балах, от которых она отвыкла, и с тем же характером безличности и напряженности; и потому в обыкновенный день и в маленьком кружке всё это произвело на нее неприятное впечатление.

[¶55] After dinner they sat on the terrace, then they proceeded to play lawn tennis. The players, divided into two parties, stood on opposite sides of a tightly drawn net with gilt poles on the carefully leveled and rolled croquet-ground. Darya Alexandrovna made an attempt to play, but it was a long time before she could understand the game, and by the time she did understand it, she was so tired that she sat down with Princess Varvara and simply looked on at the players. Her partner, Tushkevitch, gave up playing too, but the others kept the game up for a long time. Sviazhsky and Vronsky both played very well and seriously. They kept a sharp lookout on the balls served to them, and without haste or getting in each other’s way, they ran adroitly up to them, waited for the rebound, and neatly and accurately returned them over the net. Veslovsky played worse than the others. He was too eager, but he kept the players lively with his high spirits. His laughter and outcries never paused. Like the other men of the party, with the ladies’ permission, he took off his coat, and his solid, comely figure in his white shirt-sleeves, with his red perspiring face and his impulsive movements, made a picture that imprinted itself vividly on the memory.

> Russian: После обеда посидели на террасе. Потом стали играть в lawn tennis. Игроки, разделившись на две партии, расстановились на тщательно выравненном и убитом крокетграунде, по обе стороны натянутой сетки с золочеными столбиками. Дарья Александровна попробовала было играть, но долго не могла понять игры, а когда поняла, то так устала, что села с княжной Варварой и только смотрела на играющих. Партнер ее Тушкевич тоже отстал; но остальные долго продолжали игру. Свияжский и Вронский оба играли очень хорошо и серьезно. Они зорко следили за кидаемым к ним мячом, не торопясь и не мешкая, ловко подбегали к нему, выжидали прыжок и, метко и верно поддавая мяч ракетой, перекидывали за сетку. Весловский играл хуже других. Он слишком горячился, но зато весельем своим одушевлял играющих. Его смех и крики не умолкали. Он снял, как и другие мужчины, с разрешения дам, сюртук, и крупная красивая фигура его в белых рукавах рубашки, с румяным потным лицом и порывистые движения так и врезывались в память.

[¶56] When Darya Alexandrovna lay in bed that night, as soon as she closed her eyes, she saw Vassenka Veslovsky flying about the croquet ground.

> Russian: Когда Дарья Александровна в эту ночь легла спать, как только она закрывала глаза, она видела метавшегося по крокетграунду Васеньку Весловского.

[¶57] During the game Darya Alexandrovna was not enjoying herself. She did not like the light tone of raillery that was kept up all the time between Vassenka Veslovsky and Anna, and the unnaturalness altogether of grown-up people, all alone without children, playing at a child’s game. But to avoid breaking up the party and to get through the time somehow, after a rest she joined the game again, and pretended to be enjoying it. All that day it seemed to her as though she were acting in a theater with actors cleverer than she, and that her bad acting was spoiling the whole performance. She had come with the intention of staying two days, if all went well. But in the evening, during the game, she made up her mind that she would go home next day. The maternal cares and worries, which she had so hated on the way, now, after a day spent without them, struck her in quite another light, and tempted her back to them.

> Russian: Во время же игры Дарье Александровне было невесело. Ей не нравилось продолжавшееся при этом игривое отношение между Васенькой Весловским и Анной и та общая ненатуральность больших, когда они одни, без детей, играют в детскую игру. Но, чтобы не расстроить других и как-нибудь провести время, она, отдохнув, опять присоединилась к игре и притворилась, что ей весело. Весь этот день ей всё казалось, что она играет на театре с лучшими, чем она, актерами и что ее плохая игра портит всё дело. Она приехала с намерением пробыть два дня, если поживется. Но вечером же, во время игры, она решила, что уедет завтра. Те мучительные материнские заботы, которые она так ненавидела дорогой, теперь, после дня проведенного без них, представлялись ей уже в другом свете и тянули ее к себе.

[¶58] When, after evening tea and a row by night in the boat, Darya Alexandrovna went alone to her room, took off her dress, and began arranging her thin hair for the night, she had a great sense of relief.

> Russian: Когда после вечернего чая и ночной прогулки в лодке Дарья Александровна вошла одна в свою комнату, сняла платье и села убирать свои жидкие волосы на ночь, она почувствовала большое облегчение.

[¶59] It was positively disagreeable to her to think that Anna was coming to see her immediately. She longed to be alone with her own thoughts.

> Russian: Ей даже неприятно было думать, что Анна сейчас придет к ней. Ей хотелось побыть одной с своими мыслями.

## 180. Part Six · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/180/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/180/#p-N

[¶0] Dolly was wanting to go to bed when Anna came in to see her, attired for the night. In the course of the day Anna had several times begun to speak of matters near her heart, and every time after a few words she had stopped: “Afterwards, by ourselves, we’ll talk about everything. I’ve got so much I want to tell you,” she said.

> Russian: Долли уже хотела ложиться, когда Анна в ночном костюме вошла к ней. В продолжение дня несколько раз Анна начинала разговоры о задушевных делах и каждый раз, сказав несколько слов, останавливалась. «После, наедине всё переговорим. Мне столько тебе нужно сказать», говорила она.

[¶1] Now they were by themselves, and Anna did not know what to talk about. She sat in the window looking at Dolly, and going over in her own mind all the stores of intimate talk which had seemed so inexhaustible beforehand, and she found nothing. At that moment it seemed to her that everything had been said already.

> Russian: Теперь они были наедине, и Анна не знала, о чем говорить. Она сидела у окна, глядя на Долли и перебирая в памяти все те, казавшиеся неистощимыми, запасы задушевных разговоров, и не находила ничего. Ей казалось в эту минуту, что всё уже было сказано.

[¶2] “Well, what of Kitty?” she said with a heavy sigh, looking penitently at Dolly. “Tell me the truth, Dolly: isn’t she angry with me?”

> Russian: — Ну, что Кити? — сказала она, тяжело вздохнув и виновато глядя на Долли. — Правду скажи мне, Долли, не сердится она на меня?

[¶3] “Angry? Oh, no!” said Darya Alexandrovna, smiling.

> Russian: — Сердится? Нет, — улыбаясь сказала Дарья Александровна.

[¶4] “But she hates me, despises me?”

> Russian: — Но ненавидит, презирает?

[¶5] “Oh, no! But you know that sort of thing isn’t forgiven.”

> Russian: — О нет! Но ты знаешь, это не прощается.

[¶6] “Yes, yes,” said Anna, turning away and looking out of the open window. “But I was not to blame. And who is to blame? What’s the meaning of being to blame? Could it have been otherwise? What do you think? Could it possibly have happened that you didn’t become the wife of Stiva?”

> Russian: — Да, да, — отвернувшись и глядя в открытое окно, сказала Анна. — Но я не была виновата. И кто виноват? Что такое виноват? Разве могло быть иначе? Ну, как ты думаешь? Могло ли быть, чтобы ты не была жена Стивы?

[¶7] “Really, I don’t know. But this is what I want you to tell me....”

> Russian: — Право, не знаю. Но вот что ты мне скажи...

[¶8] “Yes, yes, but we’ve not finished about Kitty. Is she happy? He’s a very nice man, they say.”

> Russian: — Да, да, но мы не кончили про Кити. Она счастлива? Он прекрасный человек, говорят.

[¶9] “He’s much more than very nice. I don’t know a better man.”

> Russian: — Это мало сказать, что прекрасный. Я не знаю лучше человека.

[¶10] “Ah, how glad I am! I’m so glad! Much more than very nice,” she repeated.

> Russian: — Ах, как я рада! Я очень рада! Мало сказать, что прекрасный человек, — повторила она.

[¶11] Dolly smiled.

> Russian: Долли улыбнулась.

[¶12] “But tell me about yourself. We’ve a great deal to talk about. And I’ve had a talk with....” Dolly did not know what to call him. She felt it awkward to call him either the count or Alexey Kirillovitch.

> Russian: — Но ты мне скажи про себя. Мне с тобой длинный разговор. И мы говорили с ... — Долли не знала, как его назвать. Ей было неловко называть его и графом и Алексей Кириллычем.

[¶13] “With Alexey,” said Anna, “I know what you talked about. But I wanted to ask you directly what you think of me, of my life?”

> Russian: — С Алексеем, — сказала Анна, — я знаю, что вы говорили. Но я хотела спросить тебя прямо, что ты думаешь обо мне, о моей жизни?

[¶14] “How am I to say like that straight off? I really don’t know.”

> Russian: — Как так вдруг сказать? Я, право, не знаю.

[¶15] “No, tell me all the same.... You see my life. But you mustn’t forget that you’re seeing us in the summer, when you have come to us and we are not alone.... But we came here early in the spring, lived quite alone, and shall be alone again, and I desire nothing better. But imagine me living alone without him, alone, and that will be ... I see by everything that it will often be repeated, that he will be half the time away from home,” she said, getting up and sitting down close by Dolly.

> Russian: — Нет, ты мне всё-таки скажи... Ты видишь мою жизнь. Но ты не забудь, что ты нас видишь летом, когда ты приехала, и мы не одни... Но мы приехали раннею весной, жили совершенно одни и будем жить одни, и лучше этого я ничего не желаю. Но представь себе, что я живу одна без него, одна, а это будет... Я по всему вижу, что это часто будет повторяться, что он половину времени будет вне дома, — сказала она, вставая и присаживаясь ближе к Долли.

[¶16] “Of course,” she interrupted Dolly, who would have answered, “of course I won’t try to keep him by force. I don’t keep him indeed. The races are just coming, his horses are running, he will go. I’m very glad. But think of me, fancy my position.... But what’s the use of talking about it?” She smiled. “Well, what did he talk about with you?”

> Russian: — Разумеется, — перебила она Долли, хотевшую возразить, — разумеется, я насильно не удержу его. Я и не держу. Нынче скачки, его лошади скачут, он едет. Очень рада. Но ты подумай обо мне, представь себе мое положение... Да что говорить про это! — Она улыбнулась. — Так о чем же он говорил с тобой?

[¶17] “He spoke of what I want to speak about of myself, and it’s easy for me to be his advocate; of whether there is not a possibility ... whether you could not....” (Darya Alexandrovna hesitated) “correct, improve your position.... You know how I look at it.... But all the same, if possible, you should get married....”

> Russian: — Он говорил о том, о чем я сама хочу говорить, и мне легко быть его адвокатом: о том, нет ли возможности и нельзя ли... — Дарья Александровна запнулась, — исправить, улучшить твое положение... Ты знаешь, как я смотрю... Но всё-таки, если возможно, надо выйти замуж...

[¶18] “Divorce, you mean?” said Anna. “Do you know, the only woman who came to see me in Petersburg was Betsy Tverskaya? You know her, of course? _Au fond, c’est la femme la plus depravée qui existe._ She had an intrigue with Tushkevitch, deceiving her husband in the basest way. And she told me that she did not care to know me so long as my position was irregular. Don’t imagine I would compare ... I know you, darling. But I could not help remembering.... Well, so what did he say to you?” she repeated.

> Russian: — То есть развод? — сказала Анна. — Ты знаешь, единственная женщина, которая приехала ко мне в Петербурге, была Бетси Тверская? Ты ведь ее знаешь? Au fond c’est la femme la plus dépravée qui existe. Она была в связи с Тушкевичем, самым гадким образом обманывая мужа. И она мне сказала, что она меня знать не хочет, пока мое положение будет неправильно. Не думай, чтобы я сравнивала... Я знаю тебя, душенька моя. Но я невольно вспомнила... Ну, так что же он сказал тебе? — повторила она.

[¶19] “He said that he was unhappy on your account and his own. Perhaps you will say that it’s egoism, but what a legitimate and noble egoism. He wants first of all to legitimize his daughter, and to be your husband, to have a legal right to you.”

> Russian: — Он сказал, что страдает за тебя и зa себя. Может быть, ты скажешь, что это эгоизм, но такой законный и благородный эгоизм! Ему хочется, во-первых, узаконить свою дочь и быть твоим мужем, иметь право на тебя.

[¶20] “What wife, what slave can be so utterly a slave as I, in my position?” she put in gloomily.

> Russian: — Какая жена, раба, может быть до такой степени рабой, как я, в моем положении? — мрачно перебила она.

[¶21] “The chief thing he desires ... he desires that you should not suffer.”

> Russian: — Главное же, чего он хочет... хочет, чтобы ты не страдала.

[¶22] “That’s impossible. Well?”

> Russian: — Это невозможно! Ну?

[¶23] “Well, and the most legitimate desire—he wishes that your children should have a name.”

> Russian: — Ну, и самое законное — он хочет, чтобы дети ваши имели имя.

[¶24] “What children?” Anna said, not looking at Dolly, and half closing her eyes.

> Russian: — Какие же дети? — не глядя на Долли и щурясь, сказала Анна.

[¶25] “Annie and those to come....”

> Russian: — Ани и будущие...

[¶26] “He need not trouble on that score; I shall have no more children.”

> Russian: — Это он может быть спокоен, у меня не будет больше детей.

[¶27] “How can you tell that you won’t?”

> Russian: — Как же ты можешь сказать, что не будет?..

[¶28] “I shall not, because I don’t wish it.” And, in spite of all her emotion, Anna smiled, as she caught the naïve expression of curiosity, wonder, and horror on Dolly’s face.

> Russian: — Не будет потому, что я этого не хочу. И, несмотря на всё свое волнение, Анна улыбнулась, заметив наивное выражение любопытства, удивления и ужаса на лице Долли.

[¶29] “The doctor told me after my illness....”

> Russian: — Мне доктор сказал после моей болезни..............................................................

[¶30] “Impossible!” said Dolly, opening her eyes wide. For her this was one of those discoveries the consequences and deductions from which are so immense that all that one feels for the first instant is that it is impossible to take it all in, and that one will have to reflect a great, great deal upon it.

> Russian: — Не может быть! — широко открыв глаза, сказала Долли. Для нее это было одно из тех открытий, следствия и выводы которых так огромны, что в первую минуту только чувствуется, что сообразить всего нельзя, но что об этом много и много придется думать.

[¶31] This discovery, suddenly throwing light on all those families of one or two children, which had hitherto been so incomprehensible to her, aroused so many ideas, reflections, and contradictory emotions, that she had nothing to say, and simply gazed with wide-open eyes of wonder at Anna. This was the very thing she had been dreaming of, but now learning that it was possible, she was horrified. She felt that it was too simple a solution of too complicated a problem.

> Russian: Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее прежде семьи, в которых было только по одному и по два ребенка, вызвало в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего не умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну. Это было то самое, о чем она мечтала еще нынче дорогой, но теперь, узнав, что это возможно, она ужаснулась. Она чувствовала, что это было слишком простое решение слишком сложного вопроса.

[¶32] _“N’est-ce pas immoral?”_ was all she said, after a brief pause.

> Russian: — N 'est ce pas immoral? — только сказала она, помолчав.

[¶33] “Why so? Think, I have a choice between two alternatives: either to be with child, that is an invalid, or to be the friend and companion of my husband—practically my husband,” Anna said in a tone intentionally superficial and frivolous.

> Russian: — Отчего? Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною, то есть больною, или быть другом, товарищем своего мужа, всё равно мужа, — умышленно поверхностным и легкомысленным тоном сказала Анна.

[¶34] “Yes, yes,” said Darya Alexandrovna, hearing the very arguments she had used to herself, and not finding the same force in them as before.

> Russian: — Ну да, ну да, — говорила Дарья Александровна, слушая те самые аргументы, которые она сама себе приводила, и не находя в них более прежней убедительности.

[¶35] “For you, for other people,” said Anna, as though divining her thoughts, “there may be reason to hesitate; but for me.... You must consider, I am not his wife; he loves me as long as he loves me. And how am I to keep his love? Not like this!”

> Russian: — Для тебя, для других, — говорила Анна, как будто угадывая ее мысли, — еще может быть сомнение; но для меня... Ты пойми, я не жена; он любит меня до тех пор, пока любит. И что ж, чем же я поддержу его любовь? Вот этим?

[¶36] She moved her white hands in a curve before her waist with extraordinary rapidity, as happens during moments of excitement; ideas and memories rushed into Darya Alexandrovna’s head. “I,” she thought, “did not keep my attraction for Stiva; he left me for others, and the first woman for whom he betrayed me did not keep him by being always pretty and lively. He deserted her and took another. And can Anna attract and keep Count Vronsky in that way? If that is what he looks for, he will find dresses and manners still more attractive and charming. And however white and beautiful her bare arms are, however beautiful her full figure and her eager face under her black curls, he will find something better still, just as my disgusting, pitiful, and charming husband does.”

> Russian: Она вытянула белые руки пред животом. С необыкновенною быстротой, как это бывает в минуты волнения, мысли и воспоминания толпились в голове Дарьи Александровны. «Я, — думала она, — не привлекала к себе Стиву; он ушел от меня к другим, и та первая, для которой он изменил мне, не удержала его тем, что она была всегда красива и весела. Он бросил ту и взял другую. И неужели Анна этим привлечет и удержит графа Вронского? Если он будет искать этого, то найдет туалеты и манеры еще более привлекательные и веселые. И как ни белы, как ни прекрасны ее обнаженные руки, как ни красив весь ее полный стан, ее разгоряченное лицо из-за этих черных волос, он найдет еще лучше, как ищет и находит мой отвратительный, жалкий и милый муж».

[¶37] Dolly made no answer, she merely sighed. Anna noticed this sigh, indicating dissent, and she went on. In her armory she had other arguments so strong that no answer could be made to them.

> Russian: Долли ничего не отвечала и только вздохнула. Анна заметила этот вздох, выказывавший несогласие, и продолжала. В запасе у ней были еще аргументы, уже столь сильные, что отвечать на них ничего нельзя было.

[¶38] “Do you say that it’s not right? But you must consider,” she went on; “you forget my position. How can I desire children? I’m not speaking of the suffering, I’m not afraid of that. Think only, what are my children to be? Ill-fated children, who will have to bear a stranger’s name. For the very fact of their birth they will be forced to be ashamed of their mother, their father, their birth.”

> Russian: — Ты говоришь, что это нехорошо? Но надо рассудить, — продолжала она. — Ты забываешь мое положение. Как я могу желать детей? Я не говорю про страдания, я их не боюсь. Подумай, кто будут мои дети? Несчастные дети, которые будут носить чужое имя. По самому своему рождению они будут поставлены в необходимость стыдиться матери, отца, своего рождения.

[¶39] “But that is just why a divorce is necessary.” But Anna did not hear her. She longed to give utterance to all the arguments with which she had so many times convinced herself.

> Russian: — Да ведь для этого-то и нужен развод. Но Анна не слушала ее. Ей хотелось договорить те самые доводы, которыми она столько раз убеждала себя.

[¶40] “What is reason given me for, if I am not to use it to avoid bringing unhappy beings into the world!” She looked at Dolly, but without waiting for a reply she went on:

> Russian: — Зачем же мне дан разум, если я не употреблю его на то, чтобы не производить на свет несчастных? Она посмотрела на Долли, но, не дождавшись ответа, продолжала:

[¶41] “I should always feel I had wronged these unhappy children,” she said. “If they are not, at any rate they are not unhappy; while if they are unhappy, I alone should be to blame for it.”

> Russian: — Я бы всегда чувствовала себя виноватою пред этими несчастными детьми, — сказала она. — Если их нет, то они не несчастны, по крайней мере, а если они несчастны, то я одна в этом виновата.

[¶42] These were the very arguments Darya Alexandrovna had used in her own reflections; but she heard them without understanding them. “How can one wrong creatures that don’t exist?” she thought. And all at once the idea struck her: could it possibly, under any circumstances, have been better for her favorite Grisha if he had never existed? And this seemed to her so wild, so strange, that she shook her head to drive away this tangle of whirling, mad ideas.

> Russian: Это были те самые доводы, которые Дарья Александровна приводила самой себе; но теперь она слушала и не понимала их. «Как быть виноватою пред существами не существующими?» думала она. И вдруг ей пришла мысль: могло ли быть в каком-нибудь случае лучше для ее любимца Гриши, если б он никогда не существовал? И это ей показалось так дико, так странно, что она помотала головой, чтобы рассеять эту путаницу кружащихся сумасшедших мыслей.

[¶43] “No, I don’t know; it’s not right,” was all she said, with an expression of disgust on her face.

> Russian: — Нет, я не знаю, это не хорошо, — только сказала она с выражением гадливости на лице.

[¶44] “Yes, but you mustn’t forget that you and I.... And besides that,” added Anna, in spite of the wealth of her arguments and the poverty of Dolly’s objections, seeming still to admit that it was not right, “don’t forget the chief point, that I am not now in the same position as you. For you the question is: do you desire not to have any more children; while for me it is: do I desire to have them? And that’s a great difference. You must see that I can’t desire it in my position.”

> Russian: — Да, но ты не забудь, чтò ты и чтò я... И кроме того, — прибавила Анна, несмотря на богатство своих доводов и на бедность доводов Долли, как будто всё-таки сознаваясь, что это нехорошо, — ты не забудь главное, что я теперь нахожусь не в том положении, как ты. Для тебя вопрос: желаешь ли ты не иметь более детей, а для меня: желаю ли иметь я их. И это большая разница. Понимаешь, что я не могу этого желать в моем положении.

[¶45] Darya Alexandrovna made no reply. She suddenly felt that she had got far away from Anna; that there lay between them a barrier of questions on which they could never agree, and about which it was better not to speak.

> Russian: Дарья Александровна не возражала. Она вдруг почувствовала, что стала уж так далека от Анны, что между ними существуют вопросы, в которых они никогда не сойдутся и о которых лучше не говорить.

## 181. Part Six · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181/#p-N

[¶0] “Then there is all the more reason for you to legalize your position, if possible,” said Dolly.

> Russian: — Так тем более тебе надо устроить свое положение, если возможно, — сказала Долли.

[¶1] “Yes, if possible,” said Anna, speaking all at once in an utterly different tone, subdued and mournful.

> Russian: — Да, если возможно, — сказала Анна вдруг совершенно другим, тихим и грустным голосом.

[¶2] “Surely you don’t mean a divorce is impossible? I was told your husband had consented to it.”

> Russian: — Разве невозможен развод? Мне говорили, что муж твой согласен.

[¶3] “Dolly, I don’t want to talk about that.”

> Russian: — Долли! Мне не хочется говорить про это.

[¶4] “Oh, we won’t then,” Darya Alexandrovna hastened to say, noticing the expression of suffering on Anna’s face. “All I see is that you take too gloomy a view of things.”

> Russian: — Ну, не будем, — поспешила сказать Дарья Александровна, заметив выражение страдания на лице Анны. — Я только вижу, что ты слишком мрачно смотришь.

[¶5] “I? Not at all! I’m always bright and happy. You see, _je fais des passions._ Veslovsky....”

> Russian: — Я? нисколько. Я очень весела и довольна. Ты видела, je fais des passons. Весловский...

[¶6] “Yes, to tell the truth, I don’t like Veslovsky’s tone,” said Darya Alexandrovna, anxious to change the subject.

> Russian: — Да, если правду сказать, мне не понравился тон Весловского, — сказала Дарья Александровна, желая переменить разговор.

[¶7] “Oh, that’s nonsense! It amuses Alexey, and that’s all; but he’s a boy, and quite under my control. You know, I turn him as I please. It’s just as it might be with your Grisha.... Dolly!”—she suddenly changed the subject—“you say I take too gloomy a view of things. You can’t understand. It’s too awful! I try not to take any view of it at all.”

> Russian: — Ах, нисколько! Это щекотит Алексея и больше ничего; но он мальчик и весь у меня в руках; ты понимаешь, я им управляю как хочу. Он всё равно, что твой Гриша... Долли! — вдруг переменила она речь — ты говоришь, что я мрачно смотрю. Ты не можешь понимать. Это слишком ужасно. Я стараюсь вовсе не смотреть.

[¶8] “But I think you ought to. You ought to do all you can.”

> Russian: — Но, мне кажется, надо. Надо сделать всё, что можно.

[¶9] “But what can I do? Nothing. You tell me to marry Alexey, and say I don’t think about it. I don’t think about it!” she repeated, and a flush rose into her face. She got up, straightening her chest, and sighed heavily. With her light step she began pacing up and down the room, stopping now and then. “I don’t think of it? Not a day, not an hour passes that I don’t think of it, and blame myself for thinking of it ... because thinking of that may drive me mad. Drive me mad!” she repeated. “When I think of it, I can’t sleep without morphine. But never mind. Let us talk quietly. They tell me, divorce. In the first place, he won’t give me a divorce. He’s under the influence of Countess Lidia Ivanovna now.”

> Russian: — Но что же можно? Ничего. Ты говоришь выйти замуж за Алексея и что я не думаю об этом. Я не думаю об этом!! — повторила она, и краска выступила ей на лицо. Она встала, выпрямила грудь, тяжело вздохнула и стала ходить своею легкою походкой взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь. — Я не думаю? Нет дня и часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то, что думаю... потому что мысли об этом могут с ума свести. С ума свести, — повторила она. — Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина. Но хорошо. Будем говорить спокойно. Мне говорят — развод. Во-первых, он не даст мне его. Он теперь под влиянием графини Лидии Ивановны.

[¶10] Darya Alexandrovna, sitting erect on a chair, turned her head, following Anna with a face of sympathetic suffering.

> Russian: Дарья Александровна, прямо вытянувшись на стуле, со страдальчески-сочувствующим лицом следила, поворачивая голову, за ходившею Анной.

[¶11] “You ought to make the attempt,” she said softly.

> Russian: — Надо попытаться, — тихо сказала она.

[¶12] “Suppose I make the attempt. What does it mean?” she said, evidently giving utterance to a thought, a thousand times thought over and learned by heart. “It means that I, hating him, but still recognizing that I have wronged him—and I consider him magnanimous—that I humiliate myself to write to him.... Well, suppose I make the effort; I do it. Either I receive a humiliating refusal or consent.... Well, I have received his consent, say....” Anna was at that moment at the furthest end of the room, and she stopped there, doing something to the curtain at the window. “I receive his consent, but my ... my son? They won’t give him up to me. He will grow up despising me, with his father, whom I’ve abandoned. Do you see, I love ... equally, I think, but both more than myself—two creatures, Seryozha and Alexey.”

> Russian: — Положим, попытаться. Что это значит? — сказала она, очевидно, мысль, тысячу раз передуманную и наизусть заученную. — Это значит, мне, ненавидящей его, но всё-таки признающей себя виноватою пред ним, — и я считаю его великодушным, — мне унизиться писать ему... Ну, положим, я сделаю усилие, сделаю это. Или я получу оскорбительный ответ, или согласие. Хорошо, я получила согласие... — Анна в это время была в дальнем конце комнаты и остановилась там, что-то делая с гардиной окна. — Я получу согласие, а сы... сын? Ведь они мне не отдадут его. Ведь он вырастет, презирая меня, у отца, которого я бросила. Ты пойми, что я люблю, кажется, равно, но обоих больше себя, два существа — Сережу и Алексея.

[¶13] She came out into the middle of the room and stood facing Dolly, with her arms pressed tightly across her chest. In her white dressing gown her figure seemed more than usually grand and broad. She bent her head, and with shining, wet eyes looked from under her brows at Dolly, a thin little pitiful figure in her patched dressing jacket and nightcap, shaking all over with emotion.

> Russian: Она вышла на середину комнаты и остановилась пред Долли, сжимая руками грудь. В белом пенюаре фигура ее казалась особенно велика и широка. Она нагнула голову и исподлобья смотрела сияющими мокрыми глазами на маленькую, худенькую и жалкую в своей штопанной кофточке и ночном чепчике, всю дрожавшую от волнения Долли.

[¶14] “It is only those two creatures that I love, and one excludes the other. I can’t have them together, and that’s the only thing I want. And since I can’t have that, I don’t care about the rest. I don’t care about anything, anything. And it will end one way or another, and so I can’t, I don’t like to talk of it. So don’t blame me, don’t judge me for anything. You can’t with your pure heart understand all that I’m suffering.” She went up, sat down beside Dolly, and with a guilty look, peeped into her face and took her hand.

> Russian: — Только эти два существа я люблю, и одно исключает другое. Я не могу их соединить, а это мне одно нужно. А если этого нет, то всё равно. Всё, всё равно. И как-нибудь кончится, и потому я не могу, не люблю говорить про это. Так ты не упрекай меня, не суди меня ни в чем. Ты не можешь со своею чистотой понять всего того, чем я страдаю. Она подошла, села рядом с Долли и, с виноватым выражением вглядываясь в ее лицо, взяла ее за руку.

[¶15] “What are you thinking? What are you thinking about me? Don’t despise me. I don’t deserve contempt. I’m simply unhappy. If anyone is unhappy, I am,” she articulated, and turning away, she burst into tears.

> Russian: — Что ты думаешь? Что ты думаешь обо мне? Ты не презирай меня. Я не стою презрения. Я именно несчастна. Если кто несчастен, так это я, — выговорила она и, отвернувшись от нее, заплакала.

[¶16] Left alone, Darya Alexandrovna said her prayers and went to bed. She had felt for Anna with all her heart while she was speaking to her, but now she could not force herself to think of her. The memories of home and of her children rose up in her imagination with a peculiar charm quite new to her, with a sort of new brilliance. That world of her own seemed to her now so sweet and precious that she would not on any account spend an extra day outside it, and she made up her mind that she would certainly go back next day.

> Russian: Оставшись одна, Долли помолилась Богу и легла в постель. Ей всею душой было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она не могла себя заставить думать о ней. Воспоминания о доме и детях с особенною, новою для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении. Этот ее мир показался ей теперь так дорог и мил, что она ни за что не хотела вне его провести лишний день и решила, что завтра непременно уедет.

[¶17] Anna meantime went back to her boudoir, took a wine-glass and dropped into it several drops of a medicine, of which the principal ingredient was morphine. After drinking it off and sitting still a little while, she went into her bedroom in a soothed and more cheerful frame of mind.

> Russian: Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и, выпив и посидев несколько времени неподвижно, с успокоенным и веселым духом пошла в спальню.

[¶18] When she went into the bedroom, Vronsky looked intently at her. He was looking for traces of the conversation which he knew that, staying so long in Dolly’s room, she must have had with her. But in her expression of restrained excitement, and of a sort of reserve, he could find nothing but the beauty that always bewitched him afresh though he was used to it, the consciousness of it, and the desire that it should affect him. He did not want to ask her what they had been talking of, but he hoped that she would tell him something of her own accord. But she only said:

> Russian: Когда она вошла в спальню, Вронский внимательно посмотрел на нее. Он искал следов того разговора, который, он знал, она, так долго оставаясь в комнате Долли, должна была иметь с нею. Но в ее выражении, возбужденно-сдержанном и что-то скрывающем, он ничего не нашел, кроме хотя и привычной ему, но всё еще пленяющей его красоты, сознания ее и желания, чтоб она на него действовала. Он не хотел спросить ее о том, что они говорили, но надеялся, что она сама скажет что-нибудь. Но она сказала только:

[¶19] “I am so glad you like Dolly. You do, don’t you?”

> Russian: — Я рада, что тебе понравилась Долли. Не правда ли?

[¶20] “Oh, I’ve known her a long while, you know. She’s very good-hearted, I suppose, _mais excessivement terre-à-terre._ Still, I’m very glad to see her.”

> Russian: — Да ведь я ее давно знаю. Она очень добрая, кажется, mais excessivement terre-à-terre. Но всё-таки я ей очень был рад.

[¶21] He took Anna’s hand and looked inquiringly into her eyes.

> Russian: Он взял руку Анны и посмотрел ей вопросительно в глаза.

[¶22] Misinterpreting the look, she smiled to him. Next morning, in spite of the protests of her hosts, Darya Alexandrovna prepared for her homeward journey. Levin’s coachman, in his by no means new coat and shabby hat, with his ill-matched horses and his coach with the patched mud-guards, drove with gloomy determination into the covered gravel approach.

> Russian: Она, иначе поняв этот взгляд, улыбнулась. На другое утро, несмотря на упрашиванья хозяев, Дарья Александровна собралась ехать. Кучер Левина в своем не новом кафтане и полуямской шляпе, на разномастных лошадях, в коляске с заплатанными крыльями мрачно и решительно въехал в крытый, усыпанный песком подъезд.

[¶23] Darya Alexandrovna disliked taking leave of Princess Varvara and the gentlemen of the party. After a day spent together, both she and her hosts were distinctly aware that they did not get on together, and that it was better for them not to meet. Only Anna was sad. She knew that now, from Dolly’s departure, no one again would stir up within her soul the feelings that had been roused by their conversation. It hurt her to stir up these feelings, but yet she knew that that was the best part of her soul, and that that part of her soul would quickly be smothered in the life she was leading.

> Russian: Прощание с княжной Варварой, с мужчинами было неприятно Дарье Александровне. Пробыв день, и она и хозяева ясно чувствовали, что они не подходят друг к другу и что лучше им не сходиться. Одной Анне было грустно. Она знала, что теперь, с отъездом Долли, никто уже не растревожит в ее душе те чувства, которые поднялись в ней при этом свидании. Тревожить эти чувства ей было больно; но она всё-таки знала, что это была самая лучшая часть ее души и что эта часть ее души быстро зарастала в той жизни, которую она вела.

[¶24] As she drove out into the open country, Darya Alexandrovna had a delightful sense of relief, and she felt tempted to ask the two men how they had liked being at Vronsky’s, when suddenly the coachman, Philip, expressed himself unasked:

> Russian: Выехав в поле, Дарья Александровна испытала приятное чувство облегчения, и ей хотелось спросить у людей, как им понравилось у Вронского, как вдруг кучер Филипп сам заговорил:

[¶25] “Rolling in wealth they may be, but three pots of oats was all they gave us. Everything cleared up till there wasn’t a grain left by cockcrow. What are three pots? A mere mouthful! And oats now down to forty-five kopecks. At our place, no fear, all comers may have as much as they can eat.”

> Russian: — Богачи-то, богачи, а овса всего три меры дали. До петухов дочиста подобрали. Что ж три меры? только закусить. Ныне овес у дворников сорок пять копеек. У нас, небось, приезжим сколько поедят, столько дают.

[¶26] “The master’s a screw,” put in the counting-house clerk.

> Russian: — Скупой барин, — подтвердил конторщик.

[¶27] “Well, did you like their horses?” asked Dolly.

> Russian: — Ну, а лошади их понравились тебе? — спросила Долли.

[¶28] “The horses!—there’s no two opinions about them. And the food was good. But it seemed to me sort of dreary there, Darya Alexandrovna. I don’t know what you thought,” he said, turning his handsome, good-natured face to her.

> Russian: — Лошади — одно слово. И пища хороша. А так мне скучно что-то показалось, Дарья Александровна, не знаю как вам, — сказал он, обернув к ней свое красивое и доброе лицо.

[¶29] “I thought so too. Well, shall we get home by evening?”

> Russian: — Да и мне тоже. Что ж, к вечеру доедем?

[¶30] “Eh, we must!”

> Russian: — Надо доехать.

[¶31] On reaching home and finding everyone entirely satisfactory and particularly charming, Darya Alexandrovna began with great liveliness telling them how she had arrived, how warmly they had received her, of the luxury and good taste in which the Vronskys lived, and of their recreations, and she would not allow a word to be said against them.

> Russian: Вернувшись домой и найдя всех вполне благополучными и особенно милыми, Дарья Александровна с большим оживлением рассказывала про свою поездку, про то, как ее хорошо принимали, про роскошь и хороший вкус жизни Вронских, про их увеселения и не давала никому слова сказать против них.

[¶32] “One has to know Anna and Vronsky—I have got to know him better now—to see how nice they are, and how touching,” she said, speaking now with perfect sincerity, and forgetting the vague feeling of dissatisfaction and awkwardness she had experienced there.

> Russian: — Надо знать Анну и Вронского — я его больше узнала теперь, — чтобы понять, как они милы и трогательны, — теперь совершенно искренно говорила она, забывая то неопределенное чувство недовольства и неловкости, которое она испытывала там.

## 182. Part Six · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/182/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/182/#p-N

[¶0] Vronsky and Anna spent the whole summer and part of the winter in the country, living in just the same condition, and still taking no steps to obtain a divorce. It was an understood thing between them that they should not go away anywhere; but both felt, the longer they lived alone, especially in the autumn, without guests in the house, that they could not stand this existence, and that they would have to alter it.

> Russian: Вронский и Анна всё в тех же условиях, всё так же не принимая никаких мер для развода, прожили всё лето и часть осени в деревне. Было между ними решено, что они никуда не поедут; но оба чувствовали, чем долее они жили одни, в особенности осенью и без гостей, что они не выдержат этой жизни и что придется изменить ее.

[¶1] Their life was apparently such that nothing better could be desired. They had the fullest abundance of everything; they had a child, and both had occupation. Anna devoted just as much care to her appearance when they had no visitors, and she did a great deal of reading, both of novels and of what serious literature was in fashion. She ordered all the books that were praised in the foreign papers and reviews she received, and read them with that concentrated attention which is only given to what is read in seclusion. Moreover, every subject that was of interest to Vronsky, she studied in books and special journals, so that he often went straight to her with questions relating to agriculture or architecture, sometimes even with questions relating to horse-breeding or sport. He was amazed at her knowledge, her memory, and at first was disposed to doubt it, to ask for confirmation of her facts; and she would find what he asked for in some book, and show it to him.

> Russian: Жизнь, казалось, была такая, какой лучше желать нельзя: был полный достаток, было здоровье, был ребенок, и у обоих были занятия. Анна без гостей всё так же занималась собою и очень много занималась чтением — и романов и серьезных книг, какие были в моде. Она выписывала все те книги, о которых с похвалой упоминалось в получаемых ею иностранных газетах и журналах, и с тою внимательностью к читаемому, которая бывает только в уединении, прочитывала их. Кроме того, все предметы, которыми занимался Вронский, она изучала по книгам и специальным журналам, так что часто он обращался прямо к ней с агрономическим, архитектурными, даже иногда коннозаводческими и спортсменскими вопросами. Он удивлялся ее знанию, памяти и сначала, сомневаясь, желал подтверждения; и она находила в книгах то, о чем он спрашивал, и показывала ему.

[¶2] The building of the hospital, too, interested her. She did not merely assist, but planned and suggested a great deal herself. But her chief thought was still of herself—how far she was dear to Vronsky, how far she could make up to him for all he had given up. Vronsky appreciated this desire not only to please, but to serve him, which had become the sole aim of her existence, but at the same time he wearied of the loving snares in which she tried to hold him fast. As time went on, and he saw himself more and more often held fast in these snares, he had an ever growing desire, not so much to escape from them, as to try whether they hindered his freedom. Had it not been for this growing desire to be free, not to have scenes every time he wanted to go to the town to a meeting or a race, Vronsky would have been perfectly satisfied with his life. The rôle he had taken up, the rôle of a wealthy landowner, one of that class which ought to be the very heart of the Russian aristocracy, was entirely to his taste; and now, after spending six months in that character, he derived even greater satisfaction from it. And his management of his estate, which occupied and absorbed him more and more, was most successful. In spite of the immense sums cost him by the hospital, by machinery, by cows ordered from Switzerland, and many other things, he was convinced that he was not wasting, but increasing his substance. In all matters affecting income, the sales of timber, wheat, and wool, the letting of lands, Vronsky was hard as a rock, and knew well how to keep up prices. In all operations on a large scale on this and his other estates, he kept to the simplest methods involving no risk, and in trifling details he was careful and exacting to an extreme degree. In spite of all the cunning and ingenuity of the German steward, who would try to tempt him into purchases by making his original estimate always far larger than really required, and then representing to Vronsky that he might get the thing cheaper, and so make a profit, Vronsky did not give in. He listened to his steward, cross-examined him, and only agreed to his suggestions when the implement to be ordered or constructed was the very newest, not yet known in Russia, and likely to excite wonder. Apart from such exceptions, he resolved upon an increased outlay only where there was a surplus, and in making such an outlay he went into the minutest details, and insisted on getting the very best for his money; so that by the method on which he managed his affairs, it was clear that he was not wasting, but increasing his substance.

> Russian: Устройство больницы тоже занимало ее. Она не только помогала, но многое и устраивала и придумывала сама. Но главная забота ее всё-таки была она сама — она сама, насколько она дорога Вронскому, насколько она может заменить для него всё, что он оставил. Вронский ценил это, сделавшееся единственною целью ее жизни, желание не только нравиться, но служить ему, но вместе с тем и тяготился теми любовными сетями, которыми она старалась опутать его. Чем больше проходило времени, чем чаще он видел себя опутанным этими сетями, тем больше ему хотелось не то что выйти из них, но попробовать, не мешают ли они его свободе. Если бы не это всё усиливающееся желание быть свободным, не иметь сцены каждый раз, как ему надо было ехать в город на съезд, на бега, Вронский был бы вполне доволен своею жизнью. Роль, которую он избрал, роль богатого землевладельца, из каких должно состоять ядро русской аристократии, не только пришлась ему вполне по вкусу, но теперь, после того как он прожил так полгода, доставляла ему всё возрастающее удовольствие. И дело его, всё больше и больше занимая и втягивая его, шло прекрасно. Несмотря на огромные деньги, которых ему стоила больница, машины, выписанные из Швейцарии коровы и многое другое, он был уверен, что он не расстраивал, а увеличивал свое состояние. Там, где дело шло до доходов, продажи лесов, хлеба, шерсти, отдачи земель, Вронский был крепок, как кремень, и умел выдерживать цену. В делах большого хозяйства и в этом и в других имениях он держался самых простых, нерискованных приемов и был в высшей степени бережлив и рассчетлив на хозяйственные мелочи. Несмотря на всю хитрость и ловкость Немца, втягивавшего его в покупки и выставлявшего всякий расчет так, что нужно было сначала гораздо больше, но, сообразив, можно было сделать то же и дешевле и тотчас же получить выгоду, Вронский не поддавался ему. Он выслушивал управляющего, расспрашивал и соглашался с ним, только когда выписываемое или устраиваемое было самое новое, в России еще неизвестное, могущее возбудить удивление. Кроме того, он решался на большой расход только тогда, когда были лишние деньги, и, делая этот расход, доходил до всех подробностей и настаивал на том, чтоб иметь самое лучшее за свои деньги. Так что по тому, как он повел дела, было ясно, что он не расстроил, а увеличил свое состояние.

[¶3] In October there were the provincial elections in the Kashinsky province, where were the estates of Vronsky, Sviazhsky, Koznishev, Oblonsky, and a small part of Levin’s land.

> Russian: В октябре месяце были дворянские выборы в Кашинской губернии, где были имения Вронского, Свияжского, Кознышева, Облонского и маленькая часть Левина.

[¶4] These elections were attracting public attention from several circumstances connected with them, and also from the people taking part in them. There had been a great deal of talk about them, and great preparations were being made for them. Persons who never attended the elections were coming from Moscow, from Petersburg, and from abroad to attend these. Vronsky had long before promised Sviazhsky to go to them. Before the elections Sviazhsky, who often visited Vozdvizhenskoe, drove over to fetch Vronsky. On the day before there had been almost a quarrel between Vronsky and Anna over this proposed expedition. It was the very dullest autumn weather, which is so dreary in the country, and so, preparing himself for a struggle, Vronsky, with a hard and cold expression, informed Anna of his departure as he had never spoken to her before. But, to his surprise, Anna accepted the information with great composure, and merely asked when he would be back. He looked intently at her, at a loss to explain this composure. She smiled at his look. He knew that way she had of withdrawing into herself, and knew that it only happened when she had determined upon something without letting him know her plans. He was afraid of this; but he was so anxious to avoid a scene that he kept up appearances, and half sincerely believed in what he longed to believe in—her reasonableness.

> Russian: Выборы эти, по многим обстоятельствам и лицам, участвовавшим в них, обращали на себя общественное внимание. О них много говорили и к ним готовились. Московские, петербургские и заграничные жители, никогда не бывавшие на выборах, съехались на эти выборы. Вронский давно уже обещал Свияжскому ехать на них. Пред выборами Свияжский, часто навещавший Воздвиженское, заехал за Вронским. Накануне еще этого дня между Вронским и Анной произошла почти ссора за эту предполагаемую поездку. Было самое скучное, тяжелое в деревне осеннее время, и потому Вронский, готовясь к борьбе, со строгим и холодным выражением, как он никогда прежде не говорил с Анной, объявил ей о своем отъезде. Но, к его удивлению, Анна приняла это известие очень спокойно и спросила только, когда он вернется. Он внимательно посмотрел на нее, не понимая этого спокойствия. Она улыбнулась на его взгляд. Он знал эту способность ее уходить в себя и знал, что это бывает только тогда, когда она на что-нибудь решилась про себя, не сообщая ему своих планов. Он боялся этого; но ему так хотелось избежать сцены, что он сделал вид и отчасти искренно поверил тому, чему ему хотелось верить, — ее благоразумию.

[¶5] “I hope you won’t be dull?”

> Russian: — Надеюсь, ты не будешь скучать?

[¶6] “I hope not,” said Anna. “I got a box of books yesterday from Gautier’s. No, I shan’t be dull.”

> Russian: — Надеюсь, — сказала Анна. — Я вчера получила ящик книг от Готье. Нет, я не буду скучать.

[¶7] “She’s trying to take that tone, and so much the better,” he thought, “or else it would be the same thing over and over again.”

> Russian: «Она хочет взять этот тон, и тем лучше, — подумал он, — а то всё одно и то же».

[¶8] And he set off for the elections without appealing to her for a candid explanation. It was the first time since the beginning of their intimacy that he had parted from her without a full explanation. From one point of view this troubled him, but on the other side he felt that it was better so. “At first there will be, as this time, something undefined kept back, and then she will get used to it. In any case I can give up anything for her, but not my masculine independence,” he thought.

> Russian: И так и не вызвав ее на откровенное объяснение, он уехал на выборы. Это было еще в первый раз с начала их связи, что он расставался с нею, не объяснившись до конца. С одной стороны, это беспокоило его, с другой стороны, он находил, что это лучше. «Сначала будет, как теперь, что-то неясное, затаенное, а потом она привыкнет. Во всяком случае я всё могу отдать ей, но не свою мужскую независимость», думал он.

## 183. Part Six · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183/#p-N

[¶0] In September Levin moved to Moscow for Kitty’s confinement. He had spent a whole month in Moscow with nothing to do, when Sergey Ivanovitch, who had property in the Kashinsky province, and took great interest in the question of the approaching elections, made ready to set off to the elections. He invited his brother, who had a vote in the Seleznevsky district, to come with him. Levin had, moreover, to transact in Kashin some extremely important business relating to the wardship of land and to the receiving of certain redemption money for his sister, who was abroad.

> Russian: В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже жил без дела целый месяц в Москве, когда Сергей Иванович, имевший именье в Кашинской губернии и принимавший большое участие в вопросе предстоящих выборов, собрался ехать на выборы. Он звал с собою и брата, у которого был шар по Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина было в Кашине крайне нужное для сестры его, жившей за границей, дело по опеке и по получению денег выкупа.

[¶1] Levin still hesitated, but Kitty, who saw that he was bored in Moscow, and urged him to go, on her own authority ordered him the proper nobleman’s uniform, costing seven pounds. And that seven pounds paid for the uniform was the chief cause that finally decided Levin to go. He went to Kashin....

> Russian: Левин всё еще был в нерешительности, но Кити, видевшая, что он скучает в Москве и советовавшая ему ехать, помимо его заказала ему дворянский мундир, стоивший восемьдесят рублей. И эти восемьдесят рублей, заплаченные за мундир, были главной причиной, побудившей Левина ехать. Он поехал в Кашин.

[¶2] Levin had been six days in Kashin, visiting the assembly each day, and busily engaged about his sister’s business, which still dragged on. The district marshals of nobility were all occupied with the elections, and it was impossible to get the simplest thing done that depended upon the court of wardship. The other matter, the payment of the sums due, was met too by difficulties. After long negotiations over the legal details, the money was at last ready to be paid; but the notary, a most obliging person, could not hand over the order, because it must have the signature of the president, and the president, though he had not given over his duties to a deputy, was at the elections. All these worrying negotiations, this endless going from place to place, and talking with pleasant and excellent people, who quite saw the unpleasantness of the petitioner’s position, but were powerless to assist him—all these efforts that yielded no result, led to a feeling of misery in Levin akin to the mortifying helplessness one experiences in dreams when one tries to use physical force. He felt this frequently as he talked to his most good-natured solicitor. This solicitor did, it seemed, everything possible, and strained every nerve to get him out of his difficulties. “I tell you what you might try,” he said more than once; “go to so-and-so and so-and-so,” and the solicitor drew up a regular plan for getting round the fatal point that hindered everything. But he would add immediately, “It’ll mean some delay, anyway, but you might try it.” And Levin did try, and did go. Everyone was kind and civil, but the point evaded seemed to crop up again in the end, and again to bar the way. What was particularly trying, was that Levin could not make out with whom he was struggling, to whose interest it was that his business should not be done. That no one seemed to know; the solicitor certainly did not know. If Levin could have understood why, just as he saw why one can only approach the booking office of a railway station in single file, it would not have been so vexatious and tiresome to him. But with the hindrances that confronted him in his business, no one could explain why they existed.

> Russian: Левин был в Кашине уже шестой день, посещая каждый день собрание и хлопоча по делу сестры, которое всё не ладилось. Предводители все заняты были выборами, и нельзя было добиться того самого простого дела, которое зависело от опеки. Другое же дело — получение денег — точно так же встречало препятствия. После долгих хлопот о снятии запрещения деньги были готовы к выдаче; но нотариус, услужливейший человек, не мог выдать талона, потому что нужна была подпись председателя, а председатель, не сдав должности, был на сессии. Все эти хлопоты, хождение из места в место, разговоры с очень добрыми, хорошими людьми, понимающими вполне неприятность положения просителя, но не могущими пособить ему, всё это напряжение, не дающее никаких результатов, произвело в Левине чувство мучительное, подобное тому досадному бессилию, которое испытываешь во сне, когда хочешь употребить физическую силу. Он испытывал это часто, разговаривая со своим добродушнейшим поверенным. Этот поверенный делал, казалось, всё возможное и напрягал все свои умственные силы, чтобы вывести Левина из затруднения. «Вот что попробуйте, — не раз говорил он, — съездите туда-то и туда-то», и поверенный делал целый план, как обойти то роковое начало, которое мешало всему. Но тотчас же прибавлял: «всё-таки задержат; однако попробуйте». И Левин пробовал, ходил, ездил. Все были добры и любезны, но оказывалось, что обойденное вырастало опять на конце и опять преграждало путь. В особенности было обидно то, что Левин не мог никак понять, с кем он борется, кому выгода оттого, что его дело не кончается. Этого, казалось, никто не знал; не знал и поверенный. Если б Левин мог понять, как он понимал, почему подходить к кассе на железной дороге нельзя иначе, как становясь в ряд, ему бы не было обидно и досадно; но в препятствиях, которые он встречал по делу, никто не мог объяснить ему, для чего они существуют.

[¶3] But Levin had changed a good deal since his marriage; he was patient, and if he could not see why it was all arranged like this, he told himself that he could not judge without knowing all about it, and that most likely it must be so, and he tried not to fret.

> Russian: Но Левин много изменился со времени своей женитьбы; он был терпелив и если не понимал, для чего всё это так устроено, то говорил себе, что, не зная всего, он не может судить, что, вероятно, так надобно, и старался не возмущаться.

[¶4] In attending the elections, too, and taking part in them, he tried now not to judge, not to fall foul of them, but to comprehend as fully as he could the question which was so earnestly and ardently absorbing honest and excellent men whom he respected. Since his marriage there had been revealed to Levin so many new and serious aspects of life that had previously, through his frivolous attitude to them, seemed of no importance, that in the question of the elections too he assumed and tried to find some serious significance.

> Russian: Теперь, присутствуя на выборах и участвуя в них, он старался также не осуждать, не спорить, а сколько возможно понять то дело, которым с такою серьезностью и увлечением занимались уважаемые им честные и хорошие люди. С тех пор как он женился, Левину открылось столько новых, серьезных сторон, прежде, по легкомысленному к ним отношению, казавшихся ничтожными, что и в деле выборов он предполагал и искал серьезного значения.

[¶5] Sergey Ivanovitch explained to him the meaning and object of the proposed revolution at the elections. The marshal of the province in whose hands the law had placed the control of so many important public functions—the guardianship of wards (the very department which was giving Levin so much trouble just now), the disposal of large sums subscribed by the nobility of the province, the high schools, female, male, and military, and popular instruction on the new model, and finally, the district council—the marshal of the province, Snetkov, was a nobleman of the old school,—dissipating an immense fortune, a good-hearted man, honest after his own fashion, but utterly without any comprehension of the needs of modern days. He always took, in every question, the side of the nobility; he was positively antagonistic to the spread of popular education, and he succeeded in giving a purely party character to the district council which ought by rights to be of such an immense importance. What was needed was to put in his place a fresh, capable, perfectly modern man, of contemporary ideas, and to frame their policy so as from the rights conferred upon the nobles, not as the nobility, but as an element of the district council, to extract all the powers of self-government that could possibly be derived from them. In the wealthy Kashinsky province, which always took the lead of other provinces in everything, there was now such a preponderance of forces that this policy, once carried through properly there, might serve as a model for other provinces for all Russia. And hence the whole question was of the greatest importance. It was proposed to elect as marshal in place of Snetkov either Sviazhsky, or, better still, Nevyedovsky, a former university professor, a man of remarkable intelligence and a great friend of Sergey Ivanovitch.

> Russian: Сергей Иванович объяснил ему смысль и значение предполагавшегося на выборах переворота. Губернский предводитель, в руках которого по закону находилось столько важных общественных дел, — и опеки (те самые, от которых страдал теперь Левин), и дворянские огромные суммы, и гимназии женская, мужская и военная, и народное образование по новому положению, и наконец земство, — губернский предводитель Снетков был человек старого дворянского склада, проживший огромное состояние, добрый человек, честный в своем роде, но совершенно не понимавший потребностей нового времени. Он во всем всегда держал сторону дворянства, он прямо противодействовал распространению народного образования и придавал земству, долженствующему иметь такое громадное значение, сословный характер. Нужно было на его место поставить свежего, современного, дельного человека, совершенно нового, и повести дело так, чтоб извлечь из всех дарованных дворянству, не как дворянству, а как элементу земства, прав те выгоды самоуправления, какие только могли быть извлечены. В богатой Кашинской губернии, всегда шедшей во всем впереди других, теперь набрались такие силы, что дело, поведенное здесь как следует, могло послужить образцом для других губерний, для всей России. И потому всё дело имело большое значение. Предводителем на место Снеткова предполагалось поставить или Свияжского или, еще лучше, Неведовского, бывшего профессора, замечательно умного человека и большого приятеля Сергея Ивановича.

[¶6] The meeting was opened by the governor, who made a speech to the nobles, urging them to elect the public functionaries, not from regard for persons, but for the service and welfare of their fatherland, and hoping that the honorable nobility of the Kashinsky province would, as at all former elections, hold their duty as sacred, and vindicate the exalted confidence of the monarch.

> Russian: Собрание открыл губернатор, который сказал речь дворянам, чтоб они выбирали должностных лиц не по лицеприятию, а по заслугам и для блага отечества, и что он надеется, что Кашинское благородное дворянство, как и в прежние выборы, свято исполнит свой долг и оправдает высокое доверие Монарха.

[¶7] When he had finished with his speech, the governor walked out of the hall, and the noblemen noisily and eagerly—some even enthusiastically—followed him and thronged round him while he put on his fur coat and conversed amicably with the marshal of the province. Levin, anxious to see into everything and not to miss anything, stood there too in the crowd, and heard the governor say: “Please tell Marya Ivanovna my wife is very sorry she couldn’t come to the Home.” And thereupon the nobles in high good-humor sorted out their fur coats and all drove off to the cathedral.

> Russian: Окончив речь, губернатор пошел из залы, и дворяне шумно и оживленно, некоторые даже восторженно, последовали за ним и окружили его в то время, как он надевал шубу и дружески разговаривал с губернским предводителем. Левин, желая во всё вникнуть и ничего не пропустить, стоял тут же в толпе и слышал, как губернатор сказал: «Пожалуйста, передайте Марье Ивановне, что жена очень сожалеет, что она едет в приют». И вслед затем дворяне весело разобрали шубы, и все поехали в Собор.

[¶8] In the cathedral Levin, lifting his hand like the rest and repeating the words of the archdeacon, swore with most terrible oaths to do all the governor had hoped they would do. Church services always affected Levin, and as he uttered the words “I kiss the cross,” and glanced round at the crowd of young and old men repeating the same, he felt touched.

> Russian: В Соборе Левин, вместе с другими поднимая руку и повторяя слова протопопа, клялся самыми страшными клятвами исполнять всё то, на что надеялся губернатор. Церковная служба всегда имела влияние на Левина, и когда он произносил слова: «целую крест» и оглянулся на толпу этих молодых и старых людей, повторявших то же самое, он почувствовал себя тронутым.

[¶9] On the second and third days there was business relating to the finances of the nobility and the female high school, of no importance whatever, as Sergey Ivanovitch explained, and Levin, busy seeing after his own affairs, did not attend the meetings. On the fourth day the auditing of the marshal’s accounts took place at the high table of the marshal of the province. And then there occurred the first skirmish between the new party and the old. The committee who had been deputed to verify the accounts reported to the meeting that all was in order. The marshal of the province got up, thanked the nobility for their confidence, and shed tears. The nobles gave him a loud welcome, and shook hands with him. But at that instant a nobleman of Sergey Ivanovitch’s party said that he had heard that the committee had not verified the accounts, considering such a verification an insult to the marshal of the province. One of the members of the committee incautiously admitted this. Then a small gentleman, very young-looking but very malignant, began to say that it would probably be agreeable to the marshal of the province to give an account of his expenditures of the public moneys, and that the misplaced delicacy of the members of the committee was depriving him of this moral satisfaction. Then the members of the committee tried to withdraw their admission, and Sergey Ivanovitch began to prove that they must logically admit either that they had verified the accounts or that they had not, and he developed this dilemma in detail. Sergey Ivanovitch was answered by the spokesman of the opposite party. Then Sviazhsky spoke, and then the malignant gentleman again. The discussion lasted a long time and ended in nothing. Levin was surprised that they should dispute upon this subject so long, especially as, when he asked Sergey Ivanovitch whether he supposed that money had been misappropriated, Sergey Ivanovitch answered:

> Russian: На второй и третий день шли дела о суммах дворянских и о женской гимназии, не имевшие, как объяснил Сергей Иванович, никакой важности, и Левин, занятый своим хождением по делам, не следил за ними. На четвертый день за губернским столом шла поверка губернских сумм. И тут в первый раз произошло столкновение новой партии со старою. Комиссия, которой поручено было поверить суммы, доложила собранию, что суммы были все в целости. Губернский предводитель встал, благодаря дворянство зa доверие, и прослезился. Дворяне громко приветствовали его и жали ему руку. Но в это время один дворянин из партии Сергея Ивановича сказал, что он слышал, что комиссия не поверяла сумм, считая поверку оскорблением губернскому предводителю. Один из членов комиссии неосторожно подтвердил это. Тогда один маленький, очень молодой на вид, но очень ядовитый господин стал говорить, что губернскому предводителю, вероятно, было бы приятно дать отчет в суммах и что излишняя деликатность членов комиссии лишает его этого нравственного удовлетворения. Тогда члены комиссии отказались от своего заявления, и Сергей Иванович начал логически доказывать, что надо или признать, что суммы ими поверены, или не поверены, и подробно развил эту дилемму. Сергею Ивановичу возражал говорун противной партии. Потом говорил Свияжский и опять ядовитый господин. Прения шли долго и ничем не кончились. Левин был удивлен, что об этом так долго спорили, в особенности потому, что, когда он спросил у Сергея Ивановича, предполагает ли он, что суммы растрачены, Сергей Иванович отвечал:

[¶10] “Oh, no! He’s an honest man. But those old-fashioned methods of paternal family arrangements in the management of provincial affairs must be broken down.”

> Russian: — О, нет! Он честный человек. Но этот старинный прием отеческого семейного управления дворянскими делами надо было поколебать.

[¶11] On the fifth day came the elections of the district marshals. It was rather a stormy day in several districts. In the Seleznevsky district Sviazhsky was elected unanimously without a ballot, and he gave a dinner that evening.

> Russian: На пятый день были выборы уездных предводителей. Этот день был довольно бурный в некоторых уездах. В Селезневском уезде Свияжский был выбран без баллотирования единогласно, и у него был в этот день обед.

## 184. Part Six · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/184/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/184/#p-N

[¶0] The sixth day was fixed for the election of the marshal of the province. The rooms, large and small, were full of noblemen in all sorts of uniforms. Many had come only for that day. Men who had not seen each other for years, some from the Crimea, some from Petersburg, some from abroad, met in the rooms of the Hall of Nobility. There was much discussion around the governor’s table under the portrait of the Tsar.

> Russian: На шестой день были назначены губернские выборы. Залы большие и малые были полны дворян в разных мундирах. Многие приехали только к этому дню. Давно не видавшиеся знакомые, кто из Крыма, кто из Петербурга, кто из-за границы, встречались в залах. У губернского стола, под портретом Государя, шли прения.

[¶1] The nobles, both in the larger and the smaller rooms, grouped themselves in camps, and from their hostile and suspicious glances, from the silence that fell upon them when outsiders approached a group, and from the way that some, whispering together, retreated to the farther corridor, it was evident that each side had secrets from the other. In appearance the noblemen were sharply divided into two classes: the old and the new. The old were for the most part either in old uniforms of the nobility, buttoned up closely, with spurs and hats, or in their own special naval, cavalry, infantry, or official uniforms. The uniforms of the older men were embroidered in the old-fashioned way with epaulets on their shoulders; they were unmistakably tight and short in the waist, as though their wearers had grown out of them. The younger men wore the uniform of the nobility with long waists and broad shoulders, unbuttoned over white waistcoats, or uniforms with black collars and with the embroidered badges of justices of the peace. To the younger men belonged the court uniforms that here and there brightened up the crowd.

> Russian: Дворяне и в большой и в малой зале группировались лагерями, и, по враждебности и недоверчивости взглядов, по замолкавшему при приближении чуждых лиц говору, по тому, что некоторые, шепчась, уходили даже в дальний коридор, было видно, что каждая сторона имела тайны от другой. По наружному виду дворяне резко разделялись на два сорта: на старых и новых. Старые были большею частью или в дворянских старых застегнутых мундирах, со шпагами и шляпами, или в своих особенных, флотских, кавалерийских, пехотных, выслуженных мундирах. Мундиры старых дворян были сшиты постаринному, с буфочками на плечах; они были, очевидно, малы, коротки в талиях и узки, как будто носители их выросли из них. Молодые же были в дворянских расстегнутых мундирах с низкими талиями и широких в плечах, с белыми жилетами, или в мундирах с черными воротниками и лаврами, шитьем министерства юстиции. К молодым же принадлежали придворные мундиры, кое-где украшавшие толпу.

[¶2] But the division into young and old did not correspond with the division of parties. Some of the young men, as Levin observed, belonged to the old party; and some of the very oldest noblemen, on the contrary, were whispering with Sviazhsky, and were evidently ardent partisans of the new party.

> Russian: Но деление на молодых и старых не совпадало с делением партий. Некоторые из молодых, по наблюдениям Левина, принадлежали к старой партии, и некоторые, напротив, самые старые дворяне шептались со Свияжским и, очевидно, были горячими сторонниками новой партии.

[¶3] Levin stood in the smaller room, where they were smoking and taking light refreshments, close to his own friends, and listening to what they were saying, he conscientiously exerted all his intelligence trying to understand what was said. Sergey Ivanovitch was the center round which the others grouped themselves. He was listening at that moment to Sviazhsky and Hliustov, the marshal of another district, who belonged to their party. Hliustov would not agree to go with his district to ask Snetkov to stand, while Sviazhsky was persuading him to do so, and Sergey Ivanovitch was approving of the plan. Levin could not make out why the opposition was to ask the marshal to stand whom they wanted to supersede.

> Russian: Левин стоял в маленькой зале, где курили и закусывали, подле группы своих, прислушиваясь к тому, что говорили, и тщетно напрягая свои умственные силы, чтобы понять, что говорилось. Сергей Иванович был центром, около которого группировались другие. Он теперь слушал Свияжского и Хлюстова, предводителя другого уезда, принадлежащего к их партии. Хлюстов не соглашался итти со своим уездом просить Снеткова баллотироваться, а Свияжский уговаривал его сделать это, и Сергей Иванович одобрял этот план. Левин не понимал, зачем было враждебной партии просить баллотироваться того предводителя, которого они хотели забаллотировать.

[¶4] Stepan Arkadyevitch, who had just been drinking and taking some lunch, came up to them in his uniform of a gentleman of the bedchamber, wiping his lips with a perfumed handkerchief of bordered batiste.

> Russian: Степан Аркадьич, только что закусивший и выпивший, обтирая душистым батистовым с каемками платком рот, подошел к ним в своем камергерском мундире.

[¶5] “We are placing our forces,” he said, pulling out his whiskers, “Sergey Ivanovitch!”

> Russian: — Занимаем позицию, — сказал он, расправляя обе бакенбарды, — Сергей Иваныч!

[¶6] And listening to the conversation, he supported Sviazhsky’s contention.

> Russian: И прислушавшись к разговору, он подтвердил мнение Свияжского.

[¶7] “One district’s enough, and Sviazhsky’s obviously of the opposition,” he said, words evidently intelligible to all except Levin.

> Russian: — Довольно одного уезда, а Свияжский уже, очевидно, оппозиция, — сказал он всем, кроме Левина, понятные слова.

[¶8] “Why, Kostya, you here too! I suppose you’re converted, eh?” he added, turning to Levin and drawing his arm through his. Levin would have been glad indeed to be converted, but could not make out what the point was, and retreating a few steps from the speakers, he explained to Stepan Arkadyevitch his inability to understand why the marshal of the province should be asked to stand.

> Russian: — Что, Костя, и ты вошел, кажется, во вкус? — прибавил он, обращаясь к Левину, и взял его под руку. Левин и рад был бы войти во вкус, но не мог понять, в чем дело, и, отойдя несколько шагов от говоривших, выразил Степану Аркадьичу свое недоумение, зачем было просить губернского предводителя.

[¶9] _“O sancta simplicitas!”_ said Stepan Arkadyevitch, and briefly and clearly he explained it to Levin. If, as at previous elections, all the districts asked the marshal of the province to stand, then he would be elected without a ballot. That must not be. Now eight districts had agreed to call upon him: if two refused to do so, Snetkov might decline to stand at all; and then the old party might choose another of their party, which would throw them completely out in their reckoning. But if only one district, Sviazhsky’s, did not call upon him to stand, Snetkov would let himself be balloted for. They were even, some of them, going to vote for him, and purposely to let him get a good many votes, so that the enemy might be thrown off the scent, and when a candidate of the other side was put up, they too might give him some votes. Levin understood to some extent, but not fully, and would have put a few more questions, when suddenly everyone began talking and making a noise and they moved towards the big room.

> Russian: — О, sancta simplicitas! — сказал Степан Аркадьич и кратко и ясно растолковал Левину, в чем дело. Если бы, как в прошлые выборы, все уезды просили губернского предводителя, то его выбрали бы всеми белыми. Этого не нужно было. Теперь же восемь уездов согласны просить; если же два откажутся просить, то Снетков может отказаться от баллотировки. И тогда старая партия может выбрать другого из своих, так как расчет весь будет потерян. Но если только один уезд Свияжского не будет просить, Снетков будет баллотироваться. Его даже выберут и нарочно переложат ему, так что противная партия собьется со счета, и, когда выставят кандидата из наших, они же ему переложат. Левин понял, но не совсем, и хотел еще сделать несколько вопросов, когда вдруг все заговорили, зашумели и двинулись в большую залу.

[¶10] “What is it? eh? whom?” “No guarantee? whose? what?” “They won’t pass him?” “No guarantee?” “They won’t let Flerov in?” “Eh, because of the charge against him?” “Why, at this rate, they won’t admit anyone. It’s a swindle!” “The law!” Levin heard exclamations on all sides, and he moved into the big room together with the others, all hurrying somewhere and afraid of missing something. Squeezed by the crowding noblemen, he drew near the high table where the marshal of the province, Sviazhsky, and the other leaders were hotly disputing about something.

> Russian: — Что такое? что? кого? — Доверенность? кому? что? — Опровергают? — Не доверенность. — Флерова не допускают. — Что же, что под судом? — Этак никого не допустят. Это подло. — Закон! — слышал Левин с разных сторон и вместе со всеми, торопившимися куда-то и боявшимися что-то пропустить, направился в большую залу и, теснимый дворянами, приблизился к губернскому столу, у которого что-то горячо спорили губернский предводитель, Свияжский и другие коноводы.

## 185. Part Six · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/185/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/185/#p-N

[¶0] Levin was standing rather far off. A nobleman breathing heavily and hoarsely at his side, and another whose thick boots were creaking, prevented him from hearing distinctly. He could only hear the soft voice of the marshal faintly, then the shrill voice of the malignant gentleman, and then the voice of Sviazhsky. They were disputing, as far as he could make out, as to the interpretation to be put on the act and the exact meaning of the words: “liable to be called up for trial.”

> Russian: Левин стоял довольно далеко. Тяжело, с хрипом дышавший подле него один дворянин и другой, скрипевший толстыми подошвами, мешали ему ясно слышать. Он издалека слышал только мягкий голос предводителя, потом визгливый голос ядовитого дворянина и потом голос Свияжского. Они спорили, сколько он мог понять, о значении статьи закона и о значении слов: находившегося под следствием.

[¶1] The crowd parted to make way for Sergey Ivanovitch approaching the table. Sergey Ivanovitch, waiting till the malignant gentleman had finished speaking, said that he thought the best solution would be to refer to the act itself, and asked the secretary to find the act. The act said that in case of difference of opinion, there must be a ballot.

> Russian: Толпа раздалась, чтобы дать дорогу подходившему к столу Сергею Ивановичу. Сергей Иванович, выждав окончания речи ядовитого дворянина, сказал, что ему кажется, что вернее всего было бы справиться со статьей закона, и попросил секретаря найти статью. В статье было сказано, что в случае разногласия надо баллотировать.

[¶2] Sergey Ivanovitch read the act and began to explain its meaning, but at that point a tall, stout, round-shouldered landowner, with dyed whiskers, in a tight uniform that cut the back of his neck, interrupted him. He went up to the table, and striking it with his finger ring, he shouted loudly: “A ballot! Put it to the vote! No need for more talking!” Then several voices began to talk all at once, and the tall nobleman with the ring, getting more and more exasperated, shouted more and more loudly. But it was impossible to make out what he said.

> Russian: Сергей Иванович прочел статью и стал объяснять ее значение, но тут один высокий, толстый, сутуловатый, с крашеными усами, в узком мундире с подпиравшим ему сзади шею воротником помещик перебил его. Он подошел к столу и, ударив по нем перстнем, громко закричал: — Баллотировать! На шары! Нечего разговаривать! На шары! Тут вдруг заговорило несколько голосов, и высокий дворянин с перстнем, всё более и более озлобляясь, кричал громче и громче. Но нельзя было разобрать, что он говорил.

[¶3] He was shouting for the very course Sergey Ivanovitch had proposed; but it was evident that he hated him and all his party, and this feeling of hatred spread through the whole party and roused in opposition to it the same vindictiveness, though in a more seemly form, on the other side. Shouts were raised, and for a moment all was confusion, so that the marshal of the province had to call for order.

> Russian: Он говорил то самое, что предлагал Сергей Иванович; но, очевидно, он ненавидел его и всю его партию, и это чувство ненависти сообщилось всей партии и вызвало отпор такого же, хотя и более приличного озлобления с другой стороны. Поднялись крики, и на минуту всё смешалось, так что губернский предводитель должен был просить о порядке.

[¶4] “A ballot! A ballot! Every nobleman sees it! We shed our blood for our country!... The confidence of the monarch.... No checking the accounts of the marshal; he’s not a cashier.... But that’s not the point.... Votes, please! Beastly!...” shouted furious and violent voices on all sides. Looks and faces were even more violent and furious than their words. They expressed the most implacable hatred. Levin did not in the least understand what was the matter, and he marveled at the passion with which it was disputed whether or not the decision about Flerov should be put to the vote. He forgot, as Sergey Ivanovitch explained to him afterwards, this syllogism: that it was necessary for the public good to get rid of the marshal of the province; that to get rid of the marshal it was necessary to have a majority of votes; that to get a majority of votes it was necessary to secure Flerov’s right to vote; that to secure the recognition of Flerov’s right to vote they must decide on the interpretation to be put on the act.

> Russian: — Баллотировать, баллотировать! Кто дворянин, тот понимает. — Мы кровь проливаем... Доверие Монарха... Не считать предводителя, он не приказчик... Да не в том дело... Позвольте, на шары! Гадость!.. — слышались озлобленные, неистовые крики со всех сторон. Взгляды и лица были еще озлобленнее и неистовее речи. Они выражали непримиримую ненависть. Левин совершенно не понимал, в чем было дело, и удивлялся той страстности, с которою разбирался вопрос о том, баллотировать или не баллотировать мнение о Флерове. Он забывал, как ему потом разъяснил Сергей Иванович, тот силлогизм, что для общего блага нужно было свергнуть губернского предводителя; для свержения же предводителя нужно было большинство шаров; для большинства же шаров нужно было дать Флерову право голоса; для признания же Флерова способным надо было объяснить, как понимать статью закона.

[¶5] “And one vote may decide the whole question, and one must be serious and consecutive, if one wants to be of use in public life,” concluded Sergey Ivanovitch. But Levin forgot all that, and it was painful to him to see all these excellent persons, for whom he had a respect, in such an unpleasant and vicious state of excitement. To escape from this painful feeling he went away into the other room where there was nobody except the waiters at the refreshment bar. Seeing the waiters busy over washing up the crockery and setting in order their plates and wine-glasses, seeing their calm and cheerful faces, Levin felt an unexpected sense of relief as though he had come out of a stuffy room into the fresh air. He began walking up and down, looking with pleasure at the waiters. He particularly liked the way one gray-whiskered waiter, who showed his scorn for the other younger ones and was jeered at by them, was teaching them how to fold up napkins properly. Levin was just about to enter into conversation with the old waiter, when the secretary of the court of wardship, a little old man whose specialty it was to know all the noblemen of the province by name and patronymic, drew him away.

> Russian: — А один голос может решить всё дело, и надо быть серьезным и последовательным, если хочешь служить общественному делу, — заключил Сергей Иванович. Но Левин забыл это, и ему было тяжело видеть этих уважаемых им, хороших людей в таком неприятном, злом возбуждении. Чтоб избавиться от этого тяжелого чувства, он, не дождавшись конца прений, ушел в залу, где никого не было, кроме лакеев около буфета. Увидав хлопотавших лакеев над перетиркой посуды и расстановкой тарелок и рюмок, увидав их спокойные, оживленные лица, Левин испытал неожиданное чувство облегчения, точно из смрадной комнаты он вышел на чистый воздух. Он стал ходить взад и вперед, с удовольствием глядя на лакеев. Ему очень понравилось, как один лакей с седыми бакенбардами, выказывая презрение к другим молодым, которые над ним подтрунивали, учил их, как надо складывать салфетки. Левин только что собирался вступить в разговор со старым лакеем, как секретарь дворянской опеки, старичок, имевший специальность знать всех дворян губернии по имени и отчеству, развлек его.

[¶6] “Please come, Konstantin Dmitrievitch,” he said, “your brother’s looking for you. They are voting on the legal point.”

> Russian: — Пожалуйте, Константин Дмитрич, — сказал он ему, — вас братец ищут. Баллотируется мнение.

[¶7] Levin walked into the room, received a white ball, and followed his brother, Sergey Ivanovitch, to the table where Sviazhsky was standing with a significant and ironical face, holding his beard in his fist and sniffing at it. Sergey Ivanovitch put his hand into the box, put the ball somewhere, and making room for Levin, stopped. Levin advanced, but utterly forgetting what he was to do, and much embarrassed, he turned to Sergey Ivanovitch with the question, “Where am I to put it?” He asked this softly, at a moment when there was talking going on near, so that he had hoped his question would not be overheard. But the persons speaking paused, and his improper question was overheard. Sergey Ivanovitch frowned.

> Russian: Левин вошел в залу, получил беленький шарик и вслед за братом Сергеем Ивановичем подошел к столу, у которого стоял с значительным и ироническим лицом, собирая в кулак бороду и нюхая ее, Свияжский. Сергей Иванович вложил руку в ящик, положил куда-то свой шар и, дав место Левину, остановился тут же. Левин подошел, но, совершенно забыв, в чем дело, и смутившись, обратился к Сергею Ивановичу с вопросом: «куда класть?» Он спросил тихо, в то время как вблизи говорили, так что он надеялся, что его вопрос не услышат. Но говорившие замолкли, и неприличный вопрос его был услышан. Сергей Иванович нахмурился.

[¶8] “That is a matter for each man’s own decision,” he said severely.

> Russian: — Это дело убеждения каждого, — сказал он строго.

[¶9] Several people smiled. Levin crimsoned, hurriedly thrust his hand under the cloth, and put the ball to the right as it was in his right hand. Having put it in, he recollected that he ought to have thrust his left hand too, and so he thrust it in though too late, and, still more overcome with confusion, he beat a hasty retreat into the background.

> Russian: Некоторые улыбнулись. Левин покраснел, поспешно сунул под сукно руку и положил направо, так как шар был в правой руке. Положив, он вспомнил, что надо было засунуть и левую руку, и засунул ее, но уже поздно, и, еще более сконфузившись, поскорее ушел в самые задние ряды.

[¶10] “A hundred and twenty-six for admission! Ninety-eight against!” sang out the voice of the secretary, who could not pronounce the letter _r_. Then there was a laugh; a button and two nuts were found in the box. The nobleman was allowed the right to vote, and the new party had conquered.

> Russian: — Сто двадцать шесть избирательных! Девяносто восемь неизбирательных! — прозвучал невыговаривающий букву р голос секретаря. Потом послышался смех: пуговица и два ореха нашлись в ящике. Дворянин был допущен, и новая партия победила.

[¶11] But the old party did not consider themselves conquered. Levin heard that they were asking Snetkov to stand, and he saw that a crowd of noblemen was surrounding the marshal, who was saying something. Levin went nearer. In reply Snetkov spoke of the trust the noblemen of the province had placed in him, the affection they had shown him, which he did not deserve, as his only merit had been his attachment to the nobility, to whom he had devoted twelve years of service. Several times he repeated the words: “I have served to the best of my powers with truth and good faith, I value your goodness and thank you,” and suddenly he stopped short from the tears that choked him, and went out of the room. Whether these tears came from a sense of the injustice being done him, from his love for the nobility, or from the strain of the position he was placed in, feeling himself surrounded by enemies, his emotion infected the assembly, the majority were touched, and Levin felt a tenderness for Snetkov.

> Russian: Но старая партия не считала себя побежденною. Левин услыхал, что Снеткова просят баллотироваться, и увидал, что толпа дворян окружала губернского предводителя, который говорил что-то. Левин подошел ближе. Отвечая дворянам, Снетков говорил о доверии дворянства, о любви к нему, которой он не стòит, ибо вся заслуга его состоит в преданности дворянству, которому он посвятил двенадцать лет службы. Несколько раз он повторял слова: «служил сколько было сил, верой и правдой, ценю и благодарю», и вдруг остановился от душивших его слез и вышел из залы. Происходили ли эти слезы от сознания несправедливости к нему, от любви к дворянству или от натянутости положения, в котором он находился, чувствуя себя окруженным врагами, но волнение сообщилось, большинство дворян было тронуто, и Левин почувствовал нежность к Снеткову.

[¶12] In the doorway the marshal of the province jostled against Levin.

> Russian: В дверях губернский предводитель столкнулся с Левиным.

[¶13] “Beg pardon, excuse me, please,” he said as to a stranger, but recognizing Levin, he smiled timidly. It seemed to Levin that he would have liked to say something, but could not speak for emotion. His face and his whole figure in his uniform with the crosses, and white trousers striped with braid, as he moved hurriedly along, reminded Levin of some hunted beast who sees that he is in evil case. This expression in the marshal’s face was particularly touching to Levin, because, only the day before, he had been at his house about his trustee business and had seen him in all his grandeur, a kind-hearted, fatherly man. The big house with the old family furniture; the rather dirty, far from stylish, but respectful footmen, unmistakably old house serfs who had stuck to their master; the stout, good-natured wife in a cap with lace and a Turkish shawl, petting her pretty grandchild, her daughter’s daughter; the young son, a sixth form high school boy, coming home from school, and greeting his father, kissing his big hand; the genuine, cordial words and gestures of the old man—all this had the day before roused an instinctive feeling of respect and sympathy in Levin. This old man was a touching and pathetic figure to Levin now, and he longed to say something pleasant to him.

> Russian: — Виноват, извините, пожалуйста, — сказал он, как незнакомому; но, узнав Левина, робко улыбнулся. Левину показалось, что он хотел сказать что-то, но не мог от волнения. Выражение его лица и всей фигуры в мундире, крестах и белых с галунами панталонах, как он торопливо шел, напомнило Левину травимого зверя, который видит, что дело его плохо. Это выражение в лице предводителя было особенно трогательно Левину, потому что вчера только он по делу опеки был у него дома и видел его во всем величии доброго и семейного человека. Большой дом со старою семейною мебелью; не щеголеватые, грязноватые, но почтительные старые лакеи, очевидно, еще из прежних крепостных, не переменившие хозяина; толстая, добродушная жена в чепчике с кружевами и турецкой шали, ласкавшая хорошенькую внучку, дочь дочери; молодчик сын, гимназист шестого класса, приехавший из гимназии и, здороваясь с отцом, поцеловавший его большую руку; внушительные ласковые речи и жесты хозяина — всё это вчера возбудило в Левине невольное уважение и сочувствие. Левину трогателен и жалок был теперь этот старик, и ему хотелось сказать ему что-нибудь приятное.

[¶14] “So you’re sure to be our marshal again,” he said.

> Russian: — Стало быть, вы опять наш предводитель, — сказал он.

[¶15] “It’s not likely,” said the marshal, looking round with a scared expression. “I’m worn out, I’m old. If there are men younger and more deserving than I, let them serve.”

> Russian: — Едва ли, — испуганно оглянувшись, сказал предводитель. — Я устал, уж стар. Есть достойнее и моложе меня, пусть послужат.

[¶16] And the marshal disappeared through a side door.

> Russian: И предводитель скрылся в боковую дверь.

[¶17] The most solemn moment was at hand. They were to proceed immediately to the election. The leaders of both parties were reckoning white and black on their fingers.

> Russian: Наступила самая торжественная минута. Тотчас надо было приступить к выборам. Коноводы той и другой партии по пальцам высчитывали белые и черные.

[¶18] The discussion upon Flerov had given the new party not only Flerov’s vote, but had also gained time for them, so that they could send to fetch three noblemen who had been rendered unable to take part in the elections by the wiles of the other party. Two noble gentlemen, who had a weakness for strong drink, had been made drunk by the partisans of Snetkov, and a third had been robbed of his uniform.

> Russian: Прения о Флерове дали новой партии не только один шар Флерова, но еще и выигрыш времени, так что могли быть привезены три дворянина, кознями старой партии лишенные возможности участвовать в выборах. Двух дворян, имевших слабость к вину, напоили пьяными клевреты Снеткова, а у третьего увезли мундирную одежду.

[¶19] On learning this, the new party had made haste, during the dispute about Flerov, to send some of their men in a sledge to clothe the stripped gentleman, and to bring along one of the intoxicated to the meeting.

> Russian: Узнав об этом, новая партия успела во время прений о Флерове послать на извозчике своих обмундировать дворянина и из двух напоенных привезти одного в собрание.

[¶20] “I’ve brought one, drenched him with water,” said the landowner, who had gone on this errand, to Sviazhsky. “He’s all right? he’ll do.”

> Russian: — Одного привез, водой отлил, — проговорил ездивший за ним помещик, подходя к Свияжскому. — Ничего, годится.

[¶21] “Not too drunk, he won’t fall down?” said Sviazhsky, shaking his head.

> Russian: — Не очень пьян, не упадет? — покачивая головой, сказал Свияжский.

[¶22] “No, he’s first-rate. If only they don’t give him any more here.... I’ve told the waiter not to give him anything on any account.”

> Russian: — Нет, молодцом. Только бы тут не подпоили... Я сказал буфетчику, чтобы не давал ни под каким видом.

## 186. Part Six · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/186/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/186/#p-N

[¶0] The narrow room, in which they were smoking and taking refreshments, was full of noblemen. The excitement grew more intense, and every face betrayed some uneasiness. The excitement was specially keen for the leaders of each party, who knew every detail, and had reckoned up every vote. They were the generals organizing the approaching battle. The rest, like the rank and file before an engagement, though they were getting ready for the fight, sought for other distractions in the interval. Some were lunching, standing at the bar, or sitting at the table; others were walking up and down the long room, smoking cigarettes, and talking with friends whom they had not seen for a long while.

> Russian: Узкая зала, в которой курили и закусывали, была полна дворянами. Волнение всё увеличивалось, и на всех лицах было заметно беспокойство. В особенности сильно волновались коноводы, знающие все подробности и счет всех шаров. Это были распорядители предстоящего сражения. Остальные же, как рядовые пред сражением, хотя и готовились к бою, но покамест искали развлечений. Одни закусывали, стоя или присев к столу; другие ходили, куря папиросы, взад и вперед по длинной комнате и разговаривали с давно не виденными приятелями.

[¶1] Levin did not care to eat, and he was not smoking; he did not want to join his own friends, that is Sergey Ivanovitch, Stepan Arkadyevitch, Sviazhsky and the rest, because Vronsky in his equerry’s uniform was standing with them in eager conversation. Levin had seen him already at the meeting on the previous day, and he had studiously avoided him, not caring to greet him. He went to the window and sat down, scanning the groups, and listening to what was being said around him. He felt depressed, especially because everyone else was, as he saw, eager, anxious, and interested, and he alone, with an old, toothless little man with mumbling lips wearing a naval uniform, sitting beside him, had no interest in it and nothing to do.

> Russian: Левину не хотелось есть, он не курил; сходиться со своими, то есть с Сергеем Ивановичем, Степаном Аркадьичем, Свияжским и другими, не хотел, потому что с ними вместе в оживленной беседе стоял Вронский в шталмейстерском мундире. Еще вчера Левин увидал его на выборах и старательно обходил, не желая с ним встретиться. Он подошел к окну и сел, оглядывая группы и прислушиваясь к тому, что говорилось вокруг него. Ему было грустно в особенности потому, что все, как он видел, были оживлены, озабочены и заняты, и лишь он один со старым-старым, беззубым старичком во флотском мундире, шамкавшим губами, присевшим около него, был без интереса и без дела.

[¶2] “He’s such a blackguard! I have told him so, but it makes no difference. Only think of it! He couldn’t collect it in three years!” he heard vigorously uttered by a round-shouldered, short, country gentleman, who had pomaded hair hanging on his embroidered collar, and new boots obviously put on for the occasion, with heels that tapped energetically as he spoke. Casting a displeased glance at Levin, this gentleman sharply turned his back.

> Russian: — Это такая шельма! Я ему говорил, так нет. Как же! Он в три года не мог собрать, — энергически говорил сутуловатый, невысокий помещик с помаженными волосами, лежавшими на вышитом воротнике его мундира, стуча крепко каблуками новых, очевидно для выборов надетых сапог. И помещик, кинув недовольный взгляд на Левина, круто повернулся.

[¶3] “Yes, it’s a dirty business, there’s no denying,” a small gentleman assented in a high voice.

> Russian: — Да, нечистое дело, что и говорить, — проговорил тоненьким голосом маленький помещик.

[¶4] Next, a whole crowd of country gentlemen, surrounding a stout general, hurriedly came near Levin. These persons were unmistakably seeking a place where they could talk without being overheard.

> Russian: Вслед за этими целая толпа помещиков, окружавшая толстого генерала, поспешно приблизилась к Левину. Помещики, очевидно, искали места переговорить так, чтоб их не слышали.

[¶5] “How dare he say I had his breeches stolen! Pawned them for drink, I expect. Damn the fellow, prince indeed! He’d better not say it, the beast!”

> Russian: — Как он смеет говорить, что я велел украсть у него брюки! Он их пропил, я думаю. Мне плевать на него с его княжеством. Он не смей говорить, это свинство!

[¶6] “But excuse me! They take their stand on the act,” was being said in another group; “the wife must be registered as noble.”

> Russian: — Да ведь позвольте! Они на статье основываются, — говорили в другой группе, — жена должна быть записана дворянкой.

[¶7] “Oh, damn your acts! I speak from my heart. We’re all gentlemen, aren’t we? Above suspicion.”

> Russian: — А чорта мне в статье! Я говорю по душе. На то благородные дворяне. Имей доверие.

[¶8] “Shall we go on, your excellency, _fine champagne?_”

> Russian: — Ваше превосходительство, пойдем, fine champagne.

[¶9] Another group was following a nobleman, who was shouting something in a loud voice; it was one of the three intoxicated gentlemen.

> Russian: Другая толпа следом ходила за что-то громко кричавшим дворянином: это был один из трех напоенных.

[¶10] “I always advised Marya Semyonovna to let for a fair rent, for she can never save a profit,” he heard a pleasant voice say. The speaker was a country gentleman with gray whiskers, wearing the regimental uniform of an old general staff-officer. It was the very landowner Levin had met at Sviazhsky’s. He knew him at once. The landowner too stared at Levin, and they exchanged greetings.

> Russian: — Я Марье Семеновне всегда советовал сдать в аренду, потому что она не выгадает, — приятным голосом говорил помещик с седыми усами, в полковничьем мундире старого генерального штаба. Это был тот самый помещик, которого Левин встретил у Свияжского. Он тотчас узнал его. Помещик тоже пригляделся к Левину, и они поздоровались.

[¶11] “Very glad to see you! To be sure! I remember you very well. Last year at our district marshal, Nikolay Ivanovitch’s.”

> Russian: — Очень приятно. Как же! Очень хорошо помню. В прошлом году у Николая Ивановича, предводителя.

[¶12] “Well, and how is your land doing?” asked Levin.

> Russian: — Ну, как идет ваше хозяйство? — спросил Левин.

[¶13] “Oh, still just the same, always at a loss,” the landowner answered with a resigned smile, but with an expression of serenity and conviction that so it must be. “And how do you come to be in our province?” he asked. “Come to take part in our _coup d’état?_” he said, confidently pronouncing the French words with a bad accent. “All Russia’s here—gentlemen of the bedchamber, and everything short of the ministry.” He pointed to the imposing figure of Stepan Arkadyevitch in white trousers and his court uniform, walking by with a general.

> Russian: — Да всё так же, в убыток, — с покорной улыбкой, но с выражением спокойствия и убеждения, что это так и надо, отвечал помещик, останавливаясь подле. — А вы как же в нашу губернию попали? — спросил он. — Приехали принять участие в нашем coup d’état? — сказал он, твердо, но дурно выговаривая французские слова. — Вся Россия съехалась: и камергеры и чуть не министры. — Он указал на представительную фигуру Степана Аркадьича в белых панталонах и камергерском мундире, ходившего с генералом.

[¶14] “I ought to own that I don’t very well understand the drift of the provincial elections,” said Levin.

> Russian: — Я должен вам признаться, что я очень плохо понимаю значение дворянских выборов, — сказал Левин.

[¶15] The landowner looked at him.

> Russian: Помещик посмотрел на него.

[¶16] “Why, what is there to understand? There’s no meaning in it at all. It’s a decaying institution that goes on running only by the force of inertia. Just look, the very uniforms tell you that it’s an assembly of justices of the peace, permanent members of the court, and so on, but not of noblemen.”

> Russian: — Да что ж тут понимать? Значения нет никакого. Упавшее учреждение, продолжающее свое движение только по силе инерции. Посмотрите, мундиры — и эти говорят вам: это собрание мировых судей, непременных членов и так далее, а не дворян.

[¶17] “Then why do you come?” asked Levin.

> Russian: — Так зачем вы ездите? — спросил Левин.

[¶18] “From habit, nothing else. Then, too, one must keep up connections. It’s a moral obligation of a sort. And then, to tell the truth, there’s one’s own interests. My son-in-law wants to stand as a permanent member; they’re not rich people, and he must be brought forward. These gentlemen, now, what do they come for?” he said, pointing to the malignant gentleman, who was talking at the high table.

> Russian: — По привычке, одно. Потом связи нужно поддержать. Нравственная обязанность в некотором роде. А потом, если правду сказать, есть свой интерес. Зять желает баллотироваться в непременные члены; они люди небогатые, и нужно провести его. Вот эти господа зачем ездят? — сказал он, указывая на того ядовитого господина, который говорил за губернским столом.

[¶19] “That’s the new generation of nobility.”

> Russian: — Это новое поколение дворянства.

[¶20] “New it may be, but nobility it isn’t. They’re proprietors of a sort, but we’re the landowners. As noblemen, they’re cutting their own throats.”

> Russian: — Новое-то новое. Но не дворянство. Это землевладельцы, а мы помещики. Они, как дворяне, налагают сами на себя руки.

[¶21] “But you say it’s an institution that’s served its time.”

> Russian: — Да ведь вы говорите, что это отжившее учреждение.

[¶22] “That it may be, but still it ought to be treated a little more respectfully. Snetkov, now.... We may be of use, or we may not, but we’re the growth of a thousand years. If we’re laying out a garden, planning one before the house, you know, and there you’ve a tree that’s stood for centuries in the very spot.... Old and gnarled it may be, and yet you don’t cut down the old fellow to make room for the flowerbeds, but lay out your beds so as to take advantage of the tree. You won’t grow him again in a year,” he said cautiously, and he immediately changed the conversation. “Well, and how is your land doing?”

> Russian: — Отжившее-то отжившее, а всё бы с ним надо обращаться поуважительнее. Хоть бы Снетков... Хороши мы, нет ли, мы тысячу лет росли. Знаете, придется если вам пред домом разводить садик, планировать, и растет у вас на этом месте столетнее дерево... Оно, хотя и корявое и старое, а всё вы для клумбочек цветочных не срубите старика, а так клумбочки распланируете, чтобы воспользоваться деревом. Его в год не вырастишь, — сказал он осторожно и тотчас же переменил разговор. — Ну, а ваше хозяйство как?

[¶23] “Oh, not very well. I make five per cent.”

> Russian: — Да нехорошо. Процентов пять.

[¶24] “Yes, but you don’t reckon your own work. Aren’t you worth something too? I’ll tell you my own case. Before I took to seeing after the land, I had a salary of three hundred pounds from the service. Now I do more work than I did in the service, and like you I get five per cent. on the land, and thank God for that. But one’s work is thrown in for nothing.”

> Russian: — Да, но вы себя не считаете. Вы тоже ведь чего-нибудь стóите? Вот я про себя скажу. Я до тех пор, пока не хозяйничал, получал на службе три тысячи. Теперь я работаю больше, чем на службе, и, так же как вы, получаю пять процентов, и то дай Бог. А свои труды задаром.

[¶25] “Then why do you do it, if it’s a clear loss?”

> Russian: — Так зачем же вы это делаете? Если прямой убыток?

[¶26] “Oh, well, one does it! What would you have? It’s habit, and one knows it’s how it should be. And what’s more,” the landowner went on, leaning his elbows on the window and chatting on, “my son, I must tell you, has no taste for it. There’s no doubt he’ll be a scientific man. So there’ll be no one to keep it up. And yet one does it. Here this year I’ve planted an orchard.”

> Russian: — А вот делаешь! Что прикажете? Привычка, и знаешь, что так надо. Больше вам скажу, — облокачиваясь об окно и разговорившись, продолжал помещик, — сын не имеет никакой охоты к хозяйству. Очевидно, ученый будет. Так что некому будет продолжать. А всё делаешь. Вот нынче сад насадил.

[¶27] “Yes, yes,” said Levin, “that’s perfectly true. I always feel there’s no real balance of gain in my work on the land, and yet one does it.... It’s a sort of duty one feels to the land.”

> Russian: — Да, да, — сказал Левин, — это совершенно справедливо. Я всегда чувствую, что нет настоящего расчета в моем хозяйстве, а делаешь... Какую-то обязанность чувствуешь к земле.

[¶28] “But I tell you what,” the landowner pursued; “a neighbor of mine, a merchant, was at my place. We walked about the fields and the garden. ‘No,’ said he, ‘Stepan Vassilievitch, everything’s well looked after, but your garden’s neglected.’ But, as a fact, it’s well kept up. ‘To my thinking, I’d cut down that lime-tree. Here you’ve thousands of limes, and each would make two good bundles of bark. And nowadays that bark’s worth something. I’d cut down the lot.’”

> Russian: — Да вот я вам скажу, — продолжал помещик. — Сосед купец был у меня. Мы прошлись по хозяйству, по саду. «Нет, — говорит, — Степан Васильич, всё у вас в порядке идет, но садик в забросе». А он у меня в порядке. «На мой разум, я бы эту липу срубил. Только в сок надо. Ведь их тысяча лип, из каждой два хороших лубка выйдет. А нынче лубок в цене, и струбов бы липовеньких нарубил».

[¶29] “And with what he made he’d increase his stock, or buy some land for a trifle, and let it out in lots to the peasants,” Levin added, smiling. He had evidently more than once come across those commercial calculations. “And he’d make his fortune. But you and I must thank God if we keep what we’ve got and leave it to our children.”

> Russian: — А на эти деньги он бы накупил скота или землицу купил бы за бесценок и мужикам роздал бы внаймы, — с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз уже сталкивавшийся с подобными расчетами. — И он составит себе состояние. А вы и я — только дай Бог нам свое удержать и детям оставить.

[¶30] “You’re married, I’ve heard?” said the landowner.

> Russian: — Вы женаты, я слышал? — сказал помещик.

[¶31] “Yes,” Levin answered, with proud satisfaction. “Yes, it’s rather strange,” he went on. “So we live without making anything, as though we were ancient vestals set to keep in a fire.”

> Russian: — Да, — с гордым удовольствием отвечал Левин. — Да, это что-то странно, — продолжал он. — Так мы без расчета и живем, точно приставлены мы, как весталки древние, блюсти огонь какой-то.

[¶32] The landowner chuckled under his white mustaches.

> Russian: Помещик усмехнулся под белыми усами.

[¶33] “There are some among us, too, like our friend Nikolay Ivanovitch, or Count Vronsky, that’s settled here lately, who try to carry on their husbandry as though it were a factory; but so far it leads to nothing but making away with capital on it.”

> Russian: — Есть из нас тоже, вот хоть бы наш приятель Николай Иваныч или теперь граф Вронский поселился, те хотят промышленность агрономическую вести; но это до сих пор, кроме как капитал убить, ни к чему не ведет.

[¶34] “But why is it we don’t do like the merchants? Why don’t we cut down our parks for timber?” said Levin, returning to a thought that had struck him.

> Russian: — Но для чего же мы не делаем как купцы? На лубок не срубаем сад? — возвращаясь к поразившей его мысли, сказал Левин.

[¶35] “Why, as you said, to keep the fire in. Besides that’s not work for a nobleman. And our work as noblemen isn’t done here at the elections, but yonder, each in our corner. There’s a class instinct, too, of what one ought and oughtn’t to do. There’s the peasants, too, I wonder at them sometimes; any good peasant tries to take all the land he can. However bad the land is, he’ll work it. Without a return too. At a simple loss.”

> Russian: — Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А то не дворянское дело. И дворянское дело наше делается не здесь, на выборах, а там, в своем углу. Есть тоже свой сословный инстинкт, что должно или не должно. Вот мужики тоже, посмотрю на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли нанять сколько может. Какая ни будь плохая земля, всё пашет. Тоже без расчета. Прямо в убыток.

[¶36] “Just as we do,” said Levin. “Very, very glad to have met you,” he added, seeing Sviazhsky approaching him.

> Russian: — Так так и мы, — сказал Левин. — Очень, очень приятно было встретиться, — прибавил он, увидав подходившего к нему Свияжского.

[¶37] “And here we’ve met for the first time since we met at your place,” said the landowner to Sviazhsky, “and we’ve had a good talk too.”

> Russian: — А мы вот встретились в первый раз после как у вас, — сказал помещик, — да и заговорились.

[¶38] “Well, have you been attacking the new order of things?” said Sviazhsky with a smile.

> Russian: — Что ж, побранили новые порядки? — с улыбкой сказал Свияжский.

[¶39] “That we’re bound to do.”

> Russian: — Не без того.

[¶40] “You’ve relieved your feelings?”

> Russian: — Душу отводили.

## 187. Part Six · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/187/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/187/#p-N

[¶0] Sviazhsky took Levin’s arm, and went with him to his own friends. This time there was no avoiding Vronsky. He was standing with Stepan Arkadyevitch and Sergey Ivanovitch, and looking straight at Levin as he drew near.

> Russian: Свияжский взял под-руку Левина и пошел с ним к своим. Теперь уж нельзя было миновать Вронского. Он стоял со Степаном Аркадьичем и Сергеем Ивановичем и смотрел прямо на подходившего Левина.

[¶1] “Delighted! I believe I’ve had the pleasure of meeting you ... at Princess Shtcherbatskaya’s,” he said, giving Levin his hand.

> Russian: — Очень рад. Кажется, я имел удовольствие встретить... у княгини Щербацкой, — сказал он, подавая руку Левину.

[¶2] “Yes, I quite remember our meeting,” said Levin, and blushing crimson, he turned away immediately, and began talking to his brother.

> Russian: — Да, я очень помню нашу встречу, — сказал Левин и, багрово покраснев, тотчас же отвернулся и заговорил с братом.

[¶3] With a slight smile Vronsky went on talking to Sviazhsky, obviously without the slightest inclination to enter into conversation with Levin. But Levin, as he talked to his brother, was continually looking round at Vronsky, trying to think of something to say to him to gloss over his rudeness.

> Russian: Слегка улыбнувшись, Вронский продолжал говорить со Свияжским, очевидно не имея никакого желания вступать в разговор с Левиным; но Левин, говоря с братом, беспрестанно оглядывался на Вронского, придумывая, о чем бы заговорить с ним, чтобы загладить свою грубость.

[¶4] “What are we waiting for now?” asked Levin, looking at Sviazhsky and Vronsky.

> Russian: — За чем же теперь дело? — спросил Левин, оглядываясь на Свияжского и Вронского.

[¶5] “For Snetkov. He has to refuse or to consent to stand,” answered Sviazhsky.

> Russian: — За Снетковым. Надо, чтоб он отказался или согласился, — отвечал Свияжский.

[¶6] “Well, and what has he done, consented or not?”

> Russian: — Да что же он, согласился или нет?

[¶7] “That’s the point, that he’s done neither,” said Vronsky.

> Russian: — В том-то и дело, что ни то, ни се, — сказал Вронский.

[¶8] “And if he refuses, who will stand then?” asked Levin, looking at Vronsky.

> Russian: — А если откажется, кто же будет баллотироваться? — спросил Левин, поглядывая на Вронского.

[¶9] “Whoever chooses to,” said Sviazhsky.

> Russian: — Кто хочет, — сказал Свияжский.

[¶10] “Shall you?” asked Levin.

> Russian: — Вы будете? — спросил Левин.

[¶11] “Certainly not I,” said Sviazhsky, looking confused, and turning an alarmed glance at the malignant gentleman, who was standing beside Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Только не я, — смутившись и бросив испуганный взгляд на стоявшего подле с Сергеем Ивановичем ядовитого господина, сказал Свияжский.

[¶12] “Who then? Nevyedovsky?” said Levin, feeling he was putting his foot into it.

> Russian: — Так кто же? Неведовский? — сказал Левин, чувствуя, что он запутался.

[¶13] But this was worse still. Nevyedovsky and Sviazhsky were the two candidates.

> Russian: Но это было еще хуже. Неведовский и Свияжский были два кандидата.

[¶14] “I certainly shall not, under any circumstances,” answered the malignant gentleman.

> Russian: — Уж я-то ни в каком случае, — ответил ядовитый господин.

[¶15] This was Nevyedovsky himself. Sviazhsky introduced him to Levin.

> Russian: Это был сам Неведовский. Свияжский познакомил с ним Левина.

[¶16] “Well, you find it exciting too?” said Stepan Arkadyevitch, winking at Vronsky. “It’s something like a race. One might bet on it.”

> Russian: — Что, и тебя забрало за живое? — сказал Степан Аркадьич, подмигивая Вронскому. — Это в роде скачек. Пари можно.

[¶17] “Yes, it is keenly exciting,” said Vronsky. “And once taking the thing up, one’s eager to see it through. It’s a fight!” he said, scowling and setting his powerful jaws.

> Russian: — Да, это забирает за живое, — сказал Вронский. — И раз взявшись за дело, хочется его сделать. Борьба! — сказал он, нахмурившись и сжав свои сильные скулы.

[¶18] “What a capable fellow Sviazhsky is! Sees it all so clearly.”

> Russian: — Что за делец Свияжский! Так ясно у него всё.

[¶19] “Oh, yes!” Vronsky assented indifferently.

> Russian: — О да, — рассеянно сказал Вронский.

[¶20] A silence followed, during which Vronsky—since he had to look at something—looked at Levin, at his feet, at his uniform, then at his face, and noticing his gloomy eyes fixed upon him, he said, in order to say something:

> Russian: Наступило молчание, во время которого Вронский, — так как надо же смотреть на что-нибудь, — посмотрел на Левина, на его ноги, на его мундир, потом на его лицо и, заметив мрачные, направленные на себя глаза, чтобы сказать что-нибудь, сказал:

[¶21] “How is it that you, living constantly in the country, are not a justice of the peace? You are not in the uniform of one.”

> Russian: — А как это вы — постоянный деревенский житель и не мировой судья? Вы не в мундире мирового судьи.

[¶22] “It’s because I consider that the justice of the peace is a silly institution,” Levin answered gloomily. He had been all the time looking for an opportunity to enter into conversation with Vronsky, so as to smooth over his rudeness at their first meeting.

> Russian: — Оттого, что я считаю, что мировой суд есть дурацкое учреждение, — отвечал мрачно Левин, всё время ждавший случая разговориться с Вронским, чтобы загладить свою грубость при первой встрече.

[¶23] “I don’t think so, quite the contrary,” Vronsky said, with quiet surprise.

> Russian: — Я этого не полагаю, напротив, — со спокойным удивлением сказал Вронский.

[¶24] “It’s a plaything,” Levin cut him short. “We don’t want justices of the peace. I’ve never had a single thing to do with them during eight years. And what I have had was decided wrongly by them. The justice of the peace is over thirty miles from me. For some matter of two roubles I should have to send a lawyer, who costs me fifteen.”

> Russian: — Это игрушка, — перебил его Левин. — Мировые судьи нам не нужны. Я в восемь лет не имел ни одного дела. А какое имел, то было решено навыворот. Мировой судья от меня в сорока верстах. Я должен о деле, которое стоит два рубля, посылать поверенного, который стоит пятнадцать.

[¶25] And he related how a peasant had stolen some flour from the miller, and when the miller told him of it, had lodged a complaint for slander. All this was utterly uncalled for and stupid, and Levin felt it himself as he said it.

> Russian: И он рассказал, как мужик украл у мельника муку, и когда мельник сказал ему это, то мужик подал иск в клевете. Всё это было некстати и глупо, и Левин, в то время как говорил, сам чувствовал это.

[¶26] “Oh, this is such an original fellow!” said Stepan Arkadyevitch with his most soothing, almond-oil smile. “But come along; I think they’re voting....”

> Russian: — О, это такой оригинал! — сказал Степан Аркадьич со своею самою миндальною улыбкой. — Пойдемте однако, кажется, баллотируют...

[¶27] And they separated.

> Russian: И они разошлись.

[¶28] “I can’t understand,” said Sergey Ivanovitch, who had observed his brother’s clumsiness, “I can’t understand how anyone can be so absolutely devoid of political tact. That’s where we Russians are so deficient. The marshal of the province is our opponent, and with him you’re _ami cochon_, and you beg him to stand. Count Vronsky, now ... I’m not making a friend of him; he’s asked me to dinner, and I’m not going; but he’s one of our side—why make an enemy of him? Then you ask Nevyedovsky if he’s going to stand. That’s not a thing to do.”

> Russian: — Я не понимаю, — сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку брата, — я не понимаю, как можно быть до такой степени лишенным всякого политического такта. Вот чего мы, Русские, не имеем. Губернский предводитель — наш противник, ты с ним ami cochon и просишь его баллотироваться. А граф Вронский... я друга себе из него не сделаю; он звал обедать, я не поеду к нему; но он наш, зачем же делать из него врага? Потом, ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не делается.

[¶29] “Oh, I don’t understand it at all! And it’s all such nonsense,” Levin answered gloomily.

> Russian: — Ах, я ничего не понимаю! И всё это пустяки, — мрачно отвечал Левин.

[¶30] “You say it’s all such nonsense, but as soon as you have anything to do with it, you make a muddle.”

> Russian: — Вот ты говоришь, что всё это пустяки, а возьмешься, так всё путаешь.

[¶31] Levin did not answer, and they walked together into the big room.

> Russian: Левин замолчал, и они вместе вошли в большую залу.

[¶32] The marshal of the province, though he was vaguely conscious in the air of some trap being prepared for him, and though he had not been called upon by all to stand, had still made up his mind to stand. All was silence in the room. The secretary announced in a loud voice that the captain of the guards, Mihail Stepanovitch Snetkov, would now be balloted for as marshal of the province.

> Russian: Губернский предводитель, несмотря на то, что он чувствовал в воздухе приготовляемый ему подвох, и несмотря на то, что не все просили его, всё-таки решился баллотироваться. Всё в зале замолкло, секретарь громогласно объявил, что баллотируется в губернские предводители ротмистр гвардии Михаил Степанович Снетков.

[¶33] The district marshals walked carrying plates, on which were balls, from their tables to the high table, and the election began.

> Russian: Уездные предводители заходили с тарелочками, в которых были шары, от своих столов к губернскому, и начались выборы.

[¶34] “Put it in the right side,” whispered Stepan Arkadyevitch, as with his brother Levin followed the marshal of his district to the table. But Levin had forgotten by now the calculations that had been explained to him, and was afraid Stepan Arkadyevitch might be mistaken in saying “the right side.” Surely Snetkov was the enemy. As he went up, he held the ball in his right hand, but thinking he was wrong, just at the box he changed to the left hand, and undoubtedly put the ball to the left. An adept in the business, standing at the box and seeing by the mere action of the elbow where each put his ball, scowled with annoyance. It was no good for him to use his insight.

> Russian: — Направо клади, — шепнул Степан Аркадьич Левину, когда он вместе с братом вслед за предводителем подошел к столу. Но Левин забыл теперь тот расчет, который объясняли ему, и боялся, не ошибся ли Степан Аркадьич, сказав: «направо». Ведь Снетков был враг. Подойдя к ящику, он держал шар в правой, но, подумав, что ошибся, перед самым ящиком переложил шар в левую руку и, очевидно, потом положил налево. Знаток дела, стоявший у ящика, по одному движению локтя узнававший, кто куда положит, недовольно поморщился. Ему не на чем было упражнять свою проницательность.

[¶35] Everything was still, and the counting of the balls was heard. Then a single voice rose and proclaimed the numbers for and against. The marshal had been voted for by a considerable majority. All was noise and eager movement towards the doors. Snetkov came in, and the nobles thronged round him, congratulating him.

> Russian: Всё замолкло, и послышался счет шаров. Потом одинокий голос провозгласил число избирательных и неизбирательных. Предводитель был выбран значительным большинством. Всё зашумело и стремительно бросилось к двери. Снетков вошел, и дворянство окружило его поздравляя.

[¶36] “Well, now is it over?” Levin asked Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Ну, теперь кончено? — спросил Левин у Сергея Ивановича.

[¶37] “It’s only just beginning,” Sviazhsky said, replying for Sergey Ivanovitch with a smile. “Some other candidate may receive more votes than the marshal.”

> Russian: — Только начинается, — улыбаясь сказал за Сергея Ивановича Свияжский. — Кандидат предводителя может получить больше шаров.

[¶38] Levin had quite forgotten about that. Now he could only remember that there was some sort of trickery in it, but he was too bored to think what it was exactly. He felt depressed, and longed to get out of the crowd.

> Russian: Левин совсем опять забыл про это. Он вспомнил только теперь, что тут была какая-то тонкость, но ему скучно было вспоминать, в чем она состояла. На него нашло уныние, и захотелось выбраться из этой толпы.

[¶39] As no one was paying any attention to him, and no one apparently needed him, he quietly slipped away into the little room where the refreshments were, and again had a great sense of comfort when he saw the waiters. The little old waiter pressed him to have something, and Levin agreed. After eating a cutlet with beans and talking to the waiters of their former masters, Levin, not wishing to go back to the hall, where it was all so distasteful to him, proceeded to walk through the galleries. The galleries were full of fashionably dressed ladies, leaning over the balustrade and trying not to lose a single word of what was being said below. With the ladies were sitting and standing smart lawyers, high school teachers in spectacles, and officers. Everywhere they were talking of the election, and of how worried the marshal was, and how splendid the discussions had been. In one group Levin heard his brother’s praises. One lady was telling a lawyer:

> Russian: Так как никто не обращал на него внимания и он, казалось, никому не был нужен, он потихоньку направился в маленькую залу, где закусывали, и почувствовал большое облегчение, опять увидав лакеев. Старичок-лакей предложил ему покушать, и Левин согласился. Съев котлетку с фасолью и поговорив с лакеем о прежних господах, Левин, не желая входить в залу, где ему было так неприятно, пошел пройтись на хоры. Хоры были полны нарядных дам, перегибавшихся через перила и старавшихся не проронить ни одного слова из того, что говорилось внизу. Около дам сидели и стояли элегантные адвокаты, учителя гимназии в очках и офицеры. Везде говорилось о выборах и о том, как измучался предводитель и как хороши были прения; в одной группе Левин слышал похвалу своему брату. Одна дама говорила адвокату:

[¶40] “How glad I am I heard Koznishev! It’s worth losing one’s dinner. He’s exquisite! So clear and distinct all of it! There’s not one of you in the law courts that speaks like that. The only one is Meidel, and he’s not so eloquent by a long way.”

> Russian: — Как я рада, что слышала Кознышева! Это стоит, чтобы поголодать. Прелесть! Как ясно и слышно всё! Вот у вас в суде никто так не говорит. Только один Майдель, и то он далеко не так красноречив.

[¶41] Finding a free place, Levin leaned over the balustrade and began looking and listening.

> Russian: Найдя свободное место у перил, Левин перегнулся и стал смотреть и слушать.

[¶42] All the noblemen were sitting railed off behind barriers according to their districts. In the middle of the room stood a man in a uniform, who shouted in a loud, high voice:

> Russian: Все дворяне сидели за перегородочками в своих уездах. По середине залы стоял человек в мундире и тонким, громким голосом провозглашал:

[¶43] “As a candidate for the marshalship of the nobility of the province we call upon staff-captain Yevgeney Ivanovitch Apuhtin!” A dead silence followed, and then a weak old voice was heard: “Declined!”

> Russian: — Баллотируется в кандидаты губернского предводителя дворянства штаб-ротмистр Евгений Иванович Апухтин! Наступило мертвое молчание и послышался один слабый старческий голос: — Отказался!

[¶44] “We call upon the privy councilor Pyotr Petrovitch Bol,” the voice began again.

> Russian: — Баллотируется надворный советник Петр Петрович Боль, — начинал опять голос.

[¶45] “Declined!” a high boyish voice replied.

> Russian: — Отказался! — раздавался молодой визгливый голос.

[¶46] Again it began, and again “Declined.” And so it went on for about an hour. Levin, with his elbows on the balustrade, looked and listened. At first he wondered and wanted to know what it meant; then feeling sure that he could not make it out he began to be bored. Then recalling all the excitement and vindictiveness he had seen on all the faces, he felt sad; he made up his mind to go, and went downstairs. As he passed through the entry to the galleries he met a dejected high school boy walking up and down with tired-looking eyes. On the stairs he met a couple—a lady running quickly on her high heels and the jaunty deputy prosecutor.

> Russian: Опять начиналось то же, и опять «отказался». Так продолжалось около часа. Левин, облокотившись на перила, смотрел и слушал. Сначала он удивлялся и хотел понять, что это значило; потом, убедившись, что понять этого он не может, ему стало скучно. Потом, вспомнив всё то волнение и озлобление, которые он видел на всех лицах, ему стало грустно: он решился уехать и пошел вниз. Проходя через сени хор, он встретил ходившего взад и вперед унылого гимназиста с подтекшими глазами. На лестнице же ему встретилась пара: дама, быстро бежавшая на каблучках, и легкий товарищ прокурора.

[¶47] “I told you you weren’t late,” the deputy prosecutor was saying at the moment when Levin moved aside to let the lady pass.

> Russian: — Я говорил вам, что не опоздаете, — сказал прокурор в то время, как Левин посторонился, пропуская даму.

[¶48] Levin was on the stairs to the way out, and was just feeling in his waistcoat pocket for the number of his overcoat, when the secretary overtook him. “This way, please, Konstantin Dmitrievitch; they are voting.”

> Russian: Левин уже был на выходной лестнице и доставал из жилетного кармана нумерок своей шубы, когда секретарь поймал его. — Пожалуйте, Константин Дмитрич, баллотируют.

[¶49] The candidate who was being voted on was Nevyedovsky, who had so stoutly denied all idea of standing. Levin went up to the door of the room; it was locked. The secretary knocked, the door opened, and Levin was met by two red-faced gentlemen, who darted out.

> Russian: В кандидаты баллотировался так решительно отказавшийся Неведовский. Левин подошел к двери в залу: она была заперта. Секретарь постучался, дверь отворилась, и навстречу Левину проюркнули два раскрасневшиеся помещика.

[¶50] “I can’t stand any more of it,” said one red-faced gentleman.

> Russian: — Мочи моей нет, — сказал один раскрасневшийся помещик.

[¶51] After them the face of the marshal of the province was poked out. His face was dreadful-looking from exhaustion and dismay.

> Russian: Вслед за помещиком высунулось лицо губернского предводителя. Лицо это было страшно от изнеможения и страха.

[¶52] “I told you not to let anyone out!” he cried to the doorkeeper.

> Russian: — Я тебе сказал не выпускать! — крикнул он сторожу.

[¶53] “I let someone in, your excellency!”

> Russian: — Я впустил, ваше превосходительство!

[¶54] “Mercy on us!” and with a heavy sigh the marshal of the province walked with downcast head to the high table in the middle of the room, his legs staggering in his white trousers.

> Russian: — Господи! — и, тяжело вздохнув, губернский предводитель, устало шмыгая в своих белых панталонах, опустив голову, пошел по средине залы к большому столу.

[¶55] Nevyedovsky had scored a higher majority, as they had planned, and he was the new marshal of the province. Many people were amused, many were pleased and happy, many were in ecstasies, many were disgusted and unhappy. The former marshal of the province was in a state of despair, which he could not conceal. When Nevyedovsky went out of the room, the crowd thronged round him and followed him enthusiastically, just as they had followed the governor who had opened the meetings, and just as they had followed Snetkov when he was elected.

> Russian: Неведовскому переложили, как и было рассчитано, и он был губернским предводителем. Многие были веселы, многие были довольны, счастливы, многие в восторге, многие недовольны и несчастливы. Губернский предводитель был в отчаянии, которого он не мог скрыть. Когда Неведовский пошел из залы, толпа окружила его и восторженно следовала за ним, так же как она следовала в первый день за губернатором, открывшим выборы, и так же как она следовала за Снетковым, когда тот был выбран.

## 188. Part Six · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/188/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/188/#p-N

[¶0] The newly elected marshal and many of the successful party dined that day with Vronsky.

> Russian: Вновь избранный губернский предводитель и многие из торжествующей партии новых обедали в этот день у Вронского.

[¶1] Vronsky had come to the elections partly because he was bored in the country and wanted to show Anna his right to independence, and also to repay Sviazhsky by his support at the election for all the trouble he had taken for Vronsky at the district council election, but chiefly in order strictly to perform all those duties of a nobleman and landowner which he had taken upon himself. But he had not in the least expected that the election would so interest him, so keenly excite him, and that he would be so good at this kind of thing. He was quite a new man in the circle of the nobility of the province, but his success was unmistakable, and he was not wrong in supposing that he had already obtained a certain influence. This influence was due to his wealth and reputation, the capital house in the town lent him by his old friend Shirkov, who had a post in the department of finances and was director of a flourishing bank in Kashin; the excellent cook Vronsky had brought from the country, and his friendship with the governor, who was a schoolfellow of Vronsky’s—a schoolfellow he had patronized and protected indeed. But what contributed more than all to his success was his direct, equable manner with everyone, which very quickly made the majority of the noblemen reverse the current opinion of his supposed haughtiness. He was himself conscious that, except that whimsical gentleman married to Kitty Shtcherbatskaya, who had _à propos de bottes_ poured out a stream of irrelevant absurdities with such spiteful fury, every nobleman with whom he had made acquaintance had become his adherent. He saw clearly, and other people recognized it, too, that he had done a great deal to secure the success of Nevyedovsky. And now at his own table, celebrating Nevyedovsky’s election, he was experiencing an agreeable sense of triumph over the success of his candidate. The election itself had so fascinated him that, if he could succeed in getting married during the next three years, he began to think of standing himself—much as after winning a race ridden by a jockey, he had longed to ride a race himself.

> Russian: Вронский приехал на выборы и потому, что ему было скучно в деревне и нужно было заявить свои права на свободу пред Анной, и для того, чтоб отплатить Свияжскому поддержкой на выборах за все его хлопоты для Вронского на земских выборах, и более всего для того, чтобы строго исполнить все обязанности того положения дворянина и землевладельца, которое он себе избрал. Но он никак не ожидал, чтоб это дело выборов так заняло его, так забрало за живое и чтоб он мог так хорошо делать это дело. Он был совершенно новый человек в кругу дворян, но, очевидно, имел успех и не ошибался, думая, что приобрел уже влияние между дворянами. Влиянию его содействовало: его богатство и знатность; прекрасное помещение в городе, которое уступил ему старый знакомый, Ширков, занимавшийся финансовыми делами и учредивший процветающий банк в Кашине; отличный повар Вронского, привезенный из деревни; дружба с губернатором, который был товарищем, и еще покровительствуемым товарищем, Вронского; а более всего — простые, ровные ко всем отношения, очень скоро заставившие большинство дворян изменить суждение о его мнимой гордости. Он чувствовал сам, что, кроме этого шального господина, женатого на Кити Щербацкой, который à propos de bottes с бешеною злобой наговорил ему кучу ни к чему нейдущих глупостей, каждый дворянин, с которым он знакомился, делался его сторонником. Он ясно видел, и другие признавали это, что успеху Неведовского очень много содействовал он. И теперь у себя за столом, празднуя выбор Неведовского, он испытывал приятное чувство торжества за своего избранника. Самые выборы так заманили его, что, если он будет женат к будущему трехлетию, он и сам подумывал баллотироваться, — в роде того, как после выигрыша приза чрез жокея ему захотелось скакать самому.

[¶2] Today he was celebrating the success of his jockey. Vronsky sat at the head of the table, on his right hand sat the young governor, a general of high rank. To all the rest he was the chief man in the province, who had solemnly opened the elections with his speech, and aroused a feeling of respect and even of awe in many people, as Vronsky saw; to Vronsky he was little Katka Maslov—that had been his nickname in the Pages’ Corps—whom he felt to be shy and tried to _mettre à son aise_. On the left hand sat Nevyedovsky with his youthful, stubborn, and malignant face. With him Vronsky was simple and deferential.

> Russian: Теперь же праздновался выигрыш жокея. Вронский сидел в голове стола, по правую руку его сидел молодой губернатор, свитский генерал. Для всех это был хозяин губернии, торжественно открывавший выборы, говоривший речь и возбуждавший и уважение и раболепность во многих, как видел Вронский; для Вронского же это был Маслов Катька, — такое было у него прозвище в Пажеском Корпусе, — конфузившийся пред ним, и которого Вронский старался mettre à son aise. По левую руку сидел Неведовский со своим юным, непоколебимым и ядовитым лицом. С ним Вронский был прост и уважителен.

[¶3] Sviazhsky took his failure very light-heartedly. It was indeed no failure in his eyes, as he said himself, turning, glass in hand, to Nevyedovsky; they could not have found a better representative of the new movement, which the nobility ought to follow. And so every honest person, as he said, was on the side of today’s success and was rejoicing over it.

> Russian: Свияжский переносил свою неудачу весело. Это даже не была неудача для него, как он и сам сказал, с бокалом обращаясь к Неведовскому: лучше нельзя было найти представителя того нового направления, которому должно последовать дворянство. И потому всё честное, как он сказал, стояло на стороне нынешнего успеха и торжествовало его.

[¶4] Stepan Arkadyevitch was glad, too, that he was having a good time, and that everyone was pleased. The episode of the elections served as a good occasion for a capital dinner. Sviazhsky comically imitated the tearful discourse of the marshal, and observed, addressing Nevyedovsky, that his excellency would have to select another more complicated method of auditing the accounts than tears. Another nobleman jocosely described how footmen in stockings had been ordered for the marshal’s ball, and how now they would have to be sent back unless the new marshal would give a ball with footmen in stockings.

> Russian: Степан Аркадьич был тоже рад, что весело провел время и что все довольны. За прекрасным обедом перебирались эпизоды выборов. Свияжский комически передал слезливую речь предводителя и заметил, обращаясь к Неведовскому, что его превосходительству придется избрать другую, более сложную, чем слезы, поверку сумм. Другой шутливый дворянин рассказал, как выписаны были лакеи в чулках для бала губернского предводителя и как теперь их придется отослать назад, если новый губернский предводитель не даст бала с лакеями в чулках.

[¶5] Continually during dinner they said of Nevyedovsky: “our marshal,” and “your excellency.”

> Russian: Беспрестанно во время обеда, обращаясь к Неведовскому, говорили: «наш губернский предводитель» и «ваше превосходительство».

[¶6] This was said with the same pleasure with which a bride is called “Madame” and her husband’s name. Nevyedovsky affected to be not merely indifferent but scornful of this appellation, but it was obvious that he was highly delighted, and had to keep a curb on himself not to betray the triumph which was unsuitable to their new liberal tone.

> Russian: Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют «madame» и по имени мужа. Неведовский делал вид, что он не только равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что он счастлив и держит себя под уздцы, чтобы не выразить восторга, не подобающего той новой, либеральной среде, в которой все находились.

[¶7] After dinner several telegrams were sent to people interested in the result of the election. And Stepan Arkadyevitch, who was in high good humor, sent Darya Alexandrovna a telegram: “Nevyedovsky elected by twenty votes. Congratulations. Tell people.” He dictated it aloud, saying: “We must let them share our rejoicing.” Darya Alexandrovna, getting the message, simply sighed over the rouble wasted on it, and understood that it was an after-dinner affair. She knew Stiva had a weakness after dining for _faire jouer le télégraphe._

> Russian: За обедом было послано несколько телеграмм людям, интересовавшимся ходом выборов. И Степан Аркадьич, которому было очень весело, послал Дарье Александровне телеграмму такого содержания: «Неведовский выбран двенадцатью шарами. Поздравляю. Передай». Он продиктовал ее вслух, заметив: «надо их порадовать». Дарья же Александровна, получив депешу, только вздохнула о рубле за телеграмму и поняла, что дело было в конце обеда. Она знала, что Стива имеет слабость в конце обедов «faire jouer le télégraphe».

[¶8] Everything, together with the excellent dinner and the wine, not from Russian merchants, but imported direct from abroad, was extremely dignified, simple, and enjoyable. The party—some twenty—had been selected by Sviazhsky from among the more active new liberals, all of the same way of thinking, who were at the same time clever and well bred. They drank, also half in jest, to the health of the new marshal of the province, of the governor, of the bank director, and of “our amiable host.”

> Russian: Всё было, вместе с отличным обедом и винами не от русских виноторговцев, а прямо заграничной разливки, очень благородно, просто и весело. Кружок людей в двадцать человек был подобран Свияжским из единомышленных, либеральных, новых деятелей и вместе остроумных и порядочных. Пили тосты, тоже полушутливые, и за нового губернского предводителя, и за губернатора, и за директора банка, и за «любезного нашего хозяина».

[¶9] Vronsky was satisfied. He had never expected to find so pleasant a tone in the provinces.

> Russian: Вронский был доволен. Он никак не ожидал такого милого тона в провинции.

[¶10] Towards the end of dinner it was still more lively. The governor asked Vronsky to come to a concert for the benefit of the Servians which his wife, who was anxious to make his acquaintance, had been getting up.

> Russian: В конце обеда стало еще веселее. Губернатор просил Вронского ехать в концерт в пользу братии, который устраивала его жена, желающая с ним познакомиться.

[¶11] “There’ll be a ball, and you’ll see the belle of the province. Worth seeing, really.”

> Russian: — Там будет бал, и ты увидишь нашу красавицу. В самом деле, замечательно.

[¶12] “Not in my line,” Vronsky answered. He liked that English phrase. But he smiled, and promised to come.

> Russian: — Not in my line, — отвечал Вронский, любивший это выражение, но улыбнулся и обещал приехать.

[¶13] Before they rose from the table, when all of them were smoking, Vronsky’s valet went up to him with a letter on a tray.

> Russian: Уже пред выходом из-за стола, когда все закурили, камердинер Вронского подошел к нему с письмом на подносе.

[¶14] “From Vozdvizhenskoe by special messenger,” he said with a significant expression.

> Russian: — Из Воздвиженского с нарочным, — сказал он с значительным выражением.

[¶15] “Astonishing! how like he is to the deputy prosecutor Sventitsky,” said one of the guests in French of the valet, while Vronsky, frowning, read the letter.

> Russian: — Удивительно, как он похож на товарища прокурора Свентицкого, — сказал один из гостей по-французски про камердинера в то время, как Вронский хмурясь читал письмо.

[¶16] The letter was from Anna. Before he read the letter, he knew its contents. Expecting the elections to be over in five days, he had promised to be back on Friday. Today was Saturday, and he knew that the letter contained reproaches for not being back at the time fixed. The letter he had sent the previous evening had probably not reached her yet.

> Russian: Письмо было от Анны. Еще прежде чем он прочел письмо, он уже знал его содержание. Предполагая, что выборы кончатся в пять дней, он обещал вернуться в пятницу. Нынче была суббота, и он знал, что содержанием письма были упреки в том, что он не вернулся во-время. Письмо, которое он послал вчера вечером, вероятно, не дошло еще.

[¶17] The letter was what he had expected, but the form of it was unexpected, and particularly disagreeable to him. “Annie is very ill, the doctor says it may be inflammation. I am losing my head all alone. Princess Varvara is no help, but a hindrance. I expected you the day before yesterday, and yesterday, and now I am sending to find out where you are and what you are doing. I wanted to come myself, but thought better of it, knowing you would dislike it. Send some answer, that I may know what to do.”

> Russian: Содержание было то самое, как он ожидал, но форма была неожиданная и особенно неприятная ему. «Ани очень больна, доктор говорит, что может быть воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара не помощница, а помеха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».

[¶18] The child ill, yet she had thought of coming herself. Their daughter ill, and this hostile tone.

> Russian: Ребенок болен, а она сама хотела ехать. Дочь больна, и этот враждебный тон.

[¶19] The innocent festivities over the election, and this gloomy, burdensome love to which he had to return struck Vronsky by their contrast. But he had to go, and by the first train that night he set off home.

> Russian: Это невинное веселье выборов и та мрачная, тяжелая любовь, к которой он должен был вернуться, поразили Вронского своею противоположностью. Но надо было ехать, и он по первому поезду, в ночь, уехал к себе.

## 189. Part Six · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/189/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/189/#p-N

[¶0] Before Vronsky’s departure for the elections, Anna had reflected that the scenes constantly repeated between them each time he left home, might only make him cold to her instead of attaching him to her, and resolved to do all she could to control herself so as to bear the parting with composure. But the cold, severe glance with which he had looked at her when he came to tell her he was going had wounded her, and before he had started her peace of mind was destroyed.

> Russian: Перед отъездом Вронского на выборы, обдумав то, что те сцены, которые повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить, а не привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные усилия, чтобы спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный, строгий взгляд, которым он посмотрел на нее, когда пришел объявить о своем отъезде, оскорбил ее, и еще он не уехал, как спокойствие ее уже было разрушено.

[¶1] In solitude afterwards, thinking over that glance which had expressed his right to freedom, she came, as she always did, to the same point—the sense of her own humiliation. “He has the right to go away when and where he chooses. Not simply to go away, but to leave me. He has every right, and I have none. But knowing that, he ought not to do it. What has he done, though?... He looked at me with a cold, severe expression. Of course that is something indefinable, impalpable, but it has never been so before, and that glance means a great deal,” she thought. “That glance shows the beginning of indifference.”

> Russian: В одиночестве потом передумывая этот взгляд, который выражал право на свободу, она пришла, как и всегда, к одному — к сознанию своего унижения. «Он имеет право уехать когда и куда он хочет. Не только уехать, но оставить меня. Он имеет все права, я не имею никаких. Но, зная это, он не должен был этого делать». «Однако что же он сделал?... Он посмотрел на меня с холодным, строгим выражением. Разумеется, это неопределимо, неосязаемо, но этого не было прежде, и этот взгляд многое значит, — думала она. — Этот взгляд показывает, что начинается охлаждение».

[¶2] And though she felt sure that a coldness was beginning, there was nothing she could do, she could not in any way alter her relations to him. Just as before, only by love and by charm could she keep him. And so, just as before, only by occupation in the day, by morphine at night, could she stifle the fearful thought of what would be if he ceased to love her. It is true there was still one means; not to keep him—for that she wanted nothing more than his love—but to be nearer to him, to be in such a position that he would not leave her. That means was divorce and marriage. And she began to long for that, and made up her mind to agree to it the first time he or Stiva approached her on the subject.

> Russian: И хотя она убедилась, что начинается охлаждение, ей всё-таки нечего было делать, нельзя было ни в чем изменить своих отношений к нему. Точно так же как прежде, одною любовью и привлекательностью она могла удержать его. И так же как прежде, занятиями днем и морфином по ночам она могла заглушать страшные мысли о том, что будет, если он разлюбит ее. Правда, было еще одно средство: не удерживать его, — для этого она не хотела ничего другого, кроме его любви, — но сблизиться с ним, быть в таком положении, чтоб он не покидал ее. Это средство было развод и брак. И она стала желать этого и решилась согласиться в первый же раз, как он или Стива заговорят ей об этом.

[¶3] Absorbed in such thoughts, she passed five days without him, the five days that he was to be at the elections.

> Russian: В таких мыслях она провела без него пять дней, те самые, которые он должен был находиться в отсутствии.

[¶4] Walks, conversation with Princess Varvara, visits to the hospital, and, most of all, reading—reading of one book after another—filled up her time. But on the sixth day, when the coachman came back without him, she felt that now she was utterly incapable of stifling the thought of him and of what he was doing there, just at that time her little girl was taken ill. Anna began to look after her, but even that did not distract her mind, especially as the illness was not serious. However hard she tried, she could not love this little child, and to feign love was beyond her powers. Towards the evening of that day, still alone, Anna was in such a panic about him that she decided to start for the town, but on second thoughts wrote him the contradictory letter that Vronsky received, and without reading it through, sent it off by a special messenger. The next morning she received his letter and regretted her own. She dreaded a repetition of the severe look he had flung at her at parting, especially when he knew that the baby was not dangerously ill. But still she was glad she had written to him. At this moment Anna was positively admitting to herself that she was a burden to him, that he would relinquish his freedom regretfully to return to her, and in spite of that she was glad he was coming. Let him weary of her, but he would be here with her, so that she would see him, would know of every action he took.

> Russian: Прогулки, беседы с княжной Варварой, посещения больницы, а главное, чтение, чтение одной книги за другой занимали ее время. Но на шестой день, когда кучер вернулся без него, она почувствовала, что уже не в силах ничем заглушать мысль о нем и о том, что он там делает. В это самое время дочь ее заболела. Анна взялась ходить за нею, но и это не развлекло ее, тем более что болезнь не была опасна. Как она ни старалась, она не могла любить эту девочку, а притворяться в любви она не могла. К вечеру этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась было ехать в город, но, раздумав хорошенько, написала то противоречивое письмо, которое получил Вронский, и, не перечтя его, послала с нарочным. На другое утро она получила его письмо и раскаялась в своем. Она с ужасом ожидала повторения того строгого взгляда, который он бросил на нее, уезжая, особенно когда он узнает, что девочка не была опасно больна. Но всё-таки она была рада, что написала ему. Теперь Анна уж признавалась себе, что он тяготится ею, что он с сожалением бросает свою свободу, чтобы вернуться к ней, и, несмотря на то, она рада была, что он приедет. Пускай он тяготится, но будет тут с нею, чтоб она видела его, знала каждое его движение.

[¶5] She was sitting in the drawing-room near a lamp, with a new volume of Taine, and as she read, listening to the sound of the wind outside, and every minute expecting the carriage to arrive. Several times she had fancied she heard the sound of wheels, but she had been mistaken. At last she heard not the sound of wheels, but the coachman’s shout and the dull rumble in the covered entry. Even Princess Varvara, playing patience, confirmed this, and Anna, flushing hotly, got up; but instead of going down, as she had done twice before, she stood still. She suddenly felt ashamed of her duplicity, but even more she dreaded how he might meet her. All feeling of wounded pride had passed now; she was only afraid of the expression of his displeasure. She remembered that her child had been perfectly well again for the last two days. She felt positively vexed with her for getting better from the very moment her letter was sent off. Then she thought of him, that he was here, all of him, with his hands, his eyes. She heard his voice. And forgetting everything, she ran joyfully to meet him.

> Russian: Она сидела в гостиной, под лампой, с новою книгой Тэна и читала, прислушиваясь к звукам ветра на дворе и ожидая каждую минуту приезда экипажа. Несколько раз ей казалось, что она слышала звуки колес, но она ошибалась; наконец послышались не только звуки колес, но и покрик кучера и глухой звук в крытом подъезде. Даже княжна Варвара, делавшая пасьянс, подтвердила это, и Анна, вспыхнув, встала, но, вместо того чтоб итти вниз, как она прежде два раза ходила, она остановилась. Ей вдруг стало стыдно за свой обман, но более всего страшно за то, как он примет ее. Чувство оскорбления уже прошло; она только боялась выражения его неудовольствия. Она вспомнила, что дочь уже второй день была совсем здорова. Ей даже досадно стало на нее за то, что она оправилась как раз в то время, как было послано письмо. Потом она вспомнила его, что он тут, весь, со своими руками, глазами. Она услыхала его голос. И забыв всё, радостно побежала ему навстречу.

[¶6] “Well, how is Annie?” he said timidly from below, looking up to Anna as she ran down to him.

> Russian: — Ну, что Ани? — робко сказал он снизу, глядя на сбегавшую к нему Анну.

[¶7] He was sitting on a chair, and a footman was pulling off his warm over-boot.

> Russian: Он сидел на стуле, и лакей стаскивал с него теплый сапог.

[¶8] “Oh, she is better.”

> Russian: — Ничего, ей лучше.

[¶9] “And you?” he said, shaking himself.

> Russian: — А ты? — сказал он отряхиваясь.

[¶10] She took his hand in both of hers, and drew it to her waist, never taking her eyes off him.

> Russian: Она взяла его обеими руками за руку и потянула ее к своей талии, не спуская с него глаз.

[¶11] “Well, I’m glad,” he said, coldly scanning her, her hair, her dress, which he knew she had put on for him. All was charming, but how many times it had charmed him! And the stern, stony expression that she so dreaded settled upon his face.

> Russian: — Ну, я очень рад, — сказал он, холодно оглядывая ее, ее прическу, ее платье, которые он знал, что она надела для него. Всё это нравилось ему, но уже столько раз нравилось! И то строго-каменное выражение, которого она так боялась, остановилось на его лице.

[¶12] “Well, I’m glad. And are you well?” he said, wiping his damp beard with his handkerchief and kissing her hand.

> Russian: — Ну, я очень рад. А ты здорова? — сказал он, отерев платком мокрую бороду и целуя ее руку.

[¶13] “Never mind,” she thought, “only let him be here, and so long as he’s here he cannot, he dare not, cease to love me.”

> Russian: «Всё равно, — думала она, — только бы он был тут, а когда он тут, он не может, не смеет не любить меня».

[¶14] The evening was spent happily and gaily in the presence of Princess Varvara, who complained to him that Anna had been taking morphine in his absence.

> Russian: Вечер прошел счастливо и весело при княжне Варваре, которая жаловалась ему, что Анна без него принимала морфин.

[¶15] “What am I to do? I couldn’t sleep.... My thoughts prevented me. When he’s here I never take it—hardly ever.”

> Russian: — Что ж делать? Я не могла спать... Мысли мешали. При нем я никогда не принимаю. Почти никогда.

[¶16] He told her about the election, and Anna knew how by adroit questions to bring him to what gave him most pleasure—his own success. She told him of everything that interested him at home; and all that she told him was of the most cheerful description.

> Russian: Он рассказал про выборы, и Анна умела вопросами вызвать его на то самое, что веселило его, — на его успех. Она рассказала ему всё, что интересовало его дома. И все сведения ее были самые веселые.

[¶17] But late in the evening, when they were alone, Anna, seeing that she had regained complete possession of him, wanted to erase the painful impression of the glance he had given her for her letter. She said:

> Russian: Но поздно вечером, когда они остались одни, Анна, видя, что она опять вполне овладела им, захотела стереть то тяжелое впечатление взгляда за письмо. Она сказала:

[¶18] “Tell me frankly, you were vexed at getting my letter, and you didn’t believe me?”

> Russian: — А признайся, тебе досадно было получить письмо, и ты не поверил мне?

[¶19] As soon as she had said it, she felt that however warm his feelings were to her, he had not forgiven her for that.

> Russian: Только что она сказала это, она поняла, что, как ни любовно он был теперь расположен к ней, он этого не простил ей.

[¶20] “Yes,” he said, “the letter was so strange. First, Annie ill, and then you thought of coming yourself.”

> Russian: — Да, — сказал он. — Письмо было такое странное. То Ани больна, то ты сама хотела приехать.

[¶21] “It was all the truth.”

> Russian: — Это всё было правда.

[¶22] “Oh, I don’t doubt it.”

> Russian: — Да я и не сомневаюсь.

[¶23] “Yes, you do doubt it. You are vexed, I see.”

> Russian: — Нет, ты сомневаешься. Ты недоволен, я вижу.

[¶24] “Not for one moment. I’m only vexed, that’s true, that you seem somehow unwilling to admit that there are duties....”

> Russian: — Ни одной минуты. Я только недоволен, это правда, тем, что ты как будто не хочешь допустить, что есть обязанности...

[¶25] “The duty of going to a concert....”

> Russian: — Обязанности ехать в концерт...

[¶26] “But we won’t talk about it,” he said.

> Russian: — Но не будем говорить, — сказал он.

[¶27] “Why not talk about it?” she said.

> Russian: — Почему же не говорить? — сказала она.

[¶28] “I only meant to say that matters of real importance may turn up. Now, for instance, I shall have to go to Moscow to arrange about the house.... Oh, Anna, why are you so irritable? Don’t you know that I can’t live without you?”

> Russian: — Я только хочу сказать, что могут встретиться дела необходимые. Вот теперь мне надо будет ехать в Москву, по делу дома... Ах, Анна, почему ты так раздражительна? Разве ты не знаешь, что я не могу без тебя жить?

[¶29] “If so,” said Anna, her voice suddenly changing, “it means that you are sick of this life.... Yes, you will come for a day and go away, as men do....”

> Russian: — А если так, — сказала Анна вдруг изменившимся голосом, — то ты тяготишься этою жизнью... Да, ты приедешь на день и уедешь, как поступают...

[¶30] “Anna, that’s cruel. I am ready to give up my whole life.”

> Russian: — Анна, это жестоко. Я всю жизнь готов отдать...

[¶31] But she did not hear him.

> Russian: Но она не слушала его.

[¶32] “If you go to Moscow, I will go too. I will not stay here. Either we must separate or else live together.”

> Russian: — Если ты поедешь в Москву, то и я поеду. Я не останусь здесь. Или мы должны разойтись, или жить вместе.

[¶33] “Why, you know, that’s my one desire. But for that....”

> Russian: — Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого...

[¶34] “We must get a divorce. I will write to him. I see I cannot go on like this.... But I will come with you to Moscow.”

> Russian: — Надо развод? Я напишу ему. Я вижу, что я не могу так жить... Но я поеду с тобой в Москву.

[¶35] “You talk as if you were threatening me. But I desire nothing so much as never to be parted from you,” said Vronsky, smiling.

> Russian: — Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не разлучаться с тобою, — улыбаясь сказал Вронский.

[¶36] But as he said these words there gleamed in his eyes not merely a cold look, but the vindictive look of a man persecuted and made cruel.

> Russian: Но не только холодный, злой взгляд человека преследуемого и ожесточенного блеснул в его главах, когда он говорил эти нежные слова.

[¶37] She saw the look and correctly divined its meaning.

> Russian: Она видела этот взгляд и верно угадала его значение.

[¶38] “If so, it’s a calamity!” that glance told her. It was a moment’s impression, but she never forgot it.

> Russian: «Если так, то это несчастие!» говорил этот его взгляд. Это было минутное впечатление, но она никогда уже не забыла его.

[¶39] Anna wrote to her husband asking him about a divorce, and towards the end of November, taking leave of Princess Varvara, who wanted to go to Petersburg, she went with Vronsky to Moscow. Expecting every day an answer from Alexey Alexandrovitch, and after that the divorce, they now established themselves together like married people.

> Russian: Анна написала письмо мужу, прося его о разводе, и в конце ноября, расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург, вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея Александровича и вслед затем развода, они поселились теперь супружески вместе.

## 190. Part Seven · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/190/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/190/#p-N

### Part Seven · Часть седьмая

[¶1] The Levins had been three months in Moscow. The date had long passed on which, according to the most trustworthy calculations of people learned in such matters, Kitty should have been confined. But she was still about, and there was nothing to show that her time was any nearer than two months ago. The doctor, the monthly nurse, and Dolly and her mother, and most of all Levin, who could not think of the approaching event without terror, began to be impatient and uneasy. Kitty was the only person who felt perfectly calm and happy.

> Russian: Левины жили уже третий месяц в Москве. Уже давно прошел тот срок, когда, по самым верным расчетам людей знающих эти дела, Кити должна была родить; а она всё еще носила, и ни по чему не было заметно, чтобы время было ближе теперь, чем два месяца назад. И доктор, и акушерка, и Долли, и мать, и в особенности Левин, без ужаса не могший подумать о приближавшемся, начинали испытывать нетерпение и беспокойство; одна Кити чувствовала себя совершенно спокойною и счастливою.

[¶2] She was distinctly conscious now of the birth of a new feeling of love for the future child, for her to some extent actually existing already, and she brooded blissfully over this feeling. He was not by now altogether a part of herself, but sometimes lived his own life independently of her. Often this separate being gave her pain, but at the same time she wanted to laugh with a strange new joy.

> Russian: Она теперь ясно сознавала зарождение в себе нового чувства любви к будущему, отчасти для нее уже настоящему ребенку и с наслаждением прислушивалась к этому чувству. Он теперь уже не был вполне частью ее, а иногда жил и своею независимою от нее жизнью. Часто ей бывало больно от этого, но вместе с тем хотелось смеяться от странной новой радости.

[¶3] All the people she loved were with her, and all were so good to her, so attentively caring for her, so entirely pleasant was everything presented to her, that if she had not known and felt that it must all soon be over, she could not have wished for a better and pleasanter life. The only thing that spoiled the charm of this manner of life was that her husband was not here as she loved him to be, and as he was in the country.

> Russian: Все, кого она любила, были с нею, и все были так добры к ней, так ухаживали за нею, так одно приятное во всем предоставлялось ей, что если б она не знала и не чувствовала, что это должно скоро кончиться, она бы и не желала лучшей и приятнейшей жизни. Одно, что портило ей прелесть этой жизни, было то, что муж ее был не тот, каким она любила его и каким он бывал в деревне.

[¶4] She liked his serene, friendly, and hospitable manner in the country. In the town he seemed continually uneasy and on his guard, as though he were afraid someone would be rude to him, and still more to her. At home in the country, knowing himself distinctly to be in his right place, he was never in haste to be off elsewhere. He was never unoccupied. Here in town he was in a continual hurry, as though afraid of missing something, and yet he had nothing to do. And she felt sorry for him. To others, she knew, he did not appear an object of pity. On the contrary, when Kitty looked at him in society, as one sometimes looks at those one loves, trying to see him as if he were a stranger, so as to catch the impression he must make on others, she saw with a panic even of jealous fear that he was far indeed from being a pitiable figure, that he was very attractive with his fine breeding, his rather old-fashioned, reserved courtesy with women, his powerful figure, and striking, as she thought, and expressive face. But she saw him not from without, but from within; she saw that here he was not himself; that was the only way she could define his condition to herself. Sometimes she inwardly reproached him for his inability to live in the town; sometimes she recognized that it was really hard for him to order his life here so that he could be satisfied with it.

> Russian: Она любила его спокойный, ласковый и гостеприимный тон в деревне. В городе же он постоянно казался беспокоен и настороже, как будто боясь, чтобы кто-нибудь не обидел его и, главное, ее. Там, в деревне, он, очевидно зная себя на своем месте, никуда не спешил и никогда не бывал не занят. Здесь, в городе, он постоянно торопился, как бы не пропустить чего-то, и делать ему было нечего. И ей было жалко его. Для других, она знала, он не представлялся жалким; напротив, когда Кити в обществе смотрела на него, как иногда смотрят на любимого человека, стараясь видеть его как будто чужого, чтоб определить себе то впечатление, которое он производит на других, она видела, со страхом даже для своей ревности, что он не только не жалок, но очень привлекателен своею порядочностью, несколько старомодною, застенчивою вежливостью с женщинами, своею сильною фигурой и особенным, как ей казалось, выразительным лицом. Но она видела его не извне, а изнутри; она видела, что он здесь не настоящий; иначе она не могла определить себе его состояние. Иногда она в душе упрекала его за то, что он не умеет жить в городе; иногда же сознавалась, что ему действительно трудно было устроить здесь свою жизнь так, чтобы быть ею довольным.

[¶5] What had he to do, indeed? He did not care for cards; he did not go to a club. Spending the time with jovial gentlemen of Oblonsky’s type—she knew now what that meant ... it meant drinking and going somewhere after drinking. She could not think without horror of where men went on such occasions. Was he to go into society? But she knew he could only find satisfaction in that if he took pleasure in the society of young women, and that she could not wish for. Should he stay at home with her, her mother and her sisters? But much as she liked and enjoyed their conversations forever on the same subjects—“Aline-Nadine,” as the old prince called the sisters’ talks—she knew it must bore him. What was there left for him to do? To go on writing at his book he had indeed attempted, and at first he used to go to the library and make extracts and look up references for his book. But, as he told her, the more he did nothing, the less time he had to do anything. And besides, he complained that he had talked too much about his book here, and that consequently all his ideas about it were muddled and had lost their interest for him.

> Russian: В самом деле, что ему было делать? В карты он не любил играть. В клуб не ездил. С веселыми мужчинами в роде Облонского водиться, она уже знала теперь, чтò значило... это значило пить и ехать после питья куда-то. Она без ужаса не могла подумать, куда в таких случаях ездили мужчины. Ездить в свет? Но она знала, что для этого надо находить удовольствие в сближении с женщинами молодыми, и она не могла желать этого. Сидеть дома с нею, с матерью и сестрами? Но, как ни были ей приятны и веселы одни и те же разговоры, — «Алины-Надины», как называл эти разговоры между сестрами старый князь, — она знала, что ему должно быть это скучно. Что же ему оставалось делать? Продолжать писать свою книгу? Он и попытался это делать и ходил сначала в библиотеку заниматься выписками и справками для своей книги; но, как он говорил ей, чем больше он ничего не делал, тем меньше у него оставалось времени. И, кроме того, он жаловался ей, что слишком много разговаривал здесь о своей книге и что потому все мысли о ней спутались у него и потеряли интерес.

[¶6] One advantage in this town life was that quarrels hardly ever happened between them here in town. Whether it was that their conditions were different, or that they had both become more careful and sensible in that respect, they had no quarrels in Moscow from jealousy, which they had so dreaded when they moved from the country.

> Russian: Одна выгода этой городской жизни была та, что ссор здесь в городе между ними никогда не было. Оттого ли, что условия городские другие, или оттого, что они оба стали осторожнее и благоразумнее в этом отношении, в Москве у них не было ссор из-за ревности, которых они так боялись, переезжая в город.

[¶7] One event, an event of great importance to both from that point of view, did indeed happen—that was Kitty’s meeting with Vronsky.

> Russian: В этом отношении случилось даже одно очень важное для них обоих событие, именно встреча Кити с Вронским.

[¶8] The old Princess Marya Borissovna, Kitty’s godmother, who had always been very fond of her, had insisted on seeing her. Kitty, though she did not go into society at all on account of her condition, went with her father to see the venerable old lady, and there met Vronsky.

> Russian: Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с отцом к почтенной старухе и встретила у ней Вронского.

[¶9] The only thing Kitty could reproach herself for at this meeting was that at the instant when she recognized in his civilian dress the features once so familiar to her, her breath failed her, the blood rushed to her heart, and a vivid blush—she felt it—overspread her face. But this lasted only a few seconds. Before her father, who purposely began talking in a loud voice to Vronsky, had finished, she was perfectly ready to look at Vronsky, to speak to him, if necessary, exactly as she spoke to Princess Marya Borissovna, and more than that, to do so in such a way that everything to the faintest intonation and smile would have been approved by her husband, whose unseen presence she seemed to feel about her at that instant.

> Russian: Кити при этой встрече могла упрекнуть себя только в том, что на мгновение, когда она узнала в штатском платье столь знакомые ей когда-то черты, у ней прервалось дыхание, кровь прилила к сердцу, и яркая краска, она чувствовала это, выступила на лицо. Но это продолжалось лишь несколько секунд. Еще отец, нарочно громко заговоривший с Вронским, не кончил своего разговора, как она была уже вполне готова смотреть на Вронского, говорить с ним, если нужно, точно так же, как она говорила с княгиней Марьей Борисовной, и, главное, так, чтобы всё до последней интонации и улыбки было одобрено мужем, которого невидимое присутствие она как будто чувствовала над собой в эту минуту.

[¶10] She said a few words to him, even smiled serenely at his joke about the elections, which he called “our parliament.” (She had to smile to show she saw the joke.) But she turned away immediately to Princess Marya Borissovna, and did not once glance at him till he got up to go; then she looked at him, but evidently only because it would be uncivil not to look at a man when he is saying good-bye.

> Russian: Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась на его шутку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться, чтобы показать, что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к княгине Марье Борисовне и ни разу не взглянула на него, пока он не встал прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только потому, что неучтиво не смотреть на человека, когда он кланяется.

[¶11] She was grateful to her father for saying nothing to her about their meeting Vronsky, but she saw by his special warmth to her after the visit during their usual walk that he was pleased with her. She was pleased with herself. She had not expected she would have had the power, while keeping somewhere in the bottom of her heart all the memories of her old feeling for Vronsky, not only to seem but to be perfectly indifferent and composed with him.

> Russian: Она благодарна была отцу за то, что он ничего не сказал ей о встрече с Вронским; но она видела по особенной нежности его после визита, во время обычной прогулки, что он был доволен ею. Она сама была довольна собою. Она никак не ожидала, чтоб у нее нашлась эта сила задержать где-то в глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.

[¶12] Levin flushed a great deal more than she when she told him she had met Vronsky at Princess Marya Borissovna’s. It was very hard for her to tell him this, but still harder to go on speaking of the details of the meeting, as he did not question her, but simply gazed at her with a frown.

> Russian: Левин покраснел гораздо больше ее, когда она сказала ему, что встретила Вронского у княгини Марьи Борисовны. Ей очень трудно было сказать это ему, но еще труднее было продолжать говорить о подробностях встречи, так как он не спрашивал ее, а только нахмурившись смотрел на нее.

[¶13] “I am very sorry you weren’t there,” she said. “Not that you weren’t in the room ... I couldn’t have been so natural in your presence ... I am blushing now much more, much, much more,” she said, blushing till the tears came into her eyes. “But that you couldn’t see through a crack.”

> Russian: — Мне очень жаль, что тебя не было, — сказала она. — Не то, что тебя не было в комнате... я бы не была так естественна при тебе... Я теперь краснею гораздо больше, гораздо, гораздо больше, — говорила она, краснея до слез. — Но что ты не мог видеть в щелку.

[¶14] The truthful eyes told Levin that she was satisfied with herself, and in spite of her blushing he was quickly reassured and began questioning her, which was all she wanted. When he had heard everything, even to the detail that for the first second she could not help flushing, but that afterwards she was just as direct and as much at her ease as with any chance acquaintance, Levin was quite happy again and said he was glad of it, and would not now behave as stupidly as he had done at the election, but would try the first time he met Vronsky to be as friendly as possible.

> Russian: Правдивые глаза сказали Левину, что она была довольна собою, и он, несмотря на то, что она краснела, тотчас же успокоился, и стал расспрашивать ее, чего только она и хотела. Когда он узнал всё, даже до той подробности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин совершенно повеселел и сказал, что он очень рад этому и теперь уже не поступит так глупо, как на выборах, а постарается при первой встрече с Вронским быть как можно дружелюбнее.

[¶15] “It’s so wretched to feel that there’s a man almost an enemy whom it’s painful to meet,” said Levin. “I’m very, very glad.”

> Russian: — Так мучительно думать, что есть человек почти враг, с которым тяжело встречаться, — сказал Левин. — Я очень, очень рад.

## 191. Part Seven · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/191/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/191/#p-N

[¶0] “Go, please, go then and call on the Bols,” Kitty said to her husband, when he came in to see her at eleven o’clock before going out. “I know you are dining at the club; papa put down your name. But what are you going to do in the morning?”

> Russian: — Так заезжай, пожалуйста, к Болям, — сказала Кити мужу, когда он в одиннадцать часов, пред тем как уехать из дома, зашел к ней. — Я знаю, что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал. А утро что ты делаешь?

[¶1] “I am only going to Katavasov,” answered Levin.

> Russian: — Я к Катавасову только, — отвечал Левин.

[¶2] “Why so early?”

> Russian: — Что же так рано?

[¶3] “He promised to introduce me to Metrov. I wanted to talk to him about my work. He’s a distinguished scientific man from Petersburg,” said Levin.

> Russian: — Он обещал меня познакомить с Метровым. Мне хотелось поговорить с ним о моей работе, это известный ученый петербургский, — сказал Левин.

[¶4] “Yes; wasn’t it his article you were praising so? Well, and after that?” said Kitty.

> Russian: — Да, это его статью ты так хвалил? Ну, а потом? — сказала Кити.

[¶5] “I shall go to the court, perhaps, about my sister’s business.”

> Russian: — Еще в суд, может быть, заеду по делу сестры.

[¶6] “And the concert?” she queried.

> Russian: — А в концерт? — спросила она.

[¶7] “I shan’t go there all alone.”

> Russian: — Да что я поеду один!

[¶8] “No? do go; there are going to be some new things.... That interested you so. I should certainly go.”

> Russian: — Нет, поезжай; там дают эти новые вещи... Это тебя так интересовало. Я бы непременно поехала.

[¶9] “Well, anyway, I shall come home before dinner,” he said, looking at his watch.

> Russian: — Ну, во всяком случае я заеду домой пред обедом, — сказал он, глядя на часы.

[¶10] “Put on your frock coat, so that you can go straight to call on Countess Bola.”

> Russian: — Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.

[¶11] “But is it absolutely necessary?”

> Russian: — Да разве это непременно нужно?

[¶12] “Oh, absolutely! He has been to see us. Come, what is it? You go in, sit down, talk for five minutes of the weather, get up and go away.”

> Russian: — Ах, непременно! Он был у нас. Ну, что тебе стоит? Заедешь, сядешь, поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.

[¶13] “Oh, you wouldn’t believe it! I’ve got so out of the way of all this that it makes me feel positively ashamed. It’s such a horrible thing to do! A complete outsider walks in, sits down, stays on with nothing to do, wastes their time and worries himself, and walks away!”

> Russian: — Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно. Как это? Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им помешал, себя расстроил и ушел.

[¶14] Kitty laughed.

> Russian: Кити засмеялась.

[¶15] “Why, I suppose you used to pay calls before you were married, didn’t you?”

> Russian: — Да ведь ты делал визиты холостым? — сказала она.

[¶16] “Yes, I did, but I always felt ashamed, and now I’m so out of the way of it that, by Jove! I’d sooner go two days running without my dinner than pay this call! One’s so ashamed! I feel all the while that they’re annoyed, that they’re saying, ‘What has he come for?’”

> Russian: — Делал, но всегда бывало совестно, а теперь так отвык, что, ей Богу, лучше два дня не обедать вместо этого визита. Так совестно! Мне всё кажется, что они обидятся, скажут: зачем это ты приходил без дела?

[¶17] “No, they won’t. I’ll answer for that,” said Kitty, looking into his face with a laugh. She took his hand. “Well, good-bye.... Do go, please.”

> Russian: — Нет, не обидятся. Уж я за это тебе отвечаю, — сказала Кити, со смехом глядя на его лицо. Она взяла его за руку. — Ну, прощай... Поезжай, пожалуйста.

[¶18] He was just going out after kissing his wife’s hand, when she stopped him.

> Russian: Он уже хотел уходить, поцеловав руку жены, когда она остановила его.

[¶19] “Kostya, do you know I’ve only fifty roubles left?”

> Russian: — Костя, ты знаешь, что у меня уж остается только пятьдесят рублей.

[¶20] “Oh, all right, I’ll go to the bank and get some. How much?” he said, with the expression of dissatisfaction she knew so well.

> Russian: — Ну что ж, я заеду возьму из Банка. Сколько? — сказал он с знакомым ей выражением неудовольствия.

[¶21] “No, wait a minute.” She held his hand. “Let’s talk about it, it worries me. I seem to spend nothing unnecessary, but money seems to fly away simply. We don’t manage well, somehow.”

> Russian: — Нет, ты постой. — Она удержала его за руку. — Поговорим, меня это беспокоит. Я, кажется, ничего лишнего не плачу, а деньги так и плывут. Что-нибудь мы не так делаем.

[¶22] “Oh, it’s all right,” he said with a little cough, looking at her from under his brows.

> Russian: — Нисколько, — сказал он, откашливаясь и глядя на нее исподлобья.

[¶23] That cough she knew well. It was a sign of intense dissatisfaction, not with her, but with himself. He certainly was displeased not at so much money being spent, but at being reminded of what he, knowing something was unsatisfactory, wanted to forget.

> Russian: Это откашливанье она знала. Это был признак его сильного недовольства, не на нее, а на самого себя. Он действительно был недоволен, но не тем, что денег вышло много, а что ему напоминают то, о чем он, зная, что в этом что-то неладно, желает забыть.

[¶24] “I have told Sokolov to sell the wheat, and to borrow an advance on the mill. We shall have money enough in any case.”

> Russian: — Я велел Соколову продать пшеницу и за мельницу взять вперед. Деньги будут во всяком случае.

[¶25] “Yes, but I’m afraid that altogether....”

> Russian: — Нет, но я боюсь, что вообще много...

[¶26] “Oh, it’s all right, all right,” he repeated. “Well, good-bye, darling.”

> Russian: — Нисколько, нисколько, — повторял он. — Ну, прощай, душенька.

[¶27] “No, I’m really sorry sometimes that I listened to mamma. How nice it would have been in the country! As it is, I’m worrying you all, and we’re wasting our money.”

> Russian: — Нет, право, я иногда жалею, что послушалась мама. Как бы хорошо было в деревне! А то я вас всех измучала, и деньги мы тратим...

[¶28] “Not at all, not at all. Not once since I’ve been married have I said that things could have been better than they are....”

> Russian: — Нисколько, нисколько. Ни разу еще не было с тех пор, как я женат, чтоб я сказал, что лучше было бы иначе, чем как есть...

[¶29] “Truly?” she said, looking into his eyes.

> Russian: — Правда? — сказала она, глядя ему в глаза.

[¶30] He had said it without thinking, simply to console her. But when he glanced at her and saw those sweet truthful eyes fastened questioningly on him, he repeated it with his whole heart. “I was positively forgetting her,” he thought. And he remembered what was before them, so soon to come.

> Russian: Он сказал это не думая, только чтоб утешить ее. Но когда он, взглянув на нее, увидал, что эти правдивые милые глаза вопросительно устремлены на него, он повторил то же уже от всей души. «Я решительно забываю ее», подумал он. И он вспомнил то, что так скоро ожидало их.

[¶31] “Will it be soon? How do you feel?” he whispered, taking her two hands.

> Russian: — А скоро? Как ты чувствуешь? — прошептал он, взяв ее за обе руки.

[¶32] “I have so often thought so, that now I don’t think about it or know anything about it.”

> Russian: — Я столько раз думала, что теперь ничего не думаю и не знаю.

[¶33] “And you’re not frightened?”

> Russian: — И не страшно?

[¶34] She smiled contemptuously.

> Russian: Она презрительно усмехнулась.

[¶35] “Not the least little bit,” she said.

> Russian: — Ни капельки, — сказала она.

[¶36] “Well, if anything happens, I shall be at Katavasov’s.”

> Russian: — Так если что, я буду у Катавасова.

[¶37] “No, nothing will happen, and don’t think about it. I’m going for a walk on the boulevard with papa. We’re going to see Dolly. I shall expect you before dinner. Oh, yes! Do you know that Dolly’s position is becoming utterly impossible? She’s in debt all round; she hasn’t a penny. We were talking yesterday with mamma and Arseny” (this was her sister’s husband Lvov), “and we determined to send you with him to talk to Stiva. It’s really unbearable. One can’t speak to papa about it.... But if you and he....”

> Russian: — Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар. Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положение Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у нее нет. Мы вчера говорили с мама и с Арсением (так она звала мужа сестры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно невозможно. С папа нельзя говорить об этом... Но если бы ты и он...

[¶38] “Why, what can we do?” said Levin.

> Russian: — Ну что же мы можем? — сказал Левин.

[¶39] “You’ll be at Arseny’s, anyway; talk to him, he will tell what we decided.”

> Russian: — Всё-таки ты будешь у Арсения, поговори с ним; он тебе скажет, что мы решили.

[¶40] “Oh, I agree to everything Arseny thinks beforehand. I’ll go and see him. By the way, if I do go to the concert, I’ll go with Natalia. Well, good-bye.”

> Russian: — Ну, с Арсением я вперед на всё согласен. Так я заеду к нему. Кстати, если в концерт, то я с Натали и поеду. Ну, прощай.

[¶41] On the steps Levin was stopped by his old servant Kouzma, who had been with him before his marriage, and now looked after their household in town.

> Russian: На крыльце старый, еще холостой жизни слуга Кузьма, заведывавший городским хозяйством, остановил Левина.

[¶42] “Beauty” (that was the left shaft-horse brought up from the country) “has been badly shod and is quite lame,” he said. “What does your honor wish to be done?”

> Russian: — Красавчика (это была лошадь, левая дышловая, приведенная из деревни) перековали, а всё хромает, — сказал он. — Как прикажете?

[¶43] During the first part of their stay in Moscow, Levin had used his own horses brought up from the country. He had tried to arrange this part of their expenses in the best and cheapest way possible; but it appeared that their own horses came dearer than hired horses, and they still hired too.

> Russian: Первое время в Москве Левина занимали лошади, приведенные из деревни. Ему хотелось устроить эту часть как можно лучше и дешевле; но оказалось, что свои лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика всё-таки брали.

[¶44] “Send for the veterinary, there may be a bruise.”

> Russian: — Вели за коновалом послать, наминка, может быть.

[¶45] “And for Katerina Alexandrovna?” asked Kouzma.

> Russian: — Ну, а для Катерины Александровны? — спросил Кузьма.

[¶46] Levin was not by now struck as he had been at first by the fact that to get from one end of Moscow to the other he had to have two powerful horses put into a heavy carriage, to take the carriage three miles through the snowy slush and to keep it standing there four hours, paying five roubles every time. Now it seemed quite natural.

> Russian: Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве, что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному месиву четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять рублей. Теперь уже это казалось ему натурально.

[¶47] “Hire a pair for our carriage from the jobmaster,” said he.

> Russian: — Вели извозчику привести пару в нашу карету, — сказал он.

[¶48] “Yes, sir.”

> Russian: — Слушаю-с.

[¶49] And so, simply and easily, thanks to the facilities of town life, Levin settled a question which, in the country, would have called for so much personal trouble and exertion, and going out onto the steps, he called a sledge, sat down, and drove to Nikitsky. On the way he thought no more of money, but mused on the introduction that awaited him to the Petersburg savant, a writer on sociology, and what he would say to him about his book.

> Russian: И, так просто и легко разрешив, благодаря городским условиям, затруднение, которое в деревне потребовало бы столько личного труда и внимания, Левин вышел на крыльцо и, кликнув извозчика, сел и поехал на Никитскую. Дорогой он уже не думал о деньгах, а размышлял о том, как он познакомится с петербургским ученым, занимающимся социологией, и будет говорить с ним о своей книге.

[¶50] Only during the first days of his stay in Moscow Levin had been struck by the expenditure, strange to one living in the country, unproductive but inevitable, that was expected of him on every side. But by now he had grown used to it. That had happened to him in this matter which is said to happen to drunkards—the first glass sticks in the throat, the second flies down like a hawk, but after the third they’re like tiny little birds. When Levin had changed his first hundred-rouble note to pay for liveries for his footmen and hall-porter he could not help reflecting that these liveries were of no use to anyone—but they were indubitably necessary, to judge by the amazement of the princess and Kitty when he suggested that they might do without liveries,—that these liveries would cost the wages of two laborers for the summer, that is, would pay for about three hundred working days from Easter to Ash Wednesday, and each a day of hard work from early morning to late evening—and that hundred-rouble note did stick in his throat. But the next note, changed to pay for providing a dinner for their relations, that cost twenty-eight roubles, though it did excite in Levin the reflection that twenty-eight roubles meant nine measures of oats, which men would with groans and sweat have reaped and bound and thrashed and winnowed and sifted and sown,—this next one he parted with more easily. And now the notes he changed no longer aroused such reflections, and they flew off like little birds. Whether the labor devoted to obtaining the money corresponded to the pleasure given by what was bought with it, was a consideration he had long ago dismissed. His business calculation that there was a certain price below which he could not sell certain grain was forgotten too. The rye, for the price of which he had so long held out, had been sold for fifty kopecks a measure cheaper than it had been fetching a month ago. Even the consideration that with such an expenditure he could not go on living for a year without debt, that even had no force. Only one thing was essential: to have money in the bank, without inquiring where it came from, so as to know that one had the wherewithal to buy meat for tomorrow. And this condition had hitherto been fulfilled; he had always had the money in the bank. But now the money in the bank had gone, and he could not quite tell where to get the next installment. And this it was which, at the moment when Kitty had mentioned money, had disturbed him; but he had no time to think about it. He drove off, thinking of Katavasov and the meeting with Metrov that was before him.

> Russian: Только в самое первое время в Москве те странные деревенскому жителю, непроизводительные, но неизбежные расходы, которые потребовались от него со всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним. С ним случилось в этом отношении то, что, говорят, случается с пьяницами: первая рюмка — колòм, вторая соколòм, а после третьей — мелкими пташечками. Когда Левин разменял первую сторублевую бумажку на покупку ливрей лакею и швейцару, он невольно сообразил, что эти никому ненужные ливреи, но неизбежно необходимые, судя по тому, как удивились княгиня и Кити при намеке, что без ливреи можно обойтись, — что эти ливреи будут стоить двух летних работников, то есть около трехсот рабочих дней от Святой до заговень, и каждый день тяжкой работы с раннего утра до позднего вечера, — и эта сторублевая бумажка еще шла колòм. Но следующая, размененная на покупку провизии к обеду для родных, стоившей двадцать восемь рублей, хотя и вызвала в Левине воспоминание о том, что двадцать восемь рублей — это девять четвертей овса, который, потея и кряхтя, косили, вязали, молотили, веяли, подсевали и насыпали, — эта следующая пошла всё-таки легче. А теперь размениваемые бумажки уже давно не вызывали таких соображений и летели мелкими пташечками. Соответствует ли труд, положенный на приобретение денег, тому удовольствию, которое доставляет покупаемое на них, это соображение уж давно было потеряно. Расчет хозяйственный о том, что есть известная цена, ниже которой нельзя продать известный хлеб, тоже был забыт. Рожь, цену на которую он так долго выдерживал, была продана пятьюдесятью копейками на четверть дешевле, чем за нее давали месяц тому назад. Даже и расчет, что при таких расходах невозможно будет прожить весь год без долга, — и этот расчет уже не имел никакого значения. Только одно требовалось: иметь деньги в Банке, не спрашивая, откуда они, так, чтобы знать всегда, на что завтра купить говядины. И этот расчет до сих пор у него соблюдался: у него всегда были деньги в Банке. Но теперь деньги в Банке вышли, и он не знал хорошенько, откуда взять их. И это-то на минуту, когда Кити напомнила о деньгах, расстроило его; но ему некогда было думать об этом. Он ехал, размышляя о Катавасове и предстоящем знакомстве с Метровым.

## 192. Part Seven · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/192/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/192/#p-N

[¶0] Levin had on this visit to town seen a great deal of his old friend at the university, Professor Katavasov, whom he had not seen since his marriage. He liked in Katavasov the clearness and simplicity of his conception of life. Levin thought that the clearness of Katavasov’s conception of life was due to the poverty of his nature; Katavasov thought that the disconnectedness of Levin’s ideas was due to his lack of intellectual discipline; but Levin enjoyed Katavasov’s clearness, and Katavasov enjoyed the abundance of Levin’s untrained ideas, and they liked to meet and to discuss.

> Russian: Левин в этот свой приезд сошелся опять близко с бывшим товарищем по университету, профессором Катаваcовым, с которым он не видался со времени своей женитьбы. Катавасов был ему приятен ясностию и простотой своего миросозерцания. Левин думал, что ясность миросозерцания Катавасова вытекала из бедности его натуры, Катавасов же думал, что непоследовательность мысли Левина вытекала из недостатка дисциплины его ума; но ясность Катавасова была приятна Левину, и обилие недисциплинованных мыслей Левина было приятно Катавасову, и они любили встречаться и спорить.

[¶1] Levin had read Katavasov some parts of his book, and he had liked them. On the previous day Katavasov had met Levin at a public lecture and told him that the celebrated Metrov, whose article Levin had so much liked, was in Moscow, that he had been much interested by what Katavasov had told him about Levin’s work, and that he was coming to see him tomorrow at eleven, and would be very glad to make Levin’s acquaintance.

> Russian: Левин читал Катавасову некоторые места из своего сочинения, и они понравились ему. Вчера, встретив Левина на публичной лекции, Катавасов сказал ему, что известный Метров, которого статья так понравилась Левину, находится в Москве и очень заинтересован тем, что ему сказал Катавасов о работе Левина, и что Метров будет у него завтра в одиннадцать часов и очень рад познакомиться с ним.

[¶2] “You’re positively a reformed character, I’m glad to see,” said Katavasov, meeting Levin in the little drawing-room. “I heard the bell and thought: Impossible that it can be he at the exact time!... Well, what do you say to the Montenegrins now? They’re a race of warriors.”

> Russian: — Решительно исправляетесь, батюшка, приятно видеть, — сказал Катавасов, встречая Левина в маленькой гостиной. — Я слышу звонок и думаю: не может быть, чтобы во-время... Ну что, каковы Черногорцы? По породе воины.

[¶3] “Why, what’s happened?” asked Levin.

> Russian: — А что? — спросил Левин.

[¶4] Katavasov in a few words told him the last piece of news from the war, and going into his study, introduced Levin to a short, thick-set man of pleasant appearance. This was Metrov. The conversation touched for a brief space on politics and on how recent events were looked at in the higher spheres in Petersburg. Metrov repeated a saying that had reached him through a most trustworthy source, reported as having been uttered on this subject by the Tsar and one of the ministers. Katavasov had heard also on excellent authority that the Tsar had said something quite different. Levin tried to imagine circumstances in which both sayings might have been uttered, and the conversation on that topic dropped.

> Russian: Катавасов в коротких словах передал ему последнее известие и, войдя в кабинет, познакомил Левина с невысоким, плотным, очень приятной наружности человеком. Это был Метров. Разговор остановился на короткое время на политике и на том, как смотрят в высших сферах в Петербурге на последние события. Метров передал известные ему из верного источника слова, будто бы сказанные по этому случаю Государем и одним из министров. Катавасов же слышал тоже за верное, что Государь сказал совсем другое. Левин постарался придумать такое положение, в котором и те и другие слова могли быть сказаны, и разговор на эту тему прекратился.

[¶5] “Yes, here he’s written almost a book on the natural conditions of the laborer in relation to the land,” said Katavasov; “I’m not a specialist, but I, as a natural science man, was pleased at his not taking mankind as something outside biological laws; but, on the contrary, seeing his dependence on his surroundings, and in that dependence seeking the laws of his development.”

> Russian: — Да вот написал почти книгу об естественных условиях рабочего в отношении к земле, — сказал Катавасов. — Я не специалист, но мне понравилось, как естественнику, то, что он не берет человечества как чего-то вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость его от среды и в этой зависимости отыскивает законы развития.

[¶6] “That’s very interesting,” said Metrov.

> Russian: — Это очень интересно, — сказал Метров.

[¶7] “What I began precisely was to write a book on agriculture; but studying the chief instrument of agriculture, the laborer,” said Levin, reddening, “I could not help coming to quite unexpected results.”

> Russian: — Я собственно начал писать сельскохозяйственную книгу, но невольно, занявшись главным орудием сельского хозяйства, рабочим, — сказал Левин краснея, — пришел к результатам совершенно неожиданным.

[¶8] And Levin began carefully, as it were, feeling his ground, to expound his views. He knew Metrov had written an article against the generally accepted theory of political economy, but to what extent he could reckon on his sympathy with his own new views he did not know and could not guess from the clever and serene face of the learned man.

> Russian: И Левин стал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд. Он знал, что Метров написал статью против общепринятого политико-экономического учения, но до какой степени он мог надеяться на сочувствие в нем к своим новым взглядам, он не знал и не мог догадаться по умному и спокойному лицу ученого.

[¶9] “But in what do you see the special characteristics of the Russian laborer?” said Metrov; “in his biological characteristics, so to speak, or in the condition in which he is placed?”

> Russian: — Но в чем же вы видите особенные свойства русского рабочего? — сказал Метров. — В зоологических, так сказать, его свойствах или в тех условиях, в которых он находится?

[¶10] Levin saw that there was an idea underlying this question with which he did not agree. But he went on explaining his own idea that the Russian laborer has a quite special view of the land, different from that of other people; and to support this proposition he made haste to add that in his opinion this attitude of the Russian peasant was due to the consciousness of his vocation to people vast unoccupied expanses in the East.

> Russian: Левин видел, что в вопросе этом уже высказывалась мысль, с которою он был несогласен; но он продолжал излагать свою мысль, состоящую в том, что русский рабочий имеет совершенно особенный от других народов взгляд на землю. И чтобы доказать это положение, он поторопился прибавить, что, по его мнению, этот взгляд Русского народа вытекает из сознания им своего призвания заселить огромные, незанятые пространства на востоке.

[¶11] “One may easily be led into error in basing any conclusion on the general vocation of a people,” said Metrov, interrupting Levin. “The condition of the laborer will always depend on his relation to the land and to capital.”

> Russian: — Легко быть введену в заблуждение, делая заключение об общем призвании народа, — сказал Метров, перебивая Левина. — Состояние рабочего всегда будет зависеть от его отношения к земле и капиталу.

[¶12] And without letting Levin finish explaining his idea, Metrov began expounding to him the special point of his own theory.

> Russian: И уже не давая Левину досказать свою мысль, Метров начал излагать ему особенность своего учения.

[¶13] In what the point of his theory lay, Levin did not understand, because he did not take the trouble to understand. He saw that Metrov, like other people, in spite of his own article, in which he had attacked the current theory of political economy, looked at the position of the Russian peasant simply from the point of view of capital, wages, and rent. He would indeed have been obliged to admit that in the eastern—much the larger—part of Russia rent was as yet nil, that for nine-tenths of the eighty millions of the Russian peasants wages took the form simply of food provided for themselves, and that capital does not so far exist except in the form of the most primitive tools. Yet it was only from that point of view that he considered every laborer, though in many points he differed from the economists and had his own theory of the wage-fund, which he expounded to Levin.

> Russian: В чем состояла особенность его учения, Левин не понял, потому что и не трудился понимать: он видел, что Метров, так же как и другие, несмотря на свою статью, в которой он опровергал учение экономистов, смотрел всё-таки на положение русского рабочего только с точки зрения капитала, заработной платы и ренты. Хотя он и должен был признать, что в восточной, самой большой части России рента еще нуль, что заработная плата выражается для девяти десятых восьмидесятимиллионного русского населения только пропитанием самих себя и что капитал еще не существует иначе, как в виде самых первобытных орудий, но он только с этой точки зрения рассматривал всякого рабочего, хотя во многом и не соглашался с экономистами и имел свою новую теорию о заработной плате, которую он и изложил Левину.

[¶14] Levin listened reluctantly, and at first made objections. He would have liked to interrupt Metrov, to explain his own thought, which in his opinion would have rendered further exposition of Metrov’s theories superfluous. But later on, feeling convinced that they looked at the matter so differently, that they could never understand one another, he did not even oppose his statements, but simply listened. Although what Metrov was saying was by now utterly devoid of interest for him, he yet experienced a certain satisfaction in listening to him. It flattered his vanity that such a learned man should explain his ideas to him so eagerly, with such intensity and confidence in Levin’s understanding of the subject, sometimes with a mere hint referring him to a whole aspect of the subject. He put this down to his own credit, unaware that Metrov, who had already discussed his theory over and over again with all his intimate friends, talked of it with special eagerness to every new person, and in general was eager to talk to anyone of any subject that interested him, even if still obscure to himself.

> Russian: Левин слушал неохотно и сначала возражал. Ему хотелось перебить Метрова, чтобы сказать свою мысль, которая, по его мнению, должна была сделать излишним дальнейшее изложение. Но потом, убедившись, что они до такой степени различно смотрят на дело, что никогда не поймут друг друга, он уже и не противоречил и только слушал. Несмотря на то, что ему теперь уж вовсе не было интересно то, что говорил Метров, он испытывал однако некоторое удовольствие, слушая его. Самолюбие его было польщено тем, что такой ученый человек так охотно, с таким вниманием и доверием к знанию предмета Левиным, иногда одним намеком указывая на целую сторону дела, высказывал ему свои мысли. Он приписывал это своему достоинству, не зная того, что Метров, переговорив со всеми своими близкими, особенно охотно говорил об этом предмете с каждым новым человеком, да и вообще охотно говорил со всеми о занимавшем его, неясном еще ему самому предмете.

[¶15] “We are late though,” said Katavasov, looking at his watch directly Metrov had finished his discourse.

> Russian: — Однако мы опоздаем, — сказал Катавасов, взглянув на часы, как только Метров кончил свое изложение.

[¶16] “Yes, there’s a meeting of the Society of Amateurs today in commemoration of the jubilee of Svintitch,” said Katavasov in answer to Levin’s inquiry. “Pyotr Ivanovitch and I were going. I’ve promised to deliver an address on his labors in zoology. Come along with us, it’s very interesting.”

> Russian: — Да, нынче заседание в Обществе Любителей в память пятидесятилетнего юбилея Свинтича, — сказал Катавасов на вопрос Левина. — Мы собирались с Петром Иванычем. Я обещал прочесть об его трудах по зоологии. Поедем с нами, очень интересно.

[¶17] “Yes, and indeed it’s time to start,” said Metrov. “Come with us, and from there, if you care to, come to my place. I should very much like to hear your work.”

> Russian: — Да, и в самом деле пора, — сказал Метров. — Поедемте с нами, а оттуда, если угодно, ко мне. Я бы очень желал прослушать ваш труд.

[¶18] “Oh, no! It’s no good yet, it’s unfinished. But I shall be very glad to go to the meeting.”

> Russian: — Нет, что ж. Это так еще, не кончено. Но в заседание я очень рад.

[¶19] “I say, friends, have you heard? He has handed in the separate report,” Katavasov called from the other room, where he was putting on his frock coat.

> Russian: — Что ж, батюшка, слышали?. Подал отдельное мнение, — сказал Катавасов, в другой комнате надевавший фрак.

[¶20] And a conversation sprang up upon the university question, which was a very important event that winter in Moscow. Three old professors in the council had not accepted the opinion of the younger professors. The young ones had registered a separate resolution. This, in the judgment of some people, was monstrous, in the judgment of others it was the simplest and most just thing to do, and the professors were split up into two parties.

> Russian: И начался разговор об университетском вопросе. Университетский вопрос был очень важным событием в эту зиму в Москве. Три старые профессора в совете не приняли мнения молодых; молодые подали отдельное мнение. Мнение это, по суждению одних, было ужасное, по суждению других, было самое простое и справедливое мнение, и профессора разделились на две партии.

[¶21] One party, to which Katavasov belonged, saw in the opposite party a scoundrelly betrayal and treachery, while the opposite party saw in them childishness and lack of respect for the authorities. Levin, though he did not belong to the university, had several times already during his stay in Moscow heard and talked about this matter, and had his own opinion on the subject. He took part in the conversation that was continued in the street, as they all three walked to the buildings of the old university.

> Russian: Одни, к которым принадлежал Катавасов, видели в противной стороне подлый донос и обман; другие — мальчишество и неуважение к авторитетам. Левин, хотя и не принадлежавший к университету, несколько раз уже в свою бытность в Москве слышал и говорил об этом деле и имел свое составленное на этот счет мнение; он принял участие в разговоре, продолжавшемся и на улице, пока все трое дошли до здания Старого Университета.

[¶22] The meeting had already begun. Round the cloth-covered table, at which Katavasov and Metrov seated themselves, there were some half-dozen persons, and one of these was bending close over a manuscript, reading something aloud. Levin sat down in one of the empty chairs that were standing round the table, and in a whisper asked a student sitting near what was being read. The student, eyeing Levin with displeasure, said:

> Russian: Заседание уже началось. У стола, покрытого сукном, за который сели Катавасов и Метров, сидело шесть человек, и один из них, близко пригибаясь к рукописи, читал что-то. Левин сел на один из пустых стульев, стоявших вокруг стола, и шопотом спросил у сидевшего тут студента, что читают. Студент, недовольно оглядев Левина, сказал:

[¶23] “Biography.”

> Russian: — Биография.

[¶24] Though Levin was not interested in the biography, he could not help listening, and learned some new and interesting facts about the life of the distinguished man of science.

> Russian: Хотя Левин и не интересовался биографией ученого, но невольно слушал и узнал кое-что интересного и нового о жизни знаменитого ученого.

[¶25] When the reader had finished, the chairman thanked him and read some verses of the poet Ment sent him on the jubilee, and said a few words by way of thanks to the poet. Then Katavasov in his loud, ringing voice read his address on the scientific labors of the man whose jubilee was being kept.

> Russian: Когда чтец кончил, председатель поблагодарил его и прочел присланные ему стихи поэта Мента на этот юбилей и несколько слов в благодарность стихотворцу. Потом Катавасов своим громким, крикливым голосом прочел свою записку об ученых трудах юбиляра.

[¶26] When Katavasov had finished, Levin looked at his watch, saw it was past one, and thought that there would not be time before the concert to read Metrov his book, and indeed, he did not now care to do so. During the reading he had thought over their conversation. He saw distinctly now that though Metrov’s ideas might perhaps have value, his own ideas had a value too, and their ideas could only be made clear and lead to something if each worked separately in his chosen path, and that nothing would be gained by putting their ideas together. And having made up his mind to refuse Metrov’s invitation, Levin went up to him at the end of the meeting. Metrov introduced Levin to the chairman, with whom he was talking of the political news. Metrov told the chairman what he had already told Levin, and Levin made the same remarks on his news that he had already made that morning, but for the sake of variety he expressed also a new opinion which had only just struck him. After that the conversation turned again on the university question. As Levin had already heard it all, he made haste to tell Metrov that he was sorry he could not take advantage of his invitation, took leave, and drove to Lvov’s.

> Russian: Когда Катавасов кончил, Левин посмотрел на часы, увидал, что уже второй час, и подумал, что он не успеет до концерта прочесть Метрову свое сочинение, да теперь ему уж и не хотелось этого. Он во время чтения думал тоже о бывшем разговоре. Ему теперь ясно было, что хотя мысли Метрова, может быть, и имеют значение, но и его мысли также имеют значение; мысли эти могут уясниться и привести к чему-нибудь, только когда каждый будет отдельно работать на избранном пути, а из сообщения этих мыслей ничего выйти не может. И, решившись отказаться от приглашения Метрова, Левин в конце заседания подошел к нему. Метров познакомил Левина с председателем, с которым он говорил о политической новости. При этом Метров рассказал председателю то же, что он рассказывал Левину, а Левин сделал те же замечания, которые он уже делал нынче утром, но для разнообразия высказал и свое новое мнение, которое тут же пришло ему в голову. После этого начался разговор опять об университетском вопросе. Так как Левин уже всё это слышал, он поторопился сказать Метрову, что сожалеет, что не может воспользоваться его приглашением, раскланялся и поехал ко Львову.

## 193. Part Seven · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/193/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/193/#p-N

[¶0] Lvov, the husband of Natalia, Kitty’s sister, had spent all his life in foreign capitals, where he had been educated, and had been in the diplomatic service.

> Russian: Львов, женатый на Натали, сестре Кити, всю свою жизнь провел в столицах и за границей, где он и воспитывался и служил дипломатом.

[¶1] During the previous year he had left the diplomatic service, not owing to any “unpleasantness” (he never had any “unpleasantness” with anyone), and was transferred to the department of the court of the palace in Moscow, in order to give his two boys the best education possible.

> Russian: В прошлом году он оставил дипломатическую службу, не по неприятности (у него никогда ни с кем не бывало неприятностей), и перешел на службу в дворцовое ведомство в Москву, для того чтобы дать наилучшее воспитание своим двум мальчикам.

[¶2] In spite of the striking contrast in their habits and views and the fact that Lvov was older than Levin, they had seen a great deal of one another that winter, and had taken a great liking to each other.

> Russian: Несмотря на самую резкую противоположность в привычках и во взглядах и на то, что Львов был старше Левина, они в эту зиму очень сошлись и полюбили друг друга.

[¶3] Lvov was at home, and Levin went in to him unannounced.

> Russian: Львов был дома, и Левин без доклада вошел к нему.

[¶4] Lvov, in a house coat with a belt and in chamois leather shoes, was sitting in an armchair, and with a pince-nez with blue glasses he was reading a book that stood on a reading desk, while in his beautiful hand he held a half-burned cigarette daintily away from him.

> Russian: Львов в домашнем сюртуке с поясом, в замшевых ботинках сидел на кресле и в pince-nez с синими стеклами читал книгу, стоявшую на пюпитре, осторожно на отлете держа красивою рукой до половины испеплившуюся сигару.

[¶5] His handsome, delicate, and still youthful-looking face, to which his curly, glistening silvery hair gave a still more aristocratic air, lighted up with a smile when he saw Levin.

> Russian: Прекрасное, тонкое и молодое еще лицо его, которому курчавые, блестящие серебряные волосы придавали еще более породистое выражение, просияло улыбкой, когда он увидел Левина.

[¶6] “Capital! I was meaning to send to you. How’s Kitty? Sit here, it’s more comfortable.” He got up and pushed up a rocking chair. “Have you read the last circular in the _Journal de St. Pétersbourg?_ I think it’s excellent,” he said, with a slight French accent.

> Russian: — Отлично! А я хотел к вам посылать. Ну, что Кити? Садитесь сюда, спокойнее... — Он встал и подвинул качалку. — Читали последний циркуляр в Journal de St.-Pétersbourg? Я нахожу прекрасно, — сказал он с несколько французским акцентом.

[¶7] Levin told him what he had heard from Katavasov was being said in Petersburg, and after talking a little about politics, he told him of his interview with Metrov, and the learned society’s meeting. To Lvov it was very interesting.

> Russian: Левин рассказал слышанное от Катавасова о том, что говорят в Петербурге и, поговорив о политике, рассказал про свое знакомство с Метровым и поездку в заседание. Львова это очень заинтересовало.

[¶8] “That’s what I envy you, that you are able to mix in these interesting scientific circles,” he said. And as he talked, he passed as usual into French, which was easier to him. “It’s true I haven’t the time for it. My official work and the children leave me no time; and then I’m not ashamed to own that my education has been too defective.”

> Russian: — Вот я завидую вам, что у вас есть входы в этот интересный ученый мир, — сказал он. И, разговорившись, как обыкновенно, тотчас же перешел на более удобный ему французский язык. — Правда, что мне и некогда. Моя и служба и занятия детьми лишают меня этого; а потом я не стыжусь сказать, что мое образование слишком недостаточно.

[¶9] “That I don’t believe,” said Levin with a smile, feeling, as he always did, touched at Lvov’s low opinion of himself, which was not in the least put on from a desire to seem or to be modest, but was absolutely sincere.

> Russian: — Этого я не думаю, — сказал Левин с улыбкой и, как всегда, умиляясь на его низкое мнение о себе, отнюдь не напущенное на себя из желания казаться или даже быть скромным, но совершенно искреннее.

[¶10] “Oh, yes, indeed! I feel now how badly educated I am. To educate my children I positively have to look up a great deal, and in fact simply to study myself. For it’s not enough to have teachers, there must be someone to look after them, just as on your land you want laborers and an overseer. See what I’m reading”—he pointed to Buslaev’s _Grammar_ on the desk—“it’s expected of Misha, and it’s so difficult.... Come, explain to me.... Here he says....”

> Russian: — Ах, как же! Я теперь чувствую, как я мало образован. Мне для воспитания детей даже нужно много освежить в памяти и просто выучиться. Потому что мало того, чтобы были учителя, нужно, чтобы был наблюдатель, как в вашем хозяйстве нужны работники и надсмотрщик. Вот я читаю — он показал грамматику Буслаева, лежавшую на пюпитре — требуют от Миши, и это так трудно... Ну вот объясните мне. Здесь он говорит...

[¶11] Levin tried to explain to him that it couldn’t be understood, but that it had to be taught; but Lvov would not agree with him.

> Russian: Левин хотел объяснить ему, что понять этого нельзя, а надо учить; но Львов не соглашался с ним.

[¶12] “Oh, you’re laughing at it!”

> Russian: — Да, вот вы над этим смеетесь!

[¶13] “On the contrary, you can’t imagine how, when I look at you, I’m always learning the task that lies before me, that is the education of one’s children.”

> Russian: — Напротив, вы не можете себе представить, как, глядя на вас, я всегда учусь тому, что мне предстоит, именно воспитанию детей.

[¶14] “Well, there’s nothing for you to learn,” said Lvov.

> Russian: — Ну, уж учиться-то нечему, — сказал Львов.

[¶15] “All I know,” said Levin, “is that I have never seen better brought-up children than yours, and I wouldn’t wish for children better than yours.”

> Russian: — Я только знаю, — сказал Левин, — что я не видал лучше воспитанных детей, чем ваши, и не желал бы детей лучше ваших.

[¶16] Lvov visibly tried to restrain the expression of his delight, but he was positively radiant with smiles.

> Russian: Львов, видимо, хотел удержаться, чтобы не высказать своей радости, но так и просиял улыбкой.

[¶17] “If only they’re better than I! That’s all I desire. You don’t know yet all the work,” he said, “with boys who’ve been left like mine to run wild abroad.”

> Russian: — Только бы были лучше меня. Вот всё, чего я желаю. Вы не знаете еще всего труда, — начал он, — с мальчиками, которые, как мои, были запущены этою жизнью за границей.

[¶18] “You’ll catch all that up. They’re such clever children. The great thing is the education of character. That’s what I learn when I look at your children.”

> Russian: — Это всё нагоните. Они такие способные дети. Главное — нравственное воспитание. Вот чему я учусь, глядя на ваших детей.

[¶19] “You talk of the education of character. You can’t imagine how difficult that is! You have hardly succeeded in combating one tendency when others crop up, and the struggle begins again. If one had not a support in religion—you remember we talked about that—no father could bring children up relying on his own strength alone without that help.”

> Russian: — Вы говорите — нравственное воспитание. Нельзя себе представить, как это трудно! Только что вы побороли одну сторону, другие вырастают, и опять борьба. Если не иметь опоры в религии, — помните, мы с вами говорили, — то никакой отец одними своими силами без этой помощи не мог бы воспитывать.

[¶20] This subject, which always interested Levin, was cut short by the entrance of the beauty Natalia Alexandrovna, dressed to go out.

> Russian: Интересовавший всегда Левина разговор этот был прерван вошедшею, одетою уже для выезда, красавицей Натальей Александровной.

[¶21] “I didn’t know you were here,” she said, unmistakably feeling no regret, but a positive pleasure, in interrupting this conversation on a topic she had heard so much of that she was by now weary of it. “Well, how is Kitty? I am dining with you today. I tell you what, Arseny,” she turned to her husband, “you take the carriage.”

> Russian: — А я не знала, что вы здесь, — сказала она, очевидно не только не сожалея, но даже радуясь, что перебила этот давно известный ей и наскучивший разговор. — Ну, что Кити? Я обедаю у вас нынче. Вот что, Арсений, — обратилась она к мужу, — ты возьмешь карету...

[¶22] And the husband and wife began to discuss their arrangements for the day. As the husband had to drive to meet someone on official business, while the wife had to go to the concert and some public meeting of a committee on the Eastern Question, there was a great deal to consider and settle. Levin had to take part in their plans as one of themselves. It was settled that Levin should go with Natalia to the concert and the meeting, and that from there they should send the carriage to the office for Arseny, and he should call for her and take her to Kitty’s; or that, if he had not finished his work, he should send the carriage back and Levin would go with her.

> Russian: И между мужем и женой началось суждение, как они проведут день. Так как мужу надо было ехать встречать кого-то по службе, а жене в концерт и публичное заседание юго-восточного комитета, то надо было много решить и обдумать. Левин, как свой человек, должен был принимать участие в этих планах. Решено было, что Левин поедет с Натали в концерт и на публичное заседание, а оттуда карету пришлют в контору за Арсением, и он заедет за ней и свезет ее к Кити; или же, если он не кончит дел, то пришлет карету, и Левин поедет с нею.

[¶23] “He’s spoiling me,” Lvov said to his wife; “he assures me that our children are splendid, when I know how much that’s bad there is in them.”

> Russian: — Вот он меня портит, — сказал Львов жене, — уверяет меня, что наши дети прекрасные, когда я знаю, что в них столько дурного.

[¶24] “Arseny goes to extremes, I always say,” said his wife. “If you look for perfection, you will never be satisfied. And it’s true, as papa says,—that when we were brought up there was one extreme—we were kept in the basement, while our parents lived in the best rooms; now it’s just the other way—the parents are in the wash house, while the children are in the best rooms. Parents now are not expected to live at all, but to exist altogether for their children.”

> Russian: — Арсений доходит до крайности, я всегда говорю, — сказала жена. — Если искать совершенства, то никогда не будешь доволен. И правду говорит папа, что когда нас воспитывали, была одна крайность — нас держали в антресолях, а родители жили в бельэтаже; теперь напротив — родителей в чулан, а детей в бельэтаж. Родители уж теперь не должны жить, а всё для детей.

[¶25] “Well, what if they like it better?” Lvov said, with his beautiful smile, touching her hand. “Anyone who didn’t know you would think you were a stepmother, not a true mother.”

> Russian: — Что ж, если это приятнее? — сказал Львов, улыбаясь своею красивою улыбкой и дотрогиваясь до ее руки. — Кто тебя не знает, подумает, что ты не мать, а мачеха.

[¶26] “No, extremes are not good in anything,” Natalia said serenely, putting his paper-knife straight in its proper place on the table.

> Russian: — Нет, крайность ни в чем не хороша, — спокойно сказала Натали, укладывая его разрезной ножик на стол в определенное место.

[¶27] “Well, come here, you perfect children,” Lvov said to the two handsome boys who came in, and after bowing to Levin, went up to their father, obviously wishing to ask him about something.

> Russian: — Ну вот, подите сюда, совершенные дети, — сказал он входившим красавцам мальчикам, которые, поклонившись Левину, подошли к отцу, очевидно желая о чем-то спросить его.

[¶28] Levin would have liked to talk to them, to hear what they would say to their father, but Natalia began talking to him, and then Lvov’s colleague in the service, Mahotin, walked in, wearing his court uniform, to go with him to meet someone, and a conversation was kept up without a break upon Herzegovina, Princess Korzinskaya, the town council, and the sudden death of Madame Apraksina.

> Russian: Левину хотелось поговорить с ними, послушать, что они скажут отцу, но Натали заговорила с ним, и тут же вошел в комнату товарищ Львова по службе, Махотин, в придворном мундире, чтобы ехать вместе встречать кого-то, и начался уж неумолкаемый разговор о Герцеговине, о княжне Корзинской, о думе и скоропостижной смерти Апраксиной.

[¶29] Levin even forgot the commission intrusted to him. He recollected it as he was going into the hall.

> Russian: Левин и зaбыл про данное ему поручение. Он вспомнил, уже выходя в переднюю.

[¶30] “Oh, Kitty told me to talk to you about Oblonsky,” he said, as Lvov was standing on the stairs, seeing his wife and Levin off.

> Russian: — Ах, Кити мне поручила что-то переговорить с вами об Облонском, — сказал он, когда Львов остановился на лестнице, провожая жену и его.

[¶31] “Yes, yes, maman wants us, _les beaux-frères,_ to attack him,” he said, blushing. “But why should I?”

> Russian: — Да, да, maman хочет, чтобы мы, les beaux-frères, напали на него, — сказал он, краснея и улыбаясь. — И потом, почему же я?

[¶32] “Well, then, I will attack him,” said Madame Lvova, with a smile, standing in her white sheepskin cape, waiting till they had finished speaking. “Come, let us go.”

> Russian: — Так я же нападу на него, — улыбаясь сказала Львова, дожидавшаяся конца разговора в своей белой собачьей ротонде. — Ну, поедемте.

## 194. Part Seven · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/194/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/194/#p-N

[¶0] At the concert in the afternoon two very interesting things were performed. One was a fantasia, _King Lear;_ the other was a quartette dedicated to the memory of Bach. Both were new and in the new style, and Levin was eager to form an opinion of them. After escorting his sister-in-law to her stall, he stood against a column and tried to listen as attentively and conscientiously as possible. He tried not to let his attention be distracted, and not to spoil his impression by looking at the conductor in a white tie, waving his arms, which always disturbed his enjoyment of music so much, or the ladies in bonnets, with strings carefully tied over their ears, and all these people either thinking of nothing at all or thinking of all sorts of things except the music. He tried to avoid meeting musical connoisseurs or talkative acquaintances, and stood looking at the floor straight before him, listening.

> Russian: В утреннем концерте давались две очень интересные вещи. Одна была фантазия Король Лир в степи, другая был квартет, посвященный памяти Баха. Обе вещи были новые и в новом духе, и Левину хотелось составить о них свое мнение. Проводив свояченицу к ее креслу, он стал у колонны и решился как можно внимательнее и добросовестнее слушать. Он старался не развлекаться и не портить себе впечатления, глядя на махание руками белогалстучного капельмейстера, всегда так неприятно развлекающее музыкальное внимание, на дам в шляпах, старательно для концерта завязавших себе уши лентами, и на все эти лица, или ничем не занятые, или занятые самыми разнообразными интересами, но только не музыкой. Он старался избегать встреч со знатоками музыки и говорунами, а стоял, глядя вниз перед собой и слушал.

[¶1] But the more he listened to the fantasia of _King Lear_ the further he felt from forming any definite opinion of it. There was, as it were, a continual beginning, a preparation of the musical expression of some feeling, but it fell to pieces again directly, breaking into new musical motives, or simply nothing but the whims of the composer, exceedingly complex but disconnected sounds. And these fragmentary musical expressions, though sometimes beautiful, were disagreeable, because they were utterly unexpected and not led up to by anything. Gaiety and grief and despair and tenderness and triumph followed one another without any connection, like the emotions of a madman. And those emotions, like a madman’s, sprang up quite unexpectedly.

> Russian: Но чем более он слушал фантазию Короля Лира, тем далее он чувствовал себя от возможности составить себе какое-нибудь определенное мнение. Беспрестанно начиналось, как будто собиралось музыкальное выражение чувства, но тотчас же оно распадалось на обрывки новых начал музыкальных выражений, а иногда просто на ничем, кроме прихоти композитора, не связанные, но чрезвычайно сложные звуки. Но и самые отрывки этих музыкальных выражений, иногда хороших, были неприятны, потому что были совершенно неожиданны и ничем не приготовлены. Веселость и грусть, и отчаяние, и нежность, и торжество являлись безо всякого на то права, точно чувства сумасшедшего. И, так же как у сумасшедшего, чувства эти проходили неожиданно.

[¶2] During the whole of the performance Levin felt like a deaf man watching people dancing, and was in a state of complete bewilderment when the fantasia was over, and felt a great weariness from the fruitless strain on his attention. Loud applause resounded on all sides. Everyone got up, moved about, and began talking. Anxious to throw some light on his own perplexity from the impressions of others, Levin began to walk about, looking for connoisseurs, and was glad to see a well-known musical amateur in conversation with Pestsov, whom he knew.

> Russian: Левин во всё время исполнения испытывал чувство глухого, смотрящего на танцующих. Он был в совершенном недоумении, когда кончилась пиеса, и чувствовал большую усталость от напряженного и ничем не вознагражденного внимания. Со всех сторон послышались громкие рукоплескания. Все встали, заходили, заговорили. Желая разъяснить по впечатлению других свое недоумение, Левин пошел ходить, отыскивая знатоков, и рад был, увидав одного из известных знатоков в разговоре со знакомым ему Песцовым.

[¶3] “Marvelous!” Pestsov was saying in his mellow bass. “How are you, Konstantin Dmitrievitch? Particularly sculpturesque and plastic, so to say, and richly colored is that passage where you feel Cordelia’s approach, where woman, _das ewig Weibliche,_ enters into conflict with fate. Isn’t it?”

> Russian: — Удивительно! — говорил густой бас Песцова. — Здравствуйте, Константин Дмитрич. В особенности образно и скульптурно, так сказать, и богато красками то место, где вы чувствуете приближение Корделии, где женщина, das ewig Weibliche, вступает в борьбу с роком. Не правда ли?

[¶4] “You mean ... what has Cordelia to do with it?” Levin asked timidly, forgetting that the fantasia was supposed to represent King Lear.

> Russian: — То есть почему же тут Корделия? — робко спросил Левин, совершенно забыв, что фантазия изображала короля Лира в степи.

[¶5] “Cordelia comes in ... see here!” said Pestsov, tapping his finger on the satiny surface of the program he held in his hand and passing it to Levin.

> Russian: — Является Корделия... вот! — сказал Песцов, ударяя пальцами по атласной афише, которую он держал в руке, и передавая ее Левину.

[¶6] Only then Levin recollected the title of the fantasia, and made haste to read in the Russian translation the lines from Shakespeare that were printed on the back of the program.

> Russian: Тут только Левин вспомнил заглавие фантазии и поспешил прочесть в русском переводе стихи Шекспира, напечатанные на обороте афиши.

[¶7] “You can’t follow it without that,” said Pestsov, addressing Levin, as the person he had been speaking to had gone away, and he had no one to talk to.

> Russian: — Без этого нельзя следить, — сказал Песцов, обращаясь к Левину, так как собеседник его ушел, и поговорить ему больше не с кем было.

[¶8] In the _entr’acte_ Levin and Pestsov fell into an argument upon the merits and defects of music of the Wagner school. Levin maintained that the mistake of Wagner and all his followers lay in their trying to take music into the sphere of another art, just as poetry goes wrong when it tries to paint a face as the art of painting ought to do, and as an instance of this mistake he cited the sculptor who carved in marble certain poetic phantasms flitting round the figure of the poet on the pedestal. “These phantoms were so far from being phantoms that they were positively clinging on the ladder,” said Levin. The comparison pleased him, but he could not remember whether he had not used the same phrase before, and to Pestsov, too, and as he said it he felt confused.

> Russian: В антракте между Левиным и Песцовым завязался спор о достоинствах и недостатках Вагнеровского направления музыки. Левин доказывал, что ошибка Вагнера и всех его последователей в том, что музыка хочет переходить в область чужого искусства, что так же ошибается поэзия, когда описывает черты лиц, что должна делать живопись, и, как пример такой ошибки, он привел скульптора, который вздумал высекать из мрамора тени поэтических образов, восстающие вокруг фигуры поэта на пьедестале. «Тени эти так мало тени у скульптора, что они даже держатся о лестницу», сказал Левин. Фраза эта понравилась ему, но он не помнил, не говорил ли он прежде эту же самую фразу и именно Песцову, и, сказав это, он смутился.

[¶9] Pestsov maintained that art is one, and that it can attain its highest manifestations only by conjunction with all kinds of art.

> Russian: Песцов же доказывал, что искусство одно и что оно может достигнуть высших своих проявлений только в соединении всех родов.

[¶10] The second piece that was performed Levin could not hear. Pestsov, who was standing beside him, was talking to him almost all the time, condemning the music for its excessive affected assumption of simplicity, and comparing it with the simplicity of the Pre-Raphaelites in painting. As he went out Levin met many more acquaintances, with whom he talked of politics, of music, and of common acquaintances. Among others he met Count Bol, whom he had utterly forgotten to call upon.

> Russian: Второй нумер концерта Левин уже не мог слушать. Песцов, остановившись подле него, почти всё время говорил с ним, осуждая эту пиесу за ее излишнюю, приторную, напущенную простоту и сравнивая ее с простотой прерафаелитов в живописи. При выходе Левин встретил еще много знакомых, с которыми он поговорил и о политике, и о музыке, и об общих знакомых; между прочим встретил графа Боля, про визит к которому он совсем забыл.

[¶11] “Well, go at once then,” Madame Lvova said, when he told her; “perhaps they’ll not be at home, and then you can come to the meeting to fetch me. You’ll find me still there.”

> Russian: — Ну, так поезжайте сейчас, — сказала ему Львова, которой он передал это, — может быть, вас не примут, а потом заезжайте за мной в заседание. Вы застанете еще.

## 195. Part Seven · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/195/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/195/#p-N

[¶0] “Perhaps they’re not at home?” said Levin, as he went into the hall of Countess Bola’s house.

> Russian: — Может быть, не принимают? — сказал Левин, входя в сени дома графини Боль.

[¶1] “At home; please walk in,” said the porter, resolutely removing his overcoat.

> Russian: — Принимают, пожалуйте, — сказал швейцар, решительно снимая с него шубу.

[¶2] “How annoying!” thought Levin with a sigh, taking off one glove and stroking his hat. “What did I come for? What have I to say to them?”

> Russian: «Экая досада, — думал Левин, со вздохом снимая одну перчатку и расправляя шляпу. — Ну, зачем я иду? ну, что мне с ними говорить?»

[¶3] As he passed through the first drawing-room Levin met in the doorway Countess Bola, giving some order to a servant with a care-worn and severe face. On seeing Levin she smiled, and asked him to come into the little drawing-room, where he heard voices. In this room there were sitting in armchairs the two daughters of the countess, and a Moscow colonel, whom Levin knew. Levin went up, greeted them, and sat down beside the sofa with his hat on his knees.

> Russian: Проходя через первую гостиную, Левин встретил в дверях графиню Боль, с озабоченным и строгим лицом что-то приказывавшую слуге. Увидав Левина, она улыбнулась и попросила его в следующую маленькую гостиную, из которой слышались голоса. В этой гостиной сидели на креслах две дочери графини и знакомый Левину московский полковник. Левин подошел к ним, поздоровался и сел подле дивана, держа шляпу на колене.

[¶4] “How is your wife? Have you been at the concert? We couldn’t go. Mamma had to be at the funeral service.”

> Russian: — Как здоровье вашей жены? Вы были в концерте? Мы не могли. Мама должна была быть на панихиде.

[¶5] “Yes, I heard.... What a sudden death!” said Levin.

> Russian: — Да, я слышал... Какая скоропостижная смерть, — сказал Левин.

[¶6] The countess came in, sat down on the sofa, and she too asked after his wife and inquired about the concert.

> Russian: Пришла графиня, села на диван и спросила тоже про жену и про концерт.

[¶7] Levin answered, and repeated an inquiry about Madame Apraksina’s sudden death.

> Russian: Левин ответил и повторил вопрос про скоропостижность смерти Апраксиной.

[¶8] “But she was always in weak health.”

> Russian: — Она всегда, впрочем, была слабого здоровья.

[¶9] “Were you at the opera yesterday?”

> Russian: — Вы были вчера в опере?

[¶10] “Yes, I was.”

> Russian: — Да, я был.

[¶11] “Lucca was very good.”

> Russian: — Очень хороша была Лукка.

[¶12] “Yes, very good,” he said, and as it was utterly of no consequence to him what they thought of him, he began repeating what they had heard a hundred times about the characteristics of the singer’s talent. Countess Bola pretended to be listening. Then, when he had said enough and paused, the colonel, who had been silent till then, began to talk. The colonel too talked of the opera, and about culture. At last, after speaking of the proposed _folle journée_ at Turin’s, the colonel laughed, got up noisily, and went away. Levin too rose, but he saw by the face of the countess that it was not yet time for him to go. He must stay two minutes longer. He sat down.

> Russian: — Да, очень хороша, — сказал он и начал, так как ему совершенно было всё равно, что о нем подумают, повторять то, что сотни раз слышал об особенности таланта певицы. Графиня Боль притворялась, что слушала. Потом, когда он достаточно поговорил и замолчал, полковник, молчавший до сих пор, начал говорить. Полковник заговорил тоже про оперу и про освещение. Наконец, сказав про предполагаемую folle journée у Тюрина, полковник засмеялся, зашумел, встал и ушел. Левин тоже встал, но по лицу графини он заметил, что ему еще не пора уходить. Еще минуты две надо. Он сел.

[¶13] But as he was thinking all the while how stupid it was, he could not find a subject for conversation, and sat silent.

> Russian: Но так как он всё думал о том, как это глупо, то и не находил предмета разговора и молчал.

[¶14] “You are not going to the public meeting? They say it will be very interesting,” began the countess.

> Russian: — Вы не едете на публичное заседание? Говорят, очень интересно, — начала графиня.

[¶15] “No, I promised my _belle-sœur_ to fetch her from it,” said Levin.

> Russian: — Нет, я обещал моей belle-soeur заехать за ней, — сказал Левин.

[¶16] A silence followed. The mother once more exchanged glances with a daughter.

> Russian: Наступило молчание. Мать с дочерью еще раз переглянулись.

[¶17] “Well, now I think the time has come,” thought Levin, and he got up. The ladies shook hands with him, and begged him to say _mille choses_ to his wife for them.

> Russian: «Ну, кажется, теперь пора», подумал Левин, и встал. Дамы пожали ему руку и просили передать mille choses жене.

[¶18] The porter asked him, as he gave him his coat, “Where is your honor staying?” and immediately wrote down his address in a big handsomely bound book.

> Russian: Швейцар спросил его, подавая шубу: — Где изволите стоять? — и тотчас же записал в большую, хорошо переплетенную книжку.

[¶19] “Of course I don’t care, but still I feel ashamed and awfully stupid,” thought Levin, consoling himself with the reflection that everyone does it. He drove to the public meeting, where he was to find his sister-in-law, so as to drive home with her.

> Russian: «Разумеется, мне всё равно, но всё-таки совестно и ужасно глупо», подумал Левин, утешая себя тем, что все это делают, и поехал в публичное заседание Комитета, где он должен был найти свояченицу, чтобы с ней вместе ехать домой.

[¶20] At the public meeting of the committee there were a great many people, and almost all the highest society. Levin was in time for the report which, as everyone said, was very interesting. When the reading of the report was over, people moved about, and Levin met Sviazhsky, who invited him very pressingly to come that evening to a meeting of the Society of Agriculture, where a celebrated lecture was to be delivered, and Stepan Arkadyevitch, who had only just come from the races, and many other acquaintances; and Levin heard and uttered various criticisms on the meeting, on the new fantasia, and on a public trial. But, probably from the mental fatigue he was beginning to feel, he made a blunder in speaking of the trial, and this blunder he recalled several times with vexation. Speaking of the sentence upon a foreigner who had been condemned in Russia, and of how unfair it would be to punish him by exile abroad, Levin repeated what he had heard the day before in conversation from an acquaintance.

> Russian: В публичном заседании Комитета было много народа и почти всё общество. Левин застал еще обзор, который, как все говорили, был очень интересен. Когда кончилось чтение обзора, общество сошлось, и Левин встретил и Свияжского, звавшего его нынче вечером непременно в Общество сельского хозяйства, где будет читаться знаменитый доклад, и Степана Аркадьича, который только что приехал с бегов, и еще много других знакомых, и Левин еще поговорил и послушал разные суждения о заседании, о новой пьесе и о процессе. Но, вероятно вследствие усталости внимания, которую он начинал испытывать, говоря о процессе, он ошибся, и ошибка эта потом несколько paз с досадой вспоминалась ему. Говоря о предстоящем наказании иностранцу, судившемуся в России, и о том, как было бы неправильно наказать его высылкой за границу, Левин повторил то, что он слышал вчера в разговоре от одного знакомого.

[¶21] “I think sending him abroad is much the same as punishing a carp by putting it into the water,” said Levin. Then he recollected that this idea, which he had heard from an acquaintance and uttered as his own, came from a fable of Krilov’s, and that the acquaintance had picked it up from a newspaper article.

> Russian: — Я думаю, что выслать его за границу всё равно, что наказать щуку, пустив ее в воду, — сказал Левин. Уже потом он вспомнил, что эта, как будто выдаваемая им за свою, мысль, услышанная им от знакомого, была из басни Крылова и что знакомый повторил эту мысль из фельетона газеты.

[¶22] After driving home with his sister-in-law, and finding Kitty in good spirits and quite well, Levin drove to the club.

> Russian: Заехав со свояченицей домой и застав Кити веселою и благополучною, Левин поехал в клуб.

## 196. Part Seven · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/196/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/196/#p-N

[¶0] Levin reached the club just at the right time. Members and visitors were driving up as he arrived. Levin had not been at the club for a very long while—not since he lived in Moscow, when he was leaving the university and going into society. He remembered the club, the external details of its arrangement, but he had completely forgotten the impression it had made on him in old days. But as soon as, driving into the wide semicircular court and getting out of the sledge, he mounted the steps, and the hall-porter, adorned with a crossway scarf, noiselessly opened the door to him with a bow; as soon as he saw in the porter’s room the cloaks and galoshes of members who thought it less trouble to take them off downstairs; as soon as he heard the mysterious ringing bell that preceded him as he ascended the easy, carpeted staircase, and saw the statue on the landing, and the third porter at the top doors, a familiar figure grown older, in the club livery, opening the door without haste or delay, and scanning the visitors as they passed in—Levin felt the old impression of the club come back in a rush, an impression of repose, comfort, and propriety.

> Russian: Левин приехал в клуб в самое время. Вместе с ним подъезжали гости и члены. Левин не был в клубе очень давно, с тех пор как он еще по выходе из университета жил в Москве и ездил в свет. Он помнил клуб, внешние подробности его устройства, но совсем забыл то впечатление, которое он в прежнее время испытывал в клубе. Но только что, въехав на широкий, полукруглый двор и слезши с извозчика, он вступил на крыльцо и навстречу ему швейцар в перевязи беззвучно отворил дверь и поклонился; только что он увидал в швейцарской калоши и шубы членов, сообразивших, что менее труда снимать калоши внизу, чем вносить их наверх; только что он услыхал таинственный, предшествующий ему звонок и увидал, входя по отлогой ковровой лестнице, статую на площадке и в верхних дверях третьего состаревшегося знакомого швейцара в клубной ливрее, неторопливо и не медля отворявшего дверь и оглядывавшего гостя, — Левина охватило давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия.

[¶1] “Your hat, please,” the porter said to Levin, who forgot the club rule to leave his hat in the porter’s room. “Long time since you’ve been. The prince put your name down yesterday. Prince Stepan Arkadyevitch is not here yet.”

> Russian: — Пожалуйте шляпу, — сказал швейцар Левину, забывшему правило клуба оставлять шляпы в швейцарской. — Давно не бывали. Князь вчера еще записали вас. Князя Степана Аркадьича нету еще.

[¶2] The porter did not only know Levin, but also all his ties and relationships, and so immediately mentioned his intimate friends.

> Russian: Швейцар знал не только Левина, но и все его связи и родство и тотчас же упомянул о близких ему людях.

[¶3] Passing through the outer hall, divided up by screens, and the room partitioned on the right, where a man sits at the fruit buffet, Levin overtook an old man walking slowly in, and entered the dining-room full of noise and people.

> Russian: Пройдя первую проходную залу с ширмами и направо перегороженную комнату, где сидит фруктовщик, Левин, перегнав медленно шедшего старика, вошел в шумевшую народом столовую.

[¶4] He walked along the tables, almost all full, and looked at the visitors. He saw people of all sorts, old and young; some he knew a little, some intimate friends. There was not a single cross or worried-looking face. All seemed to have left their cares and anxieties in the porter’s room with their hats, and were all deliberately getting ready to enjoy the material blessings of life. Sviazhsky was here and Shtcherbatsky, Nevyedovsky and the old prince, and Vronsky and Sergey Ivanovitch.

> Russian: Он прошел вдоль почти занятых уже столов, оглядывая гостей. То там, то сям попадались ему самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие люди. Ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни. Тут был и Свияжский, и Щербацкий, и Неведовский, и старый князь, и Вронский, и Сергей Иваныч.

[¶5] “Ah! why are you late?” the prince said smiling, and giving him his hand over his own shoulder. “How’s Kitty?” he added, smoothing out the napkin he had tucked in at his waistcoat buttons.

> Russian: — А! что ж опоздал? — улыбаясь сказал князь, подавая ему руку через плечо. — Что Кити? — прибавил он, поправляя салфетку, которую заткнул себе за пуговицу жилета.

[¶6] “All right; they are dining at home, all the three of them.”

> Russian: — Ничего, здорова; они втроем дома обедают.

[¶7] “Ah, ‘Aline-Nadine,’ to be sure! There’s no room with us. Go to that table, and make haste and take a seat,” said the prince, and turning away he carefully took a plate of eel soup.

> Russian: — А, Алины-Надины. Ну, у нас места нет. А иди к тому столу да занимай скорее место, — сказал князь и, отвернувшись, осторожно принял тарелку с ухою из налимов.

[¶8] “Levin, this way!” a good-natured voice shouted a little farther on. It was Turovtsin. He was sitting with a young officer, and beside them were two chairs turned upside down. Levin gladly went up to them. He had always liked the good-hearted rake, Turovtsin—he was associated in his mind with memories of his courtship—and at that moment, after the strain of intellectual conversation, the sight of Turovtsin’s good-natured face was particularly welcome.

> Russian: — Левин, сюда! — крикнул несколько дальше добродушный голос. Это был Туровцын. Он сидел с молодым военным, и подле них были два перевернутые стула. Левин с радостью подошел к ним. Он и всегда любил добродушного кутилу Туровцына, — с ним соединялось воспоминание объяснения с Кити, — но нынче, после всех напряженно умных разговоров, добродушный вид Туровцына был ему особенно приятен.

[¶9] “For you and Oblonsky. He’ll be here directly.”

> Russian: — Это вам и Облонскому. Он сейчас будет.

[¶10] The young man, holding himself very erect, with eyes forever twinkling with enjoyment, was an officer from Petersburg, Gagin. Turovtsin introduced them.

> Russian: Очень прямо державшийся военный с веселыми, всегда смеющимися глазами был петербуржец Гагин. Туровцын познакомил их.

[¶11] “Oblonsky’s always late.”

> Russian: — Облонский вечно опоздает.

[¶12] “Ah, here he is!”

> Russian: — А, вот и он.

[¶13] “Have you only just come?” said Oblonsky, coming quickly towards them. “Good day. Had some vodka? Well, come along then.”

> Russian: — Ты только что приехал? — сказал Облонский, быстро подходя к ним. — Здорово. Пил водку? Ну, пойдем.

[¶14] Levin got up and went with him to the big table spread with spirits and appetizers of the most various kinds. One would have thought that out of two dozen delicacies one might find something to one’s taste, but Stepan Arkadyevitch asked for something special, and one of the liveried waiters standing by immediately brought what was required. They drank a wine-glassful and returned to their table.

> Russian: Левин встал и пошел с ним к большому столу, уставленному водками и самыми разнообразными закусками. Казалось, из двух десятков закусок можно было выбрать, что было по вкусу, но Степан Аркадьич потребовал какую-то особенную, и один из стоявших ливрейных лакеев тотчас принес требуемое. Они выпили по рюмке и вернулись к столу.

[¶15] At once, while they were still at the soup, Gagin was served with champagne, and told the waiter to fill four glasses. Levin did not refuse the wine, and asked for a second bottle. He was very hungry, and ate and drank with great enjoyment, and with still greater enjoyment took part in the lively and simple conversation of his companions. Gagin, dropping his voice, told the last good story from Petersburg, and the story, though improper and stupid, was so ludicrous that Levin broke into roars of laughter so loud that those near looked round.

> Russian: Сейчас же, еще за ухой, Гагину подали шампанского, и он велел наливать в четыре стакана. Левин не отказался от предлагаемого вина и спросил другую бутылку. Он проголодался и ел и пил с большим удовольствием и еще с большим удовольствием принимал участие в веселых и простых разговорах собеседников. Гагин, понизив голос, рассказывал новый петербургский анекдот, и анекдот, хотя неприличный и глупый, был так смешон, что Левин расхохотался так громко, что на него оглянулись соседи.

[¶16] “That’s in the same style as, ‘that’s a thing I can’t endure!’ You know the story?” said Stepan Arkadyevitch. “Ah, that’s exquisite! Another bottle,” he said to the waiter, and he began to relate his good story.

> Russian: — Это в том же роде, как: «я этого-то и терпеть не могу!» Ты знаешь? — спросил Степан Аркадьич. — Ах, это прелесть! Подай еще бутылку, — сказал он лакею и начал рассказывать.

[¶17] “Pyotr Illyitch Vinovsky invites you to drink with him,” a little old waiter interrupted Stepan Arkadyevitch, bringing two delicate glasses of sparkling champagne, and addressing Stepan Arkadyevitch and Levin. Stepan Arkadyevitch took the glass, and looking towards a bald man with red mustaches at the other end of the table, he nodded to him, smiling.

> Russian: — Петр Ильич Виновский просят, — перебил старичок-лакей Степана Аркадьича, поднося два тоненькие стакана доигрывающего шампанского и обращаясь к Степану Аркадьичу и к Левину. Степан Аркадьич взял стакан и, переглянувшись на другой конец стола с плешивым, рыжим усатым мужчиной, помахал ему улыбаясь головой.

[¶18] “Who’s that?” asked Levin.

> Russian: — Кто это? — спросил Левин

[¶19] “You met him once at my place, don’t you remember? A good-natured fellow.”

> Russian: — Ты его у меня встретил раз, помнишь? Добрый малый.

[¶20] Levin did the same as Stepan Arkadyevitch and took the glass.

> Russian: Левин сделал то же, что Степан Аркадьич, и взял стакан.

[¶21] Stepan Arkadyevitch’s anecdote too was very amusing. Levin told his story, and that too was successful. Then they talked of horses, of the races, of what they had been doing that day, and of how smartly Vronsky’s Atlas had won the first prize. Levin did not notice how the time passed at dinner.

> Russian: Анекдот Степана Аркадьича был тоже очень забавен. Левин рассказал свой анекдот, который тоже понравился. Потом зашла речь о лошадях, о бегах нынешнего дня и о том, как лихо Атласный Вронского выиграл первый приз. Левин не заметил, как прошел обед.

[¶22] “Ah! and here they are!” Stepan Arkadyevitch said towards the end of dinner, leaning over the back of his chair and holding out his hand to Vronsky, who came up with a tall officer of the Guards. Vronsky’s face too beamed with the look of good-humored enjoyment that was general in the club. He propped his elbow playfully on Stepan Arkadyevitch’s shoulder, whispering something to him, and he held out his hand to Levin with the same good-humored smile.

> Russian: — А! вот и они! — в конце уже обеда сказал Степан Аркадьич, перегибаясь через спинку стула и протягивая руку шедшему к нему Вронскому с высоким гвардейским полковником. В лице Вронского светилось тоже общее клубное веселое добродушие. Он весело облокотился на плечо Степану Аркадьичу, что-то шепча ему, и с тою же веселою улыбкой протянул руку Левину.

[¶23] “Very glad to meet you,” he said. “I looked out for you at the election, but I was told you had gone away.”

> Russian: — Очень рад встретиться, — сказал он. — А я вас тогда искал на выборах, но мне сказали, что вы уже уехали, — сказал он ему.

[¶24] “Yes, I left the same day. We’ve just been talking of your horse. I congratulate you,” said Levin. “It was very rapidly run.”

> Russian: — Да, я в тот же день уехал. Мы только что говорили об вашей лошади. Поздравляю вас, — сказал Левин. — Это очень быстрая езда.

[¶25] “Yes; you’ve race horses too, haven’t you?”

> Russian: — Да ведь у вас тоже лошади.

[¶26] “No, my father had; but I remember and know something about it.”

> Russian: — Нет, у моего отца были; но я помню и знаю.

[¶27] “Where have you dined?” asked Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ты где обедал? — спросил Степан Аркадьич.

[¶28] “We were at the second table, behind the columns.”

> Russian: — Мы за вторым столом, за колоннами.

[¶29] “We’ve been celebrating his success,” said the tall colonel. “It’s his second Imperial prize. I wish I might have the luck at cards he has with horses. Well, why waste the precious time? I’m going to the ‘infernal regions,’” added the colonel, and he walked away.

> Russian: — Его поздравляли, — сказал высокий полковник. — Второй Императорский приз; кабы мне такое счастие в карты, как ему на лошадей. — Ну, что же золотое время терять. Я иду в инфернальную, — сказал полковник и отошел от стола.

[¶30] “That’s Yashvin,” Vronsky said in answer to Turovtsin, and he sat down in the vacated seat beside them. He drank the glass offered him, and ordered a bottle of wine. Under the influence of the club atmosphere or the wine he had drunk, Levin chatted away to Vronsky of the best breeds of cattle, and was very glad not to feel the slightest hostility to this man. He even told him, among other things, that he had heard from his wife that she had met him at Princess Marya Borissovna’s.

> Russian: — Это Яшвин, — отвечал Туровцыну Вронский и присел на освободившееся подле них место. Выпив предложенный бокал, он спросил бутылку. Под влиянием ли клубного впечатления или выпитого вина Левин разговорился с Вронским о лучшей породе скота и был очень рад, что не чувствует никакой враждебности к этому человеку. Он даже сказал ему между прочим, что слышал от жены, что она встретила его у княгини Марьи Борисовны.

[¶31] “Ah, Princess Marya Borissovna, she’s exquisite!” said Stepan Arkadyevitch, and he told an anecdote about her which set them all laughing. Vronsky particularly laughed with such simplehearted amusement that Levin felt quite reconciled to him.

> Russian: — Ах, княгиня Марья Борисовна, это прелесть! — сказал Степан Аркадьич и рассказал про нее анекдот, который всех насмешил. В особенности Вронский так добродушно расхохотался, что Левин почувствовал себя совсем примиренным с ним.

[¶32] “Well, have we finished?” said Stepan Arkadyevitch, getting up with a smile. “Let us go.”

> Russian: — Что ж, кончили? — сказал Степан Аркадьич, вставая и улыбаясь. — Пойдем!

## 197. Part Seven · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/197/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/197/#p-N

[¶0] Getting up from the table, Levin walked with Gagin through the lofty room to the billiard room, feeling his arms swing as he walked with a peculiar lightness and ease. As he crossed the big room, he came upon his father-in-law.

> Russian: Выйдя из-за стола, Левин, чувствуя, что у него на ходьбе особенно правильно и легко мотаются руки, пошел с Гагиным через высокие комнаты к бильярдной. Проходя через большую залу, он столкнулся с тестем.

[¶1] “Well, how do you like our Temple of Indolence?” said the prince, taking his arm. “Come along, come along!”

> Russian: — Ну, что? Как тебе нравится наш храм праздности? — сказал князь, взяв его под руку. — Пойдем, пройдемся.

[¶2] “Yes, I wanted to walk about and look at everything. It’s interesting.”

> Russian: — Я и то хотел походить, посмотреть. Это интересно.

[¶3] “Yes, it’s interesting for you. But its interest for me is quite different. You look at those little old men now,” he said, pointing to a club member with bent back and projecting lip, shuffling towards them in his soft boots, “and imagine that they were _shlupiks_ like that from their birth up.”

> Russian: — Да, тебе интересно. Но мне интерес уж другой, чем тебе. Ты вот смотришь на этих старичков, — сказал он, указывая на сгорбленного члена с отвислою губой, который, чуть передвигая нога в мягких сапогах, прошел им навстречу, — и думаешь, что они так родились шлюпиками.

[¶4] “How _shlupiks_?”

> Russian: — Как шлюпиками?

[¶5] “I see you don’t know that name. That’s our club designation. You know the game of rolling eggs: when one’s rolled a long while it becomes a _shlupik_. So it is with us; one goes on coming and coming to the club, and ends by becoming a _shlupik_. Ah, you laugh! but we look out, for fear of dropping into it ourselves. You know Prince Tchetchensky?” inquired the prince; and Levin saw by his face that he was just going to relate something funny.

> Russian: — Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так когда много катают, то сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и сделаешься шлюпиком. Да, вот ты смеешься, а наш брат уже смотрит, когда сам в шлюпики попадет. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь, и Левин видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.

[¶6] “No, I don’t know him.”

> Russian: — Нет, не знаю.

[¶7] “You don’t say so! Well, Prince Tchetchensky is a well-known figure. No matter, though. He’s always playing billiards here. Only three years ago he was not a _shlupik_ and kept up his spirits and even used to call other people _shlupiks_. But one day he turns up, and our porter ... you know Vassily? Why, that fat one; he’s famous for his _bon mots_. And so Prince Tchetchensky asks him, ‘Come, Vassily, who’s here? Any _shlupiks_ here yet?’ And he says, ‘You’re the third.’ Yes, my dear boy, that he did!”

> Russian: — Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш... ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!

[¶8] Talking and greeting the friends they met, Levin and the prince walked through all the rooms: the great room where tables had already been set, and the usual partners were playing for small stakes; the divan room, where they were playing chess, and Sergey Ivanovitch was sitting talking to somebody; the billiard room, where, about a sofa in a recess, there was a lively party drinking champagne—Gagin was one of them. They peeped into the “infernal regions,” where a good many men were crowding round one table, at which Yashvin was sitting. Trying not to make a noise, they walked into the dark reading room, where under the shaded lamps there sat a young man with a wrathful countenance, turning over one journal after another, and a bald general buried in a book. They went, too, into what the prince called the intellectual room, where three gentlemen were engaged in a heated discussion of the latest political news.

> Russian: Разговаривая и здороваясь со встречавшимися знакомыми, Левин с князем прошел все комнаты: большую, где стояли уже столы и играли в небольшую игру привычные партнеры; диванную, где играли в шахматы и сидел Сергей Иванович, разговаривая с кем-то; бильярдную, где на изгибе комнаты у дивана составилась веселая партия с шампанским, в которой участвовал Гагин; заглянули и в инфернальную, где у одного стола, за который уже сел Яшвин, толпилось много державших. Стараясь не шуметь, они вошли и в темную читальную, где под лампами с абажурами сидел один молодой человек с сердитым лицом, перехватывавший один журнал за другим, и плешивый генерал, углубленный в чтение. Вошли и в ту комнату, которую князь называл умною. В этой комнате трое господ горячо говорили о последней политической новости.

[¶9] “Prince, please come, we’re ready,” said one of his card party, who had come to look for him, and the prince went off. Levin sat down and listened, but recalling all the conversation of the morning he felt all of a sudden fearfully bored. He got up hurriedly, and went to look for Oblonsky and Turovtsin, with whom it had been so pleasant.

> Russian: — Князь, пожалуйте, готово, — сказал один из его партнеров, найдя его тут, и князь ушел. Левин посидел, послушал, но, вспомнив все разговоры нынешнего утра, ему вдруг стало ужасно скучно. Он поспешно встал и пошел искать Облонского и Туровцына, с которыми было весело.

[¶10] Turovtsin was one of the circle drinking in the billiard room, and Stepan Arkadyevitch was talking with Vronsky near the door at the farther corner of the room.

> Russian: Туровцын сидел с кружкой питья на высоком диване в бильярдной, и Степан Аркадьич с Вронским о чем-то разговаривали у двери в дальнем углу комнаты.

[¶11] “It’s not that she’s dull; but this undefined, this unsettled position,” Levin caught, and he was hurrying away, but Stepan Arkadyevitch called to him.

> Russian: — Она не то что скучает, но эта неопределенность, нерешительность положения, — слышал Левин и хотел поспешно отойти; но Степан Аркадьич подозвал его.

[¶12] “Levin,” said Stepan Arkadyevitch, and Levin noticed that his eyes were not full of tears exactly, but moist, which always happened when he had been drinking, or when he was touched. Just now it was due to both causes. “Levin, don’t go,” he said, and he warmly squeezed his arm above the elbow, obviously not at all wishing to let him go.

> Russian: — Левин! — сказал Степан Аркадьич, и Левин заметил, что у него на глазах были не слезы, а влажность, как это всегда бывало у него, или когда он выпил, или когда он расчувствовался. Нынче было то и другое. — Левин, не уходи, — сказал он и крепко сжал его руку за локоть, очевидно ни за что не желая выпустить его.

[¶13] “This is a true friend of mine—almost my greatest friend,” he said to Vronsky. “You have become even closer and dearer to me. And I want you, and I know you ought, to be friends, and great friends, because you’re both splendid fellows.”

> Russian: — Это мой искренний, едва ли не лучший друг, — сказал он Вронскому. — Ты для меня тоже еще более близок и дорог. И я хочу и знаю, что вы должны быть дружны и близки, потому что вы оба хорошие люди.

[¶14] “Well, there’s nothing for us now but to kiss and be friends,” Vronsky said, with good-natured playfulness, holding out his hand.

> Russian: — Что ж, нам остается только поцеловаться, — добродушно шутя, сказал Вронский, подавая руку.

[¶15] Levin quickly took the offered hand, and pressed it warmly.

> Russian: Он быстро взял протянутую руку и крепко пожал ее.

[¶16] “I’m very, very glad,” said Levin.

> Russian: — Я очень, очень рад, — сказал Левин, пожимая его руку.

[¶17] “Waiter, a bottle of champagne,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Человек, бутылку шампанского, — сказал Степан Аркадьич.

[¶18] “And I’m very glad,” said Vronsky.

> Russian: — И я очень рад, — сказал Вронский.

[¶19] But in spite of Stepan Arkadyevitch’s desire, and their own desire, they had nothing to talk about, and both felt it.

> Russian: Но, несмотря на желание Степана Аркадьича и их взаимное желание, им говорить было нечего, и оба это чувствовали.

[¶20] “Do you know, he has never met Anna?” Stepan Arkadyevitch said to Vronsky. “And I want above everything to take him to see her. Let us go, Levin!”

> Russian: — Ты знаешь, что он не знаком с Анной? — сказал Степан Аркадьич Вронскому. — И я непременно хочу свозить его к ней. Поедем, Левин!

[¶21] “Really?” said Vronsky. “She will be very glad to see you. I should be going home at once,” he added, “but I’m worried about Yashvin, and I want to stay on till he finishes.”

> Russian: — Неужели? — сказал Вронский. — Она будет очень рада. Я бы сейчас поехал домой, — прибавил он, — но Яшвин меня беспокоит, и я хочу побыть тут, пока он кончит.

[¶22] “Why, is he losing?”

> Russian: — А что, плохо?

[¶23] “He keeps losing, and I’m the only friend that can restrain him.”

> Russian: — Всё проигрывает, и я только один могу его удержать.

[¶24] “Well, what do you say to pyramids? Levin, will you play? Capital!” said Stepan Arkadyevitch. “Get the table ready,” he said to the marker.

> Russian: — Так что ж, пирамидку? Левин, будешь играть? Ну, и прекрасно, — сказал Степан Аркадьич. — Ставь пирамидку, — обратился он к маркеру.

[¶25] “It has been ready a long while,” answered the marker, who had already set the balls in a triangle, and was knocking the red one about for his own diversion.

> Russian: — Давно готово, — отвечал маркер, уже уставивший в треугольник шары и для развлечения перекатывавший красный.

[¶26] “Well, let us begin.”

> Russian: — Ну, давайте.

[¶27] After the game Vronsky and Levin sat down at Gagin’s table, and at Stepan Arkadyevitch’s suggestion Levin took a hand in the game. Vronsky sat down at the table, surrounded by friends, who were incessantly coming up to him. Every now and then he went to the “infernal” to keep an eye on Yashvin. Levin was enjoying a delightful sense of repose after the mental fatigue of the morning. He was glad that all hostility was at an end with Vronsky, and the sense of peace, decorum, and comfort never left him.

> Russian: После партии Вронский и Левин подсели к столу Гагина, и Левин стал по предложению Степана Аркадьича держать на тузы. Вронский то сидел у стола, окруженный беспрестанно подходившими к нему знакомыми, то ходил в инфернальную проведывать Яшвина. Левин испытывал приятный отдых от умственной усталости утра. Его радовало прекращение враждебности с Вронским, и впечатление спокойствия, приличия и удовольствия не оставляло его.

[¶28] When the game was over, Stepan Arkadyevitch took Levin’s arm.

> Russian: Когда партия кончилась, Степан Аркадьич взял Левина подруку.

[¶29] “Well, let us go to Anna’s, then. At once? Eh? She is at home. I promised her long ago to bring you. Where were you meaning to spend the evening?”

> Russian: — Ну, так поедем к Анне. Сейчас? А? Она дома. Я давно обещал ей привезти тебя. Ты куда собирался вечером?

[¶30] “Oh, nowhere specially. I promised Sviazhsky to go to the Society of Agriculture. By all means, let us go,” said Levin.

> Russian: — Да никуда особенно. Я обещал Свияжскому в Общество сельского хозяйства. Пожалуй, поедем, — сказал Левин.

[¶31] “Very good; come along. Find out if my carriage is here,” Stepan Arkadyevitch said to the waiter.

> Russian: — Отлично, едем! Узнай, приехала ли моя карета, — обратился Степан Аркадьич к лакею.

[¶32] Levin went up to the table, paid the forty roubles he had lost; paid his bill, the amount of which was in some mysterious way ascertained by the little old waiter who stood at the counter, and swinging his arms he walked through all the rooms to the way out.

> Russian: Левин подошел к столу, заплатил проигранные им на тузы сорок рублей, заплатил каким-то таинственным образом известные старичку-лакею, стоявшему у притолоки, расходы по клубу и, особенно размахивая руками, пошел по всем залам к выходу.

## 198. Part Seven · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/198/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/198/#p-N

[¶0] “Oblonsky’s carriage!” the porter shouted in an angry bass. The carriage drove up and both got in. It was only for the first few moments, while the carriage was driving out of the clubhouse gates, that Levin was still under the influence of the club atmosphere of repose, comfort, and unimpeachable good form. But as soon as the carriage drove out into the street, and he felt it jolting over the uneven road, heard the angry shout of a sledge driver coming towards them, saw in the uncertain light the red blind of a tavern and the shops, this impression was dissipated, and he began to think over his actions, and to wonder whether he was doing right in going to see Anna. What would Kitty say? But Stepan Arkadyevitch gave him no time for reflection, and, as though divining his doubts, he scattered them.

> Russian: — Облонского карету! — сердитым басом прокричал швейцар. Карета подъехала, и оба сели. Только первое время, пока карета выезжала из ворот клуба, Левин продолжал испытывать впечатление клубного покоя, удовольствия и несомненной приличности окружающего; но как только карета выехала на улицу и он почувствовал качку экипажа по неровной дороге, услыхал сердитый крик встречного извозчика, увидел при неярком освещении красную вывеску кабака и лавочки, впечатление это разрушилось, и он начал обдумывать свои поступки и спросил себя, хорошо ли он делает, что едет к Анне. Что скажет Кити? Но Степан Аркадьич не дал ему задуматься и, как бы угадывая его сомнения, рассеял их.

[¶1] “How glad I am,” he said, “that you should know her! You know Dolly has long wished for it. And Lvov’s been to see her, and often goes. Though she is my sister,” Stepan Arkadyevitch pursued, “I don’t hesitate to say that she’s a remarkable woman. But you will see. Her position is very painful, especially now.”

> Russian: — Как я рад, — сказал он, — что ты узнаешь ее. Ты знаешь, Долли давно этого желала. И Львов был же у нее и бывает. Хоть она мне и сестра, — продолжал Степан Аркадьич, — я смело могу сказать, что это замечательная женщина. Вот ты увидишь. Положение ее очень тяжело, в особенности теперь.

[¶2] “Why especially now?”

> Russian: — Почему же в особенности теперь?

[¶3] “We are carrying on negotiations with her husband about a divorce. And he’s agreed; but there are difficulties in regard to the son, and the business, which ought to have been arranged long ago, has been dragging on for three months past. As soon as the divorce is over, she will marry Vronsky. How stupid these old ceremonies are, that no one believes in, and which only prevent people being comfortable!” Stepan Arkadyevitch put in. “Well, then their position will be as regular as mine, as yours.”

> Russian: — У нас идут переговоры с ее мужем о разводе. И он согласен; но тут есть затруднения относительно сына, и дело это, которое должно было кончиться давно уже, вот тянется три месяца. Как только будет развод, она выйдет за Вронского. Как это глупо, этот старый обычай кружения, «Исаия ликуй», в который никто не верит и который мешает счастью людей! — вставил Степан Аркадьич. — Ну, и тогда их положение будет определенно, как мое, как твое.

[¶4] “What is the difficulty?” said Levin.

> Russian: — В чем же затруднение? — сказал Левин.

[¶5] “Oh, it’s a long and tedious story! The whole business is in such an anomalous position with us. But the point is she has been for three months in Moscow, where everyone knows her, waiting for the divorce; she goes out nowhere, sees no woman except Dolly, because, do you understand, she doesn’t care to have people come as a favor. That fool Princess Varvara, even she has left her, considering this a breach of propriety. Well, you see, in such a position any other woman would not have found resources in herself. But you’ll see how she has arranged her life—how calm, how dignified she is. To the left, in the crescent opposite the church!” shouted Stepan Arkadyevitch, leaning out of the window. “Phew! how hot it is!” he said, in spite of twelve degrees of frost, flinging his open overcoat still wider open.

> Russian: — Ах, это длинная и скучная история! Всё это так неопределенно у нас. Но дело в том, — она, ожидая этого развода здесь, в Москве, где все его и ее знают, живет три месяца; никуда не выезжает, никого не видает из женщин, кроме Долли, потому что, понимаешь ли, она не хочет, чтобы к ней ездили из милости; эта дура княжна Варвара — и та уехала, считая это неприличным. Так вот, в этом положении другая женщина не могла бы найти в себе рессурсов. Она же, вот ты увидишь, как она устроила свою жизнь, как она спокойна, достойна. Налево, в переулок, против церкви! — крикнул Степан Аркадьич, перегибаясь в окно кареты. — Фу, как жарко! — сказал он, несмотря на 12 градусов мороза распахивая еще больше свою и так распахнутую шубу.

[¶6] “But she has a daughter: no doubt she’s busy looking after her?” said Levin.

> Russian: — Да ведь у ней дочь; верно, она ею занята? — сказал Левин.

[¶7] “I believe you picture every woman simply as a female, _une couveuse,_” said Stepan Arkadyevitch. “If she’s occupied, it must be with her children. No, she brings her up capitally, I believe, but one doesn’t hear about her. She’s busy, in the first place, with what she writes. I see you’re smiling ironically, but you’re wrong. She’s writing a children’s book, and doesn’t talk about it to anyone, but she read it to me and I gave the manuscript to Vorkuev ... you know the publisher ... and he’s an author himself too, I fancy. He understands those things, and he says it’s a remarkable piece of work. But are you fancying she’s an authoress?—not a bit of it. She’s a woman with a heart, before everything, but you’ll see. Now she has a little English girl with her, and a whole family she’s looking after.”

> Russian: — Ты, кажется, представляешь себе всякую женщину только самкой, une couveuse, — сказал Степан Аркадьич. — Занята, то непременно детьми. Нет, она прекрасно воспитывает ее, кажется, но про нее не слышно. Она занята, во-первых, тем, что пишет. Уж я вижу, что ты иронически улыбаешься, но напрасно. Она пишет детскую книгу и никому не говорит про это, но мне читала, и я давал рукопись Воркуеву... знаешь, этот издатель... и сам он писатель, кажется. Он знает толк, и он говорит, что это замечательная вещь. Но ты думаешь, что это женщина-автор? Нисколько. Она прежде всего женщина с сердцем, ты вот увидишь. Теперь у ней девочка Англичанка и целое семейство, которым она занята.

[¶8] “Oh, something in a philanthropic way?”

> Russian: — Что ж, это филантропическое что-нибудь?

[¶9] “Why, you will look at everything in the worst light. It’s not from philanthropy, it’s from the heart. They—that is, Vronsky—had a trainer, an Englishman, first-rate in his own line, but a drunkard. He’s completely given up to drink—delirium tremens—and the family were cast on the world. She saw them, helped them, got more and more interested in them, and now the whole family is on her hands. But not by way of patronage, you know, helping with money; she’s herself preparing the boys in Russian for the high school, and she’s taken the little girl to live with her. But you’ll see her for yourself.”

> Russian: — Вот ты всё сейчас хочешь видеть дурное. Не филантропическое, а сердечное. У них, то есть у Вронского, был тренер Англичанин, мастер своего дела, но пьяница. Он совсем запил, delirium tremens, и семейство брошено. Она увидала их, помогла, втянулась, и теперь всё семейство на ее руках; да не так, свысока, деньгами, а она сама готовит мальчиков по-русски в гимназию, а девочку взяла к себе. Да вот ты увидишь ее.

[¶10] The carriage drove into the courtyard, and Stepan Arkadyevitch rang loudly at the entrance where sledges were standing.

> Russian: Карета въехала на двор, и Степан Аркадьич громко позвонил у подъезда, у которого стояли сани.

[¶11] And without asking the servant who opened the door whether the lady were at home, Stepan Arkadyevitch walked into the hall. Levin followed him, more and more doubtful whether he was doing right or wrong.

> Russian: И, не спросив у отворившего дверь артельщика, дома ли, Степан Аркадьич вошел в сени. Левин шел за ним, всё более и более сомневаясь в том, хорошо или дурно он делает.

[¶12] Looking at himself in the glass, Levin noticed that he was red in the face, but he felt certain he was not drunk, and he followed Stepan Arkadyevitch up the carpeted stairs. At the top Stepan Arkadyevitch inquired of the footman, who bowed to him as to an intimate friend, who was with Anna Arkadyevna, and received the answer that it was M. Vorkuev.

> Russian: Посмотревшись в зеркало, Левин заметил, что он красен; но он был уверен, что не пьян, и пошел по ковровой лестнице вверх за Степаном Аркадьичем. Наверху, у поклонившегося, как близкому человеку, лакея Степан Аркадьич спросил, кто у Анны Аркадьевны, и получил ответ, что господин Воркуев.

[¶13] “Where are they?”

> Russian: — Где они?

[¶14] “In the study.”

> Russian: — В кабинете.

[¶15] Passing through the dining-room, a room not very large, with dark, paneled walls, Stepan Arkadyevitch and Levin walked over the soft carpet to the half-dark study, lighted up by a single lamp with a big dark shade. Another lamp with a reflector was hanging on the wall, lighting up a big full-length portrait of a woman, which Levin could not help looking at. It was the portrait of Anna, painted in Italy by Mihailov. While Stepan Arkadyevitch went behind the _treillage_, and the man’s voice which had been speaking paused, Levin gazed at the portrait, which stood out from the frame in the brilliant light thrown on it, and he could not tear himself away from it. He positively forgot where he was, and not even hearing what was said, he could not take his eyes off the marvelous portrait. It was not a picture, but a living, charming woman, with black curling hair, with bare arms and shoulders, with a pensive smile on the lips, covered with soft down; triumphantly and softly she looked at him with eyes that baffled him. She was not living only because she was more beautiful than a living woman can be.

> Russian: Пройдя небольшую столовую с темными деревянными стенами, Степан Аркадьич с Левиным по мягкому ковру вошли в полутемный кабинет, освещенный одною с большим темным абажуром лампой. Другая лампа-рефрактор горела на стене и освещала большой во весь рост портрет женщины, на который Левин невольно обратил внимание. Это был портрет Анны, деланный в Италии Михайловым. В то время как Степан Аркадьич заходил за трельяж и говоривший мужской голос замолк, Левин смотрел на портрет, в блестящем освещении выступавший из рамы, и не мог оторваться от него. Он даже забыл, где был, и, не слушая того, что говорилось, не спускал глаз с удивительного портрета. Это была не картина, а живая прелестная женщина с черными вьющимися волосами, обнаженными плечами и руками и задумчивою полуулыбкой на покрытых нежным пушком губах, победительно и нежно смотревшая на него смущавшими его глазами. Только потому она была не живая, что она была красивее, чем может быть живая.

[¶16] “I am delighted!” He heard suddenly near him a voice, unmistakably addressing him, the voice of the very woman he had been admiring in the portrait. Anna had come from behind the _treillage_ to meet him, and Levin saw in the dim light of the study the very woman of the portrait, in a dark blue shot gown, not in the same position nor with the same expression, but with the same perfection of beauty which the artist had caught in the portrait. She was less dazzling in reality, but, on the other hand, there was something fresh and seductive in the living woman which was not in the portrait.

> Russian: — Я очень рада, — услыхал он вдруг подле себя голос, очевидно обращенный к нему, голос той самой женщины, которою он любовался на портрете. Анна вышла ему навстречу из-за трельяжа, и Левин увидел в полусвете кабинета ту самую женщину портрета в темном, разноцветно-синем платье, не в том положении, не с тем выражением, но на той самой высоте красоты, на которой она была уловлена художником на портрете. Она была менее блестяща в действительности, но зато в живой было и что-то такое новое привлекательное, чего не было на портрете.

## 199. Part Seven · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/199/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/199/#p-N

[¶0] She had risen to meet him, not concealing her pleasure at seeing him; and in the quiet ease with which she held out her little vigorous hand, introduced him to Vorkuev and indicated a red-haired, pretty little girl who was sitting at work, calling her her pupil, Levin recognized and liked the manners of a woman of the great world, always self-possessed and natural.

> Russian: Она встала ему навстречу, не скрывая своей радости увидать его. И в том спокойствии, с которым она протянула ему маленькую и энергическую руку и познакомила его с Воркуевым и указала на рыжеватую хорошенькую девочку, которая тут же сидела за работой, назвав ее своею воспитанницей, были знакомые и приятные Левину приемы женщины большого света, всегда спокойной и естественной.

[¶1] “I am delighted, delighted,” she repeated, and on her lips these simple words took for Levin’s ears a special significance. “I have known you and liked you for a long while, both from your friendship with Stiva and for your wife’s sake.... I knew her for a very short time, but she left on me the impression of an exquisite flower, simply a flower. And to think she will soon be a mother!”

> Russian: — Очень, очень рада, — повторила она, и в устах ее для Левина эти простые слова почему-то получили особенное значение. — Я вас давно знаю и люблю и по дружбе со Стивой и за вашу жену... я знала ее очень мало времени, но она оставила во мне впечатление прелестного цветка, именно цветка. И она уж скоро будет матерью!

[¶2] She spoke easily and without haste, looking now and then from Levin to her brother, and Levin felt that the impression he was making was good, and he felt immediately at home, simple and happy with her, as though he had known her from childhood.

> Russian: Она говорила свободно и неторопливо, изредка переводя свой взгляд с Левина на брата, и Левин чувствовал, что впечатление, произведенное им, было хорошее, и ему с нею тотчас же стало легко, просто и приятно, как будто он с детства знал ее.

[¶3] “Ivan Petrovitch and I settled in Alexey’s study,” she said in answer to Stepan Arkadyevitch’s question whether he might smoke, “just so as to be able to smoke”—and glancing at Levin, instead of asking whether he would smoke, she pulled closer a tortoise-shell cigar-case and took a cigarette.

> Russian: — Мы с Иваном Петровичем поместились в кабинете Алексея, — сказала она, отвечая Степану Аркадьичу на его вопрос, можно ли курить, — именно затем, чтобы курить, — и, взглянув на Левина, вместо вопроса: курит ли он? подвинула к себе черепаховый портсигар и вынула пахитоску.

[¶4] “How are you feeling today?” her brother asked her.

> Russian: — Как твое здоровье нынче? — спросил ее брат.

[¶5] “Oh, nothing. Nerves, as usual.”

> Russian: — Ничего. Нервы как всегда.

[¶6] “Yes, isn’t it extraordinarily fine?” said Stepan Arkadyevitch, noticing that Levin was scrutinizing the picture.

> Russian: — Не правда ли, необыкновенно хорошо? — сказал Степан Аркадьич, заметив, что Левин взглядывал на портрет.

[¶7] “I have never seen a better portrait.”

> Russian: — Я не видал лучше портрета.

[¶8] “And extraordinarily like, isn’t it?” said Vorkuev.

> Russian: — И необыкновенно похоже, не правда ли? — сказал Воркуев.

[¶9] Levin looked from the portrait to the original. A peculiar brilliance lighted up Anna’s face when she felt his eyes on her. Levin flushed, and to cover his confusion would have asked whether she had seen Darya Alexandrovna lately; but at that moment Anna spoke. “We were just talking, Ivan Petrovitch and I, of Vashtchenkov’s last pictures. Have you seen them?”

> Russian: Левин поглядел с портрета на оригинал. Особенный блеск осветил лицо Анны в то время, как она почувствовала на себе его взгляд. Левин покраснел и, чтобы скрыть свое смущение, хотел спросить, давно ли она видела Дарью Александровну; но в то же время Анна заговорила: — Мы сейчас говорили с Иваном Петровичем о последних картинах Ващенкова. Вы видели их?

[¶10] “Yes, I have seen them,” answered Levin.

> Russian: — Да, я видел, — отвечал Левин.

[¶11] “But, I beg your pardon, I interrupted you ... you were saying?...”

> Russian: — Но виновата, я вас перебила, вы хотели сказать...

[¶12] Levin asked if she had seen Dolly lately.

> Russian: Левин спросил, давно ли она видела Долли.

[¶13] “She was here yesterday. She was very indignant with the high school people on Grisha’s account. The Latin teacher, it seems, had been unfair to him.”

> Russian: — Вчера она была у меня, она очень рассержена за Гришу на гимназию. Латинский учитель, кажется, несправедлив был к нему.

[¶14] “Yes, I have seen his pictures. I didn’t care for them very much,” Levin went back to the subject she had started.

> Russian: — Да, я видел картины. Они мне не очень понравились, — вернулся Левин к начатому ею разговору.

[¶15] Levin talked now not at all with that purely businesslike attitude to the subject with which he had been talking all the morning. Every word in his conversation with her had a special significance. And talking to her was pleasant; still pleasanter it was to listen to her.

> Russian: Левин говорил теперь совсем уже не с тем ремесленным отношением к делу, с которым он разговаривал в это утро. Всякое слово в разговоре с нею получало особенное значение. И говорить с ней было приятно, еще приятнее было слушать ее.

[¶16] Anna talked not merely naturally and cleverly, but cleverly and carelessly, attaching no value to her own ideas and giving great weight to the ideas of the person she was talking to.

> Russian: Анна говорила не только естественно, умно, но умно и небрежно, не приписывая никакой цены своим мыслям, а придавая большую цену мыслям собеседника.

[¶17] The conversation turned on the new movement in art, on the new illustrations of the Bible by a French artist. Vorkuev attacked the artist for a realism carried to the point of coarseness. Levin said that the French had carried conventionality further than anyone, and that consequently they see a great merit in the return to realism. In the fact of not lying they see poetry.

> Russian: Разговор зашел о новом направлении искусства, о новой иллюстрации Библии французским художником. Воркуев обвинял художника в реализме, доведенном до грубости. Левин сказал, что Французы довели условность в искусстве как никто и что поэтому они особенную заслугу видят в возвращении к реализму. В том, что они уже не лгут, они видят поэзию.

[¶18] Never had anything clever said by Levin given him so much pleasure as this remark. Anna’s face lighted up at once, as at once she appreciated the thought. She laughed.

> Russian: Никогда еще ни одна умная вещь, сказанная Левиным, не доставляла ему такого удовольствия, как эта. Лицо Анны вдруг всё просияло, когда она вдруг оценила эту мысль. Она засмеялась.

[¶19] “I laugh,” she said, “as one laughs when one sees a very true portrait. What you said so perfectly hits off French art now, painting and literature too, indeed—Zola, Daudet. But perhaps it is always so, that men form their conceptions from fictitious, conventional types, and then—all the _combinaisons_ made—they are tired of the fictitious figures and begin to invent more natural, true figures.”

> Russian: — Я смеюсь, — сказала она, — как смеешься, когда увидишь очень похожий портрет. То, что вы сказали, совершенно характеризует французское искусство теперь, и живопись и даже литературу: Zola, Daudet. Но, может быть, это всегда так бывает, что строят свои conceptions из выдуманных, условных фигур, а потом — все combinaisons сделаны, выдуманные фигуры надоели, и начинают придумывать более натуральные, справедливые фигуры.

[¶20] “That’s perfectly true,” said Vorknev.

> Russian: — Вот это совершенно верно! — сказал Воркуев.

[¶21] “So you’ve been at the club?” she said to her brother.

> Russian: — Так вы были в клубе? — обратилась она к брату.

[¶22] “Yes, yes, this is a woman!” Levin thought, forgetting himself and staring persistently at her lovely, mobile face, which at that moment was all at once completely transformed. Levin did not hear what she was talking of as she leaned over to her brother, but he was struck by the change of her expression. Her face—so handsome a moment before in its repose—suddenly wore a look of strange curiosity, anger, and pride. But this lasted only an instant. She dropped her eyelids, as though recollecting something.

> Russian: «Да, да, вот женщина!» думал Левин, забывшись и упорно глядя на ее красивое, подвижное лицо, которое теперь вдруг совершенно переменилось. Левин не слыхал, о чем она говорила, перегнувшись к брату, но он был поражен переменой ее выражения. Прежде столь прекрасное в своем спокойствии, ее лицо вдруг выразило странное любопытство, гнев и гордость. Но это продолжалось только одну минуту. Она сощурилась, как бы вспоминая что-то.

[¶23] “Oh, well, but that’s of no interest to anyone,” she said, and she turned to the English girl.

> Russian: — Ну, да, впрочем, это никому не интересно, — сказала она и обратилась к Англичанке.

[¶24] “Please order the tea in the drawing-room,” she said in English.

> Russian: — Please order the tea in the drawing-room.

[¶25] The girl got up and went out.

> Russian: Девочка поднялась и вышла.

[¶26] “Well, how did she get through her examination?” asked Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ну что же, она выдержала экзамен? — спросил Степан Аркадьич.

[¶27] “Splendidly! She’s a very gifted child and a sweet character.”

> Russian: — Прекрасно. Очень способная девочка и милый характер.

[¶28] “It will end in your loving her more than your own.”

> Russian: — Кончится тем, что ты ее будешь любить больше своей.

[¶29] “There a man speaks. In love there’s no more nor less. I love my daughter with one love, and her with another.”

> Russian: — Вот мужчина говорит. В любви нет больше и меньше. Люблю дочь одною любовью, ее — другою.

[¶30] “I was just telling Anna Arkadyevna,” said Vorkuev, “that if she were to put a hundredth part of the energy she devotes to this English girl to the public question of the education of Russian children, she would be doing a great and useful work.”

> Russian: — Я вот говорю Анне Аркадьевне, — сказал Воркуев, — что если б она положила хоть одну сотую той энергии на общее дело воспитания русских детей, которую она кладет на эту Англичанку, Анна Аркадьевна сделал бы большое, полезное дело.

[¶31] “Yes, but I can’t help it; I couldn’t do it. Count Alexey Kirillovitch urged me very much” (as she uttered the words _Count Alexey Kirillovitch_ she glanced with appealing timidity at Levin, and he unconsciously responded with a respectful and reassuring look); “he urged me to take up the school in the village. I visited it several times. The children were very nice, but I could not feel drawn to the work. You speak of energy. Energy rests upon love; and come as it will, there’s no forcing it. I took to this child—I could not myself say why.”

> Russian: — Да вот что хотите, я не могла. Граф Алексей Кириллыч очень поощрял меня — (произнося слова граф Алексей Кириллыч, она просительно-робко взглянула на Левина, и он невольно отвечал ей почтительным и утвердительным взглядом) — поощрял меня заняться школой в деревне. Я ходила несколько раз. Они очень милы, но я не могла привязаться к этому делу. Вы говорите — энергию. Энергия основана на любви. А любовь неоткуда взять, приказать нельзя. Вот я полюбила эту девочку, сама не знаю зачем.

[¶32] And she glanced again at Levin. And her smile and her glance—all told him that it was to him only she was addressing her words, valuing his good opinion, and at the same time sure beforehand that they understood each other.

> Russian: И она опять взглянула на Левина. И улыбка и взгляд ее — всё говорило ему, что она к нему только обращает свою речь, дорожа его мнением и вместе с тем вперед зная, что они понимают друг друга.

[¶33] “I quite understand that,” Levin answered. “It’s impossible to give one’s heart to a school or such institutions in general, and I believe that’s just why philanthropic institutions always give such poor results.”

> Russian: — Я совершенно это понимаю, — отвечал Левин. — На школу и вообще на подобные учреждения нельзя положить сердца, и от этого думаю, что именно эти филантропические учреждения дают всегда так мало результатов.

[¶34] She was silent for a while, then she smiled. “Yes, yes,” she agreed; “I never could. _Je n’ai pas le cœur assez_ large to love a whole asylum of horrid little girls. _Cela ne m’a jamais réussi._ There are so many women who have made themselves _une position sociale_ in that way. And now more than ever,” she said with a mournful, confiding expression, ostensibly addressing her brother, but unmistakably intending her words only for Levin, “now when I have such need of some occupation, I cannot.” And suddenly frowning (Levin saw that she was frowning at herself for talking about herself) she changed the subject. “I know about you,” she said to Levin; “that you’re not a public-spirited citizen, and I have defended you to the best of my ability.”

> Russian: Она помолчала, потом улыбнулась. — Да, да, — подтвердила она. — Я никогда не могла. Je n’ai pas le coeur assez large, чтобы полюбить целый приют с гаденькими девочками. Cela ne m’a jamais réussi. Столько есть женщин, которые из этого сделали себе position sociale. И теперь тем более, — сказала она с грустным, доверчивым выражением, обращаясь по внешности к брату, но, очевидно, только к Левину. — И теперь, когда мне так нужно какое-нибудь занятие, я не могу. — И, вдруг нахмурившись (Левин понял, что она нахмурилась на самое себя за то, что говорит про себя), она переменила разговор. — Я знаю про вас, — сказала она Левину, — что вы плохой гражданин, и я вас защищала, как умела.

[¶35] “How have you defended me?”

> Russian: — Как же вы меня защищали?

[¶36] “Oh, according to the attacks made on you. But won’t you have some tea?” She rose and took up a book bound in morocco.

> Russian: — Смотря по нападениям. Впрочем, не угодно ли чаю? — Она поднялась и взяла в руку переплетенную сафьянную книгу.

[¶37] “Give it to me, Anna Arkadyevna,” said Vorkuev, indicating the book. “It’s well worth taking up.”

> Russian: — Дайте мне, Анна Аркадьевна, — сказал Воркуев, указывая на книгу. — Это очень стоит того.

[¶38] “Oh, no, it’s all so sketchy.”

> Russian: — О нет, это всё так неотделано.

[¶39] “I told him about it,” Stepan Arkadyevitch said to his sister, nodding at Levin.

> Russian: — Я ему сказал, — обратился Степан Аркадьич к сестре, указывая на Левина.

[¶40] “You shouldn’t have. My writing is something after the fashion of those little baskets and carving which Liza Mertsalova used to sell me from the prisons. She had the direction of the prison department in that society,” she turned to Levin; “and they were miracles of patience, the work of those poor wretches.”

> Russian: — Напрасно сделал. Мое писанье — это в роде тех корзиночек из резьбы, которые мне продавала бывало Лиза Мерцалова из острогов. Она заведывала острогами в этом обществе, — обратилась она к Левину. — И эти несчастные делали чудеса терпения.

[¶41] And Levin saw a new trait in this woman, who attracted him so extraordinarily. Besides wit, grace, and beauty, she had truth. She had no wish to hide from him all the bitterness of her position. As she said that she sighed, and her face suddenly taking a hard expression, looked as it were turned to stone. With that expression on her face she was more beautiful than ever; but the expression was new; it was utterly unlike that expression, radiant with happiness and creating happiness, which had been caught by the painter in her portrait. Levin looked more than once at the portrait and at her figure, as taking her brother’s arm she walked with him to the high doors and he felt for her a tenderness and pity at which he wondered himself.

> Russian: И Левин увидал еще новую черту в этой так необыкновенно понравившейся ему женщине. Кроме ума, грации, красоты, в ней была правдивость. Она от него не хотела скрывать всей тяжести своего положения. Сказав это, она вздохнула, и лицо ее, вдруг приняв строгое выражение, как бы окаменело. С таким выражением на лице она была еще красивее, чем прежде; но это выражение было новое; оно было вне того сияющего счастьем и раздающего счастье круга выражений, которые были уловлены художником на портрете. Левин посмотрел еще раз на портрет и на ее фигуру, как она, взяв руку брата, проходила с ним в высокие двери, и почувствовал к ней нежность и жалость, удивившие его самого.

[¶42] She asked Levin and Vorkuev to go into the drawing-room, while she stayed behind to say a few words to her brother. “About her divorce, about Vronsky, and what he’s doing at the club, about me?” wondered Levin. And he was so keenly interested by the question of what she was saying to Stepan Arkadyevitch, that he scarcely heard what Vorkuev was telling him of the qualities of the story for children Anna Arkadyevna had written.

> Russian: Она попросила Левина и Воркуева пройти в гостиную, а сама осталась поговорить о чем-то с братом. «О разводе, о Вронском, о том, что он делает в клубе, обо мне?» думал Левин. И его так волновал вопрос о том, что она говорит со Степаном Аркадьичем, что он почти не слушал того, что рассказывал ему Воркуев о достоинствах написанного Анной Аркадьевной романа для детей.

[¶43] At tea the same pleasant sort of talk, full of interesting matter, continued. There was not a single instant when a subject for conversation was to seek; on the contrary, it was felt that one had hardly time to say what one had to say, and eagerly held back to hear what the others were saying. And all that was said, not only by her, but by Vorkuev and Stepan Arkadyevitch—all, so it seemed to Levin, gained peculiar significance from her appreciation and her criticism. While he followed this interesting conversation, Levin was all the time admiring her—her beauty, her intelligence, her culture, and at the same time her directness and genuine depth of feeling. He listened and talked, and all the while he was thinking of her inner life, trying to divine her feelings. And though he had judged her so severely hitherto, now by some strange chain of reasoning he was justifying her and was also sorry for her, and afraid that Vronsky did not fully understand her. At eleven o’clock, when Stepan Arkadyevitch got up to go (Vorkuev had left earlier), it seemed to Levin that he had only just come. Regretfully Levin too rose.

> Russian: За чаем продолжался тот же приятный, полный содержания разговор. Не только не было ни одной минуты, чтобы надо было отыскивать предмет для разговора, но, напротив, чувствовалось, что не успеваешь сказать того, что хочешь, и охотно удерживаешься, слушая, что говорит другой. И всё, что ни говорили, не только она сама, но Воркуев, Степан Аркадьич, — всё получало, как казалось Левину, благодаря ее вниманию и замечаниям, особенное значение. Следя за интересным разговором, Левин всё время любовался ею — и красотой ее, и умом, образованностью, и вместе простотой и задушевностью. Он слушал, говорил и всё время думал о ней, о ее внутренней жизни, стараясь угадать ее чувства. И, прежде так строго осуждавший ее, он теперь, по какому-то странному ходу мыслей, оправдывал ее и вместе жалел и боялся, что Вронский не вполне понимает ее. В одиннадцатом часу, когда Степан Аркадьич поднялся, чтоб уезжать (Воркуев еще раньше уехал), Левину показалось, что он только что приехал. Левин с сожалением тоже встал.

[¶44] “Good-bye,” she said, holding his hand and glancing into his face with a winning look. “I am very glad _que la glace est rompue._”

> Russian: — Прощайте, — сказала она, удерживая его за руку и глядя ему в глаза притягивающим взглядом. — Я очень рада, que la glace est rompue.

[¶45] She dropped his hand, and half closed her eyes.

> Russian: Она выпустила его руку и прищурилась.

[¶46] “Tell your wife that I love her as before, and that if she cannot pardon me my position, then my wish for her is that she may never pardon it. To pardon it, one must go through what I have gone through, and may God spare her that.”

> Russian: — Передайте вашей жене, что я люблю ее как прежде, и что если она не может простить мне мое положение, то я желаю ей никогда не прощать меня. Чтобы простить, надо пережить то, что я пережила, а от этого избави ее Бог.

[¶47] “Certainly, yes, I will tell her....” Levin said, blushing.

> Russian: — Непременно, да, я передам... — краснея говорил Левин.

## 200. Part Seven · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/200/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/200/#p-N

[¶0] “What a marvelous, sweet and unhappy woman!” he was thinking, as he stepped out into the frosty air with Stepan Arkadyevitch.

> Russian: «Какая удивительная, милая и жалкая женщина», думал он, выходя со Степаном Аркадьичем на морозный воздух.

[¶1] “Well, didn’t I tell you?” said Stepan Arkadyevitch, seeing that Levin had been completely won over.

> Russian: — Ну, что? Я говорил тебе, — сказал ему Степан Аркадьич, видя, что Левин был совершенно побежден.

[¶2] “Yes,” said Levin dreamily, “an extraordinary woman! It’s not her cleverness, but she has such wonderful depth of feeling. I’m awfully sorry for her!”

> Russian: — Да, — задумчиво отвечал Левин, — необыкновенная женщина! Не то что умна, но сердечная удивительно. Ужасно жалко ее!

[¶3] “Now, please God, everything will soon be settled. Well, well, don’t be hard on people in future,” said Stepan Arkadyevitch, opening the carriage door. “Good-bye; we don’t go the same way.”

> Russian: — Теперь, Бог даст, скоро всё устроится. Ну то-то, вперед не суди, — сказал Степан Аркадьич, отворяя дверцы кареты. — Прощай, нам не по дороге.

[¶4] Still thinking of Anna, of everything, even the simplest phrase in their conversation with her, and recalling the minutest changes in her expression, entering more and more into her position, and feeling sympathy for her, Levin reached home.

> Russian: Не переставая думать об Анне, о всех тех самых простых разговорах, которые были с нею, и вспоминая при этом все подробности выражения ее лица, всё более и более входя в ее положение и чувствуя к ней жалость, Левин приехал домой.

[¶5] At home Kouzma told Levin that Katerina Alexandrovna was quite well, and that her sisters had not long been gone, and he handed him two letters. Levin read them at once in the hall, that he might not overlook them later. One was from Sokolov, his bailiff. Sokolov wrote that the corn could not be sold, that it was fetching only five and a half roubles, and that more than that could not be got for it. The other letter was from his sister. She scolded him for her business being still unsettled.

> Russian: Дома Кузьма передал Левину, что Катерина Александровна здоровы, что недавно только уехали от них сестрицы, и подал два письма. Левин тут же, в передней, чтобы потом не развлекаться, прочел их. Одно было от Соколова, приказчика. Соколов писал, что пшеницу нельзя продать, дают только пять с половиной рублей, а денег больше взять неоткудова. Другое письмо было от сестры. Она упрекала его за то, что дело ее всё еще не было сделано.

[¶6] “Well, we must sell it at five and a half if we can’t get more,” Levin decided the first question, which had always before seemed such a weighty one, with extraordinary facility on the spot. “It’s extraordinary how all one’s time is taken up here,” he thought, considering the second letter. He felt himself to blame for not having got done what his sister had asked him to do for her. “Today, again, I’ve not been to the court, but today I’ve certainly not had time.” And resolving that he would not fail to do it next day, he went up to his wife. As he went in, Levin rapidly ran through mentally the day he had spent. All the events of the day were conversations, conversations he had heard and taken part in. All the conversations were upon subjects which, if he had been alone at home, he would never have taken up, but here they were very interesting. And all these conversations were right enough, only in two places there was something not quite right. One was what he had said about the carp, the other was something not “quite the thing” in the tender sympathy he was feeling for Anna.

> Russian: «Ну, продадим за пять с полтиной, коли не дают больше», тотчас же с необыкновенною легкостью решил Левин первый вопрос, прежде казавшийся ему столь трудным. «Удивительно, как здесь всё время занято», подумал он о втором письме. Он чувствовал себя виноватым пред сестрой за то, что до сих пор не сделал того, о чем она просила его. «Нынче опять не поехал в суд, но нынче уж точно было некогда». И, решив, что он это непременно сделает завтра, пошел к жене. Идя к ней, Левин воспоминанием быстро пробежал весь проведенный день. Все события дня были разговоры: разговоры, которые он слушал и в которых участвовал. Все разговоры были о таких предметах, которыми он, если бы был один и в деревне, никогда бы не занялся, а здесь они были очень интересны. И все разговоры были хорошие; только в двух местах было не совсем хорошо. Одно то, чтò он сказал про щуку, другое — что было что-то не то в нежной жалости, которую он испытывал к Анне.

[¶7] Levin found his wife low-spirited and dull. The dinner of the three sisters had gone off very well, but then they had waited and waited for him, all of them had felt dull, the sisters had departed, and she had been left alone.

> Russian: Левин застал жену грустною и скучающею. Обед трех сестер удался бы очень весело, но потом его ждали, ждали, всем стало скучно, сестры разъехались, и она осталась одна.

[¶8] “Well, and what have you been doing?” she asked him, looking straight into his eyes, which shone with rather a suspicious brightness. But that she might not prevent his telling her everything, she concealed her close scrutiny of him, and with an approving smile listened to his account of how he had spent the evening.

> Russian: — Ну, а ты что делал? — спросила она, глядя ему в глаза, что-то особенно подозрительно блестевшие. Но, чтобы не помешать ему всё рассказать, она скрыла свое внимание и с одобрительной улыбкой слушала его рассказ о том, как он провел вечер.

[¶9] “Well, I’m very glad I met Vronsky. I felt quite at ease and natural with him. You understand, I shall try not to see him, but I’m glad that this awkwardness is all over,” he said, and remembering that by way of trying not to see him, he had immediately gone to call on Anna, he blushed. “We talk about the peasants drinking; I don’t know which drinks most, the peasantry or our own class; the peasants do on holidays, but....”

> Russian: — Ну, я очень рад был, что встретил Вронского. Мне очень легко и просто было с ним. Понимаешь, теперь я постараюсь никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, — сказал он и, вспомнив, что он, стараясь никогда не видаться, тотчас же поехал к Анне, он покраснел. — Вот мы говорим, что народ пьет; не знаю, кто больше пьет, народ или наше сословие; народ хоть в праздник, но...

[¶10] But Kitty took not the slightest interest in discussing the drinking habits of the peasants. She saw that he blushed, and she wanted to know why.

> Russian: Но Кити неинтересно было рассуждение о том, как пьет народ. Она видела, что он покраснел, и желала знать, почему.

[¶11] “Well, and then where did you go?”

> Russian: — Ну, потом где ж ты был?

[¶12] “Stiva urged me awfully to go and see Anna Arkadyevna.”

> Russian: — Стива ужасно упрашивал меня поехать к Анне Аркадьевне.

[¶13] And as he said this, Levin blushed even more, and his doubts as to whether he had done right in going to see Anna were settled once for all. He knew now that he ought not to have done so.

> Russian: И, сказав это, Левин покраснел еще больше, и сомнения его о том, хорошо ли или дурно он сделал, поехав к Анне, были окончательно разрешены. Он знал теперь, что этого не надо было делать.

[¶14] Kitty’s eyes opened in a curious way and gleamed at Anna’s name, but controlling herself with an effort, she concealed her emotion and deceived him.

> Russian: Глаза Кити особенно раскрылись и блеснули при имени Анны, но, сделав усилие над собой, она скрыла свое волнение и обманула его.

[¶15] “Oh!” was all she said.

> Russian: — А! — только сказала она.

[¶16] “I’m sure you won’t be angry at my going. Stiva begged me to, and Dolly wished it,” Levin went on.

> Russian: — Ты, верно, не будешь сердиться, что я поехал. Стива просил, и Долли желала этого, — продолжал Левин.

[¶17] “Oh, no!” she said, but he saw in her eyes a constraint that boded him no good.

> Russian: — О нет, — сказала она, но в глазах ее он видел усилие над собой, не обещавшее ему ничего доброго.

[¶18] “She is a very sweet, very, very unhappy, good woman,” he said, telling her about Anna, her occupations, and what she had told him to say to her.

> Russian: — Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, — говорил он, рассказывая про Анну, ее занятия и про то, что она велела сказать.

[¶19] “Yes, of course, she is very much to be pitied,” said Kitty, when he had finished. “Whom was your letter from?”

> Russian: — Да, разумеется, она очень жалкая, — сказала Кити, когда он кончил. — От кого ты письмо получил?

[¶20] He told her, and believing in her calm tone, he went to change his coat.

> Russian: Он сказал ей и, поверив ее спокойному тону, пошел раздеваться.

[¶21] Coming back, he found Kitty in the same easy chair. When he went up to her, she glanced at him and broke into sobs.

> Russian: Вернувшись, он застал Кити на том же кресле. Когда он подошел к ней, она взглянула на него и зарыдала.

[¶22] “What? what is it?” he asked, knowing beforehand what.

> Russian: — Что? что? — спрашивал он, уж зная вперед, что.

[¶23] “You’re in love with that hateful woman; she has bewitched you! I saw it in your eyes. Yes, yes! What can it all lead to? You were drinking at the club, drinking and gambling, and then you went ... to her of all people! No, we must go away.... I shall go away tomorrow.”

> Russian: — Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя. Я видела по твоим глазам. Да, да! Что ж может выйти из этого? Ты в клубе пил, пил, играл и потом поехал... к кому? Нет, уедем... Завтра я уеду.

[¶24] It was a long while before Levin could soothe his wife. At last he succeeded in calming her, only by confessing that a feeling of pity, in conjunction with the wine he had drunk, had been too much for him, that he had succumbed to Anna’s artful influence, and that he would avoid her. One thing he did with more sincerity confess to was that living so long in Moscow, a life of nothing but conversation, eating and drinking, he was degenerating. They talked till three o’clock in the morning. Only at three o’clock were they sufficiently reconciled to be able to go to sleep.

> Russian: Долго Левин не мог успокоить жену. Наконец он успокоил ее, только признавшись, что чувство жалости в соединении с вином сбили его, и он поддался хитрому влиянию Анны и что он будет избегать ее. Одно, в чем он искреннее всего признавался, было то, что, живя так долго в Москве, за одними разговорами, едой и питьем, он ошалел. Они проговорили до трех часов ночи. Только в три часа они настолько примирились, что могли заснуть.

## 201. Part Seven · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/201/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/201/#p-N

[¶0] After taking leave of her guests, Anna did not sit down, but began walking up and down the room. She had unconsciously the whole evening done her utmost to arouse in Levin a feeling of love—as of late she had fallen into doing with all young men—and she knew she had attained her aim, as far as was possible in one evening, with a married and conscientious man. She liked him indeed extremely, and, in spite of the striking difference, from the masculine point of view, between Vronsky and Levin, as a woman she saw something they had in common, which had made Kitty able to love both. Yet as soon as he was out of the room, she ceased to think of him.

> Russian: Проводив гостей, Анна, не садясь, стала ходить взад и вперед по комнате. Хотя она бессознательно (как она действовала в это последнее время в отношении ко всем молодым мужчинам) целый вечер делала всё возможное для того, чтобы возбудить в Левине чувство любви к себе, и хотя она знала, что она достигла этого, насколько это возможно в отношении к женатому честному человеку и в один вечер, и хотя он очень понравился ей (несмотря на резкое различие, с точки зрения мужчин, между Вронским и Левиным, она, как женщина, видела в них то самое общее, за что и Кити полюбила и Вронского и Левина), как только он вышел из комнаты, она перестала думать о нем.

[¶1] One thought, and one only, pursued her in different forms, and refused to be shaken off. “If I have so much effect on others, on this man, who loves his home and his wife, why is it _he_ is so cold to me?... not cold exactly, he loves me, I know that! But something new is drawing us apart now. Why wasn’t he here all the evening? He told Stiva to say he could not leave Yashvin, and must watch over his play. Is Yashvin a child? But supposing it’s true. He never tells a lie. But there’s something else in it if it’s true. He is glad of an opportunity of showing me that he has other duties; I know that, I submit to that. But why prove that to me? He wants to show me that his love for me is not to interfere with his freedom. But I need no proofs, I need love. He ought to understand all the bitterness of this life for me here in Moscow. Is this life? I am not living, but waiting for an event, which is continually put off and put off. No answer again! And Stiva says he cannot go to Alexey Alexandrovitch. And I can’t write again. I can do nothing, can begin nothing, can alter nothing; I hold myself in, I wait, inventing amusements for myself—the English family, writing, reading—but it’s all nothing but a sham, it’s all the same as morphine. He ought to feel for me,” she said, feeling tears of self-pity coming into her eyes.

> Russian: Одна и одна мысль неотвязно в разных видах преследовала ее. «Если я так действую на других, на этого семейного, любящего человека, отчего же он так холоден ко мне?.... и не то что холоден, он любит меня, я это знаю. Но что-то новое теперь разделяет нас. Отчего нет его целый вечер? Он велел сказать со Стивой, что не может оставить Яшвина и должен следить за его игрой. Что за дитя Яшвин? Но положим, что это правда. Он никогда не говорит неправды. Но в этой правде есть другое. Он рад случаю показать мне, что у него есть другие обязанности. Я это знаю, я с этим согласна. Но зачем доказывать мне это? Он хочет доказать мне, что его любовь ко мне не должна мешать его свободе. Но мне не нужны доказательства, мне нужна любовь. Он бы должен был понять всю тяжесть этой жизни моей здесь, в Москве. Разве я живу? Я не живу, а ожидаю развязки, которая все оттягивается и оттягивается. Ответа опять нет! И Стива говорит, что он не может ехать к Алексею Александровичу. А я не могу писать еще. Я ничего не могу делать, ничего начинать, ничего изменять, я сдерживаю себя, жду, выдумывая себе забавы — семейство Англичанина, писание, чтение, но всё это только обман, всё это тот же морфин. Он бы должен пожалеть меня», говорила она, чувствуя, как слезы жалости о себе выступают ей на глаза.

[¶2] She heard Vronsky’s abrupt ring and hurriedly dried her tears—not only dried her tears, but sat down by a lamp and opened a book, affecting composure. She wanted to show him that she was displeased that he had not come home as he had promised—displeased only, and not on any account to let him see her distress, and least of all, her self-pity. She might pity herself, but he must not pity her. She did not want strife, she blamed him for wanting to quarrel, but unconsciously put herself into an attitude of antagonism.

> Russian: Она услыхала порывистый звонок Вронского и поспешно утерла эти слезы, и не только утерла слезы, но села к лампе и развернула книгу, притворившись спокойною. Надо было показать ему, что она недовольна тем, что он не вернулся, как обещал, только недовольна, но никак не показывать ему своего горя и, главное, жалости о себе. Ей можно было жалеть о себе, но не ему о ней. Она не хотела борьбы, упрекала его за то, что он хотел бороться, но невольно сама становилась в положение борьбы.

[¶3] “Well, you’ve not been dull?” he said, eagerly and good-humoredly, going up to her. “What a terrible passion it is—gambling!”

> Russian: — Ну, ты не скучала? — сказал он, оживленно и весело подходя к ней. Что за страшная страсть — игра!

[¶4] “No, I’ve not been dull; I’ve learned long ago not to be dull. Stiva has been here and Levin.”

> Russian: — Нет, я не скучала и давно уж выучилась не скучать. Стива был и Левин.

[¶5] “Yes, they meant to come and see you. Well, how did you like Levin?” he said, sitting down beside her.

> Russian: — Да, они хотели к тебе ехать. Ну, как тебе понравился Левин? — сказал он, садясь подле нее.

[¶6] “Very much. They have not long been gone. What was Yashvin doing?”

> Russian: — Очень. Они недавно уехали. Что же сделал Яшвин?

[¶7] “He was winning—seventeen thousand. I got him away. He had really started home, but he went back again, and now he’s losing.”

> Russian: — Был в выигрыше, семнадцать тысяч. Я его звал. Он совсем было уж поехал. Но вернулся опять и теперь в проигрыше.

[¶8] “Then what did you stay for?” she asked, suddenly lifting her eyes to him. The expression of her face was cold and ungracious. “You told Stiva you were staying on to get Yashvin away. And you have left him there.”

> Russian: — Так для чего же ты оставался? — спросила она, вдруг подняв на него глаза. Выражение ее лица было холодное и неприязненное. — Ты сказал Стиве, что останешься, чтоб увезти Яшвина. А ты оставил же его.

[¶9] The same expression of cold readiness for the conflict appeared on his face too.

> Russian: То же выражение холодной готовности к борьбе выразилось и на его лице.

[¶10] “In the first place, I did not ask him to give you any message; and secondly, I never tell lies. But what’s the chief point, I wanted to stay, and I stayed,” he said, frowning. “Anna, what is it for, why will you?” he said after a moment’s silence, bending over towards her, and he opened his hand, hoping she would lay hers in it.

> Russian: — Во-первых, я его ничего не просил передавать тебе, во-вторых, я никогда не говорю неправды. А главное, я хотел остаться и остался, — сказал он хмурясь. — Анна, зачем, зачем? — сказал он после минуты молчания, перегибаясь к ней, и открыл руку, надеясь, что она положит в нее свою.

[¶11] She was glad of this appeal for tenderness. But some strange force of evil would not let her give herself up to her feelings, as though the rules of warfare would not permit her to surrender.

> Russian: Она была рада этому вызову к нежности. Но какая-то странная сила зла не позволяла ей отдаться своему влечению, как будто условия борьбы не позволяли ей покориться.

[¶12] “Of course you wanted to stay, and you stayed. You do everything you want to. But what do you tell me that for? With what object?” she said, getting more and more excited. “Does anyone contest your rights? But you want to be right, and you’re welcome to be right.”

> Russian: — Разумеется, ты хотел остаться и остался. Ты делаешь все, что ты хочешь. Но зачем ты говоришь мне это? Для чего? — говорила она, всё более разгорячаясь. — Разве кто-нибудь оспаривает твои права? Но ты хочешь быть правым, и будь прав.

[¶13] His hand closed, he turned away, and his face wore a still more obstinate expression.

> Russian: Рука его закрылась, он отклонился, и лицо его приняло еще более, чем прежде, упорное выражение.

[¶14] “For you it’s a matter of obstinacy,” she said, watching him intently and suddenly finding the right word for that expression that irritated her, “simply obstinacy. For you it’s a question of whether you keep the upper hand of me, while for me....” Again she felt sorry for herself, and she almost burst into tears. “If you knew what it is for me! When I feel as I do now that you are hostile, yes, hostile to me, if you knew what this means for me! If you knew how I feel on the brink of calamity at this instant, how afraid I am of myself!” And she turned away, hiding her sobs.

> Russian: — Для тебя это дело упрямства, — сказала она, пристально поглядев на него и вдруг найдя название этому раздражавшему ее выражению лица, — именно упрямства. Для тебя вопрос, останешься ли ты победителем со мной, а для меня... — Опять ей стало жалко себя, и она чуть не заплакала. — Если бы ты знал, в чем для меня дело! Когда я чувствую, как теперь, что ты враждебно, именно враждебно относишься ко мне, если бы ты знал, что это для меня значит! Если бы ты знал, как я близка к несчастию в эти минуты, как я боюсь, боюсь себя! — И она отвернулась, скрывая рыдания.

[¶15] “But what are you talking about?” he said, horrified at her expression of despair, and again bending over her, he took her hand and kissed it. “What is it for? Do I seek amusements outside our home? Don’t I avoid the society of women?”

> Russian: — Да о чем мы? — сказал он, ужаснувшись пред выражением ее отчаянья и опять перегнувшись к ней и взяв ее руку и целуя ее. — За что? Разве я ищу развлечения вне дома? Разве я не избегаю общества женщин?

[¶16] “Well, yes! If that were all!” she said.

> Russian: — Еще бы! — сказала она.

[¶17] “Come, tell me what I ought to do to give you peace of mind? I am ready to do anything to make you happy,” he said, touched by her expression of despair; “what wouldn’t I do to save you from distress of any sort, as now, Anna!” he said.

> Russian: — Ну, скажи, что я должен делать, чтобы ты была покойна? Я всё готов сделать для того, чтобы ты была счастлива, — говорил он, тронутый ее отчаянием, — чего же я не сделаю, чтоб избавить тебя от горя какого-то, как теперь, Анна! — сказал он.

[¶18] “It’s nothing, nothing!” she said. “I don’t know myself whether it’s the solitary life, my nerves.... Come, don’t let us talk of it. What about the race? You haven’t told me!” she inquired, trying to conceal her triumph at the victory, which had anyway been on her side.

> Russian: — Ничего, ничего! — сказала она. — Я сама не знаю: одинокая ли жизнь, нервы... Ну, не будем говорить. Что ж бега? ты мне не рассказал, — спросила она, стараясь скрыть торжество победы, которая всё-таки была на ее стороне.

[¶19] He asked for supper, and began telling her about the races; but in his tone, in his eyes, which became more and more cold, she saw that he did not forgive her for her victory, that the feeling of obstinacy with which she had been struggling had asserted itself again in him. He was colder to her than before, as though he were regretting his surrender. And she, remembering the words that had given her the victory, “how I feel on the brink of calamity, how afraid I am of myself,” saw that this weapon was a dangerous one, and that it could not be used a second time. And she felt that beside the love that bound them together there had grown up between them some evil spirit of strife, which she could not exorcise from his, and still less from her own heart.

> Russian: Он спросил ужинать и стал рассказывать ей подробности бегов; но в тоне, во взглядах его, всё более и более делавшихся холодными, она видела, что он не простил ей ее победу, что то чувство упрямства, с которым она боролась, опять устанавливалось в нем. Он был к ней холоднее, чем прежде, как будто он раскаивался в том, что покорился. И она, вспомнив те слова, которые дали ей победу, именно: «я близка к ужасному несчастью и боюсь себя», поняла, что оружие это опасно и что его нельзя будет употребить другой раз. А она чувствовала, что рядом с любовью, которая связывала их, установился между ними злой дух какой-то борьбы, которого она не могла изгнать ни из его, ни, еще менее, из своего сердца.

## 202. Part Seven · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/202/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/202/#p-N

[¶0] There are no conditions to which a man cannot become used, especially if he sees that all around him are living in the same way. Levin could not have believed three months before that he could have gone quietly to sleep in the condition in which he was that day, that leading an aimless, irrational life, living too beyond his means, after drinking to excess (he could not call what happened at the club anything else), forming inappropriately friendly relations with a man with whom his wife had once been in love, and a still more inappropriate call upon a woman who could only be called a lost woman, after being fascinated by that woman and causing his wife distress—he could still go quietly to sleep. But under the influence of fatigue, a sleepless night, and the wine he had drunk, his sleep was sound and untroubled.

> Russian: Нет таких условий, к которым человек не мог бы привыкнуть, в особенности если он видит, что все окружающие его живут так же. Левин не поверил бы три месяца тому назад, что мог бы заснуть спокойно в тех условиях, в которых он был нынче; чтобы, живя бесцельною, бестолковою жизнию, притом жизнию сверх средств, после пьянства (иначе он не мог назвать того, что было в клубе), нескладных дружеских отношений с человеком, в которого когда-то была влюблена жена, и еще более нескладной поездки к женщине, которую нельзя было иначе назвать, как потерянною, и после увлечения своего этою женщиной и огорчения жены, — чтобы при этих условиях он мог заснуть покойно. Но под влиянием усталости, бессонной ночи и выпитого вина он заснул крепко и спокойно.

[¶1] At five o’clock the creak of a door opening waked him. He jumped up and looked round. Kitty was not in bed beside him. But there was a light moving behind the screen, and he heard her steps.

> Russian: В пять часов скрип отворенной двери разбудил его. Он вскочил и оглянулся. Кити не было на постели подле него. Но за перегородкой был движущийся свет, и он слышал ее шаги.

[¶2] “What is it?... what is it?” he said, half-asleep. “Kitty! What is it?”

> Russian: — Что?... что? — проговорил он спросонья. — Кити! Что?

[¶3] “Nothing,” she said, coming from behind the screen with a candle in her hand. “I felt unwell,” she said, smiling a particularly sweet and meaning smile.

> Russian: — Ничего, — сказала она, со свечей в руке выходя из-за перегородки. — Мне нездоровилось, — сказала она, улыбаясь особенно милою и значительною улыбкой.

[¶4] “What? has it begun?” he said in terror. “We ought to send....” and hurriedly he reached after his clothes.

> Russian: — Что? началось, началось? — испуганно проговорил он, — надо послать, — и он торопливо стал одеваться.

[¶5] “No, no,” she said, smiling and holding his hand. “It’s sure to be nothing. I was rather unwell, only a little. It’s all over now.”

> Russian: — Нет, нет, — сказала она, улыбаясь и удерживая его рукой. — Наверное, ничего. Мне нездоровилось только немного. Но теперь прошло.

[¶6] And getting into bed, she blew out the candle, lay down and was still. Though he thought her stillness suspicious, as though she were holding her breath, and still more suspicious the expression of peculiar tenderness and excitement with which, as she came from behind the screen, she said “nothing,” he was so sleepy that he fell asleep at once. Only later he remembered the stillness of her breathing, and understood all that must have been passing in her sweet, precious heart while she lay beside him, not stirring, in anticipation of the greatest event in a woman’s life. At seven o’clock he was waked by the touch of her hand on his shoulder, and a gentle whisper. She seemed struggling between regret at waking him, and the desire to talk to him.

> Russian: И она, подойдя к кровати, потушила свечу, легла и затихла. Хотя ему и подозрительна была тишина ее как будто сдерживаемого дыханья и более всего выражение особенной нежности и возбужденности, с которою она, выходя из-за перегородки, сказала ему: «ничего», ему так хотелось спать, что он сейчас же заснул. Только уж потом он вспомнил тишину ее дыханья и понял всё, что происходило в ее дорогой, милой душе в то время, как она, не шевелясь, в ожидании величайшего события в жизни женщины, лежала подле него. В семь часов его разбудило прикосновение ее руки к плечу и тихий шопот. Она как будто боролась между жалостью разбудить его и желанием говорить с ним.

[¶7] “Kostya, don’t be frightened. It’s all right. But I fancy.... We ought to send for Lizaveta Petrovna.”

> Russian: — Костя, не пугайся. Ничего. Но кажется... Надо послать за Лизаветой Петровной.

[¶8] The candle was lighted again. She was sitting up in bed, holding some knitting, which she had been busy upon during the last few days.

> Russian: Свеча опять была зажжена. Она сидела на кровати и держала в руке вязанье, которым она занималась последние дни.

[¶9] “Please, don’t be frightened, it’s all right. I’m not a bit afraid,” she said, seeing his scared face, and she pressed his hand to her bosom and then to her lips.

> Russian: — Пожалуйста, не пугайся, ничего. Я не боюсь нисколько, — увидав его испуганное лицо, сказала она и прижала его руку к своей груди, потом к своим губам.

[¶10] He hurriedly jumped up, hardly awake, and kept his eyes fixed on her, as he put on his dressing gown; then he stopped, still looking at her. He had to go, but he could not tear himself from her eyes. He thought he loved her face, knew her expression, her eyes, but never had he seen it like this. How hateful and horrible he seemed to himself, thinking of the distress he had caused her yesterday. Her flushed face, fringed with soft curling hair under her night cap, was radiant with joy and courage.

> Russian: Он поспешно вскочил, не чувствуя себя и не спуская с нее глаз, надел халат и остановился, всё глядя на нее. Надо было итти, но он не мог оторваться от ее взгляда. Он ли не любил ее лица, не знал ее выражения, ее взгляда, но он никогда не видал ее такою. Как гадок и ужасен он представлялся себе, вспомнив вчерашнее огорчение ее, пред нею, какою она была теперь! Зарумянившееся лицо ее, окруженное выбившимися из-под ночного чепчика мягкими волосами, сияло радостью и решимостью.

[¶11] Though there was so little that was complex or artificial in Kitty’s character in general, Levin was struck by what was revealed now, when suddenly all disguises were thrown off and the very kernel of her soul shone in her eyes. And in this simplicity and nakedness of her soul, she, the very woman he loved in her, was more manifest than ever. She looked at him, smiling; but all at once her brows twitched, she threw up her head, and going quickly up to him, clutched his hand and pressed close up to him, breathing her hot breath upon him. She was in pain and was, as it were, complaining to him of her suffering. And for the first minute, from habit, it seemed to him that he was to blame. But in her eyes there was a tenderness that told him that she was far from reproaching him, that she loved him for her sufferings. “If not I, who is to blame for it?” he thought unconsciously, seeking someone responsible for this suffering for him to punish; but there was no one responsible. She was suffering, complaining, and triumphing in her sufferings, and rejoicing in them, and loving them. He saw that something sublime was being accomplished in her soul, but what? He could not make it out. It was beyond his understanding.

> Russian: Как ни мало было неестественности и условности в общем характере Кити, Левин был всё-таки поражен тем, что обнажалось теперь пред ним, когда вдруг все покровы были сняты, и самое ядро ее души светилось в ее глазах. И в этой простоте и обнаженности она, та самая, которую он любил, была еще виднее. Она улыбаясь смотрела на него; но вдруг брови ее дрогнули, она подняла голову и, быстро подойдя к нему, взяла его за руку и вся прижалась к нему, обдавая его своим горячим дыханием. Она страдала и как будто жаловалась ему на свои страданья. И ему в первую минуту по привычке показалось, что он виноват. Но во взгляде ее была нежность, которая говорила, что она не только не упрекает его, но любит за эти страдания. «Если не я, то кто же виноват в этом?» невольно подумал он, отыскивая виновника этих страданий, чтобы наказать его; но виновника не было. Она страдала, жаловалась и торжествовала этими страданиями, и радовалась ими, и любила их. Он видел, что в душе ее совершалось что-то прекрасное, но что? — он не мог понять. Это было выше его понимания.

[¶12] “I have sent to mamma. You go quickly to fetch Lizaveta Petrovna ... Kostya!... Nothing, it’s over.”

> Russian: — Я послала к мама. А ты поезжай скорей за Лизаветой Петровной... Костя!... Ничего, прошло.

[¶13] She moved away from him and rang the bell.

> Russian: Она отошла от него и позвонила.

[¶14] “Well, go now; Pasha’s coming. I am all right.”

> Russian: — Ну, вот иди теперь, Паша идет. Мне ничего.

[¶15] And Levin saw with astonishment that she had taken up the knitting she had brought in in the night and begun working at it again.

> Russian: И Левин с удивлением увидел, что она взяла вязанье, которое она принесла ночью, и опять стала вязать.

[¶16] As Levin was going out of one door, he heard the maid-servant come in at the other. He stood at the door and heard Kitty giving exact directions to the maid, and beginning to help her move the bedstead.

> Russian: В то время как Левин выходил в одну дверь, он слышал, как в другую входила девушка. Он остановился у двери и слышал, как Кити отдавала подробные приказания девушке и сама с нею стала передвигать кровать.

[¶17] He dressed, and while they were putting in his horses, as a hired sledge was not to be seen yet, he ran again up to the bedroom, not on tiptoe, it seemed to him, but on wings. Two maid-servants were carefully moving something in the bedroom. Kitty was walking about knitting rapidly and giving directions.

> Russian: Он оделся и, пока закладывали лошадей, так как извозчиков еще не было, опять вбежал в спальню и не на цыпочках, а на крыльях, как ему казалось. Две девушки озабоченно перестанавливали что-то в спальне. Кити ходила и вязала, быстро накидывая петли, и распоряжалась.

[¶18] “I’m going for the doctor. They have sent for Lizaveta Petrovna, but I’ll go on there too. Isn’t there anything wanted? Yes, shall I go to Dolly’s?”

> Russian: — Я сейчас еду к доктору. За Лизаветой Петровной поехали, но я еще заеду. Не нужно ли что? Да, к Долли?

[¶19] She looked at him, obviously not hearing what he was saying.

> Russian: Она посмотрела на него, очевидно не слушая того, что он говорил.

[¶20] “Yes, yes. Do go,” she said quickly, frowning and waving her hand to him.

> Russian: — Да, да. Иди, иди, — быстро проговорила она, хмурясь и махая на него рукой.

[¶21] He had just gone into the drawing-room, when suddenly a plaintive moan sounded from the bedroom, smothered instantly. He stood still, and for a long while he could not understand.

> Russian: Он уже выходил в гостиную, как вдруг жалостный, тотчас же затихший стон раздался из спальни. Он остановился и долго не мог понять.

[¶22] “Yes, that is she,” he said to himself, and clutching at his head he ran downstairs.

> Russian: «Да, это она», сказал он сам себе и, схватившись за голову, побежал вниз.

[¶23] “Lord have mercy on us! pardon us! aid us!” he repeated the words that for some reason came suddenly to his lips. And he, an unbeliever, repeated these words not with his lips only. At that instant he knew that all his doubts, even the impossibility of believing with his reason, of which he was aware in himself, did not in the least hinder his turning to God. All of that now floated out of his soul like dust. To whom was he to turn if not to Him in whose hands he felt himself, his soul, and his love?

> Russian: — Господи, помилуй! прости, помоги! — твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие на уста ему слова. И он, неверующий человек, повторял эти слова не одними устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько не мешают ему обращаться к Богу. Всё это теперь, как прах, слетело с его души. К кому же ему было обращаться, как не к Тому, в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу и свою любовь?

[¶24] The horse was not yet ready, but feeling a peculiar concentration of his physical forces and his intellect on what he had to do, he started off on foot without waiting for the horse, and told Kouzma to overtake him.

> Russian: Лошадь не была еще готова, но, чувствуя в себе особенное напряжение физических сил и внимания к тому, что предстояло делать, чтобы не потерять ни одной минуты, он, не дожидаясь лошади, вышел пешком и приказал Кузьме догонять себя.

[¶25] At the corner he met a night cabman driving hurriedly. In the little sledge, wrapped in a velvet cloak, sat Lizaveta Petrovna with a kerchief round her head. “Thank God! thank God!” he said, overjoyed to recognize her little fair face which wore a peculiarly serious, even stern expression. Telling the driver not to stop, he ran along beside her.

> Russian: На углу он встретил спешившего ночного извозчика. На маленьких санках, в бархатном салопе, повязанная платком, сидела Лизавета Петровна. «Слава Богу, слава Богу»! проговорил он, с восторгом узнав ее, теперь имевшее особенно серьезное, даже строгое выражение, маленькое белокурое лицо. Не приказывая останавливаться извозчику, он побежал назад рядом с нею.

[¶26] “For two hours, then? Not more?” she inquired. “You should let Pyotr Dmitrievitch know, but don’t hurry him. And get some opium at the chemist’s.”

> Russian: — Так часа два? Не больше? — спросила она. — Вы застанете Петра Дмитрича, только не торопите его. Да возьмите опиуму в аптеке.

[¶27] “So you think that it may go on well? Lord have mercy on us and help us!” Levin said, seeing his own horse driving out of the gate. Jumping into the sledge beside Kouzma, he told him to drive to the doctor’s.

> Russian: — Так вы думаете, что может быть благополучно? Господи, помилуй и помоги! — проговорил Левин, увидав свою выезжавшую из ворот лошадь. Вскочив в сани рядом с Кузьмой, он велел ехать к доктору.

## 203. Part Seven · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/203/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/203/#p-N

[¶0] The doctor was not yet up, and the footman said that “he had been up late, and had given orders not to be waked, but would get up soon.” The footman was cleaning the lamp-chimneys, and seemed very busy about them. This concentration of the footman upon his lamps, and his indifference to what was passing in Levin, at first astounded him, but immediately on considering the question he realized that no one knew or was bound to know his feelings, and that it was all the more necessary to act calmly, sensibly, and resolutely to get through this wall of indifference and attain his aim. “Don’t be in a hurry or let anything slip,” Levin said to himself, feeling a greater and greater flow of physical energy and attention to all that lay before him to do.

> Russian: Доктор еще не вставал, и лакей сказал, что «поздно легли и не приказали будить, а встанут скоро». Лакей чистил ламповые стекла и казался очень занят этим. Эта внимательность лакея к стеклам и равнодушие к совершавшемуся у Левина сначала изумили его, но тотчас, одумавшись, он понял, что никто не знает и не обязан знать его чувств и что тем более надо действовать спокойно, обдуманно и решительно, чтобы пробить эту стену равнодушия и достигнуть своей цели. «Не торопиться и ничего не упускать», говорил себе Левин, чувствуя всё больший и больший подъем физических сил и внимания ко всему тому, что предстояло сделать.

[¶1] Having ascertained that the doctor was not getting up, Levin considered various plans, and decided on the following one: that Kouzma should go for another doctor, while he himself should go to the chemist’s for opium, and if when he came back the doctor had not yet begun to get up, he would either by tipping the footman, or by force, wake the doctor at all hazards.

> Russian: Узнав, что доктор еще не вставал, Левин из разных планов, представлявшихся ему, остановился на следующем: Кузьме ехать с запиской к другому доктору, а самому ехать в аптеку за опиумом, а если, когда он вернется, доктор еще не встанет, то, подкупив лакея или насильно, если тот не согласится, будить доктора во что бы то ни стало.

[¶2] At the chemist’s the lank shopman sealed up a packet of powders for a coachman who stood waiting, and refused him opium with the same callousness with which the doctor’s footman had cleaned his lamp chimneys. Trying not to get flurried or out of temper, Levin mentioned the names of the doctor and midwife, and explaining what the opium was needed for, tried to persuade him. The assistant inquired in German whether he should give it, and receiving an affirmative reply from behind the partition, he took out a bottle and a funnel, deliberately poured the opium from a bigger bottle into a little one, stuck on a label, sealed it up, in spite of Levin’s request that he would not do so, and was about to wrap it up too. This was more than Levin could stand; he took the bottle firmly out of his hands, and ran to the big glass doors. The doctor was not even now getting up, and the footman, busy now in putting down the rugs, refused to wake him. Levin deliberately took out a ten rouble note, and, careful to speak slowly, though losing no time over the business, he handed him the note, and explained that Pyotr Dmitrievitch (what a great and important personage he seemed to Levin now, this Pyotr Dmitrievitch, who had been of so little consequence in his eyes before!) had promised to come at any time; that he would certainly not be angry! and that he must therefore wake him at once.

> Russian: В аптеке худощавый провизор с тем же равнодушием, с каким лакей чистил стекла, печатал облаткой порошки для дожидавшегося кучера и отказал в опиуме. Стараясь не торопиться и не горячиться, назвав имена доктора и акушерки и объяснив, для чего нужен опиум, Левин стал убеждать его. Провизор спросил по-немецки совета, отпустить ли, и, получив из-за перегородки согласие, достал пузырек, воронку, медленно отлил из большого в маленький, наклеил ярлычок, запечатал, несмотря на просьбы Левина не делать этого, и хотел еще завертывать. Этого Левин уже не мог выдержать; он решительно вырвал у него из рук пузырек и побежал в большие стеклянные двери. Доктор не вставал еще, и лакей, занятый теперь постилкой ковра, отказался будить. Левин не торопясь достал десятирублевую бумажку и, медленно выговаривая слова, но и не теряя времени, подал ему бумажку и объяснил, что Петр Дмитрич (как велик и значителен казался теперь Левину прежде столь неважный Петр Дмитрич!) обещал быть во всякое время, что он, наверно, не рассердится, и потому чтобы он будил сейчас.

[¶3] The footman agreed, and went upstairs, taking Levin into the waiting room.

> Russian: Лакей согласился, пошел наверх и попросил Левина в приемную.

[¶4] Levin could hear through the door the doctor coughing, moving about, washing, and saying something. Three minutes passed; it seemed to Levin that more than an hour had gone by. He could not wait any longer.

> Russian: Левину слышно было за дверью, как кашлял, ходил, мылся и что-то говорил доктор. Прошло минуты три; Левину казалось, что прошло больше часа. Он не мог более дожидаться.

[¶5] “Pyotr Dmitrievitch, Pyotr Dmitrievitch!” he said in an imploring voice at the open door. “For God’s sake, forgive me! See me as you are. It’s been going on more than two hours already.”

> Russian: — Петр Дмитрич, Петр Дмитрич! — умоляющим голосом заговорил он в отворенную дверь. — Ради Бога, простите меня. Примите меня, как есть. Уже более двух часов.

[¶6] “In a minute; in a minute!” answered a voice, and to his amazement Levin heard that the doctor was smiling as he spoke.

> Russian: — Сейчас, сейчас! — отвечал голос, и Левин с изумлением слышал, что доктор говорил это улыбаясь.

[¶7] “For one instant.”

> Russian: — На одну минутку...

[¶8] “In a minute.”

> Russian: — Сейчас.

[¶9] Two minutes more passed while the doctor was putting on his boots, and two minutes more while the doctor put on his coat and combed his hair.

> Russian: Прошло еще две минуты, пока доктор надевал сапоги, и еще две минуты, пока доктор надевал платье и чесал голову.

[¶10] “Pyotr Dmitrievitch!” Levin was beginning again in a plaintive voice, just as the doctor came in dressed and ready. “These people have no conscience,” thought Levin. “Combing his hair, while we’re dying!”

> Russian: — Петр Дмитрич! — жалостным голосом начал было опять Левин, но в это время вышел доктор, одетый и причесанный. «Нет совести у этих людей, — подумал Левин. — Чесаться, пока мы погибаем!»

[¶11] “Good morning!” the doctor said to him, shaking hands, and, as it were, teasing him with his composure. “There’s no hurry. Well now?”

> Russian: — Доброе утро! — подавая ему руку и точно дразня его своим спокойствием, сказал ему доктор. — Не торопитесь. Ну-с?

[¶12] Trying to be as accurate as possible, Levin began to tell him every unnecessary detail of his wife’s condition, interrupting his account repeatedly with entreaties that the doctor would come with him at once.

> Russian: Стараясь как можно быть обстоятельнее, Левин начал рассказывать все ненужные подробности о положении жены, беспрестанно перебивая свой рассказ просьбами о том, чтобы доктор сейчас же с ним поехал.

[¶13] “Oh, you needn’t be in any hurry. You don’t understand, you know. I’m certain I’m not wanted, still I’ve promised, and if you like, I’ll come. But there’s no hurry. Please sit down; won’t you have some coffee?”

> Russian: — Да вы не торопитесь. Ведь вы не знаете. Я не нужен, наверное, но я обещал и, пожалуй, приеду. Но спеху нет. Вы садитесь, пожалуйста, не угодно ли кофею?

[¶14] Levin stared at him with eyes that asked whether he was laughing at him; but the doctor had no notion of making fun of him.

> Russian: Левин посмотрел на него, спрашивая взглядом, смеется ли он над ним. Но доктор и не думал смеяться.

[¶15] “I know, I know,” the doctor said, smiling; “I’m a married man myself; and at these moments we husbands are very much to be pitied. I’ve a patient whose husband always takes refuge in the stables on such occasions.”

> Russian: — Знаю-с, знаю, — сказал доктор улыбаясь, — я сам семейный человек; но мы, мужья, в эти минуты самые жалкие люди. У меня есть пациентка, так ее муж при этом всегда убегает в конюшню.

[¶16] “But what do you think, Pyotr Dmitrievitch? Do you suppose it may go all right?”

> Russian: — Но как вы думаете, Петр Дмитрич? Вы думаете, что может быть благополучно?

[¶17] “Everything points to a favorable issue.”

> Russian: — Все данные за благополучный исход.

[¶18] “So you’ll come immediately?” said Levin, looking wrathfully at the servant who was bringing in the coffee.

> Russian: — Так вы сейчас приедете? — сказал Левин, со злобой глядя на слугу, вносившего кофей.

[¶19] “In an hour’s time.”

> Russian: — Через часик.

[¶20] “Oh, for mercy’s sake!”

> Russian: — Нет, ради Бога!

[¶21] “Well, let me drink my coffee, anyway.”

> Russian: — Ну, так дайте кофею напьюсь.

[¶22] The doctor started upon his coffee. Both were silent.

> Russian: Доктор взялся за кофей. Оба помолчали.

[¶23] “The Turks are really getting beaten, though. Did you read yesterday’s telegrams?” said the doctor, munching some roll.

> Russian: — Однако Турок-то бьют решительно. Вы читали вчерашнюю телеграмму? — сказал доктор, пережевывая булку.

[¶24] “No, I can’t stand it!” said Levin, jumping up. “So you’ll be with us in a quarter of an hour.”

> Russian: — Нет, я не могу! — сказал Левин вскакивая. — Так через четверть часа вы будете?

[¶25] “In half an hour.”

> Russian: — Через полчаса.

[¶26] “On your honor?”

> Russian: — Честное слово?

[¶27] When Levin got home, he drove up at the same time as the princess, and they went up to the bedroom door together. The princess had tears in her eyes, and her hands were shaking. Seeing Levin, she embraced him, and burst into tears.

> Russian: Когда Левин вернулся домой, он съехался с княгиней, и они вместе подошли к двери спальни. У княгини были слезы на глазах, и руки ее дрожали. Увидав Левина, она обняла его и заплакала.

[¶28] “Well, my dear Lizaveta Petrovna?” she queried, clasping the hand of the midwife, who came out to meet them with a beaming and anxious face.

> Russian: — Ну что, душенька Лизавета Петровна, — сказала она, хватая за руку вышедшую им навстречу с сияющим и озабоченным лицом Лизавету Петровну.

[¶29] “She’s going on well,” she said; “persuade her to lie down. She will be easier so.”

> Russian: — Идет хорошо, — сказала она, — уговорите ее лечь. Легче будет.

[¶30] From the moment when he had waked up and understood what was going on, Levin had prepared his mind to bear resolutely what was before him, and without considering or anticipating anything, to avoid upsetting his wife, and on the contrary to soothe her and keep up her courage. Without allowing himself even to think of what was to come, of how it would end, judging from his inquiries as to the usual duration of these ordeals, Levin had in his imagination braced himself to bear up and to keep a tight rein on his feelings for five hours, and it had seemed to him he could do this. But when he came back from the doctor’s and saw her sufferings again, he fell to repeating more and more frequently: “Lord, have mercy on us, and succor us!” He sighed, and flung his head up, and began to feel afraid he could not bear it, that he would burst into tears or run away. Such agony it was to him. And only one hour had passed.

> Russian: С той минуты как он проснулся и понял, в чем дело, Левин приготовился на то, чтобы, не размышляя, не предусматривая ничего, заперев все мысли и чувства, твердо, не расстраивая жену, а, напротив, успокаивая и поддерживая ее храбрость, перенести то, что предстоит ему. Не позволяя себе даже думать о том, что будет, чем это кончится, судя по расспросам о том, сколько это обыкновенно продолжается, Левин в воображении своем приготовился терпеть и держать свое сердце в руках часов пять, и ему это казалось возможно. Но когда он вернулся от доктора и увидал опять ее страдания, он чаще и чаще стал повторять: «Господи, прости, помоги», вздыхать и поднимать голову кверху: и почувствовал страх, что не выдержит этого, расплачется или убежит. Так мучительно ему было. А прошел только час.

[¶31] But after that hour there passed another hour, two hours, three, the full five hours he had fixed as the furthest limit of his sufferings, and the position was still unchanged; and he was still bearing it because there was nothing to be done but bear it; every instant feeling that he had reached the utmost limits of his endurance, and that his heart would break with sympathy and pain.

> Russian: Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же; и он всё терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания.

[¶32] But still the minutes passed by and the hours, and still hours more, and his misery and horror grew and were more and more intense.

> Russian: Но проходили еще минуты, часы и еще часы, и чувства его страдания и ужаса росли и напрягались еще более.

[¶33] All the ordinary conditions of life, without which one can form no conception of anything, had ceased to exist for Levin. He lost all sense of time. Minutes—those minutes when she sent for him and he held her moist hand, that would squeeze his hand with extraordinary violence and then push it away—seemed to him hours, and hours seemed to him minutes. He was surprised when Lizaveta Petrovna asked him to light a candle behind a screen, and he found that it was five o’clock in the afternoon. If he had been told it was only ten o’clock in the morning, he would not have been more surprised. Where he was all this time, he knew as little as the time of anything. He saw her swollen face, sometimes bewildered and in agony, sometimes smiling and trying to reassure him. He saw the old princess too, flushed and overwrought, with her gray curls in disorder, forcing herself to gulp down her tears, biting her lips; he saw Dolly too and the doctor, smoking fat cigarettes, and Lizaveta Petrovna with a firm, resolute, reassuring face, and the old prince walking up and down the hall with a frowning face. But why they came in and went out, where they were, he did not know. The princess was with the doctor in the bedroom, then in the study, where a table set for dinner suddenly appeared; then she was not there, but Dolly was. Then Levin remembered he had been sent somewhere. Once he had been sent to move a table and sofa. He had done this eagerly, thinking it had to be done for her sake, and only later on he found it was his own bed he had been getting ready. Then he had been sent to the study to ask the doctor something. The doctor had answered and then had said something about the irregularities in the municipal council. Then he had been sent to the bedroom to help the old princess to move the holy picture in its silver and gold setting, and with the princess’s old waiting maid he had clambered on a shelf to reach it and had broken the little lamp, and the old servant had tried to reassure him about the lamp and about his wife, and he carried the holy picture and set it at Kitty’s head, carefully tucking it in behind the pillow. But where, when, and why all this had happened, he could not tell. He did not understand why the old princess took his hand, and looking compassionately at him, begged him not to worry himself, and Dolly persuaded him to eat something and led him out of the room, and even the doctor looked seriously and with commiseration at him and offered him a drop of something.

> Russian: Все те обыкновенные условия жизни, без которых нельзя себе ничего представить, не существовали более для Левина. Он потерял сознание времени. То минуты, — те минуты, когда она призывала его к себе, и он держал ее за потную, то сжимающую с необыкновенною силою, то отталкивающую его руку, — казались ему часами, то часы казались ему минутами. Он был удивлен, когда Лизавета Петровна попросила его зажечь свечу за ширмами и он узнал, что было уже 5 часов вечера. Если б ему сказали, что теперь только 10 часов утра, он так же мало был бы удивлен. Где он был в это время, он так же мало знал, как и то, когда что было. Он видел ее воспаленное, то недоумевающее и страдающее, то улыбающееся и успокаивающее его лицо. Он видел и княгиню, красную, напряженную, с распустившимися буклями седых волос и в слезах, которые она усиленно глотала, кусая губы, видел и Долли, и доктора, курившего толстые папиросы, и Лизавету Петровну, с твердым, решительным и успокаивающим лицом, и старого князя, гуляющего по зале с нахмуренным лицом. Но как они приходили и выходили, где они были, он не знал. Княгиня была то с доктором в спальне, то в кабинете, где очутился накрытый стол; то не она была, а была Долли. Потом Левин помнил, что его посылали куда-то. Раз его послали перенести стол и диван. Он с усердием сделал это, думая, что это для нее нужно, и потом только узнал, что это он для себя готовил ночлег. Потом его посылали к доктору в кабинет спрашивать что-то. Доктор ответил и потом заговорил о беспорядках в думе. Потом посылали его в спальню к княгине принесть образ в серебряной, золоченой ризе, и он со старою горничной княгини лазил на шкапчик доставать и разбил лампадку, и горничная княгини успокоивала его о жене и о лампадке, и он принес образ и поставил в головах Кити, старательно засунув его за подушки. Но где, когда и зачем это все было, он не знал. Он не понимал тоже, почему княгиня брала его за руку и, жалостно глядя на него, просила успокоиться, и Долли уговаривала его поесть и уводила из комнаты, и даже доктор серьезно и с соболезнованием смотрел на него и предлагал капель.

[¶34] All he knew and felt was that what was happening was what had happened nearly a year before in the hotel of the country town at the deathbed of his brother Nikolay. But that had been grief—this was joy. Yet that grief and this joy were alike outside all the ordinary conditions of life; they were loop-holes, as it were, in that ordinary life through which there came glimpses of something sublime. And in the contemplation of this sublime something the soul was exalted to inconceivable heights of which it had before had no conception, while reason lagged behind, unable to keep up with it.

> Russian: Он знал и чувствовал только, что то, что совершалось, было подобно тому, что совершалось год тому назад в гостинице губернского города на одре смерти брата Николая. Но то было горе, — это была радость. Но и то горе и эта радость одинаково были вне всех обычных условий жизни, были в этой обычной жизни как будто отверстия, сквозь которые показывалось что-то высшее. И одинаково тяжело, мучительно наступало совершающееся, и одинаково непостижимо при созерцании этого высшего поднималась душа на такую высоту, которой она никогда и не понимала прежде и куда рассудок уже не поспевал за нею.

[¶35] “Lord, have mercy on us, and succor us!” he repeated to himself incessantly, feeling, in spite of his long and, as it seemed, complete alienation from religion, that he turned to God just as trustfully and simply as he had in his childhood and first youth.

> Russian: «Господи, прости и помоги», не переставая твердил он себе, несмотря на столь долгое и казавшееся полным отчуждение, чувствуя, что он обращается к Богу точно так же доверчиво и просто, как и во времена детства и первой молодости.

[¶36] All this time he had two distinct spiritual conditions. One was away from her, with the doctor, who kept smoking one fat cigarette after another and extinguishing them on the edge of a full ashtray, with Dolly, and with the old prince, where there was talk about dinner, about politics, about Marya Petrovna’s illness, and where Levin suddenly forgot for a minute what was happening, and felt as though he had waked up from sleep; the other was in her presence, at her pillow, where his heart seemed breaking and still did not break from sympathetic suffering, and he prayed to God without ceasing. And every time he was brought back from a moment of oblivion by a scream reaching him from the bedroom, he fell into the same strange terror that had come upon him the first minute. Every time he heard a shriek, he jumped up, ran to justify himself, remembered on the way that he was not to blame, and he longed to defend her, to help her. But as he looked at her, he saw again that help was impossible, and he was filled with terror and prayed: “Lord, have mercy on us, and help us!” And as time went on, both these conditions became more intense; the calmer he became away from her, completely forgetting her, the more agonizing became both her sufferings and his feeling of helplessness before them. He jumped up, would have liked to run away, but ran to her.

> Russian: Всё это время у него были два раздельные настроения. Одно — вне ее присутствия, с доктором, курившим одну толстую папироску за другою и тушившим их о край полной пепельницы, с Долли и с князем, где шла речь об обеде, о политике, о болезни Марьи Петровны и где Левин вдруг на минуту совершенно забывал, что происходило, и чувствовал себя точно проснувшимся, и другое настроение — в ее присутствии, у ее изголовья, где сердце хотело разорваться и всё не разрывалось от сострадания, и он не переставая молился Богу. И каждый раз, когда из минуты забвения его выводил долетавший из спальни крик, он подпадал под то же самое странное заблуждение, которое в первую минуту нашло на него; каждый раз, услыхав крик, он вскакивал, бежал оправдываться, вспоминал дорогой, что он не виноват, и ему хотелось защитить, помочь. Но, глядя на нее, он опять видел, что помочь нельзя, и приходил в ужас и говорил: «Господи, прости и помоги». И чем дальше шло время, тем сильнее становились оба настроения: тем спокойнее, совершенно забывая ее, он становился вне ее присутствия, и тем мучительнее становились и самые ее страдания и чувство беспомощности пред ними. Он вскакивал, желал убежать куда-нибудь, а бежал к ней.

[¶37] Sometimes, when again and again she called upon him, he blamed her; but seeing her patient, smiling face, and hearing the words, “I am worrying you,” he threw the blame on God; but thinking of God, at once he fell to beseeching God to forgive him and have mercy.

> Russian: Иногда, когда опять и опять она призывала его, он обвинял ее. Но, увидав ее покорное, улыбающееся лицо и услыхав слова: «Я измучала тебя», он обвинял Бога, но, вспомнив о и Боге, он тотчас просил простить и помиловать.

## 204. Part Seven · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/204/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/204/#p-N

[¶0] He did not know whether it was late or early. The candles had all burned out. Dolly had just been in the study and had suggested to the doctor that he should lie down. Levin sat listening to the doctor’s stories of a quack mesmerizer and looking at the ashes of his cigarette. There had been a period of repose, and he had sunk into oblivion. He had completely forgotten what was going on now. He heard the doctor’s chat and understood it. Suddenly there came an unearthly shriek. The shriek was so awful that Levin did not even jump up, but holding his breath, gazed in terrified inquiry at the doctor. The doctor put his head on one side, listened, and smiled approvingly. Everything was so extraordinary that nothing could strike Levin as strange. “I suppose it must be so,” he thought, and still sat where he was. Whose scream was this? He jumped up, ran on tiptoe to the bedroom, edged round Lizaveta Petrovna and the princess, and took up his position at Kitty’s pillow. The scream had subsided, but there was some change now. What it was he did not see and did not comprehend, and he had no wish to see or comprehend. But he saw it by the face of Lizaveta Petrovna. Lizaveta Petrovna’s face was stern and pale, and still as resolute, though her jaws were twitching, and her eyes were fixed intently on Kitty. Kitty’s swollen and agonized face, a tress of hair clinging to her moist brow, was turned to him and sought his eyes. Her lifted hands asked for his hands. Clutching his chill hands in her moist ones, she began squeezing them to her face.

> Russian: Он не знал, поздно ли, рано ли. Свечи уже все догорали. Долли только что была в кабинете и предложила доктору прилечь. Левин сидел, слушая рассказы доктора о шарлатане магнетизере, и смотрел на пепел его папироски. Был период отдыха, и он забылся. Он совершенно забыл о том, что происходило теперь. Он слушал рассказ доктора и понимал его. Вдруг раздался крик, ни на что не похожий. Крик был так страшен, что Левин даже не вскочил, но, не переводя дыхания, испуганно-вопросительно посмотрел на доктора. Доктор склонил голову на бок, прислушиваясь, и одобрительно улыбнулся. Всё было так необыкновенно, что уж ничто не поражало Левина. «Верно, так надо», подумал он и продолжал сидеть. Чей это был крик? Он вскочил, на цыпочках вбежал в спальню, обошел Лизавету Петровну, княгиню и стал на свое место, у изголовья. Крик затих, но что-то переменилось теперь. Что — он не видел и не понимал и не хотел видеть и понимать. Но он видел это по лицу Лизаветы Петровны: лицо Лизаветы Петровны было строго и бледно и всё так же решительно, хотя челюсти ее немного подрагивали, и глаза ее были пристально устремлены на Кити. Воспаленное, измученное лицо Кити с прилипшею к потному лицу прядью волос было обращено к нему и искало его взгляда. Поднятые руки просили его рук. Схватив потными руками его холодные руки, она стала прижимать их к своему лицу.

[¶1] “Don’t go, don’t go! I’m not afraid, I’m not afraid!” she said rapidly. “Mamma, take my earrings. They bother me. You’re not afraid? Quick, quick, Lizaveta Petrovna....”

> Russian: — Не уходи, не уходи! Я не боюсь, я не боюсь! — быстро говорила она. — Мама, возьмите серьги. Они мне мешают. Ты не боишься? Скоро, скоро, Лизавета Петровна...

[¶2] She spoke quickly, very quickly, and tried to smile. But suddenly her face was drawn, she pushed him away.

> Russian: Она говорила быстро, быстро и хотела улыбнуться. Но вдруг лицо ее исказилось, она оттолкнула его от себя.

[¶3] “Oh, this is awful! I’m dying, I’m dying! Go away!” she shrieked, and again he heard that unearthly scream.

> Russian: — Нет, это ужасно! Я умру, умру! Поди, поди! — закричала она, и опять послышался тот же ни на что не похожий крик.

[¶4] Levin clutched at his head and ran out of the room.

> Russian: Левин схватился за голову и выбежал из комнаты.

[¶5] “It’s nothing, it’s nothing, it’s all right,” Dolly called after him.

> Russian: — Ничего, ничего, всё хорошо! — проговорила ему вслед Долли.

[¶6] But they might say what they liked, he knew now that all was over. He stood in the next room, his head leaning against the door post, and heard shrieks, howls such as he had never heard before, and he knew that what had been Kitty was uttering these shrieks. He had long ago ceased to wish for the child. By now he loathed this child. He did not even wish for her life now, all he longed for was the end of this awful anguish.

> Russian: Но, что б они ни говорили, он знал, что теперь всё погибло. Прислонившись головой к притолоке, он стоял в соседней комнате и слышал чей-то никогда неслыханный им визг, рев, и он знал, что это кричало то, что было прежде Кити. Уже ребенка он давно не желал. Он теперь ненавидел этого ребенка. Он даже не желал теперь ее жизни, он желал только прекращения этих ужасных страданий.

[¶7] “Doctor! What is it? What is it? By God!” he said, snatching at the doctor’s hand as he came up.

> Russian: — Доктор! Что же это? Что ж это? Боже мой! — сказал он, хватая за руку вошедшего доктора.

[¶8] “It’s the end,” said the doctor. And the doctor’s face was so grave as he said it that Levin took _the end_ as meaning her death.

> Russian: — Кончается, — сказал доктор. И лицо доктора было так серьезно, когда он говорил это, что Левин понял кончается в смысле — умирает.

[¶9] Beside himself, he ran into the bedroom. The first thing he saw was the face of Lizaveta Petrovna. It was even more frowning and stern. Kitty’s face he did not know. In the place where it had been was something that was fearful in its strained distortion and in the sounds that came from it. He fell down with his head on the wooden framework of the bed, feeling that his heart was bursting. The awful scream never paused, it became still more awful, and as though it had reached the utmost limit of terror, suddenly it ceased. Levin could not believe his ears, but there could be no doubt; the scream had ceased and he heard a subdued stir and bustle, and hurried breathing, and her voice, gasping, alive, tender, and blissful, uttered softly, “It’s over!”

> Russian: Не помня себя, он вбежал в спальню. Первое, что он увидал, это было лицо Лизаветы Петровны. Оно было еще нахмуреннее и строже. Лица Кити не было. На том месте, где оно было прежде, было что-то страшное и по виду напряжения и по звуку, выходившему оттуда. Он припал головой к дереву кровати, чувствуя, что сердце его разрывается. Ужасный крик не умолкал, он сделался еще ужаснее и, как бы дойдя до последнего предела ужаса, вдруг затих. Левин не верил своему слуху, но нельзя было сомневаться: крик затих, и слышалась тихая суетня, шелест и торопливые дыхания, и ее прерывающийся, живой и нежный, счастливый голос тихо произнес: «кончено».

[¶10] He lifted his head. With her hands hanging exhausted on the quilt, looking extraordinarily lovely and serene, she looked at him in silence and tried to smile, and could not.

> Russian: Он поднял голову. Бессильно опустив руки на одеяло, необычайно прекрасная и тихая, она безмолвно смотрела на него и хотела и не могла улыбнуться.

[¶11] And suddenly, from the mysterious and awful far-away world in which he had been living for the last twenty-two hours, Levin felt himself all in an instant borne back to the old every-day world, glorified though now, by such a radiance of happiness that he could not bear it. The strained chords snapped, sobs and tears of joy which he had never foreseen rose up with such violence that his whole body shook, that for long they prevented him from speaking.

> Russian: И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его тело, что долго мешали ему говорить.

[¶12] Falling on his knees before the bed, he held his wife’s hand before his lips and kissed it, and the hand, with a weak movement of the fingers, responded to his kiss. And meanwhile, there at the foot of the bed, in the deft hands of Lizaveta Petrovna, like a flickering light in a lamp, lay the life of a human creature, which had never existed before, and which would now with the same right, with the same importance to itself, live and create in its own image.

> Russian: Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала на его поцелуи. А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же, с тем же правом, с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.

[¶13] “Alive! alive! And a boy too! Set your mind at rest!” Levin heard Lizaveta Petrovna saying, as she slapped the baby’s back with a shaking hand.

> Russian: — Жив! Жив! Да еще мальчик! Не беспокойтесь! — услыхал Левин голос Лизаветы Петровны, шлепавшей дрожавшею рукой спину ребенка.

[¶14] “Mamma, is it true?” said Kitty’s voice.

> Russian: — Мама, правда? — сказал голос Кити.

[¶15] The princess’s sobs were all the answers she could make. And in the midst of the silence there came in unmistakable reply to the mother’s question, a voice quite unlike the subdued voices speaking in the room. It was the bold, clamorous, self-assertive squall of the new human being, who had so incomprehensibly appeared.

> Russian: Только всхлипыванья княгини отвечали ей. И среди молчания, как несомненный ответ на вопрос матери, послышался голос совсем другой, чем все сдержанно говорившие голоса в комнате. Это был смелый, дерзкий, ничего не хотевший соображать крик непонятно откуда явившегося нового человеческого существа.

[¶16] If Levin had been told before that Kitty was dead, and that he had died with her, and that their children were angels, and that God was standing before him, he would have been surprised at nothing. But now, coming back to the world of reality, he had to make great mental efforts to take in that she was alive and well, and that the creature squalling so desperately was his son. Kitty was alive, her agony was over. And he was unutterably happy. That he understood; he was completely happy in it. But the baby? Whence, why, who was he?... He could not get used to the idea. It seemed to him something extraneous, superfluous, to which he could not accustom himself.

> Russian: Прежде, если бы Левину сказали, что Кити умерла, и что он умер с нею вместе, и что у них дети ангелы, и что Бог тут пред ними, — он ничему бы не удивился; но теперь, вернувшись в мир действительности, он делал большие усилия мысли, чтобы понять, что она жива, здорова и что так отчаянно визжавшее существо есть сын его. Кити была жива, страдания кончились. И он был невыразимо счастлив. Это он понимал и этим был вполне счастлив. Но ребенок? Откуда, зачем, кто он?... Он никак не мог понять, не мог привыкнуть к этой мысли. Это казалось ему чем-то излишним, избытком, к которому он долго не мог привыкнуть.

## 205. Part Seven · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205/#p-N

[¶0] At ten o’clock the old prince, Sergey Ivanovitch, and Stepan Arkadyevitch were sitting at Levin’s. Having inquired after Kitty, they had dropped into conversation upon other subjects. Levin heard them, and unconsciously, as they talked, going over the past, over what had been up to that morning, he thought of himself as he had been yesterday till that point. It was as though a hundred years had passed since then. He felt himself exalted to unattainable heights, from which he studiously lowered himself so as not to wound the people he was talking to. He talked, and was all the time thinking of his wife, of her condition now, of his son, in whose existence he tried to school himself into believing. The whole world of woman, which had taken for him since his marriage a new value he had never suspected before, was now so exalted that he could not take it in in his imagination. He heard them talk of yesterday’s dinner at the club, and thought: “What is happening with her now? Is she asleep? How is she? What is she thinking of? Is he crying, my son Dmitri?” And in the middle of the conversation, in the middle of a sentence, he jumped up and went out of the room.

> Russian: В десятом часу старый князь, Сергей Иванович и Степан Аркадьич сидели у Левина и, поговорив о родильнице, разговаривали и о посторонних предметах. Левин слушал их и, невольно при этих разговорах вспоминая прошедшее, то, что было до нынешнего утра, вспоминал и себя, каким он был вчера до этого. Точно сто лет прошло с тех пор. Он чувствовал себя на какой-то недосягаемой высоте, с которой он старательно спускался, чтобы не обидеть тех, с кем говорил. Он говорил и не переставая думал о жене, о подробностях ее теперешнего состояния и о сыне, к мысли о существовании которого он старался приучить себя. Весь мир женский, получивший для него новое, неизвестное ему значение после того, как он женился, теперь в его понятиях поднялся так высоко, что он не мог воображением обнять его. Он слушал разговор о вчерашнем обеде в клубе и думал: «Что теперь делается с ней, заснула ли? Как ей? Что она думает? Кричит ли сын Дмитрий?» И в средине разговора, в средине фразы он вскочил и пошел из комнаты.

[¶1] “Send me word if I can see her,” said the prince.

> Russian: — Пришли мне сказать, можно ли к ней, — сказал князь.

[¶2] “Very well, in a minute,” answered Levin, and without stopping, he went to her room.

> Russian: — Хорошо, сейчас, — отвечал Левин и не останавливаясь пошел к ней.

[¶3] She was not asleep, she was talking gently with her mother, making plans about the christening.

> Russian: Она не спала, а тихо разговаривала с матерью, делая планы о будущих крестинах.

[¶4] Carefully set to rights, with hair well-brushed, in a smart little cap with some blue in it, her arms out on the quilt, she was lying on her back. Meeting his eyes, her eyes drew him to her. Her face, bright before, brightened still more as he drew near her. There was the same change in it from earthly to unearthly that is seen in the face of the dead. But then it means farewell, here it meant welcome. Again a rush of emotion, such as he had felt at the moment of the child’s birth, flooded his heart. She took his hand and asked him if he had slept. He could not answer, and turned away, struggling with his weakness.

> Russian: Убранная, причесанная, в нарядном чепчике с чем-то голубым, выпростав руки на одеяло, она лежала на спине и, встретив его взглядом, взглядом притягивала к себе. Взгляд ее, и так светлый, еще более светлел, по мере того как он приближался к ней. На ее лице была та самая перемена от земного к неземному, которая бывает на лице покойников; но там прощание, здесь встреча. Опять волнение, подобное тому, какое он испытал в минуту родов, подступило ему к сердцу. Она взяла его руку и спросила, спал ли он. Он не мог отвечать и отворачивался, убедясь в своей слабости.

[¶5] “I have had a nap, Kostya!” she said to him; “and I am so comfortable now.”

> Russian: — А я забылась, Костя! — сказала она ему. — И мне так хорошо теперь.

[¶6] She looked at him, but suddenly her expression changed.

> Russian: Она смотрела на него, но вдруг выражение ее изменилось.

[¶7] “Give him to me,” she said, hearing the baby’s cry. “Give him to me, Lizaveta Petrovna, and he shall look at him.”

> Russian: — Дайте мне его, — сказала она, услыхав писк ребенка. — Дайте, Лизавета Петровна, и он посмотрит.

[¶8] “To be sure, his papa shall look at him,” said Lizaveta Petrovna, getting up and bringing something red, and queer, and wriggling. “Wait a minute, we’ll make him tidy first,” and Lizaveta Petrovna laid the red wobbling thing on the bed, began untrussing and trussing up the baby, lifting it up and turning it over with one finger and powdering it with something.

> Russian: — Ну вот, пускай папа посмотрит, — сказала Лизавета Петровна, поднимая и поднося что-то красное, странное и колеблющееся. — Постойте, мы прежде уберемся, — и Лизавета Петровна положила это колеблющееся и красное на кровать, стала развертывать и завертывать ребенка, одним пальцем поднимая и переворачивая его и чем-то посыпая.

[¶9] Levin, looking at the tiny, pitiful creature, made strenuous efforts to discover in his heart some traces of fatherly feeling for it. He felt nothing towards it but disgust. But when it was undressed and he caught a glimpse of wee, wee, little hands, little feet, saffron-colored, with little toes, too, and positively with a little big toe different from the rest, and when he saw Lizaveta Petrovna closing the wide-open little hands, as though they were soft springs, and putting them into linen garments, such pity for the little creature came upon him, and such terror that she would hurt it, that he held her hand back.

> Russian: Левин, глядя на это крошечное жалкое существо, делал тщетные усилия, чтобы найти в своей душе какие-нибудь признаки к нему отеческого чувства. Он чувствовал к нему только гадливость. Но когда его обнажили и мелькнули тоненькие-тоненькие ручки, ножки, шафранные, тоже с пальчиками, и даже с большим пальцем, отличающимся от других, и когда он увидал, как, точно мягкие пружинки, Лизавета Петровна прижимала эти таращившиеся ручки, заключая их в полотняные одежды, на него нашла такая жалость к этому существу и такой страх, что она повредит ему, что он удержал ее за руку.

[¶10] Lizaveta Petrovna laughed.

> Russian: Лизавета Петровна засмеялась.

[¶11] “Don’t be frightened, don’t be frightened!”

> Russian: — Не бойтесь, не бойтесь!

[¶12] When the baby had been put to rights and transformed into a firm doll, Lizaveta Petrovna dandled it as though proud of her handiwork, and stood a little away so that Levin might see his son in all his glory.

> Russian: Когда ребенок был убран и превращен в твердую куколку, Лизавета Петровна перекачнула его, как бы гордясь своею работой, и отстранилась, чтобы Левин мог видеть сына во всей его красоте.

[¶13] Kitty looked sideways in the same direction, never taking her eyes off the baby. “Give him to me! give him to me!” she said, and even made as though she would sit up.

> Russian: Кити, не спуская глаз, косясь, смотрела туда же. — Дайте, дайте! — сказала она и даже поднялась было.

[¶14] “What are you thinking of, Katerina Alexandrovna, you mustn’t move like that! Wait a minute. I’ll give him to you. Here we’re showing papa what a fine fellow we are!”

> Russian: — Что вы, Катерина Александровна, это нельзя такие движения! Погодите, я подам. Вот мы папаше покажемся, какие мы молодцы!

[¶15] And Lizaveta Petrovna, with one hand supporting the wobbling head, lifted up on the other arm the strange, limp, red creature, whose head was lost in its swaddling clothes. But it had a nose, too, and slanting eyes and smacking lips.

> Russian: И Лизавета Петровна подняла к Левину на одной руке (другая только пальцами подпирала качающийся затылок) это странное, качающееся и прячущее свою голову за края пеленки красное существо. Но были тоже нос, косившие глаза и чмокающие губы.

[¶16] “A splendid baby!” said Lizaveta Petrovna.

> Russian: — Прекрасный ребенок! — сказала Лизавета Петровна.

[¶17] Levin sighed with mortification. This splendid baby excited in him no feeling but disgust and compassion. It was not at all the feeling he had looked forward to.

> Russian: Левин с огорчением вздохнул. Этот прекрасный ребенок внушал ему только чувство гадливости и жалости. Это было совсем не то чувство, которого он ожидал.

[¶18] He turned away while Lizaveta Petrovna put the baby to the unaccustomed breast.

> Russian: Он отвернулся, пока Лизавета Петровна устраивала его к непривычной груди.

[¶19] Suddenly laughter made him look round. The baby had taken the breast.

> Russian: Вдруг смех заставил его поднять голову. Это Кити засмеялась. Ребенок взялся за грудь.

[¶20] “Come, that’s enough, that’s enough!” said Lizaveta Petrovna, but Kitty would not let the baby go. He fell asleep in her arms.

> Russian: — Ну, довольно, довольно! — говорила Лизавета Петровна, но Кити не отпускала его. Он заснул на ее руках.

[¶21] “Look, now,” said Kitty, turning the baby so that he could see it. The aged-looking little face suddenly puckered up still more and the baby sneezed.

> Russian: — Посмотри теперь, — сказала Кити, поворачивая к нему ребенка так, чтобы он мог видеть его. Личико старческое вдруг еще более сморщилось, и ребенок чихнул.

[¶22] Smiling, hardly able to restrain his tears, Levin kissed his wife and went out of the dark room. What he felt towards this little creature was utterly unlike what he had expected. There was nothing cheerful and joyous in the feeling; on the contrary, it was a new torture of apprehension. It was the consciousness of a new sphere of liability to pain. And this sense was so painful at first, the apprehension lest this helpless creature should suffer was so intense, that it prevented him from noticing the strange thrill of senseless joy and even pride that he had felt when the baby sneezed.

> Russian: Улыбаясь и едва удерживая слезы умиления, Левин поцеловал жену и вышел из темной комнаты. Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве; напротив, это был новый мучительный страх. Это было сознание новой области уязвимости. И это сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и не заметно было странное чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.

## 206. Part Seven · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/206/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/206/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch’s affairs were in a very bad way.

> Russian: Дела Степана Аркадьича находились в дурном положении.

[¶1] The money for two-thirds of the forest had all been spent already, and he had borrowed from the merchant in advance at ten per cent discount, almost all the remaining third. The merchant would not give more, especially as Darya Alexandrovna, for the first time that winter insisting on her right to her own property, had refused to sign the receipt for the payment of the last third of the forest. All his salary went on household expenses and in payment of petty debts that could not be put off. There was positively no money.

> Russian: Деньги за две трети леса были уже прожиты, и, за вычетом десяти процентов, он забрал у купца почти все вперед за последнюю треть. Купец больше не давал денег, тем более что в эту зиму Дарья Александровна, в первый раз прямо заявив права на свое состояние, отказалась расписаться на контракте в получении денег за последнюю треть леса. Всё жалование уходило на домашние расходы и на уплату мелких непереводившихся долгов. Денег совсем не было.

[¶2] This was unpleasant and awkward, and in Stepan Arkadyevitch’s opinion things could not go on like this. The explanation of the position was, in his view, to be found in the fact that his salary was too small. The post he filled had been unmistakably very good five years ago, but it was so no longer. Petrov, the bank director, had twelve thousand; Sventitsky, a company director, had seventeen thousand; Mitin, who had founded a bank, received fifty thousand. “Clearly I’ve been napping, and they’ve overlooked me,” Stepan Arkadyevitch thought about himself. And he began keeping his eyes and ears open, and towards the end of the winter he had discovered a very good berth and had formed a plan of attack upon it, at first from Moscow through aunts, uncles, and friends, and then, when the matter was well advanced, in the spring, he went himself to Petersburg. It was one of those snug, lucrative berths of which there are so many more nowadays than there used to be, with incomes ranging from one thousand to fifty thousand roubles. It was the post of secretary of the committee of the amalgamated agency of the southern railways, and of certain banking companies. This position, like all such appointments, called for such immense energy and such varied qualifications, that it was difficult for them to be found united in any one man. And since a man combining all the qualifications was not to be found, it was at least better that the post be filled by an honest than by a dishonest man. And Stepan Arkadyevitch was not merely an honest man—unemphatically—in the common acceptation of the words, he was an honest man—emphatically—in that special sense which the word has in Moscow, when they talk of an “honest” politician, an “honest” writer, an “honest” newspaper, an “honest” institution, an “honest” tendency, meaning not simply that the man or the institution is not dishonest, but that they are capable on occasion of taking a line of their own in opposition to the authorities. Stepan Arkadyevitch moved in those circles in Moscow in which that expression had come into use, was regarded there as an honest man, and so had more right to this appointment than others.

> Russian: Это было неприятно, неловко и не должно было так продолжаться, по мнению Степана Аркадьича. Причина этого, по его понятию, состояла в том, что он получал слишком мало жалованья. Место, которое он занимал, было, очевидно очень хорошо пять лет тому назад, но теперь уж было не то. Петров, директором банка, получал 12 000; Свентицкий — членом Общества — получал 17 000; Митин, основав банк, получил 50 000. «Очевидно, я заснул, и меня забыли», думал про себя Степан Аркадьич. И он стал прислушиваться, приглядываться и к концу зимы высмотрел место очень хорошее и повел на него атаку, сначала из Москвы, через теток, дядей, приятелей, а потом, когда дело созрело, весной сам поехал в Петербург. Это было одно из тех мест, которых теперь, всех размеров, от 1000 до 50 000 в год жалованья, стало больше, чем прежде было теплых взяточных мест; это было место члена от комиссии соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно- железных дорог и банковых учреждений. Место это, как и все такие места, требовало таких огромных знаний и деятельности, которые трудно было соединить в одном человеке. А так как человека, соединяющего эти качества, не было, то всё-таки лучше было, чтобы место это занимал честный, чем нечестный человек. А Степан Аркадьич был не только человек честный (без ударения), но он был чèстный человек (с ударением), с тем особенным значением, которое в Москве имеет это слово, когда говорят: чèстный деятель, чèстный писатель, чèстный журнал, чèстное учреждение, чèстное направление, и которое означает не только то, что человек или учреждение не бесчестны, но и то, что они способны при случае подпустить шпильку правительству. Степан Аркадьич вращался в Москве в тех кругах, где введено было это слово, считался там чеèтным человеком и потому имел более, чем другие, прав на это место.

[¶3] The appointment yielded an income of from seven to ten thousand a year, and Oblonsky could fill it without giving up his government position. It was in the hands of two ministers, one lady, and two Jews, and all these people, though the way had been paved already with them, Stepan Arkadyevitch had to see in Petersburg. Besides this business, Stepan Arkadyevitch had promised his sister Anna to obtain from Karenin a definite answer on the question of divorce. And begging fifty roubles from Dolly, he set off for Petersburg.

> Russian: Место это давало от семи до десяти тысяч в год, и Облонский мог занимать его, не оставляя своего казенного места. Оно зависело от двух министерств, от одной дамы и от двух Евреев, и всех этих людей, хотя они были уже подготовлены, Степану Аркадьичу нужно было видеть в Петербурге. Кроме того, Степан Аркадьич обещал сестре Анне добиться от Каренина решительного ответа о разводе. И, выпросив у Долли пятьдесят рублей, он уехал в Петербург.

[¶4] Stepan Arkadyevitch sat in Karenin’s study listening to his report on the causes of the unsatisfactory position of Russian finance, and only waiting for the moment when he would finish to speak about his own business or about Anna.

> Russian: Сидя в кабинете Каренина и слушая его проект о причинах дурного состояния русских финансов, Степан Аркадьич выжидал только минуты, когда тот кончит, чтобы заговорить о своем деле и об Анне.

[¶5] “Yes, that’s very true,” he said, when Alexey Alexandrovitch took off the pince-nez, without which he could not read now, and looked inquiringly at his former brother-in-law, “that’s very true in particular cases, but still the principle of our day is freedom.”

> Russian: — Да, это очень верно, — сказал он, когда Алексей Александрович, сняв pince-nez, без которого он не мог читать теперь, вопросительно посмотрел на бывшего шурина, — это очень верно в подробностях, но всё-таки принцип нашего времени — свобода.

[¶6] “Yes, but I lay down another principle, embracing the principle of freedom,” said Alexey Alexandrovitch, with emphasis on the word “embracing,” and he put on his pince-nez again, so as to read the passage in which this statement was made. And turning over the beautifully written, wide-margined manuscript, Alexey Alexandrovitch read aloud over again the conclusive passage.

> Russian: — Да, но я выставляю другой принцип, обнимающий принцип свободы, — сказал Алексей Александрович, ударяя на слове «обнимающий» и надевая опять pince-nez, чтобы вновь прочесть слушателю то место, где это самое было сказано. И, перебрав красиво написанную с огромными полями рукопись, Алексей Александрович вновь прочел убедительное место.

[¶7] “I don’t advocate protection for the sake of private interests, but for the public weal, and for the lower and upper classes equally,” he said, looking over his pince-nez at Oblonsky. “But _they_ cannot grasp that, _they_ are taken up now with personal interests, and carried away by phrases.”

> Russian: — Я не хочу протекционной системы не для выгоды частных лиц, но для общего блага — и для низших и для высших классов одинаково, — говорил он, поверх pince-nez глядя на Облонского. — Но они не могут понять этого, они заняты только личными интересами и увлекаются фразами.

[¶8] Stepan Arkadyevitch knew that when Karenin began to talk of what _they_ were doing and thinking, the persons who would not accept his report and were the cause of everything wrong in Russia, that it was coming near the end. And so now he eagerly abandoned the principle of free-trade, and fully agreed. Alexey Alexandrovitch paused, thoughtfully turning over the pages of his manuscript.

> Russian: Степан Аркадьич знал, что когда Каренин начинал говорить о том, что делают и думают они, те самые, которые не хотели принимать его проектов и были причиной всего зла в России, что тогда уже близко было к концу; и потому охотно отказался теперь от принципа свободы и вполне согласился. Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.

[¶9] “Oh, by the way,” said Stepan Arkadyevitch, “I wanted to ask you, some time when you see Pomorsky, to drop him a hint that I should be very glad to get that new appointment of secretary of the committee of the amalgamated agency of the southern railways and banking companies.” Stepan Arkadyevitch was familiar by now with the title of the post he coveted, and he brought it out rapidly without mistake.

> Russian: — Ах, кстати, — сказал Степан Аркадьич, — я тебя хотел попросить при случае, когда ты увидишься с Поморским, сказать ему словечко о том, что я бы очень желал занять открывающееся место члена комиссии от соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог. Степану Аркадьичу название этого места, столь близкого его сердцу, уже было привычно, и он, не ошибаясь, быстро выговаривал его.

[¶10] Alexey Alexandrovitch questioned him as to the duties of this new committee, and pondered. He was considering whether the new committee would not be acting in some way contrary to the views he had been advocating. But as the influence of the new committee was of a very complex nature, and his views were of very wide application, he could not decide this straight off, and taking off his pince-nez, he said:

> Russian: Алексей Александрович расспросил, в чем состояла деятельность этой новой комиссии, и задумался. Он соображал, нет ли в деятельности этой комиссии чего-нибудь противоположного его проектам. Но, так как деятельность этого нового учреждения была очень сложна и проекты его обнимали очень большую область, он не мог сразу сообразить этого и, снимая pince-nez, сказал:

[¶11] “Of course, I can mention it to him; but what is your reason precisely for wishing to obtain the appointment?”

> Russian: — Без сомнения, я могу сказать ему; но для чего ты собственно желаешь занять это место?

[¶12] “It’s a good salary, rising to nine thousand, and my means....”

> Russian: — Жалованье хорошее, до девяти тысяч, а мои средства...

[¶13] “Nine thousand!” repeated Alexey Alexandrovitch, and he frowned. The high figure of the salary made him reflect that on that side Stepan Arkadyevitch’s proposed position ran counter to the main tendency of his own projects of reform, which always leaned towards economy.

> Russian: — Девять тысяч, — повторил Алексей Александрович и нахмурился. Высокая цифра этого жалованья напомнила ему, что с этой стороны предполагаемая деятельность Степана Аркадьича была противна главному смыслу его проектов, всегда клонившихся к экономии.

[¶14] “I consider, and I have embodied my views in a note on the subject, that in our day these immense salaries are evidence of the unsound economic _assiette_ of our finances.”

> Russian: — Я нахожу, и написал об этом записку, что в наше время эти огромные жалованья суть признаки ложной экономической assiette нашего управления.

[¶15] “But what’s to be done?” said Stepan Arkadyevitch. “Suppose a bank director gets ten thousand—well, he’s worth it; or an engineer gets twenty thousand—after all, it’s a growing thing, you know!”

> Russian: — Да как же ты хочешь? — сказал Степан Аркадьич. — Ну, положим, директор банка получает десять тысяч, — ведь он стоит этого. Или инженер получает двадцать тысяч. Живое дело, как хочешь!

[¶16] “I assume that a salary is the price paid for a commodity, and it ought to conform with the law of supply and demand. If the salary is fixed without any regard for that law, as, for instance, when I see two engineers leaving college together, both equally well trained and efficient, and one getting forty thousand while the other is satisfied with two; or when I see lawyers and hussars, having no special qualifications, appointed directors of banking companies with immense salaries, I conclude that the salary is not fixed in accordance with the law of supply and demand, but simply through personal interest. And this is an abuse of great gravity in itself, and one that reacts injuriously on the government service. I consider....”

> Russian: — Я полагаю, что жалованье есть плата за товар, и оно должно подлежать закону требованья и предложенья. Если же назначение жалованья отступает от этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок тысяч, а другой довольствуется двумя тысячами; или что в директоры банков общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию. И тут есть злоупотребление, важное само по себе и вредно отзывающееся на государственной службе. Я полагаю...

[¶17] Stepan Arkadyevitch made haste to interrupt his brother-in-law.

> Russian: Степан Аркадьич поспешил перебить зятя.

[¶18] “Yes; but you must agree that it’s a new institution of undoubted utility that’s being started. After all, you know, it’s a growing thing! What they lay particular stress on is the thing being carried on honestly,” said Stepan Arkadyevitch with emphasis.

> Russian: — Да, но ты согласись, что открывается новое, несомненно полезное учреждение. Как хочешь, живое дело! Дорожат в особенности тем, чтобы дело ведено было честно, — сказал Степан Аркадьич с ударением.

[¶19] But the Moscow significance of the word “honest” was lost on Alexey Alexandrovitch.

> Russian: Но московское значение честного было непонятно для Алексея Александровича.

[¶20] “Honesty is only a negative qualification,” he said.

> Russian: — Честность есть только отрицательное свойство, — сказал он.

[¶21] “Well, you’ll do me a great service, anyway,” said Stepan Arkadyevitch, “by putting in a word to Pomorsky—just in the way of conversation....”

> Russian: — Но ты мне сделаешь большое одолжение всё-таки, — сказал Степан Аркадьич, — замолвив словечко Поморскому. Так, между разговором...

[¶22] “But I fancy it’s more in Volgarinov’s hands,” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Да ведь это больше от Болгаринова зависит, кажется, — сказал Алексей Александрович.

[¶23] “Volgarinov has fully assented, as far as he’s concerned,” said Stepan Arkadyevitch, turning red. Stepan Arkadyevitch reddened at the mention of that name, because he had been that morning at the Jew Volgarinov’s, and the visit had left an unpleasant recollection. Stepan Arkadyevitch believed most positively that the committee in which he was trying to get an appointment was a new, genuine, and honest public body, but that morning when Volgarinov had—intentionally, beyond a doubt—kept him two hours waiting with other petitioners in his waiting room, he had suddenly felt uneasy.

> Russian: — Болгаринов с своей стороны совершенно согласен, — сказал Степан Аркадьич краснея. Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он в этот же день утром был у Еврея Болгаринова, и визит этот оставил в нем неприятное воспоминание. Степан Аркадьич твердо знал, что дело, которому он хотел служить, было новое, живое и честное дело; но нынче утром, когда Болгаринов, очевидно, нарочно заставил его два часа дожидаться с другими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко.

[¶24] Whether he was uncomfortable that he, a descendant of Rurik, Prince Oblonsky, had been kept for two hours waiting to see a Jew, or that for the first time in his life he was not following the example of his ancestors in serving the government, but was turning off into a new career, anyway he was very uncomfortable. During those two hours in Volgarinov’s waiting room Stepan Arkadyevitch, stepping jauntily about the room, pulling his whiskers, entering into conversation with the other petitioners, and inventing an epigram on his position, assiduously concealed from others, and even from himself, the feeling he was experiencing.

> Russian: То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у Жида, или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству, а выступал на новое поприще, но ему было очень неловко. В эти два часа ожидания у Болгаринова Степан Аркадьич, бойко прохаживаясь по приемной, расправляя бакенбарды, вступая в разговор с другими просителями и придумывая каламбур, который он скажет о том, как он у Жида дожидался, старательно скрывал от других и даже от себя испытываемое чувство.

[¶25] But all the time he was uncomfortable and angry, he could not have said why—whether because he could not get his epigram just right, or from some other reason. When at last Volgarinov had received him with exaggerated politeness and unmistakable triumph at his humiliation, and had all but refused the favor asked of him, Stepan Arkadyevitch had made haste to forget it all as soon as possible. And now, at the mere recollection, he blushed.

> Russian: Но ему во всё это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: «было дело до Жида, и я дожида-лся», или от чего-нибудь другого. Когда же наконец Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. И, теперь только вспомнив, покраснел.

## 207. Part Seven · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207/#p-N

[¶0] “Now there is something I want to talk about, and you know what it is. About Anna,” Stepan Arkadyevitch said, pausing for a brief space, and shaking off the unpleasant impression.

> Russian: — Теперь у меня еще дело, и ты знаешь какое. Об Анне — сказал, помолчав немного и стряхнув с себя это неприятное впечатление, Степан Аркадьич.

[¶1] As soon as Oblonsky uttered Anna’s name, the face of Alexey Alexandrovitch was completely transformed; all the life was gone out of it, and it looked weary and dead.

> Russian: Как только Облонский произнес имя Анны, лицо Алексея Александровича совершенно изменилось: вместо прежнего оживления оно выразило усталость и мертвенность.

[¶2] “What is it exactly that you want from me?” he said, moving in his chair and snapping his pince-nez.

> Russian: — Что собственно вы хотите от меня? — повертываясь на кресле и защелкивая свой pince-nez, сказал он.

[¶3] “A definite settlement, Alexey Alexandrovitch, some settlement of the position. I’m appealing to you” (“not as an injured husband,” Stepan Arkadyevitch was going to say, but afraid of wrecking his negotiation by this, he changed the words) “not as a statesman” (which did not sound _à propos_), “but simply as a man, and a good-hearted man and a Christian. You must have pity on her,” he said.

> Russian: — Решения, какого-нибудь решения, Алексей Александрович. Я обращаюсь к тебе теперь («не как к оскорбленному мужу», хотел сказать Степан Аркадьич, но, побоявшись испортить этим дело, заменил это словами:) не как к государственному человеку (чтò вышло не кстати), а просто как к человеку, и доброму человеку и христианину. Ты должен пожалеть ее, — сказал он.

[¶4] “That is, in what way precisely?” Karenin said softly.

> Russian: — То есть в чем же собственно? — тихо сказал Каренин.

[¶5] “Yes, pity on her. If you had seen her as I have!—I have been spending all the winter with her—you would have pity on her. Her position is awful, simply awful!”

> Russian: — Да, пожалеть ее. Если бы ты ее видел, как я, — я провел всю зиму с нею, — ты бы сжалился над нею. Положение ее ужасно, именно ужасно.

[¶6] “I had imagined,” answered Alexey Alexandrovitch in a higher, almost shrill voice, “that Anna Arkadyevna had everything she had desired for herself.”

> Russian: — Мне казалось, — отвечал Алексей Александрович более тонким, почти визгливым голосом, — что Анна Аркадьевна имеет всё то, чего она сама хотела.

[¶7] “Oh, Alexey Alexandrovitch, for heaven’s sake, don’t let us indulge in recriminations! What is past is past, and you know what she wants and is waiting for—divorce.”

> Russian: — Ах, Алексей Александрович, ради Бога, не будем делать рекриминаций! Что прошло, то прошло, и ты знаешь, чего она желает и ждет, — развода.

[¶8] “But I believe Anna Arkadyevna refuses a divorce, if I make it a condition to leave me my son. I replied in that sense, and supposed that the matter was ended. I consider it at an end,” shrieked Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Но я полагал, что Анна Аркадьевна отказывается от развода в том случае, если я требую обязательства оставить мне сына. Я так и отвечал и думал, что дело это кончено. И считаю его оконченным, — взвизгнул Алексей Александрович.

[¶9] “But, for heaven’s sake, don’t get hot!” said Stepan Arkadyevitch, touching his brother-in-law’s knee. “The matter is not ended. If you will allow me to recapitulate, it was like this: when you parted, you were as magnanimous as could possibly be; you were ready to give her everything—freedom, divorce even. She appreciated that. No, don’t think that. She did appreciate it—to such a degree that at the first moment, feeling how she had wronged you, she did not consider and could not consider everything. She gave up everything. But experience, time, have shown that her position is unbearable, impossible.”

> Russian: — Но, ради Бога, не горячись, — сказал Степан Аркадьич, дотрагиваясь до коленки зятя. —Дело не кончено. Если ты позволить мне рекапитюлировать, дело было так: когда вы расстались, ты был велик, как можно быть великодушным: ты отдал ей всё — свободу, развод даже. Она оценила это. Нет, ты не думай. Именно оценила. До такой степени, что в эти первые минуты, чувствуя свою вину пред тобой, она не обдумала и не могла обдумать всего. Она от всего отказалась. Но действительность, время показали, что ее положение мучительно и невозможно.

[¶10] “The life of Anna Arkadyevna can have no interest for me,” Alexey Alexandrovitch put in, lifting his eyebrows.

> Russian: — Жизнь Анны Аркадьевны не может интересовать меня, — перебил Алексей Александрович, поднимая брови.

[¶11] “Allow me to disbelieve that,” Stepan Arkadyevitch replied gently. “Her position is intolerable for her, and of no benefit to anyone whatever. She has deserved it, you will say. She knows that and asks you for nothing; she says plainly that she dare not ask you. But I, all of us, her relatives, all who love her, beg you, entreat you. Why should she suffer? Who is any the better for it?”

> Russian: — Позволь мне не верить, — мягко возразил Степан Аркадьич. — Положение ее и мучительно для нее и безо всякой выгоды для кого бы то ни было. Она заслужила его, ты скажешь. Она знает это и не просит тебя; она прямо говорит, что она ничего не смеет просить. Но я, мы все родные, все любящие ее просим, умоляем тебя. За что она мучается? Кому от этого лучше?

[¶12] “Excuse me, you seem to put me in the position of the guilty party,” observed Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Позвольте, вы, кажется, ставите меня в положение обвиняемого, — проговорил Алексей Александрович.

[¶13] “Oh, no, oh, no, not at all! please understand me,” said Stepan Arkadyevitch, touching his hand again, as though feeling sure this physical contact would soften his brother-in-law. “All I say is this: her position is intolerable, and it might be alleviated by you, and you will lose nothing by it. I will arrange it all for you, so that you’ll not notice it. You did promise it, you know.”

> Russian: — Да нет, да нет, нисколько, ты пойми меня, — опять дотрогиваясь до его руки, сказал Степан Аркадьич, как будто он был уверен, что это прикосновение смягчает зятя. — Я только говорю одно: ее положение мучительно, и оно может быть облегчено тобой, и ты ничего не потеряешь. Я тебе всё так устрою, что ты не заметишь. Ведь ты обещал.

[¶14] “The promise was given before. And I had supposed that the question of my son had settled the matter. Besides, I had hoped that Anna Arkadyevna had enough generosity....” Alexey Alexandrovitch articulated with difficulty, his lips twitching and his face white.

> Russian: — Обещание дано было прежде. И я полагал, что вопрос о сыне решал дело. Кроме того, я надеялся, что у Анны Аркадьевны достанет великодушия... — с трудом, трясущимися губами, выговорил побледневший Алексей Александрович.

[¶15] “She leaves it all to your generosity. She begs, she implores one thing of you—to extricate her from the impossible position in which she is placed. She does not ask for her son now. Alexey Alexandrovitch, you are a good man. Put yourself in her position for a minute. The question of divorce for her in her position is a question of life and death. If you had not promised it once, she would have reconciled herself to her position, she would have gone on living in the country. But you promised it, and she wrote to you, and moved to Moscow. And here she’s been for six months in Moscow, where every chance meeting cuts her to the heart, every day expecting an answer. Why, it’s like keeping a condemned criminal for six months with the rope round his neck, promising him perhaps death, perhaps mercy. Have pity on her, and I will undertake to arrange everything. _Vos scrupules_....” “I am not talking about that, about that....” Alexey Alexandrovitch interrupted with disgust. “But, perhaps, I promised what I had no right to promise.”

> Russian: — Она и предоставляет всё твоему великодушию. Она просит, умоляет об одном — вывести ее из того невозможного положения, в котором она находится. Она уже не просит сына. Алексей Александрович, ты добрый человек. Войди на мгновение в ее положение. Вопрос развода для нее, в ее положении, вопрос жизни и смерти. Если бы ты не обещал прежде, она бы помирилась с своим положением, жила бы в деревне. Но ты обещал, она написала тебе и переехала в Москву. И вот в Москве, где каждая встреча ей нож в сердце, она живет шесть месяцев, с каждым днем ожидая решения. Ведь это всё равно, что приговоренного к смерти держать месяцы с петлей на шее, обещая, может быть, смерть, может быть, помилование. Сжалься над ней, и потом я берусь всё так устроить.... Vos scrupules... — Я не говорю об этом, об этом... — гадливо перебил его Алексей Александрович. — Но, может быть, я обещал то, чего я не имел права обещать.

[¶16] “So you go back from your promise?”

> Russian: — Так ты отказываешь в том, что обещал?

[¶17] “I have never refused to do all that is possible, but I want time to consider how much of what I promised is possible.”

> Russian: — Я никогда не отказывал в исполнении возможного, но я желаю иметь время обдумать, насколько обещанное возможно.

[¶18] “No, Alexey Alexandrovitch!” cried Oblonsky, jumping up, “I won’t believe that! She’s unhappy as only an unhappy woman can be, and you cannot refuse in such....”

> Russian: — Нет, Алексей Александрович! — вскакивая заговорил Облонский, — я не хочу верить этому! Она так несчастна, как только может быть несчастна женщина, и ты не можешь отказать в такой....

[¶19] “As much of what I promised as is possible. _Vous professez d’être libre penseur._ But I as a believer cannot, in a matter of such gravity, act in opposition to the Christian law.”

> Russian: — Насколько обещанное возможно. Vous professez d’être un libre penseur. Но я, как человек верующий, не могу в таком важном деле поступить противно христианскому закону.

[¶20] “But in Christian societies and among us, as far as I’m aware, divorce is allowed,” said Stepan Arkadyevitch. “Divorce is sanctioned even by our church. And we see....”

> Russian: — Но в христианских обществах и у нас, сколько я знаю, развод допущен, — сказал Степан Аркадьич. — Развод допущен и нашею церковью. И мы видим....

[¶21] “It is allowed, but not in the sense....”

> Russian: — Допущен, но не в этом смысле.

[¶22] “Alexey Alexandrovitch, you are not like yourself,” said Oblonsky, after a brief pause. “Wasn’t it you (and didn’t we all appreciate it in you?) who forgave everything, and moved simply by Christian feeling was ready to make any sacrifice? You said yourself: if a man take thy coat, give him thy cloak also, and now....”

> Russian: — Алексей Александрович, я не узнаю тебя, — помолчав, сказал Облонский. — Не ты ли (и мы ли не оценили этого?) всё простил и, движимый именно христианским чувством, готов был всем пожертвовать? Ты сам сказал: отдать кафтан, когда берут рубашку, и теперь...

[¶23] “I beg,” said Alexey Alexandrovitch shrilly, getting suddenly onto his feet, his face white and his jaws twitching, “I beg you to drop this ... to drop ... this subject!”

> Russian: — Я прошу, — вдруг вставая на ноги, бледный и с трясущеюся челюстью, пискливым голосом заговорил Алексей Александрович, — прошу вас прекратить, прекратить.... этот разговор.

[¶24] “Oh, no! Oh, forgive me, forgive me if I have wounded you,” said Stepan Arkadyevitch, holding out his hand with a smile of embarrassment; “but like a messenger I have simply performed the commission given me.”

> Russian: — Ах, нет! Ну, прости, прости меня, если я огорчил тебя, — сконфуженно улыбаясь, заговорил Степан Аркадьич, протягивая руку, — но я всё-таки, как посол, только передавал свое поручение.

[¶25] Alexey Alexandrovitch gave him his hand, pondered a little, and said:

> Russian: Алексей Александрович подал свою руку, задумался и проговорил:

[¶26] “I must think it over and seek for guidance. The day after tomorrow I will give you a final answer,” he said, after considering a moment.

> Russian: — Я должен обдумать и поискать указаний. Послезавтра я дам вам решительный ответ, — сообразив что-то, сказал он.

## 208. Part Seven · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/208/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/208/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch was about to go away when Korney came in to announce:

> Russian: Степан Аркадьич хотел уже уходить, когда Корней пришел доложить:

[¶1] “Sergey Alexyevitch!”

> Russian: — Сергей Алексеич!

[¶2] “Who’s Sergey Alexyevitch?” Stepan Arkadyevitch was beginning, but he remembered immediately.

> Russian: — Кто это Сергей Алексеич? — начал было Степан Аркадьич, но тотчас же вспомнил.

[¶3] “Ah, Seryozha!” he said aloud. “Sergey Alexyevitch! I thought it was the director of a department. Anna asked me to see him too,” he thought.

> Russian: — Ах, Сережа! — сказал он.— «Сергей Алексеич» — я думал, директор департамента. «Анна и просила меня повидать его», вспомнил он.

[¶4] And he recalled the timid, piteous expression with which Anna had said to him at parting: “Anyway, you will see him. Find out exactly where he is, who is looking after him. And Stiva ... if it were possible! Could it be possible?” Stepan Arkadyevitch knew what was meant by that “if it were possible,”—if it were possible to arrange the divorce so as to let her have her son.... Stepan Arkadyevitch saw now that it was no good to dream of that, but still he was glad to see his nephew.

> Russian: И он вспомнил то робкое, жалостное выражение, с которым Анна, отпуская его, сказала: «Всё-таки ты увидишь его. Узнай подробно, где он, кто при нем. И Стива... если бы возможно! Ведь возможно?» Степан Аркадьич понял, что означало это: «если бы возможно» — если бы возможно сделать развод так, чтоб отдать ей сына... Теперь Степан Аркадьич видел, что об этом и думать нечего, но всё-таки рад был увидеть племянника.

[¶5] Alexey Alexandrovitch reminded his brother-in-law that they never spoke to the boy of his mother, and he begged him not to mention a single word about her.

> Russian: Алексей Александрович напомнил шурину, что сыну никогда не говорят про мать и что он просит его ни слова не упоминать про нее.

[¶6] “He was very ill after that interview with his mother, which we had not foreseen,” said Alexey Alexandrovitch. “Indeed, we feared for his life. But with rational treatment, and sea-bathing in the summer, he regained his strength, and now, by the doctor’s advice, I have let him go to school. And certainly the companionship of school has had a good effect on him, and he is perfectly well, and making good progress.”

> Russian: — Он был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели, — сказал Алексей Александрович. — Мы боялись даже за его жизнь. Но разумное лечение и морские купанья летом исправили его здоровье, и теперь я по совету доктора отдал его в школу. Действительно, влияние товарищей оказало на него хорошее действие, и он совершенно здоров и учится хорошо.

[¶7] “What a fine fellow he’s grown! He’s not Seryozha now, but quite full-fledged Sergey Alexyevitch!” said Stepan Arkadyevitch, smiling, as he looked at the handsome, broad-shouldered lad in blue coat and long trousers, who walked in alertly and confidently. The boy looked healthy and good-humored. He bowed to his uncle as to a stranger, but recognizing him, he blushed and turned hurriedly away from him, as though offended and irritated at something. The boy went up to his father and handed him a note of the marks he had gained in school.

> Russian: — Экой молодец стал! И то не Сережа, а целый Сергей Алексеич! — улыбаясь сказал Степан Аркадьич, глядя на бойко и развязно вошедшего красивого, широкого мальчика в синей курточке и длинных панталонах. Мальчик имел вид здоровый и веселый. Он поклонился дяде, как чужому, но, узнав его, покраснел и, точно обиженный и рассерженный чем-то, поспешно отвернулся от него. Мальчик подошел к отцу и подал ему записку о баллах, полученных в школе.

[¶8] “Well, that’s very fair,” said his father, “you can go.”

> Russian: — Ну, это порядочно, — сказал отец, — можешь итти.

[¶9] “He’s thinner and taller, and has grown out of being a child into a boy; I like that,” said Stepan Arkadyevitch. “Do you remember me?”

> Russian: — Он похудел и вырос и перестал быть ребенком, а стал мальчишкой; я это люблю,—сказал Степан Аркадьич.—Да ты помнишь меня?

[¶10] The boy looked back quickly at his uncle.

> Russian: Мальчик быстро оглянулся на отца.

[¶11] “Yes, _mon oncle_,” he answered, glancing at his father, and again he looked downcast.

> Russian: — Помню, mon oncle, — отвечал он, взглянув на дядю, и опять потупился.

[¶12] His uncle called him to him, and took his hand.

> Russian: Дядя подозвал мальчика и взял его за руку.

[¶13] “Well, and how are you getting on?” he said, wanting to talk to him, and not knowing what to say.

> Russian: — Ну что ж, как дела? — сказал он, желая разговориться и не зная, что сказать.

[¶14] The boy, blushing and making no answer, cautiously drew his hand away. As soon as Stepan Arkadyevitch let go his hand, he glanced doubtfully at his father, and like a bird set free, he darted out of the room.

> Russian: Мальчик, краснея и не отвечая, осторожно потягивал свою руку из руки дяди. Как только Степан Аркадьич выпустил его руку, он, как птица, выпущенная на волю, вопросительно взглянув на отца, быстрым шагом вышел из комнаты.

[¶15] A year had passed since the last time Seryozha had seen his mother. Since then he had heard nothing more of her. And in the course of that year he had gone to school, and made friends among his schoolfellows. The dreams and memories of his mother, which had made him ill after seeing her, did not occupy his thoughts now. When they came back to him, he studiously drove them away, regarding them as shameful and girlish, below the dignity of a boy and a schoolboy. He knew that his father and mother were separated by some quarrel, he knew that he had to remain with his father, and he tried to get used to that idea.

> Russian: Прошел год с тех пор, как Сережа видел в последний раз свою мать. С того времени он никогда не слыхал более про нее. И в этот же год он был отдан в школу и узнал и полюбил товарищей. Те мечты и воспоминания о матери, которые после свидания с нею сделали его больным, теперь уже не занимали его. Когда они приходили, он старательно отгонял их от себя, считая их стыдными и свойственными только девочкам, а не мальчику и товарищу. Он знал, что между отцом и матерью была ссора, разлучившая их, знал, что ему суждено оставаться с отцом, и старался привыкнуть к этой мысли.

[¶16] He disliked seeing his uncle, so like his mother, for it called up those memories of which he was ashamed. He disliked it all the more as from some words he had caught as he waited at the study door, and still more from the faces of his father and uncle, he guessed that they must have been talking of his mother. And to avoid condemning the father with whom he lived and on whom he was dependent, and, above all, to avoid giving way to sentimentality, which he considered so degrading, Seryozha tried not to look at his uncle who had come to disturb his peace of mind, and not to think of what he recalled to him.

> Russian: Увидать дядю, похожего на мать, ему было неприятно, потому что это вызвало в нем те самые воспоминания, которые он считал стыдными. Это было ему тем более неприятно, что по некоторым словам, которые он слышал, дожидаясь у двери кабинета, и в особенности по выражению лица отца и дяди он догадывался, что между ними должна была итти речь о матери. И чтобы не осуждать того отца, с которым он жил и от которого зависел и, главное, не предаваться чувствительности, которую он считал столь унизительною, Сережа старался не смотреть на этого дядю, приехавшего нарушать его спокойствие, и не думать про то, что он напоминал.

[¶17] But when Stepan Arkadyevitch, going out after him, saw him on the stairs, and calling to him, asked him how he spent his playtime at school, Seryozha talked more freely to him away from his father’s presence.

> Russian: Но когда вышедший вслед за ним Степан Аркадьич, увидав его на лестнице, подозвал к себе и спросил, как он в школе проводит время между классами, Сережа, вне присутствия отца, разговорился с ним.

[¶18] “We have a railway now,” he said in answer to his uncle’s question. “It’s like this, do you see: two sit on a bench—they’re the passengers; and one stands up straight on the bench. And all are harnessed to it by their arms or by their belts, and they run through all the rooms—the doors are left open beforehand. Well, and it’s pretty hard work being the conductor!”

> Russian: — У нас теперь идет железная дорога, — сказал он, отвечая на его вопрос. — Это видите ли как: двое садятся на лавку. Это пассажиры. А один становится стоя на лавку же. И все запрягаются. Можно и руками, можно и поясами, и пускаются чрез все залы. Двери уже вперед отворяются. Ну, и тут кондуктором очень трудно быть!

[¶19] “That’s the one that stands?” Stepan Arkadyevitch inquired, smiling.

> Russian: — Это который стоя? — спросил Степан Аркадьич улыбаясь.

[¶20] “Yes, you want pluck for it, and cleverness too, especially when they stop all of a sudden, or someone falls down.”

> Russian: — Да, тут надо и смелость, и ловкость, особенно как вдруг остановятся или кто-нибудь упадет.

[¶21] “Yes, that must be a serious matter,” said Stepan Arkadyevitch, watching with mournful interest the eager eyes, like his mother’s; not childish now—no longer fully innocent. And though he had promised Alexey Alexandrovitch not to speak of Anna, he could not restrain himself.

> Russian: — Да, это не шутка, — сказал Степан Аркадьич, с грустью вглядываясь в эти оживленные, материнские глаза, теперь уж не ребячьи, не вполне уже невинные. И, хотя он и обещал Алексею Александровичу не говорить про Анну, он не вытерпел.

[¶22] “Do you remember your mother?” he asked suddenly.

> Russian: — А ты помнишь мать? — вдруг спросил он.

[¶23] “No, I don’t,” Seryozha said quickly. He blushed crimson, and his face clouded over. And his uncle could get nothing more out of him. His tutor found his pupil on the staircase half an hour later, and for a long while he could not make out whether he was ill-tempered or crying.

> Russian: — Нет, не помню, — быстро проговорил Сережа и, багрово покраснев, потупился. И уже дядя ничего более не мог добиться от него. Славянин-гувернер через полчаса нашел своего воспитанника на лестнице и долго не мог понять, злится он или плачет.

[¶24] “What is it? I expect you hurt yourself when you fell down?” said the tutor. “I told you it was a dangerous game. And we shall have to speak to the director.”

> Russian: — Что ж, верно ушиблись, когда упали? — сказал гувернер. — Я говорил, что это опасная игра. И надо сказать директору.

[¶25] “If I had hurt myself, nobody should have found it out, that’s certain.”

> Russian: — Если б и ушибся, так никто бы не заметил. Уж это наверно.

[¶26] “Well, what is it, then?”

> Russian: — Ну так что же?

[¶27] “Leave me alone! If I remember, or if I don’t remember?... what business is it of his? Why should I remember? Leave me in peace!” he said, addressing not his tutor, but the whole world.

> Russian: — Оставьте меня! Помню, не помню... Какое ему дело? Зачем мне помнить? Оставьте меня в покое! — обратился он уже не к гувернеру, а ко всему свету.

## 209. Part Seven · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/209/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/209/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch, as usual, did not waste his time in Petersburg. In Petersburg, besides business, his sister’s divorce, and his coveted appointment, he wanted, as he always did, to freshen himself up, as he said, after the mustiness of Moscow.

> Russian: Степан Аркадьич, как к всегда, не праздно проводил время в Петербурге. В Петербурге, кроме дел: развода сестры и места, ему, как и всегда, нужно было освежиться, как он говорил, после московской затхлости.

[¶1] In spite of its _cafés chantants_ and its omnibuses, Moscow was yet a stagnant bog. Stepan Arkadyevitch always felt it. After living for some time in Moscow, especially in close relations with his family, he was conscious of a depression of spirits. After being a long time in Moscow without a change, he reached a point when he positively began to be worrying himself over his wife’s ill-humor and reproaches, over his children’s health and education, and the petty details of his official work; even the fact of being in debt worried him. But he had only to go and stay a little while in Petersburg, in the circle there in which he moved, where people lived—really lived—instead of vegetating as in Moscow, and all such ideas vanished and melted away at once, like wax before the fire. His wife?... Only that day he had been talking to Prince Tchetchensky. Prince Tchetchensky had a wife and family, grown-up pages in the corps, ... and he had another illegitimate family of children also. Though the first family was very nice too, Prince Tchetchensky felt happier in his second family; and he used to take his eldest son with him to his second family, and told Stepan Arkadyevitch that he thought it good for his son, enlarging his ideas. What would have been said to that in Moscow?

> Russian: Москва, несмотря на свои cafés chantants и омнибусы, была всё-таки стоячее болото. Это всегда чувствовал Степан Аркадьич. Пожив в Москве, особенно в близости с семьей, он чувствовал, что падает духом. Поживя долго безвыездно в Москве, он доходил до того, что начинал беспокоиться дурным расположением и упреками жены, здоровьем, воспитанием детей, мелкими интересами своей службы; даже то, что у него были долги, беспокоило его. Но стоило только приехать и пожить в Петербурге, в том кругу, в котором он вращался, где жили, именно жили, а не прозябали, как в Москве, и тотчас все мысли эти исчезали и таяли, как воск от лица огня. Жена?.. Нынче только он говорил с князем Чеченским. У князя Чеченского была жена и семья — взрослые пажи дети, и была другая, незаконная семья, от которой тоже были дети. Хотя первая семья тоже была хороша, князь Чеченский чувствовал себя счастливее во второй семье. И он возил своего старшего сына во вторую семью и рассказывал Степану Аркадьичу, что он находит это полезным и развивающим для сына. Что бы на это сказали в Москве?

[¶2] His children? In Petersburg children did not prevent their parents from enjoying life. The children were brought up in schools, and there was no trace of the wild idea that prevailed in Moscow, in Lvov’s household, for instance, that all the luxuries of life were for the children, while the parents have nothing but work and anxiety. Here people understood that a man is in duty bound to live for himself, as every man of culture should live.

> Russian: Дети? В Петербурге дети не мешали жить отцам. Дети воспитывались в заведениях, и не было этого, распространяющегося в Москве — Львов, например, — дикого понятия, что детям всю роскошь жизни, а родителям один труд и заботы. Здесь понимали, что человек обязан жить для себя, как должен жить образованный человек.

[¶3] His official duties? Official work here was not the stiff, hopeless drudgery that it was in Moscow. Here there was some interest in official life. A chance meeting, a service rendered, a happy phrase, a knack of facetious mimicry, and a man’s career might be made in a trice. So it had been with Bryantsev, whom Stepan Arkadyevitch had met the previous day, and who was one of the highest functionaries in government now. There was some interest in official work like that.

> Russian: Служба? Служба здесь тоже не была та упорная, безнадежная лямка, которую тянули в Москве; здесь был интерес в службе. Встреча, услуга, меткое слово, уменье представлять в лицах разные штуки, — и человек вдруг делал карьеру, как Брянцев, которого вчера встретил Степан Аркадьич и который был первый сановник теперь. Эта служба имела интерес.

[¶4] The Petersburg attitude on pecuniary matters had an especially soothing effect on Stepan Arkadyevitch. Bartnyansky, who must spend at least fifty thousand to judge by the style he lived in, had made an interesting comment the day before on that subject.

> Russian: В особенности же петербургский взгляд на денежные дела успокоительно действовал на Степана Аркадьича. Бартнянский, проживающий по крайней мере пятьдесят тысяч по тому train, который он вел, сказал ему об этом вчера замечательное слово.

[¶5] As they were talking before dinner, Stepan Arkadyevitch said to Bartnyansky:

> Russian: Перед обедом, разговорившись Степан Аркадьич сказал Бартнянскому:

[¶6] “You’re friendly, I fancy, with Mordvinsky; you might do me a favor: say a word to him, please, for me. There’s an appointment I should like to get—secretary of the agency....”

> Russian: — Ты, кажется, близок с Мордвинским; ты мне можешь оказать услугу, скажи ему, пожалуйста, за меня словечко. Есть место, которое бы я хотел занять. Членом агентства...

[¶7] “Oh, I shan’t remember all that, if you tell it to me.... But what possesses you to have to do with railways and Jews?... Take it as you will, it’s a low business.”

> Russian: — Ну, я всё равно не запомню... Только что тебе за охота в эти железнодорожные дела с Жидами?... Как хочешь, всё- таки гадость!

[¶8] Stepan Arkadyevitch did not say to Bartnyansky that it was a “growing thing”—Bartnyansky would not have understood that.

> Russian: Степан Аркадьич не сказал ему, что это было живое дело; Бартнянский бы не понял этого.

[¶9] “I want the money, I’ve nothing to live on.”

> Russian: — Деньги нужны, жить нечем.

[¶10] “You’re living, aren’t you?”

> Russian: — Живешь же?

[¶11] “Yes, but in debt.”

> Russian: — Живу, но долги.

[¶12] “Are you, though? Heavily?” said Bartnyansky sympathetically.

> Russian: — Что ты? Много? — с соболезнованием сказал Бартнянский.

[¶13] “Very heavily: twenty thousand.”

> Russian: — Очень много, тысяч двадцать.

[¶14] Bartnyansky broke into good-humored laughter.

> Russian: Бартнянский весело расхохотался.

[¶15] “Oh, lucky fellow!” said he. “My debts mount up to a million and a half, and I’ve nothing, and still I can live, as you see!”

> Russian: — О, счастливый человек! — сказал он. — У меня полтора миллиона и ничего нет, и, как видишь, жить еще можно!

[¶16] And Stepan Arkadyevitch saw the correctness of this view not in words only but in actual fact. Zhivahov owed three hundred thousand, and hadn’t a farthing to bless himself with, and he lived, and in style too! Count Krivtsov was considered a hopeless case by everyone, and yet he kept two mistresses. Petrovsky had run through five millions, and still lived in just the same style, and was even a manager in the financial department with a salary of twenty thousand. But besides this, Petersburg had physically an agreeable effect on Stepan Arkadyevitch. It made him younger. In Moscow he sometimes found a gray hair in his head, dropped asleep after dinner, stretched, walked slowly upstairs, breathing heavily, was bored by the society of young women, and did not dance at balls. In Petersburg he always felt ten years younger.

> Russian: И Степан Аркадьич не на одних словах, а на деле видел справедливость этого. У Живахова было триста тысяч долгу и ни копейки за душой, и он жил же, да еще как! Графа Кривцова давно уже все отпели, а он содержал двух. Петровский прожил пять миллионов и жил всё точно так же и даже заведывал финансами и получал двадцать тысяч жалованья. Но, кроме этого, Петербург физически приятно действовал на Степана Аркадьича. Он молодил его. В Москве он поглядывал иногда на седину, засыпал после обеда, потягивался, шагом, тяжело дыша входил на лестницу, скучал с молодыми женщинами, не танцовал на балах. В Петербурге же он всегда чувствовал десять лет с костей.

[¶17] His experience in Petersburg was exactly what had been described to him on the previous day by Prince Pyotr Oblonsky, a man of sixty, who had just come back from abroad:

> Russian: Он испытывал в Петербурге то же, что говорил ему вчера еще шестидесятилетний князь Облонский, Петр, только что вернувшийся из-за границы:

[¶18] “We don’t know the way to live here,” said Pyotr Oblonsky. “I spent the summer in Baden, and you wouldn’t believe it, I felt quite a young man. At a glimpse of a pretty woman, my thoughts.... One dines and drinks a glass of wine, and feels strong and ready for anything. I came home to Russia—had to see my wife, and, what’s more, go to my country place; and there, you’d hardly believe it, in a fortnight I’d got into a dressing gown and given up dressing for dinner. Needn’t say I had no thoughts left for pretty women. I became quite an old gentleman. There was nothing left for me but to think of my eternal salvation. I went off to Paris—I was as right as could be at once.”

> Russian: — Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли... Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо было к жене да еще в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.

[¶19] Stepan Arkadyevitch felt exactly the difference that Pyotr Oblonsky described. In Moscow he degenerated so much that if he had had to be there for long together, he might in good earnest have come to considering his salvation; in Petersburg he felt himself a man of the world again.

> Russian: Степан Аркадьич точно ту же разницу чувствовал, как и Петр Облонский. В Москве он так опускался, что, в самом деле, если бы пожить там долго, дошел бы, чего доброго, и до спасения души; в Петербурге же он чувствовал себя опять порядочным человеком.

[¶20] Between Princess Betsy Tverskaya and Stepan Arkadyevitch there had long existed rather curious relations. Stepan Arkadyevitch always flirted with her in jest, and used to say to her, also in jest, the most unseemly things, knowing that nothing delighted her so much. The day after his conversation with Karenin, Stepan Arkadyevitch went to see her, and felt so youthful that in this jesting flirtation and nonsense he recklessly went so far that he did not know how to extricate himself, as unluckily he was so far from being attracted by her that he thought her positively disagreeable. What made it hard to change the conversation was the fact that he was very attractive to her. So that he was considerably relieved at the arrival of Princess Myakaya, which cut short their _tête-à-tête_.

> Russian: Между княгиней Бетси Тверской и Степаном Аркадьичем существовали давнишние, весьма странные отношения. Степан Аркадьич всегда шутя ухаживал за ней и говорил ей, тоже шутя, самые неприличные вещи, зная, что это более всего ей нравится. На другой день после своего разговора с Карениным Степан Аркадьич, заехав к ней, чувствовал себя столь молодым, что в этом шуточном ухаживаньи и вранье зашел нечаянно так далеко, что уже не знал, как выбраться назад, так как, к несчастью, она не только не нравилась, но противна была ему. Тон же этот установился потому, что он очень нравился ей. Так что он уже был очень рад приезду княгини Мягкой, прекратившей их уединение вдвоем.

[¶21] “Ah, so you’re here!” said she when she saw him. “Well, and what news of your poor sister? You needn’t look at me like that,” she added. “Ever since they’ve all turned against her, all those who’re a thousand times worse than she, I’ve thought she did a very fine thing. I can’t forgive Vronsky for not letting me know when she was in Petersburg. I’d have gone to see her and gone about with her everywhere. Please give her my love. Come, tell me about her.”

> Russian: — А, и вы тут, — сказала она, увидав его. — Ну, что ваша бедная сестра? Вы не смотрите на меня так, — прибавила она. — С тех пор как все набросились на нее, все те, которые хуже ее во сто тысяч раз, я нахожу, что она сделала прекрасно. Я не могу простить Вронскому, что он не дал мне знать, когда она была в Петербурге. Я бы поехала к ней и с ней повсюду. Пожалуйста, передайте ей от меня мою любовь. Ну, расскажите же мне про нее.

[¶22] “Yes, her position is very difficult; she....” began Stepan Arkadyevitch, in the simplicity of his heart accepting as sterling coin Princess Myakaya’s words “tell me about her.” Princess Myakaya interrupted him immediately, as she always did, and began talking herself.

> Russian: — Да, ее положение тяжело, она... — начал-было рассказывать Степан Аркадьич, в простоте душевной приняв за настоящую монету слова княгини Мягкой: «расскажите про вашу сестру». Княгиня Мягкая тотчас же по своей привычке перебила его и стала сама рассказывать.

[¶23] “She’s done what they all do, except me—only they hide it. But she wouldn’t be deceitful, and she did a fine thing. And she did better still in throwing up that crazy brother-in-law of yours. You must excuse me. Everybody used to say he was so clever, so very clever; I was the only one that said he was a fool. Now that he’s so thick with Lidia Ivanovna and Landau, they all say he’s crazy, and I should prefer not to agree with everybody, but this time I can’t help it.”

> Russian: — Она сделала то, что все, кроме меня, делают, но скрывают; а она не хотела обманывать и сделала прекрасно. И еще лучше сделала, потому что бросила этого полоумного вашего зятя. Вы меня извините. Все говорили, что он умен, умен, одна я говорила, что он глуп. Теперь, когда он связался с Лидией Ивановной и с Landau, все говорят, что он полоумный, и я бы и рада не соглашаться со всеми, но на этот раз не могу.

[¶24] “Oh, do please explain,” said Stepan Arkadyevitch; “what does it mean? Yesterday I was seeing him on my sister’s behalf, and I asked him to give me a final answer. He gave me no answer, and said he would think it over. But this morning, instead of an answer, I received an invitation from Countess Lidia Ivanovna for this evening.”

> Russian: — Да объясните мне, пожалуйста, — сказал Степан Аркадьич, — что это такое значит? Вчера я был у него по делу сестры и просил решительного ответа. Он не дал мне ответа и сказал, что подумает, а нынче утром я вместо ответа получил приглашение на нынешний вечер к графине Лидии Ивановне.

[¶25] “Ah, so that’s it, that’s it!” said Princess Myakaya gleefully, “they’re going to ask Landau what he’s to say.”

> Russian: — Ну так, так! — с радостью заговорила княгиня Мягкая. — Они спросят у Landau, что он скажет.

[¶26] “Ask Landau? What for? Who or what’s Landau?”

> Russian: — Как у Landau? Зачем? Что такое Landau?

[¶27] “What! you don’t know Jules Landau, _le fameux Jules Landau, le clairvoyant_? He’s crazy too, but on him your sister’s fate depends. See what comes of living in the provinces—you know nothing about anything. Landau, do you see, was a _commis_ in a shop in Paris, and he went to a doctor’s; and in the doctor’s waiting room he fell asleep, and in his sleep he began giving advice to all the patients. And wonderful advice it was! Then the wife of Yury Meledinsky—you know, the invalid?—heard of this Landau, and had him to see her husband. And he cured her husband, though I can’t say that I see he did him much good, for he’s just as feeble a creature as ever he was, but they believed in him, and took him along with them and brought him to Russia. Here there’s been a general rush to him, and he’s begun doctoring everyone. He cured Countess Bezzubova, and she took such a fancy to him that she adopted him.”

> Russian: — Как, вы не знаете Jules Landau, le fameux Jules Landau, le clairvoyant? Он тоже полоумный, но от него зависит судьба вашей сестры. Вот что происходит от жизни в провинции, вы ничего не знаете. Landau, видите ли, commis был в магазине в Париже и пришел к доктору. У доктора в приемной он заснул и во сне стал всем больным давать советы. И удивительные советы. Потом Юрия Мелединского — знаете, больного? — жена узнала про этого Landau и взяла его к мужу. Он мужа ее лечит. И никакой пользы ему не сделал, по-моему, потому что он всё такой же расслабленный, но они в него веруют и возят с собой. И привезли в Россию. Здесь все на него набросились, и он всех стал лечить. Графиню Беззубову вылечил, и она так полюбила его, что усыновила.

[¶28] “Adopted him?”

> Russian: — Как усыновила?

[¶29] “Yes, as her son. He’s not Landau any more now, but Count Bezzubov. That’s neither here nor there, though; but Lidia—I’m very fond of her, but she has a screw loose somewhere—has lost her heart to this Landau now, and nothing is settled now in her house or Alexey Alexandrovitch’s without him, and so your sister’s fate is now in the hands of Landau, _alias_ Count Bezzubov.”

> Russian: — Так, усыновила. Он теперь не Landau больше, а граф Беззубов. Но дело не в том, а Лидия — я ее очень люблю, но у нее голова не на месте — разумеется, накинулась теперь на этого Landau, и без него ни у нее, ни у Алексея Александровича ничего не решается, и поэтому судьба вашей сестры теперь в руках этого Landau, иначе графа Беззубова.

## 210. Part Seven · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/210/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/210/#p-N

[¶0] After a capital dinner and a great deal of cognac drunk at Bartnyansky’s, Stepan Arkadyevitch, only a little later than the appointed time, went in to Countess Lidia Ivanovna’s.

> Russian: После прекрасного обеда и большого количества коньяку, выпитого у Бартнянского, Степан Аркадьич, только немного опоздав против назначенного времени, входил к графине Лидии Ивановне.

[¶1] “Who else is with the countess?—a Frenchman?” Stepan Arkadyevitch asked the hall-porter, as he glanced at the familiar overcoat of Alexey Alexandrovitch and a queer, rather artless-looking overcoat with clasps.

> Russian: — Кто еще у графини? Француз? — спросил Степан Аркадьич швейцара, оглядывая знакомое пальто Алексея Александровича и странное, наивное пальто с застежками.

[¶2] “Alexey Alexandrovitch Karenin and Count Bezzubov,” the porter answered severely.

> Russian: — Алексей Александрович Каренин и граф Беззубов, — строго отвечал швейцар.

[¶3] “Princess Myakaya guessed right,” thought Stepan Arkadyevitch, as he went upstairs. “Curious! It would be quite as well, though, to get on friendly terms with her. She has immense influence. If she would say a word to Pomorsky, the thing would be a certainty.”

> Russian: «Княгиня Мягкая угадала, — подумал Степан Аркадьич, входя на лестницу. — Странно! Однако хорошо было бы сблизиться с ней. Она имеет огромное влияние. Если она замолвит словечко Поморскому, то уже верно».

[¶4] It was still quite light out-of-doors, but in Countess Lidia Ivanovna’s little drawing-room the blinds were drawn and the lamps lighted. At a round table under a lamp sat the countess and Alexey Alexandrovitch, talking softly. A short, thinnish man, very pale and handsome, with feminine hips and knock-kneed legs, with fine brilliant eyes and long hair lying on the collar of his coat, was standing at the end of the room gazing at the portraits on the wall. After greeting the lady of the house and Alexey Alexandrovitch, Stepan Arkadyevitch could not resist glancing once more at the unknown man.

> Russian: Было еще совершенно светло на дворе, но в маленькой гостиной графини Лидии Ивановны с опущенными шторами уже горели лампы. У круглого стола под лампой сидели графиня и Алексей Александрович, о чем-то тихо разговаривая. Невысокий, худощавый человек с женским тазом, с вогнутыми в коленках ногами, очень бледный, красивый, с блестящими, прекрасными глазами и длинными волосами, лежавшими на воротнике его сюртука, стоял на другом конце, оглядывая стену с портретами. Поздоровавшись с хозяйкой и с Алексеем Александровичем, Степан Аркадьич невольно взглянул еще раз на незнакомого человека.

[¶5] “Monsieur Landau!” the countess addressed him with a softness and caution that impressed Oblonsky. And she introduced them.

> Russian: — Monsieur Landau! — обратилась к нему графиня с поразившею Облонского мягкостью и осторожностью. И она познакомила их.

[¶6] Landau looked round hurriedly, came up, and smiling, laid his moist, lifeless hand in Stepan Arkadyevitch’s outstretched hand and immediately walked away and fell to gazing at the portraits again. The countess and Alexey Alexandrovitch looked at each other significantly.

> Russian: Landau поспешно оглянулся, подошел и, улыбнувшись, вложил в протянутую руку Степана Аркадьича неподвижную потную руку и тотчас же опять отошел и стал смотреть на портреты. Графиня и Алексей Александрович значительно переглянулись.

[¶7] “I am very glad to see you, particularly today,” said Countess Lidia Ivanovna, pointing Stepan Arkadyevitch to a seat beside Karenin.

> Russian: — Я очень рада видеть вас, в особенности нынче, — сказала графиня Лидия Ивановна, указывая Степану Аркадьичу место подле Каренина.

[¶8] “I introduced you to him as Landau,” she said in a soft voice, glancing at the Frenchman and again immediately after at Alexey Alexandrovitch, “but he is really Count Bezzubov, as you’re probably aware. Only he does not like the title.”

> Russian: — Я вас познакомила с ним как с Landau, — сказала она тихим голосом, взглянув на Француза и потом тотчас на Алексея Александровича, — но он собственно граф Беззубов, как вы, вероятно, знаете. Только он не любит этого титула.

[¶9] “Yes, I heard so,” answered Stepan Arkadyevitch; “they say he completely cured Countess Bezzubova.”

> Russian: — Да, я слышал, — отвечал Степан Аркадьич, — говорят, он совершенно исцелил графиню Беззубову.

[¶10] “She was here today, poor thing!” the countess said, turning to Alexey Alexandrovitch. “This separation is awful for her. It’s such a blow to her!”

> Russian: — Она была нынче у меня, она так жалка! — обратилась графиня к Алексею Александровичу. Разлука эта для нее ужасна. Для нее это такой удар!

[¶11] “And he positively is going?” queried Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — А он положительно едет? — спросил Алексей Александрович.

[¶12] “Yes, he’s going to Paris. He heard a voice yesterday,” said Countess Lidia Ivanovna, looking at Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Да, он едет в Париж. Он вчера слышал голос, — сказала графиня Лидия Ивановна, глядя на Степана Аркадьича.

[¶13] “Ah, a voice!” repeated Oblonsky, feeling that he must be as circumspect as he possibly could in this society, where something peculiar was going on, or was to go on, to which he had not the key.

> Russian: — Ах, голос! — повторил Облонский, чувствуя, что надо быть как можно осторожнее в этом обществе, в котором происходит или должно происходить что-то особенное, к чему он не имеет еще ключа.

[¶14] A moment’s silence followed, after which Countess Lidia Ivanovna, as though approaching the main topic of conversation, said with a fine smile to Oblonsky:

> Russian: Наступило минутное молчание, после которого графиня Лидия Ивановна, как бы приступая к главному предмету разговора, с тонкой улыбкой сказала Облонскому.

[¶15] “I’ve known you for a long while, and am very glad to make a closer acquaintance with you. _Les amis de nos amis sont nos amis._ But to be a true friend, one must enter into the spiritual state of one’s friend, and I fear that you are not doing so in the case of Alexey Alexandrovitch. You understand what I mean?” she said, lifting her fine pensive eyes.

> Russian: — Я вас давно знаю и очень рада узнать вас ближе. Les amis de nos amis sont nos amis. Но для того чтобы быть другом, надо вдумываться в состояние души друга, а я боюсь, что вы этого не делаете в отношении к Алексею Александровичу. Вы понимаете, о чем я говорю, — сказала она, поднимая свои прекрасные задумчивые глаза.

[¶16] “In part, countess, I understand the position of Alexey Alexandrovitch....” said Oblonsky. Having no clear idea what they were talking about, he wanted to confine himself to generalities.

> Russian: — Отчасти, графиня, я понимаю, что положение Алексея Александровича... — сказал Облонский, не понимая хорошенько, в чем дело, и потому желая оставаться в общем.

[¶17] “The change is not in his external position,” Countess Lidia Ivanovna said sternly, following with eyes of love the figure of Alexey Alexandrovitch as he got up and crossed over to Landau; “his heart is changed, a new heart has been vouchsafed him, and I fear you don’t fully apprehend the change that has taken place in him.”

> Russian: — Перемена не во внешнем положении, — строго сказала графиня Лидия Ивановна, вместе с тем следя влюбленным взглядом за вставшим и перешедшим к Landau Алексеем Александровичем, — сердце его изменилось, ему дано новое сердце, и я боюсь, что вы не вполне вдумались в ту перемену, которая произошла в нем.

[¶18] “Oh, well, in general outlines I can conceive the change. We have always been friendly, and now....” said Stepan Arkadyevitch, responding with a sympathetic glance to the expression of the countess, and mentally balancing the question with which of the two ministers she was most intimate, so as to know about which to ask her to speak for him.

> Russian: — То есть я в общих чертах могу представить себе эту перемену. Мы всегда были дружны, и теперь... — отвечая нежным взглядом на взгляд графини, сказал Степан Аркадьич, соображая, с которым из двух министров она ближе, чтобы знать, о ком из двух придется просить ее.

[¶19] “The change that has taken place in him cannot lessen his love for his neighbors; on the contrary, that change can only intensify love in his heart. But I am afraid you do not understand me. Won’t you have some tea?” she said, with her eyes indicating the footman, who was handing round tea on a tray.

> Russian: — Та перемена, которая произошла в нем, не может ослабить его чувства любви к ближним; напротив, перемена, которая произошла в нем, должна увеличить любовь. Но я боюсь, что вы не понимаете меня. Не хотите ли чаю? — сказала она, указывая глазами на лакея, подавшего на подносе чай.

[¶20] “Not quite, countess. Of course, his misfortune....”

> Russian: — Не совсем, графиня. Разумеется, его несчастье...

[¶21] “Yes, a misfortune which has proved the highest happiness, when his heart was made new, was filled full of it,” she said, gazing with eyes full of love at Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Да, несчастье, которое стало высшим счастьем, когда сердце стало новое, исполнилось Им, — сказала она, влюбленно глядя на Степана Аркадьича.

[¶22] “I do believe I might ask her to speak to both of them,” thought Stepan Arkadyevitch.

> Russian: «Я думаю, что можно будет попросить замолвить обоим», думал Степан Аркадьич.

[¶23] “Oh, of course, countess,” he said; “but I imagine such changes are a matter so private that no one, even the most intimate friend, would care to speak of them.”

> Russian: — О, конечно, графиня, — сказал он, — но я думаю, что эти перемены так интимны, что никто, даже самый близкий человек, не любит говорить.

[¶24] “On the contrary! We ought to speak freely and help one another.”

> Russian: — Напротив! Мы должны говорить и помогать друг другу.

[¶25] “Yes, undoubtedly so, but there is such a difference of convictions, and besides....” said Oblonsky with a soft smile.

> Russian: — Да, без сомнения, но бывает такая разница убеждений, и притом... — с мягкою улыбкой сказал Облонский.

[¶26] “There can be no difference where it is a question of holy truth.”

> Russian: — Не может быть разницы в деле святой истины.

[¶27] “Oh, no, of course; but....” and Stepan Arkadyevitch paused in confusion. He understood at last that they were talking of religion.

> Russian: — О, да, конечно, но... — и, смутившись, Степан Аркадьич замолчал. Он понял, что дело шло о религии.

[¶28] “I fancy he will fall asleep immediately,” said Alexey Alexandrovitch in a whisper full of meaning, going up to Lidia Ivanovna.

> Russian: — Мне кажется, он сейчас заснет, — значительным шопотом проговорил Алексей Александрович, подходя к Лидии Ивановне.

[¶29] Stepan Arkadyevitch looked round. Landau was sitting at the window, leaning on his elbow and the back of his chair, his head drooping. Noticing that all eyes were turned on him he raised his head and smiled a smile of childlike artlessness.

> Russian: Степан Аркадьич оглянулся. Landau сидел у окна, облокотившись на ручку и спинку кресла, опустив голову. Заметив обращенные на него взгляды, он поднял голову и улыбнулся детски-наивною улыбкой.

[¶30] “Don’t take any notice,” said Lidia Ivanovna, and she lightly moved a chair up for Alexey Alexandrovitch. “I have observed....” she was beginning, when a footman came into the room with a letter. Lidia Ivanovna rapidly ran her eyes over the note, and excusing herself, wrote an answer with extraordinary rapidity, handed it to the man, and came back to the table. “I have observed,” she went on, “that Moscow people, especially the men, are more indifferent to religion than anyone.”

> Russian: — Не обращайте внимания, — сказала Лидия Ивановна и легким движением подвинула стул Алексею Александровичу. — Я замечала... — начала она что-то, как в комнату вошел лакей с письмом. Лидия Ивановна быстро пробежала записку и, извинившись, с чрезвычайною быстротой написала и отдала ответ и вернулась к столу. — Я замечала, — продолжала она начатый разговор, — что Москвичи, в особенности мужчины, самые равнодушные к религии люди.

[¶31] “Oh, no, countess, I thought Moscow people had the reputation of being the firmest in the faith,” answered Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — О нет, графиня, мне кажется, что Москвичи имеют репутацию быть самыми твердыми, — отвечал Степан Аркадьич.

[¶32] “But as far as I can make out, you are unfortunately one of the indifferent ones,” said Alexey Alexandrovitch, turning to him with a weary smile.

> Russian: — Да, насколько я понимаю, вы, к сожалению, из равнодушных, — с усталою улыбкой, обращаясь к нему, сказал Алексей Александрович.

[¶33] “How anyone can be indifferent!” said Lidia Ivanovna.

> Russian: — Как можно быть равнодушным! — сказала Лидия Ивановна.

[¶34] “I am not so much indifferent on that subject as I am waiting in suspense,” said Stepan Arkadyevitch, with his most deprecating smile. “I hardly think that the time for such questions has come yet for me.”

> Russian: — Я в этом отношении не то что равнодушен, но в ожидании, — сказал Степан Аркадьич с своею самою смягчающею улыбкой. — Я не думаю, чтобы для меня наступило время этих вопросов.

[¶35] Alexey Alexandrovitch and Lidia Ivanovna looked at each other.

> Russian: Алексей Александрович и Лидия Ивановна переглянулись.

[¶36] “We can never tell whether the time has come for us or not,” said Alexey Alexandrovitch severely. “We ought not to think whether we are ready or not ready. God’s grace is not guided by human considerations: sometimes it comes not to those that strive for it, and comes to those that are unprepared, like Saul.”

> Russian: — Мы не можем знать никогда, наступило или нет для нас время, — сказал Алексей Александрович строго. — Мы не должны думать о том, готовы ли мы или не готовы: благодать не руководствуется человеческими соображениями; она иногда не сходит на трудящихся и сходит на неприготовленных, как на Савла.

[¶37] “No, I believe it won’t be just yet,” said Lidia Ivanovna, who had been meanwhile watching the movements of the Frenchman. Landau got up and came to them.

> Russian: — Нет, кажется, не теперь еще, — сказала Лидия Ивановна, следившая в это время за движениями Француза. Landau встал и подошел к ним.

[¶38] “Do you allow me to listen?” he asked.

> Russian: — Вы мне позволите слушать? — спросил он.

[¶39] “Oh, yes; I did not want to disturb you,” said Lidia Ivanovna, gazing tenderly at him; “sit here with us.”

> Russian: — О, да, я не хотела вам мешать, — нежно глядя на него, сказала Лидия Ивановна, — садитесь с нами.

[¶40] “One has only not to close one’s eyes to shut out the light,” Alexey Alexandrovitch went on.

> Russian: — Надо только не закрывать глаз, чтобы не лишиться света, — продолжал Алексей Александрович.

[¶41] “Ah, if you knew the happiness we know, feeling His presence ever in our hearts!” said Countess Lidia Ivanovna with a rapturous smile.

> Russian: — Ах, если бы вы знали то счастье, которое мы испытываем, чувствуя всегдашнее Его присутствие в своей душе! — сказала графиня Лидия Ивановна, блаженно улыбаясь.

[¶42] “But a man may feel himself unworthy sometimes to rise to that height,” said Stepan Arkadyevitch, conscious of hypocrisy in admitting this religious height, but at the same time unable to bring himself to acknowledge his free-thinking views before a person who, by a single word to Pomorsky, might procure him the coveted appointment.

> Russian: — Но человек может чувствовать себя неспособным иногда подняться на эту высоту, — сказал Степан Аркадьич, чувствуя, что он кривит душою, признавая религиозную высоту, но вместе с тем не решаясь признаться в своем свободомыслии перед особой, которая одним словом Поморскому может доставить ему желаемое место.

[¶43] “That is, you mean that sin keeps him back?” said Lidia Ivanovna. “But that is a false idea. There is no sin for believers, their sin has been atoned for. _Pardon,_” she added, looking at the footman, who came in again with another letter. She read it and gave a verbal answer: “Tomorrow at the Grand Duchess’s, say.” “For the believer sin is not,” she went on.

> Russian: — То есть вы хотите сказать, что грех мешает ему? — сказала Лидия Ивановна. — Но это ложное мнение. Греха нет для верующих, грех уже искуплен. Pardon, — прибавила она, глядя на опять вошедшего с другой запиской лакея. Она прочла и на словах ответила: «завтра у Великой Княгини, скажите». — Для верующего нет греха, — продолжала она разговор.

[¶44] “Yes, but faith without works is dead,” said Stepan Arkadyevitch, recalling the phrase from the catechism, and only by his smile clinging to his independence.

> Russian: — Да, но вера без дел мертва есть, — сказал Степан Аркадьич, вспомнив эту фразу из катихизиса, одной улыбкой уже отстаивая свою независимость.

[¶45] “There you have it—from the epistle of St. James,” said Alexey Alexandrovitch, addressing Lidia Ivanovna, with a certain reproachfulness in his tone. It was unmistakably a subject they had discussed more than once before. “What harm has been done by the false interpretation of that passage! Nothing holds men back from belief like that misinterpretation. ‘I have not works, so I cannot believe,’ though all the while that is not said. But the very opposite is said.”

> Russian: — Вот оно, из послания Апостола Иакова, — сказал Алексей Александрович, с некоторым упреком обращаясь к Лидии Ивановне, очевидно как о деле, о котором они не раз уже говорили. — Сколько вреда сделало ложное толкование этого места! Ничто так не отталкивает от веры, как это толкование. «У меня нет дел, я не могу верить», тогда как это нигде не сказано. А сказано обратное.

[¶46] “Striving for God, saving the soul by fasting,” said Countess Lidia Ivanovna, with disgusted contempt, “those are the crude ideas of our monks.... Yet that is nowhere said. It is far simpler and easier,” she added, looking at Oblonsky with the same encouraging smile with which at court she encouraged youthful maids of honor, disconcerted by the new surroundings of the court.

> Russian: — Трудиться для Бога, трудами, постом спасать душу, — с гадливым презрением сказала графиня Лидия Ивановна, — это дикие понятия наших монахов... Тогда как это нигде не сказано. Это гораздо проще и легче, — прибавила она, глядя на Облонского с тою самою ободряющею улыбкой, с которою она при Дворе ободряла молодых, смущенных новою обстановкой фрейлин.

[¶47] “We are saved by Christ who suffered for us. We are saved by faith,” Alexey Alexandrovitch chimed in, with a glance of approval at her words.

> Russian: — Мы спасены Христом, пострадавшим за нас. Мы спасены верой, — ободряя взглядом ее слова, подтвердил Алексей Александрович.

[¶48] _“Vous comprenez l’anglais?”_ asked Lidia Ivanovna, and receiving a reply in the affirmative, she got up and began looking through a shelf of books.

> Russian: — Vous comprenez l’anglais? — спросила Лидия Ивановна и, получив утвердительный ответ, встала и начала перебирать на полочке книги.

[¶49] “I want to read him ‘Safe and Happy,’ or ‘Under the Wing,’” she said, looking inquiringly at Karenin. And finding the book, and sitting down again in her place, she opened it. “It’s very short. In it is described the way by which faith can be reached, and the happiness, above all earthly bliss, with which it fills the soul. The believer cannot be unhappy because he is not alone. But you will see.” She was just settling herself to read when the footman came in again. “Madame Borozdina? Tell her, tomorrow at two o’clock. Yes,” she said, putting her finger in the place in the book, and gazing before her with her fine pensive eyes, “that is how true faith acts. You know Marie Sanina? You know about her trouble? She lost her only child. She was in despair. And what happened? She found this comforter, and she thanks God now for the death of her child. Such is the happiness faith brings!”

> Russian: — Я хочу прочесть «Safe and Happy», или «Under the wing» — сказала она, вопросительно взглянув на Каренина. И, найдя книгу и опять сев на место, она открыла ее. — Это очень коротко. Тут описан путь, которым приобретается вера, и то счастье превыше всего земного, которое при этом наполняет душу. Человек верующий не может быть несчастлив, потому что он не один. Да вот вы увидите. — Она собралась уже читать, как опять вошел лакей. — Бороздина? Скажите, завтра в два часа. — Да, сказала она, заложив пальцем место в книге и со вздохом взглянув пред собой задумчивыми прекрасными глазами. — Вот как действует вера настоящая. Вы знаете Санину Мари? Вы знаете ее несчастье? Она потеряла единственного ребенка. Она была в отчаяньи. Ну, и что ж? Она нашла этого друга, и она благодарит Бога теперь за смерть своего ребенка. Вот счастье, которое дает вера!

[¶50] “Oh, yes, that is most....” said Stepan Arkadyevitch, glad they were going to read, and let him have a chance to collect his faculties. “No, I see I’d better not ask her about anything today,” he thought. “If only I can get out of this without putting my foot in it!”

> Russian: — О, да, это очень... — сказал Степан Аркадьич, довольный тем, что будут читать и дадут ему немножко опомниться. «Нет, уж видно лучше ни о чем не просить нынче» — думал он, — только бы, не напутав, выбраться отсюда».

[¶51] “It will be dull for you,” said Countess Lidia Ivanovna, addressing Landau; “you don’t know English, but it’s short.”

> Russian: — Вам будет скучно, — сказала графиня Лидия Ивановна, обращаясь к Landau, — вы не знаете по-английски, но это коротко.

[¶52] “Oh, I shall understand,” said Landau, with the same smile, and he closed his eyes. Alexey Alexandrovitch and Lidia Ivanovna exchanged meaningful glances, and the reading began.

> Russian: — О, я пойму, — сказал с той же улыбкой Landau и закрыл глаза. Алексей Александрович и Лидия Ивановна значительно переглянулись, и началось чтение.

## 211. Part Seven · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/211/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/211/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch felt completely nonplussed by the strange talk which he was hearing for the first time. The complexity of Petersburg, as a rule, had a stimulating effect on him, rousing him out of his Moscow stagnation. But he liked these complications, and understood them only in the circles he knew and was at home in. In these unfamiliar surroundings he was puzzled and disconcerted, and could not get his bearings. As he listened to Countess Lidia Ivanovna, aware of the beautiful, artless—or perhaps artful, he could not decide which—eyes of Landau fixed upon him, Stepan Arkadyevitch began to be conscious of a peculiar heaviness in his head.

> Russian: Степан Аркадьич чувствовал себя совершенно озадаченным теми новыми для него странными речами, которые он слышал. Усложненность петербургской жизни вообще возбудительно действовала на него, выводя его из московского застоя; но эти усложнения он любил и понимал в сферах ему близких и знакомых; в этой же чуждой среде он был озадачен, ошеломлен, и не мог всего обнять. Слушая графиню Лидию Ивановну и чувствуя устремленные на себя красивые, наивные или плутовские — он сам не знал — глаза Landau, Степан Аркадьич начинал испытывать какую-то особенную тяжесть в голове.

[¶1] The most incongruous ideas were in confusion in his head. “Marie Sanina is glad her child’s dead.... How good a smoke would be now!... To be saved, one need only believe, and the monks don’t know how the thing’s to be done, but Countess Lidia Ivanovna does know.... And why is my head so heavy? Is it the cognac, or all this being so queer? Anyway, I fancy I’ve done nothing unsuitable so far. But anyway, it won’t do to ask her now. They say they make one say one’s prayers. I only hope they won’t make me! That’ll be too imbecile. And what stuff it is she’s reading! but she has a good accent. Landau—Bezzubov—what’s he Bezzubov for?” All at once Stepan Arkadyevitch became aware that his lower jaw was uncontrollably forming a yawn. He pulled his whiskers to cover the yawn, and shook himself together. But soon after he became aware that he was dropping asleep and on the very point of snoring. He recovered himself at the very moment when the voice of Countess Lidia Ivanovna was saying “he’s asleep.” Stepan Arkadyevitch started with dismay, feeling guilty and caught. But he was reassured at once by seeing that the words “he’s asleep” referred not to him, but to Landau. The Frenchman was asleep as well as Stepan Arkadyevitch. But Stepan Arkadyevitch’s being asleep would have offended them, as he thought (though even this, he thought, might not be so, as everything seemed so queer), while Landau’s being asleep delighted them extremely, especially Countess Lidia Ivanovna.

> Russian: Самые разнообразные мысли путались у него в голове. «Мари Санина радуется, что у ней умер ребенок... Хорошо бы покурить теперь... Чтобы спастись, нужно только верить, и монахи не знают, как это надо делать, а знает графиня Лидия Ивановна... И отчего у меня такая тяжесть в голове? От коньяку или оттого, что уж очень всё это странно? Я всё-таки до сих пор ничего, кажется, неприличного не сделал. Но всё-таки просить ее уж нельзя. Говорят, что они заставляют молиться. Как бы меня не заставили. Это уж будет слишком глупо. И что за вздор она читает, а выговаривает хорошо. Landau — Беззубов. Отчего он Беззубов?» Вдруг Степан Аркадьич почувствовал, что нижняя челюсть его неудержимо начинает заворачиваться на зевок. Он поправил бакенбарды, скрывая зевок, и встряхнулся. Но вслед за этим он почувствовал, что уже спит и собирается храпеть. Он очнулся в ту минуту, как голос графини Лидии Ивановны сказал: «он спит». Степан Аркадьич испуганно очнулся, чувствуя себя виноватым и уличенным. Но тотчас же он утешился, увидав, что слова: «он спит» относились не к нему, а к Landau. Француз заснул так же, как Степан Аркадьич. Но сон Степана Аркадьича, как он думал, обидел бы их (впрочем, он и этого не думал, так уж всё ему казалось странным), а сон Landau обрадовал их чрезвычайно, особенно графиню Лидию Ивановну.

[¶2] _“Mon ami,”_ said Lidia Ivanovna, carefully holding the folds of her silk gown so as not to rustle, and in her excitement calling Karenin not Alexey Alexandrovitch, but _“mon ami,” “donnez-lui la main. Vous voyez?_ Sh!” she hissed at the footman as he came in again. “Not at home.”

> Russian: — Mon ami, — сказала Лидия Ивановна, осторожно, чтобы не шуметь, занося складки своего шелкового платья и в возбуждении своем называя уже Каренина не Алексеем Александровичем, a «mon ami», — donnez lui la main. Vous voyez? Шш! — зашикала она на вошедшего опять лакея. — Не принимать.

[¶3] The Frenchman was asleep, or pretending to be asleep, with his head on the back of his chair, and his moist hand, as it lay on his knee, made faint movements, as though trying to catch something. Alexey Alexandrovitch got up, tried to move carefully, but stumbled against the table, went up and laid his hand in the Frenchman’s hand. Stepan Arkadyevitch got up too, and opening his eyes wide, trying to wake himself up if he were asleep, he looked first at one and then at the other. It was all real. Stepan Arkadyevitch felt that his head was getting worse and worse.

> Russian: Француз спал или притворялся, что спит, прислонив голову к спинке кресла, и потною рукой, лежавшею на колене, делал слабые движения, как будто ловя что-то. Алексей Александрович встал, хотел осторожно, но, зацепив за стол, подошел и положил свою руку в руку Француза. Степан Аркадьич встал тоже и, широко отворяя глава, желая разбудить себя, если он спит, смотрел то на того, то на другого. Всё это было наяву. Степан Аркадьич чувствовал, что у него в голове становится всё более и более нехорошо.

[¶4] “_Que la personne qui est arrivée la dernière, celle qui demande, qu’elle sorte! Qu’elle sorte!_” articulated the Frenchman, without opening his eyes.

> Russian: — Que la personne qui est arrivée la dernière, celle qui demande, qu’elle sorte! Qu’elle sorte!— проговорил Француз, не открывая глаз.

[¶5] “_Vous m’excuserez, mais vous voyez.... Revenez vers dix heures, encore mieux demain._”

> Russian: — Vous m’excuserez, mais vous voyez... Revenez vers dix heures, encore mieux demain.

[¶6] “_Qu’elle sorte!_” repeated the Frenchman impatiently.

> Russian: — Qu’elle sorte! — нетерпеливо повторил Француз.

[¶7] “_C’est moi, n’est-ce pas?_” And receiving an answer in the affirmative, Stepan Arkadyevitch, forgetting the favor he had meant to ask of Lidia Ivanovna, and forgetting his sister’s affairs, caring for nothing, but filled with the sole desire to get away as soon as possible, went out on tiptoe and ran out into the street as though from a plague-stricken house. For a long while he chatted and joked with his cab-driver, trying to recover his spirits.

> Russian: — C’est moi, n’est ce pas? И, получив утвердительный ответ, Степан Аркадьич, забыв и о том, что он хотел просить Лидию Ивановну, забыв и о деле сестры, с одним желанием поскорее выбраться отсюда, вышел на цыпочках и, как из зараженного дома, выбежал на улицу и долго разговаривал и шутил с извозчиком, желая привести себя поскорее в чувства.

[¶8] At the French theater where he arrived for the last act, and afterwards at the Tatar restaurant after his champagne, Stepan Arkadyevitch felt a little refreshed in the atmosphere he was used to. But still he felt quite unlike himself all that evening.

> Russian: Во французском театре, которого он застал последний акт, и потом у Татар за шампанским Степан Аркадьич отдышался немножко на свойственном ему воздухе. Но всё-таки в этот вечер ему было очень не по себе.

[¶9] On getting home to Pyotr Oblonsky’s, where he was staying, Stepan Arkadyevitch found a note from Betsy. She wrote to him that she was very anxious to finish their interrupted conversation, and begged him to come next day. He had scarcely read this note, and frowned at its contents, when he heard below the ponderous tramp of the servants, carrying something heavy.

> Russian: Вернувшись домой к Петру Облонскому, у которого он остановился в Петербурге, Степан Аркадьич нашел записку от Бетси. Она писала ему, что очень желает докончить начатый разговор и просит его приехать завтра. Едва он успел прочесть эту записку и поморщиться над ней, как внизу послышались грузные шаги людей, несущих что-то тяжелое.

[¶10] Stepan Arkadyevitch went out to look. It was the rejuvenated Pyotr Oblonsky. He was so drunk that he could not walk upstairs; but he told them to set him on his legs when he saw Stepan Arkadyevitch, and clinging to him, walked with him into his room and there began telling him how he had spent the evening, and fell asleep doing so.

> Russian: Степан Аркадьич вышел посмотреть. Это был помолодевший Петр Облонский. Он был так пьян, что не мог войти на лестницу; но он велел себя поставить на ноги, увидав Степана Аркадьича, и, уцепившись за него, пошел с ним в его комнату и там стал рассказывать ему про то, как он провел вечер, и тут же заснул.

[¶11] Stepan Arkadyevitch was in very low spirits, which happened rarely with him, and for a long while he could not go to sleep. Everything he could recall to his mind, everything was disgusting; but most disgusting of all, as if it were something shameful, was the memory of the evening he had spent at Countess Lidia Ivanovna’s.

> Russian: Степан Аркадьич был в упадке духа, что редко случалось с ним, и долго не мог заснуть. Всё, что он ни вспоминал, всё было гадко, но гаже всего, точно что-то постыдное, вспоминался ему вечер у графини Лидии Ивановны.

[¶12] Next day he received from Alexey Alexandrovitch a final answer, refusing to grant Anna’s divorce, and he understood that this decision was based on what the Frenchman had said in his real or pretended trance.

> Russian: На другой день он получил от Алексея Александровича положительный отказ в разводе Анны и понял, что решение это было основано на том, чтò вчера сказал Француз в своем настоящем или притворном сне.

## 212. Part Seven · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/212/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/212/#p-N

[¶0] In order to carry through any undertaking in family life, there must necessarily be either complete division between the husband and wife, or loving agreement. When the relations of a couple are vacillating and neither one thing nor the other, no sort of enterprise can be undertaken.

> Russian: Для того чтобы предпринять что-нибудь в семейной жизни, необходимы или совершенный раздор между супругами или любовное согласие. Когда же отношения супругов неопределенны и нет ни того, ни другого, никакое дело не может быть предпринято.

[¶1] Many families remain for years in the same place, though both husband and wife are sick of it, simply because there is neither complete division nor agreement between them.

> Russian: Многие семьи по годам остаются на старых местах, постылых обоим супругам, только потому, что нет ни полного раздора ни согласия.

[¶2] Both Vronsky and Anna felt life in Moscow insupportable in the heat and dust, when the spring sunshine was followed by the glare of summer, and all the trees in the boulevards had long since been in full leaf, and the leaves were covered with dust. But they did not go back to Vozdvizhenskoe, as they had arranged to do long before; they went on staying in Moscow, though they both loathed it, because of late there had been no agreement between them.

> Russian: И Вронскому и Анне московская жизнь в жару и пыли, когда солнце светило уже не по-весеннему, а по-летнему, и все деревья на бульварах уже давно были в листьях, и листья уже были покрыты пылью, была невыносима; но они, не переезжая в Воздвиженское, как это давно было решено, продолжали жить в опостылевшей им обоим Москве, потому что в последнее время согласия не было между ними.

[¶3] The irritability that kept them apart had no external cause, and all efforts to come to an understanding intensified it, instead of removing it. It was an inner irritation, grounded in her mind on the conviction that his love had grown less; in his, on regret that he had put himself for her sake in a difficult position, which she, instead of lightening, made still more difficult. Neither of them gave full utterance to their sense of grievance, but they considered each other in the wrong, and tried on every pretext to prove this to one another.

> Russian: Раздражение, разделявшее их, не имело никакой внешней причины, и все попытки объяснения не только не устраняли, но увеличивали его. Это было раздражение внутреннее, имевшее для нее основанием уменьшение его любви, для него — раскаяние в том, что он поставил себя ради ее в тяжелое положение, которое она, вместо того чтоб облегчить, делает еще более тяжелым. Ни тот, ни другой не высказывали причины своего раздражения, но они считали друг друга неправыми и при каждом предлоге старались доказать это друг другу.

[¶4] In her eyes the whole of him, with all his habits, ideas, desires, with all his spiritual and physical temperament, was one thing—love for women, and that love, she felt, ought to be entirely concentrated on her alone. That love was less; consequently, as she reasoned, he must have transferred part of his love to other women or to another woman—and she was jealous. She was jealous not of any particular woman but of the decrease of his love. Not having got an object for her jealousy, she was on the lookout for it. At the slightest hint she transferred her jealousy from one object to another. At one time she was jealous of those low women with whom he might so easily renew his old bachelor ties; then she was jealous of the society women he might meet; then she was jealous of the imaginary girl whom he might want to marry, for whose sake he would break with her. And this last form of jealousy tortured her most of all, especially as he had unwarily told her, in a moment of frankness, that his mother knew him so little that she had had the audacity to try and persuade him to marry the young Princess Sorokina.

> Russian: Для нее весь он, со всеми его привычками, мыслями, желаниями, со всем его душевным и физическим складом, был одно — любовь к женщинам, и эта любовь, которая, по ее чувству, должна была быть вся сосредоточена на ней одной, любовь эта уменьшилась; следовательно, по ее рассуждению, он должен был часть любви перенести на других или на другую женщину, — и она ревновала. Она ревновала его не к какой-нибудь женщине, а к уменьшению его любви. Не имея еще предмета для ревности, она отыскивала его. По малейшему намеку она переносила свою ревность с одного предмета на другой. То она ревновала его к тем грубым женщинам, с которыми, благодаря своим холостым связям, он так легко мог войти в сношения; то она ревновала его к светским женщинам, с которыми он мог встретиться; то она ревновала его к воображаемой девушке, на которой он хотел, разорвав с ней связь, жениться. И эта последняя ревность более всего мучала ее, в особенности потому, что он сам неосторожно в откровенную минуту сказал ей, что его мать так мало понимает его, что позволила себе уговаривать его жениться на княжне Сорокиной.

[¶5] And being jealous of him, Anna was indignant against him and found grounds for indignation in everything. For everything that was difficult in her position she blamed him. The agonizing condition of suspense she had passed in Moscow, the tardiness and indecision of Alexey Alexandrovitch, her solitude—she put it all down to him. If he had loved her he would have seen all the bitterness of her position, and would have rescued her from it. For her being in Moscow and not in the country, he was to blame too. He could not live buried in the country as she would have liked to do. He must have society, and he had put her in this awful position, the bitterness of which he would not see. And again, it was his fault that she was forever separated from her son.

> Russian: И, ревнуя его, Анна негодовала на него и отыскивала во всем поводы к негодованию. Во всем, что было тяжелого в ее положении, она обвиняла его. Мучительное состояние ожидания, которое она между небом и землей прожила в Москве, медленность и нерешительность Алексея Александровича, свое уединение — она всё приписывала ему. Если б он любил, он понимал бы всю тяжесть ее положения и вывел бы ее из него. В том, что она жила в Москве, а не в деревне, он же был виноват. Он не мог жить, зарывшись в деревне, как она того хотела. Ему необходимо было общество, и он поставил ее в это ужасное положение, тяжесть которого он не хотел понимать. И опять он же был виноват в том, что она навеки разлучена с сыном.

[¶6] Even the rare moments of tenderness that came from time to time did not soothe her; in his tenderness now she saw a shade of complacency, of self-confidence, which had not been of old, and which exasperated her.

> Russian: Даже те редкие минуты нежности, которые наступали между ними, не успокоивали ее: в нежности его теперь она видела оттенок спокойствия, уверенности, которых не было прежде и которые раздражали ее.

[¶7] It was dusk. Anna was alone, and waiting for him to come back from a bachelor dinner. She walked up and down in his study (the room where the noise from the street was least heard), and thought over every detail of their yesterday’s quarrel. Going back from the well-remembered, offensive words of the quarrel to what had been the ground of it, she arrived at last at its origin. For a long while she could hardly believe that their dissension had arisen from a conversation so inoffensive, of so little moment to either. But so it actually had been. It all arose from his laughing at the girls’ high schools, declaring they were useless, while she defended them. He had spoken slightingly of women’s education in general, and had said that Hannah, Anna’s English protégée, had not the slightest need to know anything of physics.

> Russian: Были уже сумерки. Анна одна, ожидая его возвращения с холостого обеда, на который он поехал, ходила взад и вперед по его кабинету (комната, где менее был слышен шум мостовой) и во всех подробностях передумывала выражения вчерашней ссоры. Возвращаясь всё назад от памятных оскорбительных слов спора к тому, что было их поводом, она добралась наконец до начала разговора. Она долго не могла поверить тому, чтобы раздор начался с такого безобидного, не близкого ничьему сердцу разговора. А действительно это было так. Всё началось с того, что он посмеялся над женскими гимназиями, считая их ненужными, а она заступилась за них. Он неуважительно отнесся к женскому образованию вообще и сказал, что Ганна, покровительствуемая Анной Англичанка, вовсе не нуждалась в знании физики.

[¶8] This irritated Anna. She saw in this a contemptuous reference to her occupations. And she bethought her of a phrase to pay him back for the pain he had given her. “I don’t expect you to understand me, my feelings, as anyone who loved me might, but simple delicacy I did expect,” she said.

> Russian: Это раздражило Анну. Она видела в этом презрительный намек на свои занятия. И она придумала и сказала такую фразу, которая бы отплатила ему за сделанную ей боль. — Я не жду того, чтобы вы помнили меня, мои чувства, как может их помнить любящий человек, но я ожидала просто деликатности, — сказала она.

[¶9] And he had actually flushed with vexation, and had said something unpleasant. She could not recall her answer, but at that point, with an unmistakable desire to wound her too, he had said:

> Russian: И действительно, он покраснел от досады и что-то сказал неприятное. Она не помнила, что она ответила ему, но только тут к чему-то он, очевидно с желанием тоже сделать ей больно, сказал:

[¶10] “I feel no interest in your infatuation over this girl, that’s true, because I see it’s unnatural.”

> Russian: — Мне неинтересно ваше пристрастие к этой девочке, это правда, потому что я вижу, что оно ненатурально.

[¶11] The cruelty with which he shattered the world she had built up for herself so laboriously to enable her to endure her hard life, the injustice with which he had accused her of affectation, of artificiality, aroused her.

> Russian: Эта жестокость его, с которой он разрушал мир, с таким трудом состроенный ею себе, чтобы переносить свою тяжелую жизнь, эта несправедливость его, с которой он обвинял ее в притворстве, в ненатуральности, взорвали ее.

[¶12] “I am very sorry that nothing but what’s coarse and material is comprehensible and natural to you,” she said and walked out of the room.

> Russian: — Очень жалею, что одно грубое и материальное вам понятно и натурально, — сказала она и вышла из комнаты.

[¶13] When he had come in to her yesterday evening, they had not referred to the quarrel, but both felt that the quarrel had been smoothed over, but was not at an end.

> Russian: Когда вчера вечером он пришел к ней, они не поминали о бывшей ссоре, но оба чувствовали, что ссора заглажена, а не прошла.

[¶14] Today he had not been at home all day, and she felt so lonely and wretched in being on bad terms with him that she wanted to forget it all, to forgive him, and be reconciled with him; she wanted to throw the blame on herself and to justify him.

> Russian: Нынче он целый день не был дома, и ей было так одиноко и тяжело чувствовать себя с ним в ссоре, что она хотела всё забыть, простить и примириться с ним, хотела обвинить себя и оправдать его.

[¶15] “I am myself to blame. I’m irritable, I’m insanely jealous. I will make it up with him, and we’ll go away to the country; there I shall be more at peace.”

> Russian: «Я сама виновата. Я раздражительна, я бессмысленно ревнива. Я примирюсь с ним, и уедем в деревню, там я буду спокойнее», — говорила она себе.

[¶16] “Unnatural!” She suddenly recalled the word that had stung her most of all, not so much the word itself as the intent to wound her with which it was said. “I know what he meant; he meant—unnatural, not loving my own daughter, to love another person’s child. What does he know of love for children, of my love for Seryozha, whom I’ve sacrificed for him? But that wish to wound me! No, he loves another woman, it must be so.”

> Russian: «Ненатурально», — вспомнила она вдруг более всего оскорбившее ее не столько слово, сколько намерение сделать ей больно. — «Я знаю, что он хотел сказать; он хотел сказать: ненатурально, не любя свою дочь, любить чужого ребенка. Что он понимает в любви к детям, в моей любви к Сереже, которым я для него пожертвовала? Но это желание сделать мне больно! Нет, он любит другую женщину, это не может быть иначе».

[¶17] And perceiving that, while trying to regain her peace of mind, she had gone round the same circle that she had been round so often before, and had come back to her former state of exasperation, she was horrified at herself. “Can it be impossible? Can it be beyond me to control myself?” she said to herself, and began again from the beginning. “He’s truthful, he’s honest, he loves me. I love him, and in a few days the divorce will come. What more do I want? I want peace of mind and trust, and I will take the blame on myself. Yes, now when he comes in, I will tell him I was wrong, though I was not wrong, and we will go away tomorrow.”

> Russian: И увидав, что, желая успокоить себя, она совершила опять столько раз уже пройденный ею круг и вернулась к прежнему раздражению, она ужаснулась на самое себя. «Неужели нельзя? Неужели я не могу взять на себя? — сказала она себе и начала опять сначала. — Он правдив, он честен, он любит меня. Я люблю его, на-днях выйдет развод. Чего же еще нужно? Нужно спокойствие, доверие, и я возьму на себя. Да, теперь, как он приедет, скажу, что я была виновата, хотя я и не была виновата, и мы уедем».

[¶18] And to escape thinking any more, and being overcome by irritability, she rang, and ordered the boxes to be brought up for packing their things for the country.

> Russian: И чтобы не думать более и не поддаваться раздражению, она позвонила и велела внести сундуки для укладки вещей в деревню.

[¶19] At ten o’clock Vronsky came in.

> Russian: В десять часов Вронский приехал.

## 213. Part Seven · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213/#p-N

[¶0] “Well, was it nice?” she asked, coming out to meet him with a penitent and meek expression.

> Russian: — Что ж, было весело? — спросила она, с виноватым и кротким выражением на лице выходя к нему навстречу.

[¶1] “Just as usual,” he answered, seeing at a glance that she was in one of her good moods. He was used by now to these transitions, and he was particularly glad to see it today, as he was in a specially good humor himself.

> Russian: — Как обыкновенно, — отвечал он, тотчас же по одному взгляду на нее поняв, что она в одном из своих хороших расположений. Он уже привык к этим переходам и нынче был особенно рад ему, потому что сам был в самом хорошем расположении духа.

[¶2] “What do I see? Come, that’s good!” he said, pointing to the boxes in the passage.

> Russian: — Что я вижу! Вот это хорошо! — сказал он, указывая на сундуки в передней.

[¶3] “Yes, we must go. I went out for a drive, and it was so fine I longed to be in the country. There’s nothing to keep you, is there?”

> Russian: — Да, надо ехать. Я ездила кататься, и так хорошо, что в деревню захотелось. Ведь тебя ничто не задерживает?

[¶4] “It’s the one thing I desire. I’ll be back directly, and we’ll talk it over; I only want to change my coat. Order some tea.”

> Russian: — Только одного желаю. Сейчас я приду и поговорим, только переоденусь. Вели чаю дать.

[¶5] And he went into his room.

> Russian: И он прошел в свой кабинет.

[¶6] There was something mortifying in the way he had said “Come, that’s good,” as one says to a child when it leaves off being naughty, and still more mortifying was the contrast between her penitent and his self-confident tone; and for one instant she felt the lust of strife rising up in her again, but making an effort she conquered it, and met Vronsky as good-humoredly as before.

> Russian: Было что-то оскорбительное в том, что он сказал: «вот это хорошо», как говорят ребенку, когда он перестал капризничать, и еще более была оскорбительна та противоположность между ее виноватым и его самоуверенным тоном; и она на мгновенье почувствовала в себе поднимающееся желание борьбы; но, сделав усилие над собой, она подавила его и встретила Вронского так же весело.

[¶7] When he came in she told him, partly repeating phrases she had prepared beforehand, how she had spent the day, and her plans for going away.

> Russian: Когда он вышел к ней, она рассказала ему, отчасти повторяя приготовленные слова, свой день и свои планы на отъезд.

[¶8] “You know it came to me almost like an inspiration,” she said. “Why wait here for the divorce? Won’t it be just the same in the country? I can’t wait any longer! I don’t want to go on hoping, I don’t want to hear anything about the divorce. I have made up my mind it shall not have any more influence on my life. Do you agree?”

> Russian: — Знаешь, на меня нашло почти вдохновение, — говорила она. — Зачем ждать здесь развода? Разве не все равно в деревне? Я не могу больше ждать. Я не хочу надеяться, не хочу ничего слышать про развод. Я решила, что это не будет больше иметь влияния на мою жизнь. И ты согласен?

[¶9] “Oh, yes!” he said, glancing uneasily at her excited face.

> Russian: — О, да! — сказал он, с беспокойством взглянув в ее взволнованное лицо.

[¶10] “What did you do? Who was there?” she said, after a pause.

> Russian: — Что же вы там делали, кто был? — сказала она, помолчав.

[¶11] Vronsky mentioned the names of the guests. “The dinner was first rate, and the boat race, and it was all pleasant enough, but in Moscow they can never do anything without something _ridicule_. A lady of a sort appeared on the scene, teacher of swimming to the Queen of Sweden, and gave us an exhibition of her skill.”

> Russian: Вронский назвал гостей. — Обед был прекрасный, и гонка лодок, и всё это было довольно мило, но в Москве не могут без ridicule. Явилась какая-то дама, учительница плаванья Шведской королевы, и показывала свое искусство.

[¶12] “How? did she swim?” asked Anna, frowning.

> Russian: — Как? плавала? — хмурясь спросила Анна.

[¶13] “In an absurd red _costume de natation;_ she was old and hideous too. So when shall we go?”

> Russian: — В каком-то красном costume de natation, старая, безобразная. Так когда же едем?

[¶14] “What an absurd fancy! Why, did she swim in some special way, then?” said Anna, not answering.

> Russian: — Что за глупая фантазия! Что же, она особенно как-нибудь плавает? — не отвечая, сказала Анна.

[¶15] “There was absolutely nothing in it. That’s just what I say, it was awfully stupid. Well, then, when do you think of going?”

> Russian: — Решительно ничего особенного. Я и говорю, глупо ужасно. Так когда же ты думаешь ехать?

[¶16] Anna shook her head as though trying to drive away some unpleasant idea.

> Russian: Анна встряхнула головой, как бы желая отогнать неприятную мысль.

[¶17] “When? Why, the sooner the better! By tomorrow we shan’t be ready. The day after tomorrow.”

> Russian: — Когда ехать? Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. Послезавтра.

[¶18] “Yes ... oh, no, wait a minute! The day after tomorrow’s Sunday, I have to be at maman’s,” said Vronsky, embarrassed, because as soon as he uttered his mother’s name he was aware of her intent, suspicious eyes. His embarrassment confirmed her suspicion. She flushed hotly and drew away from him. It was now not the Queen of Sweden’s swimming-mistress who filled Anna’s imagination, but the young Princess Sorokina. She was staying in a village near Moscow with Countess Vronskaya.

> Russian: — Да... нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, — сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула и отстранилась от него. Теперь уже не учительница Шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.

[¶19] “Can’t you go tomorrow?” she said.

> Russian: — Ты можешь поехать завтра? — сказала она.

[¶20] “Well, no! The deeds and the money for the business I’m going there for I can’t get by tomorrow,” he answered.

> Russian: — Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, — отвечал он.

[¶21] “If so, we won’t go at all.”

> Russian: — Если так, то мы не уедем совсем.

[¶22] “But why so?”

> Russian: — Да отчего же?

[¶23] “I shall not go later. Monday or never!”

> Russian: — Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!

[¶24] “What for?” said Vronsky, as though in amazement. “Why, there’s no meaning in it!”

> Russian: — Почему же? — как бы с удивлением сказал Вронский. — Ведь это не имеет смысла!

[¶25] “There’s no meaning in it to you, because you care nothing for me. You don’t care to understand my life. The one thing that I cared for here was Hannah. You say it’s affectation. Why, you said yesterday that I don’t love my daughter, that I love this English girl, that it’s unnatural. I should like to know what life there is for me that could be natural!”

> Russian: — Для тебя это не имеет смысла, потому что до меня тебе никакого дела нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, — Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту Англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть натуральна!

[¶26] For an instant she had a clear vision of what she was doing, and was horrified at how she had fallen away from her resolution. But even though she knew it was her own ruin, she could not restrain herself, could not keep herself from proving to him that he was wrong, could not give way to him.

> Russian: На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не могла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.

[¶27] “I never said that; I said I did not sympathize with this sudden passion.”

> Russian: — Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви.

[¶28] “How is it, though you boast of your straightforwardness, you don’t tell the truth?”

> Russian: — Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?

[¶29] “I never boast, and I never tell lies,” he said slowly, restraining his rising anger. “It’s a great pity if you can’t respect....”

> Russian: — Я никогда не хвастаюсь и никогда не говорю неправду, — сказал он тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. — Очень жаль, если ты не уважаешь...

[¶30] “Respect was invented to cover the empty place where love should be. And if you don’t love me any more, it would be better and more honest to say so.”

> Russian: — Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать.

[¶31] “No, this is becoming unbearable!” cried Vronsky, getting up from his chair; and stopping short, facing her, he said, speaking deliberately: “What do you try my patience for?” looking as though he might have said much more, but was restraining himself. “It has limits.”

> Russian: — Нет, это становится невыносимо! — вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: — Для чего ты испытываешь мое терпение? — сказал он с таким видом, как будто мог бы сказать еще многое, но удерживался. — Оно имеет пределы.

[¶32] “What do you mean by that?” she cried, looking with terror at the undisguised hatred in his whole face, and especially in his cruel, menacing eyes.

> Russian: — Что вы хотите этим сказать? — вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в жестоких грозных глазах.

[¶33] “I mean to say....” he was beginning, but he checked himself. “I must ask what it is you want of me?”

> Russian: — Я хочу сказать,... — начал было он, но остановился. — Я должен спросить, чего вы от меня хотите.

[¶34] “What can I want? All I can want is that you should not desert me, as you think of doing,” she said, understanding all he had not uttered. “But that I don’t want; that’s secondary. I want love, and there is none. So then all is over.”

> Russian: — Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, — сказала она, поняв всё то, чего он не досказал. — Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, всё кончено!

[¶35] She turned towards the door.

> Russian: Она направилась к двери.

[¶36] “Stop! sto-op!” said Vronsky, with no change in the gloomy lines of his brows, though he held her by the hand. “What is it all about? I said that we must put off going for three days, and on that you told me I was lying, that I was not an honorable man.”

> Russian: — Постой! По...стой! — сказал Вронский, не раздвигая мрачной складки бровей, но останавливая ее за руку. — В чем дело? Я сказал, что отъезд надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный человек.

[¶37] “Yes, and I repeat that the man who reproaches me with having sacrificed everything for me,” she said, recalling the words of a still earlier quarrel, “that he’s worse than a dishonorable man—he’s a heartless man.”

> Russian: — Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем пожертвовал для меня, — сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, — что это хуже, чем нечестный человек, — это человек без сердца.

[¶38] “Oh, there are limits to endurance!” he cried, and hastily let go her hand.

> Russian: — Нет, есть границы терпению! — вскрикнул он и быстро выпустил ее руку.

[¶39] “He hates me, that’s clear,” she thought, and in silence, without looking round, she walked with faltering steps out of the room. “He loves another woman, that’s even clearer,” she said to herself as she went into her own room. “I want love, and there is none. So, then, all is over.” She repeated the words she had said, “and it must be ended.”

> Russian: «Он ненавидит меня, это ясно», подумала она и молча, не оглядываясь, неверными шагами вышла из комнаты. «Он любит другую женщину, это еще яснее, — говорила она себе, входя в свою комнату. — Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, всё кончено, — повторила она сказанные ею слова, — и надо кончить».

[¶40] “But how?” she asked herself, and she sat down in a low chair before the looking-glass.

> Russian: «Но как?» спросила она себя и села на кресло пред зеркалом.

[¶41] Thoughts of where she would go now, whether to the aunt who had brought her up, to Dolly, or simply alone abroad, and of what _he_ was doing now alone in his study; whether this was the final quarrel, or whether reconciliation were still possible; and of what all her old friends at Petersburg would say of her now; and of how Alexey Alexandrovitch would look at it, and many other ideas of what would happen now after this rupture, came into her head; but she did not give herself up to them with all her heart. At the bottom of her heart was some obscure idea that alone interested her, but she could not get clear sight of it. Thinking once more of Alexey Alexandrovitch, she recalled the time of her illness after her confinement, and the feeling which never left her at that time. “Why didn’t I die?” and the words and the feeling of that time came back to her. And all at once she knew what was in her soul. Yes, it was that idea which alone solved all. “Yes, to die!... And the shame and disgrace of Alexey Alexandrovitch and of Seryozha, and my awful shame, it will all be saved by death. To die! and he will feel remorse; will be sorry; will love me; he will suffer on my account.” With the trace of a smile of commiseration for herself she sat down in the armchair, taking off and putting on the rings on her left hand, vividly picturing from different sides his feelings after her death.

> Russian: Мысли о том, куда она поедет теперь, — к тетке ли, у которой она воспитывалась, к Долли или просто одна за границу, и о том, что он делает теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще примирение, и о том, что теперь будут говорить про нее все ее петербургские бывшие знакомые, как посмотрит на это Алексей Александрович, и много других мыслей о том, что будет теперь, после разрыва, приходили ей в голову, но она не всею душой отдавалась этим мыслям. В душе ее была какая-то неясная мысль, которая одна интересовала ее, но она не могла ее сознать. Вспомнив еще раз об Алексее Александровиче, она вспоминала и время своей болезни после родов и то чувство, которое тогда не оставляло ее. «Зачем я не умерла?» вспомнились ей тогдашние ее слова и тогдашнее ее чувство. И она вдруг поняла то, что было в ее душе. Да, это была та мысль, которая одна разрешала всё. «Да, умереть!..» «И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой ужасный стыд — всё спасается смертью. Умереть — и он будет раскаиваться, будет жалеть, будет любить, будет страдать за меня». С остановившеюся улыбкой сострадания к себе она сидела на кресле, снимая и надевая кольца с левой руки, живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее смерти.

[¶42] Approaching footsteps—his steps—distracted her attention. As though absorbed in the arrangement of her rings, she did not even turn to him.

> Russian: Приближающиеся шаги, его шаги, развлекли ее. Как бы занятая укладываньем своих колец, она не обратилась даже к нему.

[¶43] He went up to her, and taking her by the hand, said softly:

> Russian: Он подошел к ней и, взяв ее за руку, тихо сказал:

[¶44] “Anna, we’ll go the day after tomorrow, if you like. I agree to everything.”

> Russian: — Анна, поедем послезавтра, если хочешь. Я на всё согласен.

[¶45] She did not speak.

> Russian: Она молчала.

[¶46] “What is it?” he urged.

> Russian: — Что же? — спросил он.

[¶47] “You know,” she said, and at the same instant, unable to restrain herself any longer, she burst into sobs.

> Russian: — Ты сам знаешь, — сказала она и в ту же минуту, не в силах удерживаться более, она зарыдала.

[¶48] “Cast me off!” she articulated between her sobs. “I’ll go away tomorrow ... I’ll do more. What am I? An immoral woman! A stone round your neck. I don’t want to make you wretched, I don’t want to! I’ll set you free. You don’t love me; you love someone else!”

> Russian: — Брось меня, брось! — выговаривала она между рыданьями. — Я уеду завтра... Я больше сделаю. Кто я? развратная женщина. Камень на твоей шее. Я не хочу мучать тебя, не хочу! Я освобожу тебя. Ты не любишь, ты любишь другую!

[¶49] Vronsky besought her to be calm, and declared that there was no trace of foundation for her jealousy; that he had never ceased, and never would cease, to love her; that he loved her more than ever.

> Russian: Вронский умолял ее успокоиться и уверял, что нет призрака основания ее ревности, что он никогда не переставал и не перестанет любить ее, что он любит больше, чем прежде.

[¶50] “Anna, why distress yourself and me so?” he said to her, kissing her hands. There was tenderness now in his face, and she fancied she caught the sound of tears in his voice, and she felt them wet on her hand. And instantly Anna’s despairing jealousy changed to a despairing passion of tenderness. She put her arms round him, and covered with kisses his head, his neck, his hands.

> Russian: — Анна, за что так мучать себя и меня? — говорил он, целуя ее руки. В лице его теперь выражалась нежность, и ей казалось, что она слышала ухом звук слез в его голосе и на руке своей чувствовала их влагу. И мгновенно отчаянная ревность Анны перешла в отчаянную, страстную нежность; она обнимала его, покрывала поцелуями его голову, шею, руки.

## 214. Part Seven · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/214/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/214/#p-N

[¶0] Feeling that the reconciliation was complete, Anna set eagerly to work in the morning preparing for their departure. Though it was not settled whether they should go on Monday or Tuesday, as they had each given way to the other, Anna packed busily, feeling absolutely indifferent whether they went a day earlier or later. She was standing in her room over an open box, taking things out of it, when he came in to see her earlier than usual, dressed to go out.

> Russian: Чувствуя, что примирение было полное, Анна с утра оживленно принялась за приготовление к отъезду. Хотя и не было решено, едут ли они в понедельник или во вторник, так как оба вчера уступали один другому, Анна деятельно приготавливалась к отъезду, чувствуя себя теперь совершенно равнодушной к тому, что они уедут днем раньше или позже. Она стояла в своей комнате над открытым сундуком, отбирая вещи, когда он, уже одетый, раньше обыкновенного вошел к ней.

[¶1] “I’m going off at once to see maman; she can send me the money by Yegorov. And I shall be ready to go tomorrow,” he said.

> Russian: — Я сейчас съезжу к maman, она может прислать мне деньги чрез Егорова. И завтра я готов ехать, — сказал он.

[¶2] Though she was in such a good mood, the thought of his visit to his mother’s gave her a pang.

> Russian: Как ни хорошо она была настроена, упоминание о поездке на дачу к матери кольнуло ее.

[¶3] “No, I shan’t be ready by then myself,” she said; and at once reflected, “so then it was possible to arrange to do as I wished.” “No, do as you meant to do. Go into the dining-room, I’m coming directly. It’s only to turn out those things that aren’t wanted,” she said, putting something more on the heap of frippery that lay in Annushka’s arms.

> Russian: — Нет, я и сама не успею, — сказала она и тотчас же подумала: «стало быть, можно было устроиться так, чтобы сделать, как я хотела». — Нет, как ты хотел, так и делай. Иди в столовую, я сейчас приду, только отобрать эти ненужные вещи, — сказала она, передавая на руку Аннушки, на которой уже лежала гора тряпок, еще что-то.

[¶4] Vronsky was eating his beefsteak when she came into the dining-room.

> Russian: Вронский ел свой бифстек, когда она вышла в столовую.

[¶5] “You wouldn’t believe how distasteful these rooms have become to me,” she said, sitting down beside him to her coffee. “There’s nothing more awful than these _chambres garnies_. There’s no individuality in them, no soul. These clocks, and curtains, and, worst of all, the wallpapers—they’re a nightmare. I think of Vozdvizhenskoe as the promised land. You’re not sending the horses off yet?”

> Russian: — Ты не поверишь, как мне опостылели эти комнаты, — сказала она, садясь подле него к своему кофею. — Ничего нет ужаснее этих chambres garnies. Нет выражения лица в них, нет души. Эти часы, гардины, главное, обои — кошмар. Я думаю о Воздвиженском, как об обетованной земле. Ты не отсылаешь еще лошадей?

[¶6] “No, they will come after us. Where are you going to?”

> Russian: — Нет, они поедут после нас. А ты куда-нибудь едешь?

[¶7] “I wanted to go to Wilson’s to take some dresses to her. So it’s really to be tomorrow?” she said in a cheerful voice; but suddenly her face changed.

> Russian: — Я хотела съездить к Вильсон. Мне ей свезти платья. Так решительно завтра? — сказала она веселым голосом; но вдруг лицо ее изменилось.

[¶8] Vronsky’s valet came in to ask him to sign a receipt for a telegram from Petersburg. There was nothing out of the way in Vronsky’s getting a telegram, but he said, as though anxious to conceal something from her, that the receipt was in his study, and he turned hurriedly to her.

> Russian: Камердинер Вронского пришел спросить расписку на телеграмму из Петербурга. Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он, как бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и поспешно обратился к ней.

[¶9] “By tomorrow, without fail, I will finish it all.”

> Russian: — Непременно завтра я всё кончу.

[¶10] “From whom is the telegram?” she asked, not hearing him.

> Russian: — От кого депеша? — спросила она, не слушая его.

[¶11] “From Stiva,” he answered reluctantly.

> Russian: — От Стивы, — отвечал он неохотно.

[¶12] “Why didn’t you show it to me? What secret can there be between Stiva and me?”

> Russian: — Отчего же ты не показал мне? Какая же может быть тайна между Стивой и мной?

[¶13] Vronsky called the valet back, and told him to bring the telegram.

> Russian: Вронский воротил камердинера и велел принесть депешу.

[¶14] “I didn’t want to show it to you, because Stiva has such a passion for telegraphing: why telegraph when nothing is settled?”

> Russian: — Я не хотел показывать потому, что Стива имеет страсть телеграфировать; что ж телеграфировать, когда ничто не решено?

[¶15] “About the divorce?”

> Russian: — О разводе?

[¶16] “Yes; but he says he has not been able to come at anything yet. He has promised a decisive answer in a day or two. But here it is; read it.”

> Russian: — Да, но он пишет: ничего еще не мог добиться. На-днях обещал решительный ответ. Да вот прочти.

[¶17] With trembling hands Anna took the telegram, and read what Vronsky had told her. At the end was added: “Little hope; but I will do everything possible and impossible.”

> Russian: Дрожащими руками Анна взяла депешу и прочла то самое, что сказал Вронский. В конце еще было прибавлено: надежды мало, но я сделаю всё возможное и невозможное.

[¶18] “I said yesterday that it’s absolutely nothing to me when I get, or whether I never get, a divorce,” she said, flushing crimson. “There was not the slightest necessity to hide it from me.” “So he may hide and does hide his correspondence with women from me,” she thought.

> Russian: — Я вчера сказала, что мне совершенно всё равно, когда я получу и даже получу ли развод, — сказала она покраснев. — Не было никакой надобности скрывать от меня. «Так он может скрыть и скрывает от меня свою переписку с женщинами», подумала она.

[¶19] “Yashvin meant to come this morning with Voytov,” said Vronsky; “I believe he’s won from Pyevtsov all and more than he can pay, about sixty thousand.”

> Russian: — А Яшвин хотел приехать нынче утром с Войтовым, — сказал Вронский; — кажется, что он выиграл с Певцова всё и даже больше того, что тот может заплатить, — около шестидесяти тысяч.

[¶20] “No,” she said, irritated by his so obviously showing by this change of subject that he was irritated, “why did you suppose that this news would affect me so, that you must even try to hide it? I said I don’t want to consider it, and I should have liked you to care as little about it as I do.”

> Russian: — Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что он так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, — почему же ты думаешь, что это известие так интересует меня, что надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим так же мало интересовался, как и я.

[¶21] “I care about it because I like definiteness,” he said.

> Russian: — Я интересуюсь потому, что люблю ясность, — сказал он.

[¶22] “Definiteness is not in the form but the love,” she said, more and more irritated, not by his words, but by the tone of cool composure in which he spoke. “What do you want it for?”

> Russian: — Ясность не в форме, а в любви, — сказала она, всё более и более раздражаясь не словами, а тоном холодного спокойствия, с которым он говорил. — Для чего ты желаешь этого?

[¶23] “My God! love again,” he thought, frowning.

> Russian: «Боже мой, опять о любви», подумал он морщась.

[¶24] “Oh, you know what for; for your sake and your children’s in the future.”

> Russian: — Ведь ты знаешь для чего: для тебя и для детей, которые будут, — сказал он.

[¶25] “There won’t be children in the future.”

> Russian: — Детей не будет.

[¶26] “That’s a great pity,” he said.

> Russian: — Это очень жалко, — сказал он.

[¶27] “You want it for the children’s sake, but you don’t think of me?” she said, quite forgetting or not having heard that he had said, “_For your sake_ and the children’s.”

> Russian: — Тебе это нужно для детей, а обо мне ты не думаешь? — сказала она, совершенно забыв и не слыхав, что он сказал: «для тебя и для детей».

[¶28] The question of the possibility of having children had long been a subject of dispute and irritation to her. His desire to have children she interpreted as a proof he did not prize her beauty.

> Russian: Вопрос о возможности иметь детей был давно спорный и раздражавший ее. Его желание иметь детей она объясняла себе тем, что он не дорожил ее красотой.

[¶29] “Oh, I said: for your sake. Above all for your sake,” he repeated, frowning as though in pain, “because I am certain that the greater part of your irritability comes from the indefiniteness of the position.”

> Russian: — Ах, я сказал: для тебя. Более всего для тебя, — морщась, точно от боли, повторил он, — потому что я уверен, что большая доля твоего раздражения происходит от неопределенности положения.

[¶30] “Yes, now he has laid aside all pretense, and all his cold hatred for me is apparent,” she thought, not hearing his words, but watching with terror the cold, cruel judge who looked mocking her out of his eyes.

> Russian: «Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная ненависть ко мне», — подумала она, не слушая его слов, но с ужасом вглядываясь в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из его глаз.

[¶31] “The cause is not that,” she said, “and, indeed, I don’t see how the cause of my irritability, as you call it, can be that I am completely in your power. What indefiniteness is there in the position? on the contrary....”

> Russian: — Причина не та, — сказала она, — и я даже не понимаю, как причиной моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь совершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения? Напротив.

[¶32] “I am very sorry that you don’t care to understand,” he interrupted, obstinately anxious to give utterance to his thought. “The indefiniteness consists in your imagining that I am free.”

> Russian: — Очень жалею, что ты не хочешь понять, — перебил он ее, с упорством желая высказать свою мысль, — неопределенность состоит в том, что тебе кажется, что я свободен.

[¶33] “On that score you can set your mind quite at rest,” she said, and turning away from him, she began drinking her coffee.

> Russian: — Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, — сказала она и, отвернувшись от него, стала пить кофей.

[¶34] She lifted her cup, with her little finger held apart, and put it to her lips. After drinking a few sips she glanced at him, and by his expression, she saw clearly that he was repelled by her hand, and her gesture, and the sound made by her lips.

> Russian: Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив несколько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поняла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила губами.

[¶35] “I don’t care in the least what your mother thinks, and what match she wants to make for you,” she said, putting the cup down with a shaking hand.

> Russian: — Мне совершенно всё равно, что думает твоя мать и как она хочет женить тебя, — сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.

[¶36] “But we are not talking about that.”

> Russian: — Но мы не об этом говорим.

[¶37] “Yes, that’s just what we are talking about. And let me tell you that a heartless woman, whether she’s old or not old, your mother or anyone else, is of no consequence to me, and I would not consent to know her.”

> Russian: — Нет, об этом самом. И поверь, что для меня женщина без сердца, будь она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее знать не хочу.

[¶38] “Anna, I beg you not to speak disrespectfully of my mother.”

> Russian: — Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.

[¶39] “A woman whose heart does not tell her where her son’s happiness and honor lie has no heart.”

> Russian: — Женщина, которая не угадала сердцем, в чем лежит счастье и честь ее сына, у той нет сердца.

[¶40] “I repeat my request that you will not speak disrespectfully of my mother, whom I respect,” he said, raising his voice and looking sternly at her.

> Russian: — Я повторяю свою просьбу не говорить неуважительно о матери, которую я уважаю, — сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее.

[¶41] She did not answer. Looking intently at him, at his face, his hands, she recalled all the details of their reconciliation the previous day, and his passionate caresses. “There, just such caresses he has lavished, and will lavish, and longs to lavish on other women!” she thought.

> Russian: Она не отвечала. Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его страстные ласки. «Эти, точно такие же ласки он расточал и будет и хочет расточать другим женщинам!» думала она.

[¶42] “You don’t love your mother. That’s all talk, and talk, and talk!” she said, looking at him with hatred in her eyes.

> Russian: — Ты не любишь мать. Это всё фразы, фразы и фразы! — с ненавистью глядя на него, сказала она.

[¶43] “Even if so, you must....”

> Russian: — А если так, то надо...

[¶44] “Must decide, and I have decided,” she said, and she would have gone away, but at that moment Yashvin walked into the room. Anna greeted him and remained.

> Russian: — Надо решиться, и я решилась, — сказала она и хотела уйти, но в это время в комнату вошел Яшвин. Анна поздоровалась с ним и остановилась.

[¶45] Why, when there was a tempest in her soul, and she felt she was standing at a turning point in her life, which might have fearful consequences—why, at that minute, she had to keep up appearances before an outsider, who sooner or later must know it all—she did not know. But at once quelling the storm within her, she sat down and began talking to their guest.

> Russian: Зачем, когда в душе у нее была буря, и она чувствовала, что стоит на повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или поздно узнает же всё, — она не знала; но, тотчас же смирив в себе внутреннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.

[¶46] “Well, how are you getting on? Has your debt been paid you?” she asked Yashvin.

> Russian: — Ну, что ваше дело? получили долг? — спросила она Яшвина.

[¶47] “Oh, pretty fair; I fancy I shan’t get it all, but I shall get a good half. And when are you off?” said Yashvin, looking at Vronsky, and unmistakably guessing at a quarrel.

> Russian: — Да ничего; кажется, что я не получу всего, а в середу надо ехать. А вы когда? — сказал Яшвин, жмурясь поглядывая на Вронского и, очевидно, догадываясь о происшедшей ссоре.

[¶48] “The day after tomorrow, I think,” said Vronsky.

> Russian: — Кажется, послезавтра, — сказал Вронский.

[¶49] “You’ve been meaning to go so long, though.”

> Russian: — Вы, впрочем, уже давно собираетесь.

[¶50] “But now it’s quite decided,” said Anna, looking Vronsky straight in the face with a look which told him not to dream of the possibility of reconciliation.

> Russian: — Но теперь уже решительно, — сказала Анна, глядя прямо в глаза Вронскому таким взглядом, который говорил ему, чтобы он и не думал о возможности примирения.

[¶51] “Don’t you feel sorry for that unlucky Pyevtsov?” she went on, talking to Yashvin.

> Russian: — Неужели же вам не жалко этого несчастного Певцова? — продолжала она разговор с Яшвиным.

[¶52] “I’ve never asked myself the question, Anna Arkadyevna, whether I’m sorry for him or not. You see, all my fortune’s here”—he touched his breast pocket—“and just now I’m a wealthy man. But today I’m going to the club, and I may come out a beggar. You see, whoever sits down to play with me—he wants to leave me without a shirt to my back, and so do I him. And so we fight it out, and that’s the pleasure of it.”

> Russian: — Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь мое всё состояние тут, — он показал на боковой карман, — и теперь я богатый человек; а нынче поеду в клуб и, может быть, выйду нищим. Ведь кто со мной садится — тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и мы боремся, и в этом-то удовольствие.

[¶53] “Well, but suppose you were married,” said Anna, “how would it be for your wife?”

> Russian: — Ну, а если бы вы были женаты, — сказала Анна, — каково бы вашей жене?

[¶54] Yashvin laughed.

> Russian: Яшвин засмеялся.

[¶55] “That’s why I’m not married, and never mean to be.”

> Russian: — Затем, видно, и не женился и никогда не собирался.

[¶56] “And Helsingfors?” said Vronsky, entering into the conversation and glancing at Anna’s smiling face. Meeting his eyes, Anna’s face instantly took a coldly severe expression as though she were saying to him: “It’s not forgotten. It’s all the same.”

> Russian: — А Гельсингфорс? — сказал Вронский, вступая в разговор, и взглянул на улыбнувшуюся Анну. Встретив его взгляд, лицо Анны вдруг приняло холодно-строгое выражение, как будто она говорила ему: «не забыто. Всё то же».

[¶57] “Were you really in love?” she said to Yashvin.

> Russian: — Неужели вы были влюблены? — сказала она Яшвину.

[¶58] “Oh heavens! ever so many times! But you see, some men can play but only so that they can always lay down their cards when the hour of a _rendezvous_ comes, while I can take up love, but only so as not to be late for my cards in the evening. That’s how I manage things.”

> Russian: — О, Господи! сколько раз! Но, понимаете, одному можно сесть за карты, но так, чтобы всегда встать, когда придет время rendez-vous. А мне можно заниматься любовью, но так, чтобы вечером не опоздать к партии. Так я и устраиваю.

[¶59] “No, I didn’t mean that, but the real thing.” She would have said _Helsingfors_, but would not repeat the word used by Vronsky.

> Russian: — Нет, я не про то спрашиваю, а про настоящее. — Она хотела сказать Гельсингфорс; но не хотела сказать слово, сказанное Вронским.

[¶60] Voytov, who was buying the horse, came in. Anna got up and went out of the room.

> Russian: Приехал Войтов, покупавший жеребца; Анна встала и вышла из комнаты.

[¶61] Before leaving the house, Vronsky went into her room. She would have pretended to be looking for something on the table, but ashamed of making a pretense, she looked straight in his face with cold eyes.

> Russian: Пред тем как уезжать из дома, Вронский вошел к ней. Она хотела притвориться, что ищет что-нибудь на столе, но, устыдившись притворства, прямо взглянула ему в лицо холодным взглядом.

[¶62] “What do you want?” she asked in French.

> Russian: — Что вам надо? — спросила она его по-французски.

[¶63] “To get the guarantee for Gambetta, I’ve sold him,” he said, in a tone which said more clearly than words, “I’ve no time for discussing things, and it would lead to nothing.”

> Russian: — Взять аттестат на Гамбетту, я продал его, — сказал он таким тоном, который выражал яснее слов: «объясняться мне некогда, и ни к чему не поведет».

[¶64] “I’m not to blame in any way,” he thought. “If she will punish herself, _tant pis pour elle._ But as he was going he fancied that she said something, and his heart suddenly ached with pity for her.

> Russian: «Я ни в чем не виноват пред нею, — думал он. Если она хочет себя наказывать, tant pis pour elle». Но, выходя, ему показалось, что она сказала что-то, и сердце его вдруг дрогнуло от состраданья к ней.

[¶65] “Eh, Anna?” he queried.

> Russian: — Что, Анна? — спросил он.

[¶66] “I said nothing,” she answered just as coldly and calmly.

> Russian: — Я ничего, — отвечала она так же холодно и спокойно.

[¶67] “Oh, nothing, _tant pis_ then,” he thought, feeling cold again, and he turned and went out. As he was going out he caught a glimpse in the looking-glass of her face, white, with quivering lips. He even wanted to stop and to say some comforting word to her, but his legs carried him out of the room before he could think what to say. The whole of that day he spent away from home, and when he came in late in the evening the maid told him that Anna Arkadyevna had a headache and begged him not to go in to her.

> Russian: «А ничего, так tant pis», подумал он, опять похолодев, повернулся и пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и, когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны болит голова, и она просила не входить к ней.

## 215. Part Seven · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/215/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/215/#p-N

[¶0] Never before had a day been passed in quarrel. Today was the first time. And this was not a quarrel. It was the open acknowledgment of complete coldness. Was it possible to glance at her as he had glanced when he came into the room for the guarantee?—to look at her, see her heart was breaking with despair, and go out without a word with that face of callous composure? He was not merely cold to her, he hated her because he loved another woman—that was clear.

> Russian: Никогда еще не проходило дня в ссоре. Нынче это было в первый раз. И это была не ссора. Это было очевидное признание в совершенном охлаждении. Разве можно было взглянуть на нее так, как он взглянул, когда входил в комнату за аттестатом? Посмотреть на нее, видеть, что сердце ее разрывается от отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным лицом? Он не то что охладел к ней, но он ненавидел ее, потому что любил другую женщину, — это было ясно.

[¶1] And remembering all the cruel words he had said, Anna supplied, too, the words that he had unmistakably wished to say and could have said to her, and she grew more and more exasperated.

> Russian: И, вспоминая все те жестокие слова, которые он сказал, Анна придумывала еще те слова, которые он, очевидно, желал и мог сказать ей, и всё более и более раздражалась.

[¶2] “I won’t prevent you,” he might say. “You can go where you like. You were unwilling to be divorced from your husband, no doubt so that you might go back to him. Go back to him. If you want money, I’ll give it to you. How many roubles do you want?”

> Russian: «Я вас не держу, — мог сказать он. — Вы можете итти куда хотите. Вы не хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему. Вернитесь. Если вам нужны деньги, я дам вам. Сколько нужно вам рублей?»

[¶3] All the most cruel words that a brutal man could say, he said to her in her imagination, and she could not forgive him for them, as though he had actually said them.

> Russian: Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он сказал ей в ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действительно сказал их.

[¶4] “But didn’t he only yesterday swear he loved me, he, a truthful and sincere man? Haven’t I despaired for nothing many times already?” she said to herself afterwards.

> Russian: «А разве не вчера только он клялся в любви, он, правдивый и честный человек? Разве я не отчаивалась напрасно уже много раз?» вслед затем говорила она себе.

[¶5] All that day, except for the visit to Wilson’s, which occupied two hours, Anna spent in doubts whether everything were over or whether there were still hope of reconciliation, whether she should go away at once or see him once more. She was expecting him the whole day, and in the evening, as she went to her own room, leaving a message for him that her head ached, she said to herself, “If he comes in spite of what the maid says, it means that he loves me still. If not, it means that all is over, and then I will decide what I’m to do!...”

> Russian: Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела в сомнениях о том, всё ли кончено или есть надежда примирения и надо ли ей сейчас уехать или еще раз увидать его. Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то, значит, всё конечно, и тогда я решу, что мне делать!..»

[¶6] In the evening she heard the rumbling of his carriage stop at the entrance, his ring, his steps and his conversation with the servant; he believed what was told him, did not care to find out more, and went to his own room. So then everything was over.

> Russian: Она вечером слышала остановившийся стук его коляски, его звонок, его шаги и разговор с девушкой: он поверил тому, что ему сказали, не хотел больше ничего узнавать и пошел к себе. Стало быть, всё было кончено.

[¶7] And death rose clearly and vividly before her mind as the sole means of bringing back love for her in his heart, of punishing him and of gaining the victory in that strife which the evil spirit in possession of her heart was waging with him.

> Russian: И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей.

[¶8] Now nothing mattered: going or not going to Vozdvizhenskoe, getting or not getting a divorce from her husband—all that did not matter. The one thing that mattered was punishing him. When she poured herself out her usual dose of opium, and thought that she had only to drink off the whole bottle to die, it seemed to her so simple and easy, that she began musing with enjoyment on how he would suffer, and repent and love her memory when it would be too late. She lay in bed with open eyes, by the light of a single burned-down candle, gazing at the carved cornice of the ceiling and at the shadow of the screen that covered part of it, while she vividly pictured to herself how he would feel when she would be no more, when she would be only a memory to him. “How could I say such cruel things to her?” he would say. “How could I go out of the room without saying anything to her? But now she is no more. She has gone away from us forever. She is....” Suddenly the shadow of the screen wavered, pounced on the whole cornice, the whole ceiling; other shadows from the other side swooped to meet it, for an instant the shadows flitted back, but then with fresh swiftness they darted forward, wavered, commingled, and all was darkness. “Death!” she thought. And such horror came upon her that for a long while she could not realize where she was, and for a long while her trembling hands could not find the matches and light another candle, instead of the one that had burned down and gone out. “No, anything—only to live! Why, I love him! Why, he loves me! This has been before and will pass,” she said, feeling that tears of joy at the return to life were trickling down her cheeks. And to escape from her panic she went hurriedly to his room.

> Russian: Теперь было всё равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить или не получить от мужа развод — всё было ненужно. Нужно было одно — наказать его. Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стоило только выпить всю стклянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко и просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно. Она лежала в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей свечи на лепной карниз потолка и на захватывающую часть его тень от ширмы, и живо представляла себе, чтò он будет чувствовать, когда ее уже не будет и она будет для него только одно воспоминание. «Как мог я сказать ей эти жестокие слова?» будет говорить он. «Как мог я выйти из комнаты, не сказав ей ничего? Но теперь ее уж нет. Она навсегда ушла от нас. Она там...» Вдруг тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь потолок, другие тени с другой стороны рванулись ей навстречу; на мгновение тени сбежали, но потом с новой быстротой надвинулись, поколебались, слились, и всё стало темно. «Смерть!» подумала она. И такой ужас нашел на нее, что она долго не могла понять, где она, и долго не могла дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая догорела и потухла. «Нет, всё — только жить! Ведь я люблю его. Ведь он любит меня! Это было и пройдет», говорила она, чувствуя, что слезы радости возвращения к жизни текли по ее щекам. И, чтобы спастись от своего страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.

[¶9] He was asleep there, and sleeping soundly. She went up to him, and holding the light above his face, she gazed a long while at him. Now when he was asleep, she loved him so that at the sight of him she could not keep back tears of tenderness. But she knew that if he waked up he would look at her with cold eyes, convinced that he was right, and that before telling him of her love, she would have to prove to him that he had been wrong in his treatment of her. Without waking him, she went back, and after a second dose of opium she fell towards morning into a heavy, incomplete sleep, during which she never quite lost consciousness.

> Russian: Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая его лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбудив его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула тяжелым, неполным сном, во всё время которого она не переставала чувствовать себя.

[¶10] In the morning she was waked by a horrible nightmare, which had recurred several times in her dreams, even before her connection with Vronsky. A little old man with unkempt beard was doing something bent down over some iron, muttering meaningless French words, and she, as she always did in this nightmare (it was what made the horror of it), felt that this peasant was taking no notice of her, but was doing something horrible with the iron—over her. And she waked up in a cold sweat.

> Russian: Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре (что и составляло его ужас), чувствовала, что мужичок этот не обращает на нее внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею. И она проснулась в холодном поту.

[¶11] When she got up, the previous day came back to her as though veiled in mist.

> Russian: Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.

[¶12] “There was a quarrel. Just what has happened several times. I said I had a headache, and he did not come in to see me. Tomorrow we’re going away; I must see him and get ready for the journey,” she said to herself. And learning that he was in his study, she went down to him. As she passed through the drawing-room she heard a carriage stop at the entrance, and looking out of the window she saw the carriage, from which a young girl in a lilac hat was leaning out giving some direction to the footman ringing the bell. After a parley in the hall, someone came upstairs, and Vronsky’s steps could be heard passing the drawing-room. He went rapidly downstairs. Anna went again to the window. She saw him come out onto the steps without his hat and go up to the carriage. The young girl in the lilac hat handed him a parcel. Vronsky, smiling, said something to her. The carriage drove away, he ran rapidly upstairs again.

> Russian: «Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у меня голова болит, и он не входил. Завтра мы едем, надо видеть его и готовиться к отъезду», сказала она себе. И, узнав, что он в кабинете, она пошла к нему. Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда остановился экипаж, и, выглянув в окно, увидала карету, из которой высовывалась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею. После переговоров в передней кто-то вошел наверх, и рядом с гостиной послышались шаги Вронского. Он быстрыми шагами сходил по лестнице. Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский улыбаясь сказал ей что-то. Карета отъехала; он быстро взбежал назад по лестнице.

[¶13] The mists that had shrouded everything in her soul parted suddenly. The feelings of yesterday pierced the sick heart with a fresh pang. She could not understand now how she could have lowered herself by spending a whole day with him in his house. She went into his room to announce her determination.

> Russian: Туман, застилавший всё в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.

[¶14] “That was Madame Sorokina and her daughter. They came and brought me the money and the deeds from maman. I couldn’t get them yesterday. How is your head, better?” he said quietly, not wishing to see and to understand the gloomy and solemn expression of her face.

> Russian: — Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от maman. Я вчера не мог получить. Как твоя голова, лучше? — сказал он спокойно, не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее лица.

[¶15] She looked silently, intently at him, standing in the middle of the room. He glanced at her, frowned for a moment, and went on reading a letter. She turned, and went deliberately out of the room. He still might have turned her back, but she had reached the door, he was still silent, and the only sound audible was the rustling of the note paper as he turned it.

> Russian: Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взглянул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Она повернулась и медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она дошла до двери, он всё молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого листа бумаги.

[¶16] “Oh, by the way,” he said at the very moment she was in the doorway, “we’re going tomorrow for certain, aren’t we?”

> Russian: — Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, — завтра мы едем решительно? Не правда ли?

[¶17] “You, but not I,” she said, turning round to him.

> Russian: — Вы, но не я, — сказала она, оборачиваясь к нему.

[¶18] “Anna, we can’t go on like this....”

> Russian: — Анна, эдак невозможно жить...

[¶19] “You, but not I,” she repeated.

> Russian: — Вы, но не я, — повторила она.

[¶20] “This is getting unbearable!”

> Russian: — Это становится невыносимо!

[¶21] “You ... you will be sorry for this,” she said, and went out.

> Russian: — Вы... вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла.

[¶22] Frightened by the desperate expression with which these words were uttered, he jumped up and would have run after her, but on second thoughts he sat down and scowled, setting his teeth. This vulgar—as he thought it—threat of something vague exasperated him. “I’ve tried everything,” he thought; “the only thing left is not to pay attention,” and he began to get ready to drive into town, and again to his mother’s to get her signature to the deeds.

> Russian: Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова, он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то раздражила его. «Я пробовал всё, — подумал он, — остается одно — не обращать внимания», и он стал собираться ехать в город и опять к матери, от которой надо было получить подпись на доверенности.

[¶23] She heard the sound of his steps about the study and the dining-room. At the drawing-room he stood still. But he did not turn in to see her, he merely gave an order that the horse should be given to Voytov if he came while he was away. Then she heard the carriage brought round, the door opened, and he came out again. But he went back into the porch again, and someone was running upstairs. It was the valet running up for his gloves that had been forgotten. She went to the window and saw him take the gloves without looking, and touching the coachman on the back he said something to him. Then without looking up at the window he settled himself in his usual attitude in the carriage, with his legs crossed, and drawing on his gloves he vanished round the corner.

> Russian: Она слышала звуки его шагов по кабинету и столовой. У гостиной он остановился. Но он не повернул к ней, он только отдал приказание о том, чтоб отпустили без него Войтову жеребца. Потом она слышала, как подали коляску, как отворилась дверь, и он вышел опять. Но вот он опять вошел в сени, и кто-то взбежал наверх. Это камердинер вбегал за забытыми перчатками. Она подошла к окну и видела, как он не глядя взял перчатки и, тронув рукой спину кучера, что-то сказал ему. Потом, не глядя в окна, он сел в свою обычную позу в коляске, заложив ногу на ногу и, надевая перчатку, скрылся за углом.

## 216. Part Seven · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/216/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/216/#p-N

[¶0] “He has gone! It is over!” Anna said to herself, standing at the window; and in answer to this statement the impression of the darkness when the candle had flickered out, and of her fearful dream mingling into one, filled her heart with cold terror.

> Russian: «Уехал! Кончено!» сказала себе Анна, стоя у окна; и в ответ на этот вопрос впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь в одно, холодным ужасом наполнили ее сердце.

[¶1] “No, that cannot be!” she cried, and crossing the room she rang the bell. She was so afraid now of being alone, that without waiting for the servant to come in, she went out to meet him.

> Russian: «Нет, это не может быть!» вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко позвонила. Ей так страшно теперь было оставаться одной, что, не дожидаясь прихода человека, она пошла навстречу ему.

[¶2] “Inquire where the count has gone,” she said. The servant answered that the count had gone to the stable.

> Russian: — Узнайте, куда поехал граф, — сказала она. Человек отвечал, что граф поехал в конюшни.

[¶3] “His honor left word that if you cared to drive out, the carriage would be back immediately.”

> Russian: — Они приказали доложить, что если вам угодно выехать, то коляска сейчас вернется.

[¶4] “Very good. Wait a minute. I’ll write a note at once. Send Mihail with the note to the stables. Make haste.”

> Russian: — Хорошо. Постойте. Сейчас я напишу записку. Пошлите Михайлу с запиской в конюшни. Поскорее.

[¶5] She sat down and wrote:

> Russian: Она села и написала:

[¶6] “I was wrong. Come back home; I must explain. For God’s sake come! I’m afraid.”

> Russian: «Я виновата. Вернись домой, надо объясниться. Ради Бога приезжай, мне страшно».

[¶7] She sealed it up and gave it to the servant.

> Russian: Она запечатала и отдала человеку.

[¶8] She was afraid of being left alone now; she followed the servant out of the room, and went to the nursery.

> Russian: Она боялась оставаться одна теперь и вслед за человеком вышла из комнаты и пошла в детскую.

[¶9] “Why, this isn’t it, this isn’t he! Where are his blue eyes, his sweet, shy smile?” was her first thought when she saw her chubby, rosy little girl with her black, curly hair instead of Seryozha, whom in the tangle of her ideas she had expected to see in the nursery. The little girl sitting at the table was obstinately and violently battering on it with a cork, and staring aimlessly at her mother with her pitch-black eyes. Answering the English nurse that she was quite well, and that she was going to the country tomorrow, Anna sat down by the little girl and began spinning the cork to show her. But the child’s loud, ringing laugh, and the motion of her eyebrows, recalled Vronsky so vividly that she got up hurriedly, restraining her sobs, and went away. “Can it be all over? No, it cannot be!” she thought. “He will come back. But how can he explain that smile, that excitement after he had been talking to her? But even if he doesn’t explain, I will believe. If I don’t believe, there’s only one thing left for me, and I can’t.”

> Russian: «Что ж, это не то, это не он! Где его голубые глаза, милая и робкая улыбка?» была первая мысль ее, когда она увидала свою пухлую, румяную девочку с черными вьющимися волосами, вместо Сережи, которого она, при запутанности своих мыслей, ожидала видеть в детской. Девочка, сидя у стола, упорно и крепко хлопала по нем пробкой и бессмысленно глядела на мать двумя смородинами — черными глазами. Ответив Англичанке, что она совсем здорова и что завтра уезжает в деревню, Анна подсела к девочке и стала пред нею вертеть пробку с графина. Но громкий, звонкий смех ребенка и движение, которое она сделала бровью, так живо ей напомнили Вронского, что, удерживая рыдания, она поспешно встала и вышла. «Неужели всё кончено? Нет, это не может быть, — думала она. — Он вернется. Но как он объяснит мне эту улыбку, это оживление после того, как он говорил с ней? Но и не объяснит, всё-таки поверю. Если я не поверю, то мне остается одно, — а я не хочу».

[¶10] She looked at her watch. Twenty minutes had passed. “By now he has received the note and is coming back. Not long, ten minutes more.... But what if he doesn’t come? No, that cannot be. He mustn’t see me with tear-stained eyes. I’ll go and wash. Yes, yes; did I do my hair or not?” she asked herself. And she could not remember. She felt her head with her hand. “Yes, my hair has been done, but when I did it I can’t in the least remember.” She could not believe the evidence of her hand, and went up to the pier-glass to see whether she really had done her hair. She certainly had, but she could not think when she had done it. “Who’s that?” she thought, looking in the looking-glass at the swollen face with strangely glittering eyes, that looked in a scared way at her. “Why, it’s I!” she suddenly understood, and looking round, she seemed all at once to feel his kisses on her, and twitched her shoulders, shuddering. Then she lifted her hand to her lips and kissed it.

> Russian: Она посмотрела на часы. Прошло двенадцать минут. «Теперь уж он получил записку и едет назад. Недолго, еще десять минут... Но что, если он не приедет? Нет, этого не может быть. Надо, чтобы он не видел меня с заплаканными глазами. Я пойду умоюсь. Да, да, причесалась ли я или нет?» спросила она себя. И не могла вспомнить. Она ощупала голову рукой. «Да, я причесана, но когда, решительно не помню». Она даже не верила своей руке и подошла к трюмо, чтоб увидать, причесана ли она в самом деле или нет? Она была причесана и не могла вспомнить, когда она это делала. «Кто это?» думала она, глядя в зеркало на воспаленное лицо со странно блестящими глазами, испуганно смотревшими на нее. «Да это я», вдруг поняла она, и, оглядывая себя всю, она почувствовала вдруг на себе его поцелуи и, содрогаясь, двинула плечами. Потом подняла руку к губам и поцеловала ее.

[¶11] “What is it? Why, I’m going out of my mind!” and she went into her bedroom, where Annushka was tidying the room.

> Russian: «Что это, я с ума схожу», — и она пошла в спальню, где Аннушка убирала комнату.

[¶12] “Annushka,” she said, coming to a standstill before her, and she stared at the maid, not knowing what to say to her.

> Russian: — Аннушка, — сказала она, останавливаясь пред ней и глядя на горничную, сама не зная, что скажет ей.

[¶13] “You meant to go and see Darya Alexandrovna,” said the girl, as though she understood.

> Russian: — К Дарье Александровне вы хотели ехать, — как бы понимая, сказала горничная.

[¶14] “Darya Alexandrovna? Yes, I’ll go.”

> Russian: — К Дарье Александровне? Да, я поеду.

[¶15] “Fifteen minutes there, fifteen minutes back. He’s coming, he’ll be here soon.” She took out her watch and looked at it. “But how could he go away, leaving me in such a state? How can he live, without making it up with me?” She went to the window and began looking into the street. Judging by the time, he might be back now. But her calculations might be wrong, and she began once more to recall when he had started and to count the minutes.

> Russian: «Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас. — Она вынула часы и посмотрела на них. — Но как он мог уехать, оставив меня в таком положении? Как он может жить, не примирившись со мною?» Она подошла к окну и стала смотреть на улицу. По времени он уже мог вернуться. Но расчет мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он уехал, и считать минуты.

[¶16] At the moment when she had moved away to the big clock to compare it with her watch, someone drove up. Glancing out of the window, she saw his carriage. But no one came upstairs, and voices could be heard below. It was the messenger who had come back in the carriage. She went down to him.

> Russian: В то время как она отходила к большим часам, чтобы проверить свои, кто-то подъехал. Взглянув из окна, она увидала его коляску. Но никто не шел на лестницу, и внизу слышны были голоса. Это был посланный, вернувшийся в коляске. Она сошла к нему.

[¶17] “We didn’t catch the count. The count had driven off on the lower city road.”

> Russian: — Графа не застали. Они уехали на Нижегородскую дорогу.

[¶18] “What do you say? What!...” she said to the rosy, good-humored Mihail, as he handed her back her note.

> Russian: — Что тебе? Что?... — обратилась она к румяному, веселому Михайле, подававшему ей назад ее записку.

[¶19] “Why, then, he has never received it!” she thought.

> Russian: «Да ведь он не получил ее», — вспомнила она.

[¶20] “Go with this note to Countess Vronskaya’s place, you know? and bring an answer back immediately,” she said to the messenger.

> Russian: — Поезжай с этой же запиской в деревню к графине Вронской, знаешь? И тотчас же привези ответ, — сказала она посланному.

[¶21] “And I, what am I going to do?” she thought. “Yes, I’m going to Dolly’s, that’s true or else I shall go out of my mind. Yes, and I can telegraph, too.” And she wrote a telegram. “I absolutely must talk to you; come at once.” After sending off the telegram, she went to dress. When she was dressed and in her hat, she glanced again into the eyes of the plump, comfortable-looking Annushka. There was unmistakable sympathy in those good-natured little gray eyes.

> Russian: «А я сама, что же я буду делать? — подумала она. — Да, я поеду к Долли, это правда, а то я с ума сойду. Да, я могу еще телеграфировать». И она написала депешу: «Мне необходимо переговорить, сейчас приезжайте». Отослав телеграмму, она пошла одеваться. Уже одетая и в шляпе, она опять взглянула в таза потолстевшей, спокойной Аннушки. Явное сострадание было видно в этих маленьких добрых серых глазах.

[¶22] “Annushka, dear, what am I to do?” said Anna, sobbing and sinking helplessly into a chair.

> Russian: — Аннушка, милая, что мне делать? — рыдая проговорила Анна, беспомощно опускаясь на кресло.

[¶23] “Why fret yourself so, Anna Arkadyevna? Why, there’s nothing out of the way. You drive out a little, and it’ll cheer you up,” said the maid.

> Russian: — Что же так беспокоиться, Анна Аркадьевна! Ведь это бывает. Вы поезжайте, рассеетесь, — сказала горничная.

[¶24] “Yes, I’m going,” said Anna, rousing herself and getting up. “And if there’s a telegram while I’m away, send it on to Darya Alexandrovna’s ... but no, I shall be back myself.”

> Russian: — Да, я поеду, — опоминаясь и вставая, сказала Анна. — А если без меня будет телеграмма, прислать к Дарье Александровне... Нет, я сама вернусь.

[¶25] “Yes, I mustn’t think, I must do something, drive somewhere, and most of all, get out of this house,” she said, feeling with terror the strange turmoil going on in her own heart, and she made haste to go out and get into the carriage.

> Russian: «Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное уехать из этого дома», сказала она, с ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью, происходившему в ее сердце, и поспешно вышла и села в коляску.

[¶26] “Where to?” asked Pyotr before getting onto the box.

> Russian: — Куда прикажете? — спросил Петр пред тем, как садиться на козлы.

[¶27] “To Znamenka, the Oblonskys’.”

> Russian: — На Знаменку, к Облонским.

## 217. Part Seven · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/217/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/217/#p-N

[¶0] It was bright and sunny. A fine rain had been falling all the morning, and now it had not long cleared up. The iron roofs, the flags of the roads, the flints of the pavements, the wheels and leather, the brass and the tinplate of the carriages—all glistened brightly in the May sunshine. It was three o’clock, and the very liveliest time in the streets.

> Russian: Погода была ясная. Всё утро шел частый, мелкий дождик и теперь недавно прояснило. Железные кровли, плиты тротуаров, голыши мостовой, колеса и кожи, медь и жесть экипажей, — всё ярко блестело на майском солнце. Было 3 часа и самое оживленное время на улицах.

[¶1] As she sat in a corner of the comfortable carriage, that hardly swayed on its supple springs, while the grays trotted swiftly, in the midst of the unceasing rattle of wheels and the changing impressions in the pure air, Anna ran over the events of the last days, and she saw her position quite differently from how it had seemed at home. Now the thought of death seemed no longer so terrible and so clear to her, and death itself no longer seemed so inevitable. Now she blamed herself for the humiliation to which she had lowered herself. “I entreat him to forgive me. I have given in to him. I have owned myself in fault. What for? Can’t I live without him?” And leaving unanswered the question how she was going to live without him, she fell to reading the signs on the shops. “Office and warehouse. Dental surgeon. Yes, I’ll tell Dolly all about it. She doesn’t like Vronsky. I shall be sick and ashamed, but I’ll tell her. She loves me, and I’ll follow her advice. I won’t give in to him; I won’t let him train me as he pleases. Filippov, bun shop. They say they send their dough to Petersburg. The Moscow water is so good for it. Ah, the springs at Mitishtchen, and the pancakes!” And she remembered how, long, long ago, when she was a girl of seventeen, she had gone with her aunt to Troitsa. “Riding, too. Was that really me, with red hands? How much that seemed to me then splendid and out of reach has become worthless, while what I had then has gone out of my reach forever! Could I ever have believed then that I could come to such humiliation? How conceited and self-satisfied he will be when he gets my note! But I will show him.... How horrid that paint smells! Why is it they’re always painting and building? _Modes et robes_, she read. A man bowed to her. It was Annushka’s husband. “Our parasites”; she remembered how Vronsky had said that. “Our? Why our? What’s so awful is that one can’t tear up the past by its roots. One can’t tear it out, but one can hide one’s memory of it. And I’ll hide it.” And then she thought of her past with Alexey Alexandrovitch, of how she had blotted the memory of it out of her life. “Dolly will think I’m leaving my second husband, and so I certainly must be in the wrong. As if I cared to be right! I can’t help it!” she said, and she wanted to cry. But at once she fell to wondering what those two girls could be smiling about. “Love, most likely. They don’t know how dreary it is, how low.... The boulevard and the children. Three boys running, playing at horses. Seryozha! And I’m losing everything and not getting him back. Yes, I’m losing everything, if he doesn’t return. Perhaps he was late for the train and has come back by now. Longing for humiliation again!” she said to herself. “No, I’ll go to Dolly, and say straight out to her, I’m unhappy, I deserve this, I’m to blame, but still I’m unhappy, help me. These horses, this carriage—how loathsome I am to myself in this carriage—all his; but I won’t see them again.”

> Russian: Сидя в углу покойной коляски, чуть покачивавшейся своими упругими рессорами на быстром ходу серых, Анна, при несмолкаемом грохоте колес и быстро сменяющихся впечатлениях на чистом воздухе, вновь перебирая события последних дней, увидала свое положение совсем иным, чем каким оно казалось ей дома. Теперь и мысль о смерти не казалась ей более так страшна и ясна, и самая смерть не представлялась более неизбежною. Теперь она упрекала себя за то унижение, до которого она спустилась. «Я умоляю его простить меня. Я покорилась ему. Признала себя виноватою. Зачем? Разве я не могу жить без него?» И, не отвечая на вопрос, как она будет жить без него, она стала читать вывески. «Контора и склад. Зубной врач. Да, я скажу Долли всё. Она не любит Вронского. Будет стыдно, больно, но я всё скажу ей. Она любит меня, и я последую ее совету. Я не покорюсь ему; я не позволю ему воспитывать себя. Филиппов, калачи. Говорят, что они возят тесто в Петербург. Вода московская так хороша. А Мытищенские колодцы и блины». И она вспомнила, как давно, давно, когда ей было еще семнадцать лет, она ездила с теткой к Троице. «На лошадях еще. Неужели это была я, с красными руками? Как многое из того, что тогда мне казалось так прекрасно и недоступно, стало ничтожно, а то, что было тогда, теперь навеки недоступно. Поверила ли бы я тогда, что я могу дойти до такого унижения? Как он будет горд и доволен, получив мою записку! Но я докажу ему... Как дурно пахнет эта краска. Зачем они всё красят и строят? Моды и уборы», читала она. Мужчина поклонился ей. Это был муж Аннушки. «Наши паразиты, — вспомнила она, как это говорил Вронский. — Наши? почему наши? Ужасно то, что нельзя вырвать с корнем прошедшего. Нельзя вырвать, но можно скрыть память о нем. И я скрою». И тут она вспомнила о прошедшем с Алексеем Александровичем, о том, как она изгладила его из своей памяти. «Долли подумает, что я оставляю второго мужа и что я поэтому, наверное, неправа. Разве я хочу быть правой! Я не могу!» проговорила она, и ей захотелось плакать. Но она тотчас же стала думать о том, чему могли так улыбаться эти две девушки. «Верно, о любви? Они не знают, как это невесело, как низко... Бульвар и дети. Три мальчика бегут, играя в лошадки. Сережа! И я всё потеряю и не возвращу его. Да, всё потеряю, если он не вернется. Он, может быть, опоздал на поезд и уже вернулся теперь. Опять хочешь унижения! — сказала она самой себе. — Нет, я войду к Долли и прямо скажу ей: я несчастна, я стою того, я виновата, но я всё-таки несчастна, помоги мне. Эти лошади, эта коляска — как я отвратительна себе в этой коляске — всё его; но я больше не увижу их».

[¶2] Thinking over the words in which she would tell Dolly, and mentally working her heart up to great bitterness, Anna went upstairs.

> Russian: Придумывая те слова, в которых она всё скажет Долли, и умышленно растравляя свое сердце, Анна вошла на лестницу.

[¶3] “Is there anyone with her?” she asked in the hall.

> Russian: — Есть кто-нибудь? — спросила она в передней.

[¶4] “Katerina Alexandrovna Levin,” answered the footman.

> Russian: — Катерина Александровна Левина, — отвечал лакей.

[¶5] “Kitty! Kitty, whom Vronsky was in love with!” thought Anna, “the girl he thinks of with love. He’s sorry he didn’t marry her. But me he thinks of with hatred, and is sorry he had anything to do with me.”

> Russian: «Кити! та самая Кити, в которую был влюблен Вронский, — подумала Анна, — та самая, про которую он вспоминал с любовью. Он жалеет, что не женился на ней. А обо мне он вспоминает с ненавистью и жалеет, что сошелся со мной».

[¶6] The sisters were having a consultation about nursing when Anna called. Dolly went down alone to see the visitor who had interrupted their conversation.

> Russian: Между сестрами, в то время как приехала Анна, шло совещание о кормлении. Долли одна вышла встретить гостью, в эту минуту мешавшую их беседе.

[¶7] “Well, so you’ve not gone away yet? I meant to have come to you,” she said; “I had a letter from Stiva today.”

> Russian: — А, ты не уехала еще? Я хотела сама быть у тебя, — сказала она, — нынче я получила письмо от Стивы.

[¶8] “We had a telegram too,” answered Anna, looking round for Kitty.

> Russian: — Мы тоже получили депешу, — отвечала Анна, оглядываясь, чтоб увидать Кити.

[¶9] “He writes that he can’t make out quite what Alexey Alexandrovitch wants, but he won’t go away without a decisive answer.”

> Russian: — Он пишет, что не может понять, чего именно хочет Алексей Александрович, но что он не уедет без ответа.

[¶10] “I thought you had someone with you. Can I see the letter?”

> Russian: — Я думала, у тебя есть кто-то. Можно прочесть письмо?

[¶11] “Yes; Kitty,” said Dolly, embarrassed. “She stayed in the nursery. She has been very ill.”

> Russian: — Да, Кити, — смутившись сказала Долли, — она в детской осталась. Она была очень больна.

[¶12] “So I heard. May I see the letter?”

> Russian: — Я слышала. Можно прочесть письмо?

[¶13] “I’ll get it directly. But he doesn’t refuse; on the contrary, Stiva has hopes,” said Dolly, stopping in the doorway.

> Russian: — Я сейчас принесу. Но он не отказывает; напротив, Стива надеется, — сказала Долли, останавливаясь в дверях.

[¶14] “I haven’t, and indeed I don’t wish it,” said Anna.

> Russian: — Я не надеюсь, да и не желаю, — сказала Анна.

[¶15] “What’s this? Does Kitty consider it degrading to meet me?” thought Anna when she was alone. “Perhaps she’s right, too. But it’s not for her, the girl who was in love with Vronsky, it’s not for her to show me that, even if it is true. I know that in my position I can’t be received by any decent woman. I knew that from the first moment I sacrificed everything to him. And this is my reward! Oh, how I hate him! And what did I come here for? I’m worse here, more miserable.” She heard from the next room the sisters’ voices in consultation. “And what am I going to say to Dolly now? Amuse Kitty by the sight of my wretchedness, submit to her patronizing? No; and besides, Dolly wouldn’t understand. And it would be no good my telling her. It would only be interesting to see Kitty, to show her how I despise everyone and everything, how nothing matters to me now.”

> Russian: «Что ж это, Кити считает для себя унизительным встретиться со мной? — думала Анна, оставшись одна. — Может быть, она и права. Но не ей, той, которая была влюблена в Вронского, не ей показывать мне это, хотя это и правда. Я знаю, что меня в моем положении не может принимать ни одна порядочная женщина. Я знаю, что с той первой минуты я пожертвовала ему всем! И вот награда! О, как я ненавижу его! И зачем я приехала сюда? Мне еще хуже, еще тяжеле. — Она слышала из другой комнаты голоса переговаривавшихся сестер.— И что ж я буду говорить теперь Долли? Утешать Кити тем, что я несчастна, подчиняться ее покровительству? Нет, да и Долли ничего не поймет. И мне нечего говорить ей. Интересно было бы только видеть Кити и показать ей, как я всех и всё презираю, как мне всё равно теперь».

[¶16] Dolly came in with the letter. Anna read it and handed it back in silence.

> Russian: Долли вошла с письмом. Анна прочла и молча передала его.

[¶17] “I knew all that,” she said, “and it doesn’t interest me in the least.”

> Russian: — Я всё это знала, — сказала она. — И это меня нисколько не интересует.

[¶18] “Oh, why so? On the contrary, I have hopes,” said Dolly, looking inquisitively at Anna. She had never seen her in such a strangely irritable condition. “When are you going away?” she asked.

> Russian: — Да отчего же? Я, напротив, надеюсь, — сказала Долли, с любопытством глядя на Анну. Она никогда не видала ее в таком странном раздраженном состоянии. — Ты когда едешь? — спросила она.

[¶19] Anna, half-closing her eyes, looked straight before her and did not answer.

> Russian: Анна сощурившись смотрела пред собой и не отвечала ей.

[¶20] “Why does Kitty shrink from me?” she said, looking at the door and flushing red.

> Russian: — Что ж Кити прячется от меня? — сказала она, глядя на дверь и краснея.

[¶21] “Oh, what nonsense! She’s nursing, and things aren’t going right with her, and I’ve been advising her.... She’s delighted. She’ll be here in a minute,” said Dolly awkwardly, not clever at lying. “Yes, here she is.”

> Russian: — Ах, какие пустяки! Она кормит, и у нее не ладится дело, я ей советовала... Она очень рада. Она сейчас придет, — неловко, не умея говорить неправду, говорила Долли. — Да вот и она.

[¶22] Hearing that Anna had called, Kitty had wanted not to appear, but Dolly persuaded her. Rallying her forces, Kitty went in, walked up to her, blushing, and shook hands.

> Russian: Узнав, что приехала Анна, Кити хотела не выходить; но Долли уговорила ее. Собравшись с силами, Кити вышла и краснея подошла к ней и подала руку.

[¶23] “I am so glad to see you,” she said with a trembling voice.

> Russian: — Я очень рада, — сказала она дрожащим голосом.

[¶24] Kitty had been thrown into confusion by the inward conflict between her antagonism to this bad woman and her desire to be nice to her. But as soon as she saw Anna’s lovely and attractive face, all feeling of antagonism disappeared.

> Russian: Кити была смущена тою борьбой, которая происходила в ней, между враждебностью к этой дурной женщине и желанием быть снисходительною к ней; но как только она увидала красивое, симпатичное лицо Анны, вся враждебность тотчас же исчезла.

[¶25] “I should not have been surprised if you had not cared to meet me. I’m used to everything. You have been ill? Yes, you are changed,” said Anna.

> Russian: — Я бы не удивилась, если бы вы и не хотели встретиться со мною. Я ко всему привыкла. Вы были больны? Да, вы переменились, — сказала Анна.

[¶26] Kitty felt that Anna was looking at her with hostile eyes. She ascribed this hostility to the awkward position in which Anna, who had once patronized her, must feel with her now, and she felt sorry for her.

> Russian: Кити чувствовала, что Анна враждебно смотрит на нее. Она объясняла эту враждебность неловким положением, в котором теперь чувствовала себя пред ней прежде покровительствовавшая ей Анна, и ей стало жалко ее.

[¶27] They talked of Kitty’s illness, of the baby, of Stiva, but it was obvious that nothing interested Anna.

> Russian: Они поговорили про болезнь, про ребенка, про Стиву, но, очевидно, ничто не интересовало Анну.

[¶28] “I came to say good-bye to you,” she said, getting up.

> Russian: — Я заехала проститься с тобой, — сказала она вставая.

[¶29] “Oh, when are you going?”

> Russian: — Когда же вы едете?

[¶30] But again not answering, Anna turned to Kitty.

> Russian: Но Анна опять, не отвечая, обратилась к Кити.

[¶31] “Yes, I am very glad to have seen you,” she said with a smile. “I have heard so much of you from everyone, even from your husband. He came to see me, and I liked him exceedingly,” she said, unmistakably with malicious intent. “Where is he?”

> Russian: — Да, я очень рада, что увидала вас, — сказала она с улыбкой. — Я слышала о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и он мне очень понравился, — очевидно с дурным намерением прибавила она. — Где он?

[¶32] “He has gone back to the country,” said Kitty, blushing.

> Russian: — Он в деревню поехал, — краснея сказала Кити.

[¶33] “Remember me to him, be sure you do.” “I’ll be sure to!” Kitty said naïvely, looking compassionately into her eyes.

> Russian: — Кланяйтесь ему от меня, непременно кланяйтесь. — Непременно! — наивно повторила Кити, соболезнующе глядя ей в глаза.

[¶34] “So good-bye, Dolly.” And kissing Dolly and shaking hands with Kitty, Anna went out hurriedly.

> Russian: — Так прощай, Долли! — И, поцеловав Долли и пожав руку Кити, Анна поспешно вышла.

[¶35] “She’s just the same and just as charming! She’s very lovely!” said Kitty, when she was alone with her sister. “But there’s something piteous about her. Awfully piteous!”

> Russian: — Всё такая же и так же привлекательна. Очень хороша! — сказала Кити, оставшись одна с сестрой. — Но что-то жалкое есть в ней. Ужасно жалкое!

[¶36] “Yes, there’s something unusual about her today,” said Dolly. “When I went with her into the hall, I fancied she was almost crying.”

> Russian: — Нет, нынче в ней что-то особенное, — сказала Долли. — Когда я ее провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать.

## 218. Part Seven · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/218/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/218/#p-N

[¶0] Anna got into the carriage again in an even worse frame of mind than when she set out from home. To her previous tortures was added now that sense of mortification and of being an outcast which she had felt so distinctly on meeting Kitty.

> Russian: Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была, уезжая из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Кити.

[¶1] “Where to? Home?” asked Pyotr.

> Russian: — Куда прикажете? Домой? — спросил Петр.

[¶2] “Yes, home,” she said, not even thinking now where she was going.

> Russian: — Да, домой, — сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.

[¶3] “How they looked at me as something dreadful, incomprehensible, and curious! What can he be telling the other with such warmth?” she thought, staring at two men who walked by. “Can one ever tell anyone what one is feeling? I meant to tell Dolly, and it’s a good thing I didn’t tell her. How pleased she would have been at my misery! She would have concealed it, but her chief feeling would have been delight at my being punished for the happiness she envied me for. Kitty, she would have been even more pleased. How I can see through her! She knows I was more than usually sweet to her husband. And she’s jealous and hates me. And she despises me. In her eyes I’m an immoral woman. If I were an immoral woman I could have made her husband fall in love with me ... if I’d cared to. And, indeed, I did care to. There’s someone who’s pleased with himself,” she thought, as she saw a fat, rubicund gentleman coming towards her. He took her for an acquaintance, and lifted his glossy hat above his bald, glossy head, and then perceived his mistake. “He thought he knew me. Well, he knows me as well as anyone in the world knows me. I don’t know myself. I know my appetites, as the French say. They want that dirty ice cream, that they do know for certain,” she thought, looking at two boys stopping an ice cream seller, who took a barrel off his head and began wiping his perspiring face with a towel. “We all want what is sweet and nice. If not sweetmeats, then a dirty ice. And Kitty’s the same—if not Vronsky, then Levin. And she envies me, and hates me. And we all hate each other. I Kitty, Kitty me. Yes, that’s the truth. ‘_Tiutkin, coiffeur._’ _Je me fais coiffer par Tiutkin...._ I’ll tell him that when he comes,” she thought and smiled. But the same instant she remembered that she had no one now to tell anything amusing to. “And there’s nothing amusing, nothing mirthful, really. It’s all hateful. They’re singing for vespers, and how carefully that merchant crosses himself! as if he were afraid of missing something. Why these churches and this singing and this humbug? Simply to conceal that we all hate each other like these cab drivers who are abusing each other so angrily. Yashvin says, ‘He wants to strip me of my shirt, and I him of his.’ Yes, that’s the truth!”

> Russian: «Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на меня. О чем он может с таким жаром рассказывать другому? — думала она, глядя на двух пешеходов. — Разве можно другому рассказывать то, что чувствуешь? Я хотела рассказывать Долли и хорошо, что не рассказала. Как бы она рада была моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в которых она завидовала мне. Кити, та еще бы более была рада. Как я ее всю вижу насквозь! Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к ее мужу. И она ревнует и ненавидит меня. И презирает еще. В ее глазах я безнравственная женщина. Если б я была безнравственная женщина, я бы могла влюбить в себя ее мужа... если бы хотела. Да я и хотела. Вот этот доволен собой, — подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем навстречу, принявшем ее зa знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. — Он думал, что он меня знает. А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на свете знает меня. Я сама не знаю. Я знаю свои аппетиты, как говорят французы. Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают наверное, — думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника, который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. — Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого. И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит меня. И все мы ненавидим друг друга. Я Кити, Кити меня. Вот это правда. Тютькин, coiffeur. Je me fais coiffer par Тютькин... Я это скажу ему, когда он приедет, — подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. — Да и ничего смешного, веселого нет. Всё гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как аккуратно крестится! — точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. Яшвин говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его. Вот это правда!»

[¶4] She was plunged in these thoughts, which so engrossed her that she left off thinking of her own position, when the carriage drew up at the steps of her house. It was only when she saw the porter running out to meet her that she remembered she had sent the note and the telegram.

> Russian: На этих мыслях, которые завлекли ее так, что она перестала даже думать о своем положении, ее застала остановка у крыльца своего дома. Увидав вышедшего ей навстречу швейцара, она только вспомнила, что посылала записку и телеграмму.

[¶5] “Is there an answer?” she inquired.

> Russian: — Ответ есть? — спросила она.

[¶6] “I’ll see this minute,” answered the porter, and glancing into his room, he took out and gave her the thin square envelope of a telegram. “I can’t come before ten o’clock.—Vronsky,” she read.

> Russian: — Сейчас посмотрю, — отвечал швейцар и, взглянув на конторке, достал и подал ей квадратный тонкий конверт телеграммы. «Я не могу приехать раньше десяти часов. Вронский», прочла она.

[¶7] “And hasn’t the messenger come back?”

> Russian: — А посланный не возвращался?

[¶8] “No,” answered the porter.

> Russian: — Никак нет, — отвечал швейцар.

[¶9] “Then, since it’s so, I know what I must do,” she said, and feeling a vague fury and craving for revenge rising up within her, she ran upstairs. “I’ll go to him myself. Before going away forever, I’ll tell him all. Never have I hated anyone as I hate that man!” she thought. Seeing his hat on the rack, she shuddered with aversion. She did not consider that his telegram was an answer to her telegram and that he had not yet received her note. She pictured him to herself as talking calmly to his mother and Princess Sorokina and rejoicing at her sufferings. “Yes, I must go quickly,” she said, not knowing yet where she was going. She longed to get away as quickly as possible from the feelings she had gone through in that awful house. The servants, the walls, the things in that house—all aroused repulsion and hatred in her and lay like a weight upon her.

> Russian: «А, если так, то я знаю, что мне делать, — сказала она, и, чувствуя поднимающийся в себе неопределенный гнев и потребность мести, она взбежала наверх. — Я сама поеду к нему. Прежде чем навсегда уехать, я скажу ему всё. Никогда никого не ненавидела так, как этого человека!» думала она. Увидав его шляпу на вешалке, она содрогнулась от отвращения. Она не соображала того, что его телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он не получал еще ее записки. Она представляла его себе теперь спокойно разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям. «Да, надобно ехать скорее», сказала она себе, еще не зная, куда ехать. Ей хотелось поскорее уйти от тех чувств, которые она испытывала в этом ужасном доме. Прислуга, стены, вещи в этом доме — всё вызывало в ней отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.

[¶10] “Yes, I must go to the railway station, and if he’s not there, then go there and catch him.” Anna looked at the railway timetable in the newspapers. An evening train went at two minutes past eight. “Yes, I shall be in time.” She gave orders for the other horses to be put in the carriage, and packed in a traveling-bag the things needed for a few days. She knew she would never come back here again. Among the plans that came into her head she vaguely determined that after what would happen at the station or at the countess’s house, she would go as far as the first town on the Nizhni road and stop there.

> Russian: «Да, надо ехать на станцию железной дороги, а если нет, то поехать туда и уличить его». Анна посмотрела в газетах расписание поездов. Вечером отходит в 8 часов 2 минуты. «Да, я поспею». Она велела заложить других лошадей и занялась укладкой в дорожную сумку необходимых на несколько дней вещей. Она знала, что не вернется более сюда. Она смутно решила себе в числе тех планов, которые приходили ей в голову, и то, что после того, что произойдет там на станции или в именьи графини, она поедет по Нижегородской дороге до первого города и останется там.

[¶11] Dinner was on the table; she went up, but the smell of the bread and cheese was enough to make her feel that all food was disgusting. She ordered the carriage and went out. The house threw a shadow now right across the street, but it was a bright evening and still warm in the sunshine. Annushka, who came down with her things, and Pyotr, who put the things in the carriage, and the coachman, evidently out of humor, were all hateful to her, and irritated her by their words and actions.

> Russian: Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись, что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла. Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще теплый на солнце вечер. И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляску, и кучер, очевидно недовольный, — все были противны ей и раздражали ее своими словами и движениями.

[¶12] “I don’t want you, Pyotr.”

> Russian: — Мне тебя не нужно, Петр.

[¶13] “But how about the ticket?”

> Russian: — А как же билет?

[¶14] “Well, as you like, it doesn’t matter,” she said crossly.

> Russian: — Ну, как хочешь, мне всё равно, — с досадой сказала она.

[¶15] Pyotr jumped on the box, and putting his arms akimbo, told the coachman to drive to the booking-office.

> Russian: Петр вскочил на козлы и, подбоченившись, приказал ехать на вокзал.

## 219. Part Seven · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219/#p-N

[¶0] “Here it is again! Again I understand it all!” Anna said to herself, as soon as the carriage had started and swaying lightly, rumbled over the tiny cobbles of the paved road, and again one impression followed rapidly upon another.

> Russian: «Вот она опять! Опять я понимаю всё», сказала себе Анна, как только коляска тронулась и покачиваясь загремела по мелкой мостовой, и опять одно за другим стали сменяться впечатления.

[¶1] “Yes; what was the last thing I thought of so clearly?” she tried to recall it. “‘_Tiutkin, coiffeur?_’—no, not that. Yes, of what Yashvin says, the struggle for existence and hatred is the one thing that holds men together. No, it’s a useless journey you’re making,” she said, mentally addressing a party in a coach and four, evidently going for an excursion into the country. “And the dog you’re taking with you will be no help to you. You can’t get away from yourselves.” Turning her eyes in the direction Pyotr had turned to look, she saw a factory-hand almost dead-drunk, with hanging head, being led away by a policeman. “Come, he’s found a quicker way,” she thought. “Count Vronsky and I did not find that happiness either, though we expected so much from it.” And now for the first time Anna turned that glaring light in which she was seeing everything on to her relations with him, which she had hitherto avoided thinking about. “What was it he sought in me? Not love so much as the satisfaction of vanity.” She remembered his words, the expression of his face, that recalled an abject setter-dog, in the early days of their connection. And everything now confirmed this. “Yes, there was the triumph of success in him. Of course there was love too, but the chief element was the pride of success. He boasted of me. Now that’s over. There’s nothing to be proud of. Not to be proud of, but to be ashamed of. He has taken from me all he could, and now I am no use to him. He is weary of me and is trying not to be dishonorable in his behavior to me. He let that out yesterday—he wants divorce and marriage so as to burn his ships. He loves me, but how? The zest is gone, as the English say. That fellow wants everyone to admire him and is very much pleased with himself,” she thought, looking at a red-faced clerk, riding on a riding-school horse. “Yes, there’s not the same flavor about me for him now. If I go away from him, at the bottom of his heart he will be glad.”

> Russian: «Да, о чем я последнем так хорошо думала?» старалась вспомнить она. «Тютькин, coiffeur? Нет, не то. Да, про то, что говорит Яшвин: борьба за существование и ненависть — одно, что связывает людей. Нет, вы напрасно едете, — мысленно обратилась она к компании в коляске четверней, которая, очевидно, ехала веселиться за город.— И собака, которую вы везете с собой, не поможет вам. От себя не уйдете». Кинув взгляд в ту сторону, куда оборачивался Петр, она увидала полумертвопьяного фабричного с качающеюся головой, которого вез куда-то городовой. Вот этот — скорее, — подумала она. — Мы с графом Вронским также не нашли этого удовольствия, хотя и много ожидали от него». И Анна обратила теперь в первый раз тот яркий свет, при котором она видела всё, на свои отношения с ним, о которых прежде она избегала думать. «Чего он искал во мне? Любви не столько, сколько удовлетворения тщеславия». Она вспоминала его слова, выражение лица его, напоминающее покорную лягавую собаку, в первое время их связи. И всё теперь подтверждало это. «Да, в нем было торжество тщеславного успеха. Разумеется, была и любовь, но бòльшая доля была гордость успеха. Он хвастался мной. Теперь это прошло. Гордиться нечем. Не гордиться, а стыдиться. Он взял от меня всё, что мог, и теперь я не нужна ему. Он тяготится мною и старается не быть в отношении меня бесчестным. Он проговорился вчера — он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли. Он любит меня — но как? The zest is gone. Этот хочет всех удивить и очень доволен собой, — подумала она, глядя на румяного приказчика, ехавшего на манежной лошади. — Да, того вкуса уж нет для него во мне. Если я уеду от него, он в глубине души будет рад».

[¶2] This was not mere supposition, she saw it distinctly in the piercing light, which revealed to her now the meaning of life and human relations.

> Russian: Это было не предположение, — она ясно видела это в том пронзительном свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений.

[¶3] “My love keeps growing more passionate and egoistic, while his is waning and waning, and that’s why we’re drifting apart.” She went on musing. “And there’s no help for it. He is everything for me, and I want him more and more to give himself up to me entirely. And he wants more and more to get away from me. We walked to meet each other up to the time of our love, and then we have been irresistibly drifting in different directions. And there’s no altering that. He tells me I’m insanely jealous, and I have told myself that I am insanely jealous; but it’s not true. I’m not jealous, but I’m unsatisfied. But....” she opened her lips, and shifted her place in the carriage in the excitement, aroused by the thought that suddenly struck her. “If I could be anything but a mistress, passionately caring for nothing but his caresses; but I can’t and I don’t care to be anything else. And by that desire I rouse aversion in him, and he rouses fury in me, and it cannot be different. Don’t I know that he wouldn’t deceive me, that he has no schemes about Princess Sorokina, that he’s not in love with Kitty, that he won’t desert me! I know all that, but it makes it no better for me. If without loving me, from _duty_ he’ll be good and kind to me, without what I want, that’s a thousand times worse than unkindness! That’s—hell! And that’s just how it is. For a long while now he hasn’t loved me. And where love ends, hate begins. I don’t know these streets at all. Hills it seems, and still houses, and houses.... And in the houses always people and people.... How many of them, no end, and all hating each other! Come, let me try and think what I want, to make me happy. Well? Suppose I am divorced, and Alexey Alexandrovitch lets me have Seryozha, and I marry Vronsky.” Thinking of Alexey Alexandrovitch, she at once pictured him with extraordinary vividness as though he were alive before her, with his mild, lifeless, dull eyes, the blue veins in his white hands, his intonations and the cracking of his fingers, and remembering the feeling which had existed between them, and which was also called love, she shuddered with loathing. “Well, I’m divorced, and become Vronsky’s wife. Well, will Kitty cease looking at me as she looked at me today? No. And will Seryozha leave off asking and wondering about my two husbands? And is there any new feeling I can awaken between Vronsky and me? Is there possible, if not happiness, some sort of ease from misery? No, no!” she answered now without the slightest hesitation. “Impossible! We are drawn apart by life, and I make his unhappiness, and he mine, and there’s no altering him or me. Every attempt has been made, the screw has come unscrewed. Oh, a beggar woman with a baby. She thinks I’m sorry for her. Aren’t we all flung into the world only to hate each other, and so to torture ourselves and each other? Schoolboys coming—laughing Seryozha?” she thought. “I thought, too, that I loved him, and used to be touched by my own tenderness. But I have lived without him, I gave him up for another love, and did not regret the exchange till that love was satisfied.” And with loathing she thought of what she meant by that love. And the clearness with which she saw life now, her own and all men’s, was a pleasure to her. “It’s so with me and Pyotr, and the coachman, Fyodor, and that merchant, and all the people living along the Volga, where those placards invite one to go, and everywhere and always,” she thought when she had driven under the low-pitched roof of the Nizhigorod station, and the porters ran to meet her.

> Russian: «Моя любовь всё делается страстнее и себялюбивее, а его всё гаснет и гаснет, и вот отчего мы расходимся, — продолжала она думать. — И помочь этому нельзя. У меня всё в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и больше отдавался мне. А он всё больше и больше хочет уйти от меня. Мы именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные стороны. И изменить этого нельзя. Он говорит мне, что я бессмысленно ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неправда. Я не ревнива, а я недовольна. Но... — она открыла рот и переместилась в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг мыслью. — Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может быть иначе. Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит мне? Я всё это знаю, но мне от этого не легче. Если он, не любя меня, из долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, — да это хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это — ад! А это-то и есть. Он уж давно не любит меня. А где кончается любовь, там начинается ненависть. Этих улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и всё дома, дома... И в домах всё люди, люди... Сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга. Ну, пусть я придумаю себе то, чего я хочу, чтобы быть счастливой. Ну? Я получаю развод, Алексей Александрович отдает мне Сережу, и я выхожу замуж за Вронского». Вспомнив об Алексее Александровиче, она тотчас с необыкновенною живостью представила себе его как живого пред собой, с его кроткими, безжизненными, потухшими глазами, синими жилами на белых руках, интонациями и треском пальцев и, вспомнив то чувство, которое было между ними и которое тоже называлось любовью, вздрогнула от отвращения. «Ну, я получу развод и буду женой Вронского. Что же, Кити перестанет так смотреть на меня, как она смотрела нынче? Нет. А Сережа перестанет спрашивать или думать о моих двух мужьях? А между мною и Вронским какое же я придумаю новое чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а только не мученье? Нет и нет! — ответила она себе теперь без малейшего колебания. — Невозможно! Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье, он мое, и переделать ни его, ни меня нельзя. Все попытки были сделаны, винт свинтился. Да, нищая с ребенком. Она думает, что жалко ее. Разве все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и потому мучать себя и других? Гимназисты идут, смеются. Сережа? — вспомнила она. — Я тоже думала, что любила его, и умилялась над своею нежностью. А жила же я без него, променяла же его на другую любовь и не жаловалась на этот промен, пока удовлетворялась той любовью». И она с отвращением вспомнила про то, что называла той любовью. И ясность, с которою она видела теперь свою и всех людей жизнь, радовала ее. «Так и я, и Петр, и кучер Федор, и этот купец, и все те люди, которые живут там по Волге, куда приглашают эти объявления, и везде, и всегда», думала она, когда уже подъехала к низкому строению Нижегородской станции и к ней навстречу выбежали артельщики.

[¶4] “A ticket to Obiralovka?” said Pyotr.

> Russian: — Прикажете до Обираловки? — сказал Петр.

[¶5] She had utterly forgotten where and why she was going, and only by a great effort she understood the question.

> Russian: Она совсем забыла, куда и зачем она ехала, и только с большим усилием могла понять вопрос.

[¶6] “Yes,” she said, handing him her purse, and taking a little red bag in her hand, she got out of the carriage.

> Russian: — Да, — сказала она ему, подавая кошелек с деньгами, и, взяв на руку маленький красный мешочек, вышла из коляски.

[¶7] Making her way through the crowd to the first-class waiting-room, she gradually recollected all the details of her position, and the plans between which she was hesitating. And again at the old sore places, hope and then despair poisoned the wounds of her tortured, fearfully throbbing heart. As she sat on the star-shaped sofa waiting for the train, she gazed with aversion at the people coming and going (they were all hateful to her), and thought how she would arrive at the station, would write him a note, and what she would write to him, and how he was at this moment complaining to his mother of his position, not understanding her sufferings, and how she would go into the room, and what she would say to him. Then she thought that life might still be happy, and how miserably she loved and hated him, and how fearfully her heart was beating.

> Russian: Направляясь между толпой в залу первого класса, она понемногу припоминала все подробности своего положения и те решения, между которыми она колебалась. И опять то надежда, то отчаяние по старым наболевшим местам стали растравлять раны ее измученного, страшно трепетавшего сердца. Сидя на звездообразном диване в ожидании поезда, она, с отвращением глядя на входивших и выходивших (все они были противны ей), думала то о том, как она приедет на станцию, напишет ему записку и чтò она напишет ему, то о том, как он теперь жалуется матери (не понимая ее страданий) на свое положение, и как она войдет в комнату, и что она скажет ему. То она думала о том, как жизнь могла бы быть еще счастлива, и как мучительно она любит и ненавидит его, и как страшно бьется ее сердце.

## 220. Part Seven · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/220/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/220/#p-N

[¶0] A bell rang, some young men, ugly and impudent, and at the same time careful of the impression they were making, hurried by. Pyotr, too, crossed the room in his livery and top-boots, with his dull, animal face, and came up to her to take her to the train. Some noisy men were quiet as she passed them on the platform, and one whispered something about her to another—something vile, no doubt. She stepped up on the high step, and sat down in a carriage by herself on a dirty seat that had been white. Her bag lay beside her, shaken up and down by the springiness of the seat. With a foolish smile Pyotr raised his hat, with its colored band, at the window, in token of farewell; an impudent conductor slammed the door and the latch. A grotesque-looking lady wearing a bustle (Anna mentally undressed the woman, and was appalled at her hideousness), and a little girl laughing affectedly ran down the platform.

> Russian: Раздался звонок, прошли какие-то молодые мужчины, уродливые, наглые и торопливые и вместе внимательные к тому впечатлению, которое они производили; прошел и Петр через залу в своей ливрее и штиблетах, с тупым животным лицом, и подошел к ней, чтобы проводить ее до вагона. Шумные мужчины затихли, когда она проходила мимо их по платформе, и один что-то шепнул об ней другому, разумеется, что-нибудь гадкое. Она поднялась на высокую ступеньку и села одна в купе на пружинный испачканный, когда-то белый диван. Мешок, вздрогнув на пружинах, улегся. Петр с дурацкой улыбкой приподнял у окна в знак прощания свою шляпу с галуном, наглый кондуктор захлопнул дверь и щеколду. Дама, уродливая, с турнюром (Анна мысленно раздела эту женщину и ужаснулась на ее безобразие) и девочка, ненатурально смеясь, пробежали внизу.

[¶1] “Katerina Andreevna, she’s got them all, _ma tante!_” cried the girl.

> Russian: — У Катерины Андреевны, всё у нее, ma tante! — прокричала девочка.

[¶2] “Even the child’s hideous and affected,” thought Anna. To avoid seeing anyone, she got up quickly and seated herself at the opposite window of the empty carriage. A misshapen-looking peasant covered with dirt, in a cap from which his tangled hair stuck out all round, passed by that window, stooping down to the carriage wheels. “There’s something familiar about that hideous peasant,” thought Anna. And remembering her dream, she moved away to the opposite door, shaking with terror. The conductor opened the door and let in a man and his wife.

> Russian: «Девочка — и та изуродована и кривляется», подумала Анна. Чтобы не видать никого, она быстро встала и села к противоположному окну в пустом вагоне. Испачканный уродливый мужик в фуражке, из-под которой торчали спутанные волосы, прошел мимо этого окна, нагибаясь к колесам вагона. «Что-то знакомое в этом безобразном мужике», подумала Анна. И вспомнив свой сон, она, дрожа от страха, отошла к противоположной двери. Кондуктор отворял дверь, впуская мужа с женой.

[¶3] “Do you wish to get out?”

> Russian: — Вам выйти угодно?

[¶4] Anna made no answer. The conductor and her two fellow-passengers did not notice under her veil her panic-stricken face. She went back to her corner and sat down. The couple seated themselves on the opposite side, and intently but surreptitiously scrutinized her clothes. Both husband and wife seemed repulsive to Anna. The husband asked, would she allow him to smoke, obviously not with a view to smoking but to getting into conversation with her. Receiving her assent, he said to his wife in French something about caring less to smoke than to talk. They made inane and affected remarks to one another, entirely for her benefit. Anna saw clearly that they were sick of each other, and hated each other. And no one could have helped hating such miserable monstrosities.

> Russian: Анна не отвечала. Кондуктор и входившие не заметили под вуалью ужаса на ее лице. Она вернулась в свой угол и села. Чета села с противоположной стороны, внимательно, но скрытно оглядывая ее платье. И муж и жена казались отвратительны Анне. Муж спросил: позволит ли она курить, очевидно не для того, чтобы курить, но чтобы заговорить с нею. Получив ее согласие, он заговорил с женой по-французски о том, что ему еще менее, чем курить, нужно было говорить. Они говорили, притворяясь, глупости, только для того, чтобы она слышала. Анна ясно видела, как они надоели друг другу и как ненавидят друг друга. И нельзя было не ненавидеть таких жалких уродов.

[¶5] A second bell sounded, and was followed by moving of luggage, noise, shouting and laughter. It was so clear to Anna that there was nothing for anyone to be glad of, that this laughter irritated her agonizingly, and she would have liked to stop up her ears not to hear it. At last the third bell rang, there was a whistle and a hiss of steam, and a clank of chains, and the man in her carriage crossed himself. “It would be interesting to ask him what meaning he attaches to that,” thought Anna, looking angrily at him. She looked past the lady out of the window at the people who seemed whirling by as they ran beside the train or stood on the platform. The train, jerking at regular intervals at the junctions of the rails, rolled by the platform, past a stone wall, a signal-box, past other trains; the wheels, moving more smoothly and evenly, resounded with a slight clang on the rails. The window was lighted up by the bright evening sun, and a slight breeze fluttered the curtain. Anna forgot her fellow passengers, and to the light swaying of the train she fell to thinking again, as she breathed the fresh air.

> Russian: Послышался второй звонок и вслед зa ним передвижение багажа, шум, крик и смех. Анне было так ясно, что никому нечему было радоваться, что этот смех раздражил ее до боли, и ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слыхать его. Наконец прозвенел третий звонок, раздался свисток, визг паровика, рванулась цепь, и муж перекрестился. «Интересно бы спросить у него, что он подразумевает под этим», с злобой взглянув на него, подумала Анна. Она смотрела мимо дамы в окно на точно как будто катившихся назад людей, провожавших поезд и стоявших на платформе. Равномерно вздрагивая на стычках рельсов, вагон, в котором сидела Анна, прокатился мимо платформы, каменной стены, диска, мимо других вагонов; колеса плавнее и маслянее, с легким звоном зазвучали по рельсам, окно осветилось ярким вечерним солнцем, и ветерок заиграл занавеской. Анна забыла о своих соседях в вагоне и, на легкой качке езды вдыхая в себя свежий воздух, опять стала думать:

[¶6] “Yes, what did I stop at? That I couldn’t conceive a position in which life would not be a misery, that we are all created to be miserable, and that we all know it, and all invent means of deceiving each other. And when one sees the truth, what is one to do?”

> Russian: «Да, на чем я остановилась? На том, что я не могу придумать положения, в котором жизнь не была бы мученьем, что все мы созданы затем, чтобы мучаться, и что мы все знаем это и все придумываем средства, как бы обмануть себя. А когда видишь правду, что же делать?»

[¶7] “That’s what reason is given man for, to escape from what worries him,” said the lady in French, lisping affectedly, and obviously pleased with her phrase.

> Russian: — На то дан человеку разум, чтоб избавиться от того, что его беспокоит, — сказала по-французски дама, очевидно довольная своею фразой и гримасничая языком.

[¶8] The words seemed an answer to Anna’s thoughts.

> Russian: Эти слова как будто ответили на мысль Анны.

[¶9] “To escape from what worries him,” repeated Anna. And glancing at the red-cheeked husband and the thin wife, she saw that the sickly wife considered herself misunderstood, and the husband deceived her and encouraged her in that idea of herself. Anna seemed to see all their history and all the crannies of their souls, as it were turning a light upon them. But there was nothing interesting in them, and she pursued her thought.

> Russian: «Избавиться от того, что беспокоит», повторяла Анна. И, взглянув на краснощекого мужа и худую жену, она поняла, что болезненная жена считает себя непонятою женщиной, и муж обманывает ее и поддерживает в ней это мнение о себе. Анна как будто видела их историю и все закоулки их души, перенеся свет на них. Но интересного тут ничего не было, и она продолжала свою мысль.

[¶10] “Yes, I’m very much worried, and that’s what reason was given me for, to escape; so then one must escape: why not put out the light when there’s nothing more to look at, when it’s sickening to look at it all? But how? Why did the conductor run along the footboard, why are they shrieking, those young men in that train? why are they talking, why are they laughing? It’s all falsehood, all lying, all humbug, all cruelty!...”

> Russian: «Да, очень беспокоит меня, и на то дан разум, чтоб избавиться; стало быть, надо избавиться. Отчего же не потушить свечу, когда смотреть больше не на что, когда гадко смотреть на всё это? Но как? Зачем этот кондуктор пробежал по жердочке, зачем они кричат, эти молодые люди в том вагоне? Зачем они говорят, зачем они смеются? Всё неправда, всё ложь, всё обман, всё зло!..»

[¶11] When the train came into the station, Anna got out into the crowd of passengers, and moving apart from them as if they were lepers, she stood on the platform, trying to think what she had come here for, and what she meant to do. Everything that had seemed to her possible before was now so difficult to consider, especially in this noisy crowd of hideous people who would not leave her alone. One moment porters ran up to her proffering their services, then young men, clacking their heels on the planks of the platform and talking loudly, stared at her; people meeting her dodged past on the wrong side. Remembering that she had meant to go on further if there were no answer, she stopped a porter and asked if her coachman were not here with a note from Count Vronsky.

> Russian: Когда поезд подошел к станции, Анна вышла в толпе других пассажиров и, как от прокаженных, сторонясь от них, остановилась на платформе, стараясь вспомнить, зачем она сюда приехала и что намерена была делать. Всё, что ей казалось возможно прежде, теперь так трудно было сообразить, особенно в шумящей толпе всех этих безобразных людей, не оставлявших ее в покое. То артельщики подбегали к ней, предлагая ей свои услуги; то молодые люди, стуча каблуками по доскам платформы и громко разговаривая, оглядывали ее, то встречные сторонились не в ту сторону. Вспомнив, что она хотела ехать дальше, если нет ответа, она остановила одного артельщика и спросила, нет ли тут кучера с запиской к графу Вронскому.

[¶12] “Count Vronsky? They sent up here from the Vronskys just this minute, to meet Princess Sorokina and her daughter. And what is the coachman like?”

> Russian: — Граф Вронский? От них сейчас тут были. Встречали княгиню Сорокину с дочерью. А кучер какой из себя?

[¶13] Just as she was talking to the porter, the coachman Mihail, red and cheerful in his smart blue coat and chain, evidently proud of having so successfully performed his commission, came up to her and gave her a letter. She broke it open, and her heart ached before she had read it.

> Russian: В то время как она говорила с артельщиком, кучер Михайла, румяный, веселый, в синей щегольской поддевке и цепочке, очевидно гордый тем, что он так хорошо исполнил поручение, подошел к ней и подал записку. Она распечатала, и сердце ее сжалось еще прежде, чем она прочла.

[¶14] “I am very sorry your note did not reach me. I will be home at ten,” Vronsky had written carelessly....

> Russian: «Очень жалею, что записка не застала меня. Я буду в десять часов», небрежным почерком писал Вронский.

[¶15] “Yes, that’s what I expected!” she said to herself with an evil smile.

> Russian: «Так! Я этого ждала!» сказала она себе с злою усмешкой.

[¶16] “Very good, you can go home then,” she said softly, addressing Mihail. She spoke softly because the rapidity of her heart’s beating hindered her breathing. “No, I won’t let you make me miserable,” she thought menacingly, addressing not him, not herself, but the power that made her suffer, and she walked along the platform.

> Russian: — Хорошо, так поезжай домой, — тихо проговорила она, обращаясь к Михайле. Она говорила тихо, потому что быстрота биения сердца мешала ей дышать. «Нет, я не дам тебе мучать себя», подумала она, обращаясь с угрозой не к нему, не к самой себе, а к тому, кто заставлял ее мучаться, и пошла по платформе мимо станции.

[¶17] Two maid-servants walking along the platform turned their heads, staring at her and making some remarks about her dress. “Real,” they said of the lace she was wearing. The young men would not leave her in peace. Again they passed by, peering into her face, and with a laugh shouting something in an unnatural voice. The station-master coming up asked her whether she was going by train. A boy selling kvas never took his eyes off her. “My God! where am I to go?” she thought, going farther and farther along the platform. At the end she stopped. Some ladies and children, who had come to meet a gentleman in spectacles, paused in their loud laughter and talking, and stared at her as she reached them. She quickened her pace and walked away from them to the edge of the platform. A luggage train was coming in. The platform began to sway, and she fancied she was in the train again.

> Russian: Две горничные, ходившие по платформе, загнули назад головы, глядя на нее, что-то соображая вслух о ее туалете: «настоящие», сказали они о кружеве, которое было на ней. Молодые люди не оставляли ее в покое. Они опять, заглядывая ей в лицо и со смехом крича что-то ненатуральным голосом, прошли мимо. Начальник станции, проходя, спросил, едет ли она. Мальчик, продавец квасу, не спускал с нее глаз. «Боже мой, куда мне?» — всё дальше и дальше уходя по платформе, думала она. У конца она остановилась. Дамы и дети, встретившие господина в очках и громко смеявшиеся и говорившие, замолкли, оглядывая ее, когда она поравнялась с ними. Она ускорила шаг и отошла от них к краю платформы. Подходил товарный поезд. Платформа затряслась, и ей показалось, что она едет опять.

[¶18] And all at once she thought of the man crushed by the train the day she had first met Vronsky, and she knew what she had to do. With a rapid, light step she went down the steps that led from the tank to the rails and stopped quite near the approaching train. She looked at the lower part of the carriages, at the screws and chains and the tall cast-iron wheel of the first carriage slowly moving up, and trying to measure the middle between the front and back wheels, and the very minute when that middle point would be opposite her.

> Russian: И вдруг, вспомнив о раздавленном человеке в день ее первой встречи с Вронским, она поняла, чтò ей надо делать. Быстрым, легким шагом спустившись по ступенькам, которые шли от водокачки к рельсам, она остановилась подле вплоть мимо ее проходящего поезда. Она смотрела на низ вагонов, на винты и цепи и на высокие чугунные колеса медленно катившегося первого вагона и глазомером старалась определить середину между передними и задними колесами и ту минуту, когда середина эта будет против нее.

[¶19] “There,” she said to herself, looking into the shadow of the carriage, at the sand and coal dust which covered the sleepers—“there, in the very middle, and I will punish him and escape from everyone and from myself.”

> Russian: «Туда! — говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углем песок, которым были засыпаны шпалы, — туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя».

[¶20] She tried to fling herself below the wheels of the first carriage as it reached her; but the red bag which she tried to drop out of her hand delayed her, and she was too late; she missed the moment. She had to wait for the next carriage. A feeling such as she had known when about to take the first plunge in bathing came upon her, and she crossed herself. That familiar gesture brought back into her soul a whole series of girlish and childish memories, and suddenly the darkness that had covered everything for her was torn apart, and life rose up before her for an instant with all its bright past joys. But she did not take her eyes from the wheels of the second carriage. And exactly at the moment when the space between the wheels came opposite her, she dropped the red bag, and drawing her head back into her shoulders, fell on her hands under the carriage, and lightly, as though she would rise again at once, dropped on to her knees. And at the same instant she was terror-stricken at what she was doing. “Where am I? What am I doing? What for?” She tried to get up, to drop backwards; but something huge and merciless struck her on the head and rolled her on her back. “Lord, forgive me all!” she said, feeling it impossible to struggle. A peasant muttering something was working at the iron above her. And the light by which she had read the book filled with troubles, falsehoods, sorrow, and evil, flared up more brightly than ever before, lighted up for her all that had been in darkness, flickered, began to grow dim, and was quenched forever.

> Russian: Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда купаясь готовилась войти в воду, охватило ее, и она перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для нее всё, разорвался, и жизнь предстала ей на мгновение со всеми ее светлыми прошедшими радостями. Но она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колена. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне всё!» проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла. АВТОГРАФ ЭПИЗОДА СМЕРТИ КАРЕНИНОЙ, ПЕРЕРАБОТАННОГО Л. Н. ТОЛСТЫМ ДЛЯ ОТДЕЛЬНОГО ИЗДАНИЯ РОМАНА С ИСПРАВЛЕНИЯМИ H. Н. СТРАХОВА Размер подлинника

## 221. Part Eight · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/221/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/221/#p-N

### Part Eight · Часть восьмая

[¶1] Almost two months had passed. The hot summer was half over, but Sergey Ivanovitch was only just preparing to leave Moscow.

> Russian: Прошло почти два месяца. Была уже половина жаркого лета, а Сергей Иванович только теперь собрался выехать из Москвы.

[¶2] Sergey Ivanovitch’s life had not been uneventful during this time. A year ago he had finished his book, the fruit of six years’ labor, “Sketch of a Survey of the Principles and Forms of Government in Europe and Russia.” Several sections of this book and its introduction had appeared in periodical publications, and other parts had been read by Sergey Ivanovitch to persons of his circle, so that the leading ideas of the work could not be completely novel to the public. But still Sergey Ivanovitch had expected that on its appearance his book would be sure to make a serious impression on society, and if it did not cause a revolution in social science it would, at any rate, make a great stir in the scientific world.

> Russian: В жизни Сергея Ивановича происходили за это время свои события. Уже с год тому назад была кончена его книга, плод шестилетнего труда, озаглавленная: Опыт обзора основ и форм государственности в Европе и в России. Некоторые отделы этой книги и введение были печатаемы в повременных изданиях, и другие части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего круга, так что мысли этого сочинения не могли быть уже совершенной новостью для публики; но всё-таки Сергей Иванович ожидал, что книга его появлением своим должна будет произвести серьезное впечатление на общество и если не переворот в науке, то во всяком случае сильное волнение в ученом мире.

[¶3] After the most conscientious revision the book had last year been published, and had been distributed among the booksellers.

> Russian: Книга эта после тщательной отделки была издана в прошлом году и разослана книгопродавцам.

[¶4] Though he asked no one about it, reluctantly and with feigned indifference answered his friends’ inquiries as to how the book was going, and did not even inquire of the booksellers how the book was selling, Sergey Ivanovitch was all on the alert, with strained attention, watching for the first impression his book would make in the world and in literature.

> Russian: Ни у кого не спрашивая о ней, неохотно и притворно-равнодушно отвечая на вопросы своих друзей о том, как идет его книга, не спрашивая даже у книгопродавцев, как покупается она, Сергей Иванович зорко, с напряженным вниманием следил за тем первым впечатлением, какое произведет его книга в обществе и в литературе.

[¶5] But a week passed, a second, a third, and in society no impression whatever could be detected. His friends who were specialists and savants, occasionally—unmistakably from politeness—alluded to it. The rest of his acquaintances, not interested in a book on a learned subject, did not talk of it at all. And society generally—just now especially absorbed in other things—was absolutely indifferent. In the press, too, for a whole month there was not a word about his book.

> Russian: Но прошла неделя, другая, третья, и в обществе не было заметно никакого впечатления; друзья его, специалисты и ученые, иногда, очевидно из учтивости, заговаривали о ней. Остальные же его знакомые, не интересуясь книгой ученого содержания, вовсе не говорили с ним о ней. И в обществе, в особенности теперь занятом другим, было совершенное равнодушие. В литературе тоже в продолжение месяца не было ни слова о книге.

[¶6] Sergey Ivanovitch had calculated to a nicety the time necessary for writing a review, but a month passed, and a second, and still there was silence.

> Russian: Сергей Иванович рассчитывал до подробности время, нужное на написание рецензии, но прошел месяц, другой, было то же молчание.

[¶7] Only in the _Northern Beetle_, in a comic article on the singer Drabanti, who had lost his voice, there was a contemptuous allusion to Koznishev’s book, suggesting that the book had been long ago seen through by everyone, and was a subject of general ridicule.

> Russian: Только в Северном Жуке, в шуточном фельетоне о певце Драбанти, спавшем с голоса, было кстати сказано несколько презрительных слов о книге Кознышева, показывавших, что книга эта уже давно осуждена всеми и предана на всеобщее посмеяние.

[¶8] At last in the third month a critical article appeared in a serious review. Sergey Ivanovitch knew the author of the article. He had met him once at Golubtsov’s.

> Russian: Наконец на третий месяц в серьезном журнале появилась критическая статья. Сергей Иванович знал и автора статьи. Он встретил его раз у Голубцова.

[¶9] The author of the article was a young man, an invalid, very bold as a writer, but extremely deficient in breeding and shy in personal relations.

> Russian: Автор статьи был очень молодой и больной фельетонист, очень бойкий как писатель, но чрезвычайно мало образованный и робкий в отношениях личных.

[¶10] In spite of his absolute contempt for the author, it was with complete respect that Sergey Ivanovitch set about reading the article. The article was awful.

> Russian: Несмотря на совершенное презрение свое к автору, Сергей Иванович с совершенным уважением приступил к чтению статьи. Статья была ужасна.

[¶11] The critic had undoubtedly put an interpretation upon the book which could not possibly be put on it. But he had selected quotations so adroitly that for people who had not read the book (and obviously scarcely anyone had read it) it seemed absolutely clear that the whole book was nothing but a medley of high-flown phrases, not even—as suggested by marks of interrogation—used appropriately, and that the author of the book was a person absolutely without knowledge of the subject. And all this was so wittily done that Sergey Ivanovitch would not have disowned such wit himself. But that was just what was so awful.

> Russian: Очевидно, фельетонист понял всю книгу так, как невозможно было понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые не читали книги (а очевидно, почти никто не читал ее), совершенно было ясно, что вся книга была не что иное, как набор высокопарных слов, да еще некстати употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что автор книги был человек совершенно невежественный. И всё это было так остроумно, что Сергей Иванович и сам бы не отказался от такого остроумия; но это-то и было ужасно.

[¶12] In spite of the scrupulous conscientiousness with which Sergey Ivanovitch verified the correctness of the critic’s arguments, he did not for a minute stop to ponder over the faults and mistakes which were ridiculed; but unconsciously he began immediately trying to recall every detail of his meeting and conversation with the author of the article.

> Russian: Несмотря на совершенную добросовестность, с которою Сергей Иванович проверял справедливость доводов рецензента, он ни на минуту не остановился на недостатках и ошибках, которые были осмеиваемы, — было слитком очевидно, что всё это подобрано нарочно, — но тотчас же невольно он до малейших подробностей стал вспоминать свою встречу и разговор с автором статьи.

[¶13] “Didn’t I offend him in some way?” Sergey Ivanovitch wondered.

> Russian: «Не обидел ли я его чем-нибудь?» спрашивал себя Сергей Иванович.

[¶14] And remembering that when they met he had corrected the young man about something he had said that betrayed ignorance, Sergey Ivanovitch found the clue to explain the article.

> Russian: И вспомнив, как он при встрече поправил этого молодого человека в выказывавшем его невежество слове, Сергей Иванович нашел объяснение смысла статьи.

[¶15] This article was followed by a deadly silence about the book both in the press and in conversation, and Sergey Ivanovitch saw that his six years’ task, toiled at with such love and labor, had gone, leaving no trace.

> Russian: После этой статьи наступило мертвое, и печатное и изустное, молчание о книге, и Сергей Иванович видел, что его шестилетнее произведение, выработанное с такою любовью и трудом, прошло бесследно.

[¶16] Sergey Ivanovitch’s position was still more difficult from the fact that, since he had finished his book, he had had no more literary work to do, such as had hitherto occupied the greater part of his time.

> Russian: Положение Сергея Ивановича было еще тяжелее оттого, что, окончив книгу, он не имел более кабинетной работы, занимавшей прежде большую часть его времени.

[¶17] Sergey Ivanovitch was clever, cultivated, healthy, and energetic, and he did not know what use to make of his energy. Conversations in drawing-rooms, in meetings, assemblies, and committees—everywhere where talk was possible—took up part of his time. But being used for years to town life, he did not waste all his energies in talk, as his less experienced younger brother did, when he was in Moscow. He had a great deal of leisure and intellectual energy still to dispose of.

> Russian: Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда употребить всю свою деятельность. Разговоры в гостиных, съездах, собраниях, комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть его времени; но он, давнишний городской житель, не позволял себе уходить всему в разговоры, как это делал его неопытный брат, когда бывал в Москве; оставалось еще много досуга и умственных сил.

[¶18] Fortunately for him, at this period so difficult for him from the failure of his book, the various public questions of the dissenting sects, of the American alliance, of the Samara famine, of exhibitions, and of spiritualism, were definitely replaced in public interest by the Slavonic question, which had hitherto rather languidly interested society, and Sergey Ivanovitch, who had been one of the first to raise this subject, threw himself into it heart and soul.

> Russian: На его счастье, в это самое тяжелое для него по причине неудачи его книги время, на смену вопросов иноверцев, Американских друзей, самарского голода, выставки, спиритизма, стал Славянский вопрос, прежде только тлевшийся в обществе, и Сергей Иванович, и прежде бывший одним из возбудителей этого вопроса, весь отдался ему.

[¶19] In the circle to which Sergey Ivanovitch belonged, nothing was talked of or written about just now but the Servian War. Everything that the idle crowd usually does to kill time was done now for the benefit of the Slavonic States. Balls, concerts, dinners, matchboxes, ladies’ dresses, beer, restaurants—everything testified to sympathy with the Slavonic peoples.

> Russian: В среде людей, к которым принадлежал Сергей Иванович, в это время ни о чем другом не говорили и не писали, как о Славянском вопросе и Сербской войне. Всё то, что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время, делалось теперь в пользу Славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды, пиво, трактиры — всё свидетельствовало о сочувствии к Славянам.

[¶20] From much of what was spoken and written on the subject, Sergey Ivanovitch differed on various points. He saw that the Slavonic question had become one of those fashionable distractions which succeed one another in providing society with an object and an occupation. He saw, too, that a great many people were taking up the subject from motives of self-interest and self-advertisement. He recognized that the newspapers published a great deal that was superfluous and exaggerated, with the sole aim of attracting attention and outbidding one another. He saw that in this general movement those who thrust themselves most forward and shouted the loudest were men who had failed and were smarting under a sense of injury—generals without armies, ministers not in the ministry, journalists not on any paper, party leaders without followers. He saw that there was a great deal in it that was frivolous and absurd. But he saw and recognized an unmistakable growing enthusiasm, uniting all classes, with which it was impossible not to sympathize. The massacre of men who were fellow Christians, and of the same Slavonic race, excited sympathy for the sufferers and indignation against the oppressors. And the heroism of the Servians and Montenegrins struggling for a great cause begot in the whole people a longing to help their brothers not in word but in deed.

> Russian: Со многим из того, что говорили и писали по этому случаю, Сергей Иванович был несогласен в подробностях. Он видел, что Славянский вопрос сделался одним из тех модных увлечений, которые всегда, сменяя одно другое, служат обществу предметом занятия; видел и то, что много было людей с корыстными, тщеславными целями, занимавшихся этим делом. Он признавал, что газеты печатали много ненужного и преувеличенного, с одною целью — обратить на себя внимание и перекричать других. Он видел, что при этом общем подъеме общества выскочили вперед и кричали громче других все неудавшиеся и обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты без журналов, начальники партий без партизанов. Он видел, что много тут было легкомысленного и смешного; но он видел и признавал несомненный, всё разраставшийся энтузиазм, соединивший в одно все классы общества, которому нельзя было не сочувствовать. Резня единоверцев и братьев Славян вызвала сочувствие к страдающим и негодование к притеснителям. И геройство Сербов и Черногорцев, борющихся за великое дело, породило во всем народе желание помочь своим братьям уже не словом, а делом.

[¶21] But in this there was another aspect that rejoiced Sergey Ivanovitch. That was the manifestation of public opinion. The public had definitely expressed its desire. The soul of the people had, as Sergey Ivanovitch said, found expression. And the more he worked in this cause, the more incontestable it seemed to him that it was a cause destined to assume vast dimensions, to create an epoch.

> Russian: Но притом было другое, радостное для Сергея Ивановича явление: это было проявление общественного мнения. Общество определенно выразило свое желание. Народная душа получила выражение, как говорил Сергей Иванович. И чем более он занимался этим делом, тем очевиднее ему казалось, что это было дело, долженствующее получить громадные размеры, составить эпоху.

[¶22] He threw himself heart and soul into the service of this great cause, and forgot to think about his book. His whole time now was engrossed by it, so that he could scarcely manage to answer all the letters and appeals addressed to him. He worked the whole spring and part of the summer, and it was only in July that he prepared to go away to his brother’s in the country.

> Russian: Он посвятил всего себя на служение этому великому делу и забыл думать о своей книге. Всё время его теперь было занято, так что он не успевал отвечать на все обращаемые к нему письма и требования. Проработав всю весну и часть лета, он только в июле месяце собрался поехать в деревню к брату.

[¶23] He was going both to rest for a fortnight, and in the very heart of the people, in the farthest wilds of the country, to enjoy the sight of that uplifting of the spirit of the people, of which, like all residents in the capital and big towns, he was fully persuaded. Katavasov had long been meaning to carry out his promise to stay with Levin, and so he was going with him.

> Russian: Он ехал и отдохнуть на две недели и в самой святая-святых народа, в деревенской глуши, насладиться видом того поднятия народного духа, в котором он и все столичные и городские жители были вполне убеждены. Катавасов, давно собиравшийся исполнить данное Левину обещание побывать у него, поехал с ним вместе.

## 222. Part Eight · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/222/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/222/#p-N

[¶0] Sergey Ivanovitch and Katavasov had only just reached the station of the Kursk line, which was particularly busy and full of people that day, when, looking round for the groom who was following with their things, they saw a party of volunteers driving up in four cabs. Ladies met them with bouquets of flowers, and followed by the rushing crowd they went into the station.

> Russian: Едва Сергей Иванович с Катавасовым успели подъехать к особенно оживленной нынче народом станции Курской железной дороги и, выйдя из кареты, осмотреть подъезжавшего сзади с вещами лакея, как подъехали и добровольцы на четырех извозчиках. Дамы с букетами встретили их и в сопровождении хлынувшей за ними толпы вошли в станцию.

[¶1] One of the ladies, who had met the volunteers, came out of the hall and addressed Sergey Ivanovitch.

> Russian: Одна из дам, встречавших добровольцев, выходя из залы, обратилась к Сергею Ивановичу.

[¶2] “You too come to see them off?” she asked in French.

> Russian: — Вы тоже приехали проводить? — спросила она по-французски.

[¶3] “No, I’m going away myself, princess. To my brother’s for a holiday. Do you always see them off?” said Sergey Ivanovitch with a hardly perceptible smile.

> Russian: — Нет, я сам еду, княгиня. Отдохнуть к брату. А вы всегда провожаете? — с чуть заметной улыбкой сказал Сергей Иванович.

[¶4] “Oh, that would be impossible!” answered the princess. “Is it true that eight hundred have been sent from us already? Malvinsky wouldn’t believe me.”

> Russian: — Да нельзя же! — отвечала княгиня. — Правда, что от нас отправлено уж восемьсот? Мне не верил Мальвинский.

[¶5] “More than eight hundred. If you reckon those who have been sent not directly from Moscow, over a thousand,” answered Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Больше восьмисот. Если считать тех, которые отправлены не прямо из Москвы, уже более тысячи, — сказал Сергей Иваныч.

[¶6] “There! That’s just what I said!” exclaimed the lady. “And it’s true too, I suppose, that more than a million has been subscribed?”

> Russian: — Ну вот. Я и говорила! — радостно подхватила дама. И ведь правда, что пожертвовано теперь около миллиона?

[¶7] “Yes, princess.”

> Russian: — Больше, княгиня.

[¶8] “What do you say to today’s telegram? Beaten the Turks again.”

> Russian: — А какова нынешняя телеграмма? Опять разбили Турок.

[¶9] “Yes, so I saw,” answered Sergey Ivanovitch. They were speaking of the last telegram stating that the Turks had been for three days in succession beaten at all points and put to flight, and that tomorrow a decisive engagement was expected.

> Russian: — Да, я читал, — отвечал Сергей Иваныч. Они говорили о последней телеграмме, подтверждавшей то, что три дня сряду Турки были разбиты на всех пунктах и бежали и что на завтра ожидалось решительное сражение.

[¶10] “Ah, by the way, a splendid young fellow has asked leave to go, and they’ve made some difficulty, I don’t know why. I meant to ask you; I know him; please write a note about his case. He’s being sent by Countess Lidia Ivanovna.”

> Russian: — Ах, да, знаете, один молодой человек, прекрасный, просился. Не знаю, почему сделали затруднение. Я хотела просить вас, я его знаю, напишите, пожалуйста, записку. Он от графини Лидии Ивановны прислан.

[¶11] Sergey Ivanovitch asked for all the details the princess knew about the young man, and going into the first-class waiting-room, wrote a note to the person on whom the granting of leave of absence depended, and handed it to the princess.

> Russian: Расспросив подробности, которые знала княгиня о просившемся молодом человеке, Сергей Иванович, пройдя в первый класс, написал записку к тому, от кого это зависело, и передал княгине.

[¶12] “You know Count Vronsky, the notorious one ... is going by this train?” said the princess with a smile full of triumph and meaning, when he found her again and gave her the letter.

> Russian: — Вы знаете, граф Вронский, известный... едет с этим поездом, — сказала княгиня с торжествующею и многозначительною улыбкой, когда он опять нашел ее и передал ей записку.

[¶13] “I had heard he was going, but I did not know when. By this train?”

> Russian: — Я слышал, что он едет, но не знал когда. С этим поездом?

[¶14] “I’ve seen him. He’s here: there’s only his mother seeing him off. It’s the best thing, anyway, that he could do.”

> Russian: — Я видела его. Он здесь; одна мать провожает его. Всё-таки это — лучшее, что он мог сделать.

[¶15] “Oh, yes, of course.”

> Russian: — О, да, разумеется.

[¶16] While they were talking the crowd streamed by them into the dining-room. They went forward too, and heard a gentleman with a glass in his hand delivering a loud discourse to the volunteers. “In the service of religion, humanity, and our brothers,” the gentleman said, his voice growing louder and louder; “to this great cause mother Moscow dedicates you with her blessing. _Jivio!_” he concluded, loudly and tearfully.

> Russian: В то время как они говорили, толпа хлынула мимо них к обеденному столу. Они тоже подвинулись и услыхали громкий голос одного господина, который с бокалом в руке говорил речь добровольцам. «Послужить за веру, за человечество, за братьев наших, — всё возвышая голос, говорил господин. — На великое дело благословляет вас матушка Москва. Живио!» громко и слезно заключил он.

[¶17] Everyone shouted _Jivio!_ and a fresh crowd dashed into the hall, almost carrying the princess off her legs.

> Russian: Все закричали живио! и еще новая толпа хлынула в залу и чуть не сбила с ног княгиню.

[¶18] “Ah, princess! that was something like!” said Stepan Arkadyevitch, suddenly appearing in the middle of the crowd and beaming upon them with a delighted smile. “Capitally, warmly said, wasn’t it? Bravo! And Sergey Ivanovitch! Why, you ought to have said something—just a few words, you know, to encourage them; you do that so well,” he added with a soft, respectful, and discreet smile, moving Sergey Ivanovitch forward a little by the arm.

> Russian: — А! княгиня, каково! — сияя радостной улыбкой, сказал Степан Аркадьич, вдруг появившийся в середине толпы. — Неправда ли, славно, тепло сказал? Браво! И Сергей Иваныч! Вот вы бы сказали от себя так — несколько слов, знаете, ободрение; вы так это хорошо, — прибавил он с нежной, уважительной и осторожной улыбкой, слегка за руку подвигая Сергея Ивановича.

[¶19] “No, I’m just off.”

> Russian: — Нет, я еду сейчас.

[¶20] “Where to?”

> Russian: — Куда?

[¶21] “To the country, to my brother’s,” answered Sergey Ivanovitch.

> Russian: — В деревню, к брату, — отвечал Сергей Иванович.

[¶22] “Then you’ll see my wife. I’ve written to her, but you’ll see her first. Please tell her that they’ve seen me and that it’s ‘all right,’ as the English say. She’ll understand. Oh, and be so good as to tell her I’m appointed secretary of the committee.... But she’ll understand! You know, _les petites misères de la vie humaine,_” he said, as it were apologizing to the princess. “And Princess Myakaya—not Liza, but Bibish—is sending a thousand guns and twelve nurses. Did I tell you?”

> Russian: — Так вы жену мою увидите. Я писал ей, но вы прежде увидите; пожалуйста, скажите, что меня видели и что all right. Она поймет. А впрочем, скажите ей, будьте добры, что я назначен членом комиссии соединенного... Ну, да она поймет! Знаете, les petites misères de la vie humaine, — как бы извиняясь, обратился он к княгине. — А Мягкая-то, не Лиза, а Бибиш, посылает-таки тысячу ружей и двенадцать сестер. Я вам говорил?

[¶23] “Yes, I heard so,” answered Koznishev indifferently.

> Russian: — Да, я слышал, — неохотно отвечал Кознышев.

[¶24] “It’s a pity you’re going away,” said Stepan Arkadyevitch. “Tomorrow we’re giving a dinner to two who’re setting off—Dimer-Bartnyansky from Petersburg and our Veslovsky, Grisha. They’re both going. Veslovsky’s only lately married. There’s a fine fellow for you! Eh, princess?” he turned to the lady.

> Russian: — А жаль, что вы уезжаете, — сказал Степан Аркадьич. — Завтра мы даем обед двум отъезжающим — Димер-Бартнянский из Петербурга и наш Веселовский, Гриша. Оба едут. Веселовский недавно женился. Вот молодец! Не правда ли, княгиня? — обратился он к даме.

[¶25] The princess looked at Koznishev without replying. But the fact that Sergey Ivanovitch and the princess seemed anxious to get rid of him did not in the least disconcert Stepan Arkadyevitch. Smiling, he stared at the feather in the princess’s hat, and then about him as though he were going to pick something up. Seeing a lady approaching with a collecting box, he beckoned her up and put in a five-rouble note.

> Russian: Княгиня, не отвечая, посмотрела на Кознышева. Но то, что Сергей Иваныч и княгиня как будто желали отделаться от него, нисколько не смущало Степана Аркадьича. Он улыбаясь смотрел то на перо шляпы княгини, то по сторонам, как будто припоминая что-то. Увидав проходившую даму с кружкой, он подозвал ее к себе и положил пятирублевую бумажку.

[¶26] “I can never see these collecting boxes unmoved while I’ve money in my pocket,” he said. “And how about today’s telegram? Fine chaps those Montenegrins!”

> Russian: — Не могу видеть этих кружек спокойно, пока у меня есть деньги, — сказал он. — А какова нынешняя депеша? Молодцы Черногорцы!

[¶27] “You don’t say so!” he cried, when the princess told him that Vronsky was going by this train. For an instant Stepan Arkadyevitch’s face looked sad, but a minute later, when, stroking his mustaches and swinging as he walked, he went into the hall where Vronsky was, he had completely forgotten his own despairing sobs over his sister’s corpse, and he saw in Vronsky only a hero and an old friend.

> Russian: — Что вы говорите! — вскрикнул он, когда княгиня сказала ему, что Вронский едет в этом поезде. На мгновение лицо Степана Аркадьича выразило грусть, но через минуту, когда, слегка подрагивая на каждой ноге и расправляя бакенбарды, он вошел в комнату, где был Вронский, Степан Аркадьич уже вполне забыл свои отчаянные рыдания над трупом сестры и видел в Вронском только героя и старого приятеля.

[¶28] “With all his faults one can’t refuse to do him justice,” said the princess to Sergey Ivanovitch as soon as Stepan Arkadyevitch had left them. “What a typically Russian, Slav nature! Only, I’m afraid it won’t be pleasant for Vronsky to see him. Say what you will, I’m touched by that man’s fate. Do talk to him a little on the way,” said the princess.

> Russian: — Со всеми его недостатками нельзя не отдать ему справедливости, — сказала княгиня Сергею Ивановичу, как только Облонский отошел от них. — Вот именно вполне Русская, Славянская натура! Только я боюсь, что Вронскому будет неприятно его видеть. Как ни говорите, меня трогает судьба этого человека. Поговорите с ним дорогой, — сказала княгиня.

[¶29] “Yes, perhaps, if it happens so.”

> Russian: — Да, может быть, если придется.

[¶30] “I never liked him. But this atones for a great deal. He’s not merely going himself, he’s taking a squadron at his own expense.”

> Russian: — Я никогда не любила его. Но это выкупает многое. Он не только едет сам, но эскадрон ведет на свой счет.

[¶31] “Yes, so I heard.”

> Russian: — Да, я слышал.

[¶32] A bell sounded. Everyone crowded to the doors. “Here he is!” said the princess, indicating Vronsky, who with his mother on his arm walked by, wearing a long overcoat and wide-brimmed black hat. Oblonsky was walking beside him, talking eagerly of something.

> Russian: Послышался звонок. Все затолпились к дверям. — Вот он! — проговорила княгиня, указывая на Вронского, в длинном пальто и в черной с широкими полями шляпе шедшего под руку с матерью. Облонский шел подле него, что-то оживленно говоря.

[¶33] Vronsky was frowning and looking straight before him, as though he did not hear what Stepan Arkadyevitch was saying.

> Russian: Вронский нахмурившись смотрел перед собою, как будто не слыша того, что говорит Степан Аркадьич.

[¶34] Probably on Oblonsky’s pointing them out, he looked round in the direction where the princess and Sergey Ivanovitch were standing, and without speaking lifted his hat. His face, aged and worn by suffering, looked stony.

> Russian: Вероятно, по указанию Облонского он оглянулся в ту сторону, где стояли княгиня и Сергей Иванович, и молча приподнял шляпу. Постаревшее и выражавшее страдание лицо его казалось окаменелым.

[¶35] Going onto the platform, Vronsky left his mother and disappeared into a compartment.

> Russian: Выйдя на платформу, Вронский молча, пропустив мать, скрылся в отделении вагона.

[¶36] On the platform there rang out “God save the Tsar,” then shouts of “hurrah!” and _“jivio!”_ One of the volunteers, a tall, very young man with a hollow chest, was particularly conspicuous, bowing and waving his felt hat and a nosegay over his head. Then two officers emerged, bowing too, and a stout man with a big beard, wearing a greasy forage cap.

> Russian: На платформе раздалось Боже Царя храни, потом крики: ура! и живио! Один из добровольцев, высокий, очень молодой человек с ввалившеюся грудью, особенно заметно кланялся, махая над головой войлочною шляпой и букетом. За ним высовывались, кланяясь тоже, два офицера и пожилой человек с большой бородой в засаленной фуражке.

## 223. Part Eight · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/223/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/223/#p-N

[¶0] Saying good-bye to the princess, Sergey Ivanovitch was joined by Katavasov; together they got into a carriage full to overflowing, and the train started.

> Russian: Простившись с княгиней, Сергей Иваныч вместе с подошедшим Катавасовым вошел в битком набитый вагон, и поезд тронулся.

[¶1] At Tsaritsino station the train was met by a chorus of young men singing “Hail to Thee!” Again the volunteers bowed and poked their heads out, but Sergey Ivanovitch paid no attention to them. He had had so much to do with the volunteers that the type was familiar to him and did not interest him. Katavasov, whose scientific work had prevented his having a chance of observing them hitherto, was very much interested in them and questioned Sergey Ivanovitch.

> Russian: На Царицынской станции поезд был встречен стройным хором молодых людей, певших: «Славься». Опять добровольцы кланялись и высовывались, но Сергей Иванович не обращал на них внимания; он столько имел дел с добровольцами, что уже знал их общий тип, и это не интересовало его. Катавасов же, за своими учеными занятиями не имевший случая наблюдать добровольцев, очень интересовался ими и расспрашивал про них Сергея Ивановича.

[¶2] Sergey Ivanovitch advised him to go into the second-class and talk to them himself. At the next station Katavasov acted on this suggestion.

> Russian: Сергей Иванович посоветовал ему пройти во второй класс поговорить самому с ними. На следующей станции Катавасов и исполнил этот совет.

[¶3] At the first stop he moved into the second-class and made the acquaintance of the volunteers. They were sitting in a corner of the carriage, talking loudly and obviously aware that the attention of the passengers and Katavasov as he got in was concentrated upon them. More loudly than all talked the tall, hollow-chested young man. He was unmistakably tipsy, and was relating some story that had occurred at his school. Facing him sat a middle-aged officer in the Austrian military jacket of the Guards uniform. He was listening with a smile to the hollow-chested youth, and occasionally pulling him up. The third, in an artillery uniform, was sitting on a box beside them. A fourth was asleep.

> Russian: На первой остановке он перешел во второй класс и познакомился с добровольцами. Они сидели в углу вагона, громко разговаривая и, очевидно, зная, что внимание пассажиров и вошедшего Катавасова обращено на них. Громче всех говорил высокий со впалою грудью юноша. Он, очевидно, был пьян и рассказывал про какую-то случившуюся в их заведении историю. Против него сидел уже немолодой офицер в австрийской военной фуфайке гвардейского мундира. Он улыбаясь слушал рассказчика и останавливал его. Третий, в артиллерийском мундире, сидел на чемодане подле них. Четвертый спал.

[¶4] Entering into conversation with the youth, Katavasov learned that he was a wealthy Moscow merchant who had run through a large fortune before he was two-and-twenty. Katavasov did not like him, because he was unmanly and effeminate and sickly. He was obviously convinced, especially now after drinking, that he was performing a heroic action, and he bragged of it in the most unpleasant way.

> Russian: Вступив в разговор с юношей, Катавасов узнал, что это был богатый московский купец, промотавший большое состояние до двадцати двух лет. Он не понравился Катавасову тем, что был изнежен, избалован и слаб здоровьем; он, очевидно, был уверен, в особенности теперь, выпив, что он совершает геройский поступок, и хвастался самым неприятным образом.

[¶5] The second, the retired officer, made an unpleasant impression too upon Katavasov. He was, it seemed, a man who had tried everything. He had been on a railway, had been a land-steward, and had started factories, and he talked, quite without necessity, of all he had done, and used learned expressions quite inappropriately.

> Russian: Другой, отставной офицер, тоже произвел неприятное впечатление на Катавасова. Это был, как видно, человек попробовавший всего. Он был и на железной дороге, и управляющим, и сам заводил фабрики, и говорил обо всем, без всякой надобности и невпопад употребляя ученые слова.

[¶6] The third, the artilleryman, on the contrary, struck Katavasov very favorably. He was a quiet, modest fellow, unmistakably impressed by the knowledge of the officer and the heroic self-sacrifice of the merchant and saying nothing about himself. When Katavasov asked him what had impelled him to go to Servia, he answered modestly:

> Russian: Третий, артиллерист, напротив, очень понравился Катавасову. Это был скромный, тихий человек, очевидно преклонявшийся пред знанием отставного гвардейца и пред геройским самопожертвованием купца и сам о себе ничего не говоривший. Когда Катавасов спросил его, что его побудило ехать в Сербию, он скромно отвечал:

[¶7] “Oh, well, everyone’s going. The Servians want help, too. I’m sorry for them.”

> Russian: — Да что ж, все едут. Надо тоже помочь и Сербам. Жалко.

[¶8] “Yes, you artillerymen especially are scarce there,” said Katavasov.

> Russian: — Да, в особенности ваших артиллеристов там мало, — сказал Катавасов.

[¶9] “Oh, I wasn’t long in the artillery, maybe they’ll put me into the infantry or the cavalry.”

> Russian: — Я ведь недолго служил в артиллерии; может, и в пехоту или в кавалерию назначут.

[¶10] “Into the infantry when they need artillery more than anything?” said Katavasov, fancying from the artilleryman’s apparent age that he must have reached a fairly high grade.

> Russian: — Как же в пехоту, когда нуждаются в артиллеристах более всего? — сказал Катавасов, соображая по годам артиллериста, что он должен быть уже в значительном чине.

[¶11] “I wasn’t long in the artillery; I’m a cadet retired,” he said, and he began to explain how he had failed in his examination.

> Russian: — Я не много служил в артиллерии, я юнкером в отставке, — сказал он и начал объяснять, почему он не выдержал экзамена.

[¶12] All of this together made a disagreeable impression on Katavasov, and when the volunteers got out at a station for a drink, Katavasov would have liked to compare his unfavorable impression in conversation with someone. There was an old man in the carriage, wearing a military overcoat, who had been listening all the while to Katavasov’s conversation with the volunteers. When they were left alone, Katavasov addressed him.

> Russian: Всё это вместе произвело на Катавасова неприятное впечатление, и, когда добровольцы вышли на станцию выпить, Катавасов хотел в разговоре с кем-нибудь поверить свое невыгодное впечатление. Один проезжающий старичок в военном пальто всё время прислушивался к разговору Катавасова с добровольцами. Оставшись с ним один-на-один, Катавасов обратился к нему.

[¶13] “What different positions they come from, all those fellows who are going off there,” Katavasov said vaguely, not wishing to express his own opinion, and at the same time anxious to find out the old man’s views.

> Russian: — Да, какое разнообразие положений всех этих людей, отправляющихся туда, — неопределенно сказал Катавасов, желая высказать свое мнение и вместе с тем выведать мнение старичка.

[¶14] The old man was an officer who had served on two campaigns. He knew what makes a soldier, and judging by the appearance and the talk of those persons, by the swagger with which they had recourse to the bottle on the journey, he considered them poor soldiers. Moreover, he lived in a district town, and he was longing to tell how one soldier had volunteered from his town, a drunkard and a thief whom no one would employ as a laborer. But knowing by experience that in the present condition of the public temper it was dangerous to express an opinion opposed to the general one, and especially to criticize the volunteers unfavorably, he too watched Katavasov without committing himself.

> Russian: Старичок был военный, делавший две кампании. Он знал, что такое военный человек, и, по виду и разговору этих господ, по ухарству, с которым они прикладывались к фляжке дорогой, он считал их за плохих военных. Кроме того, он был житель уездного города, и ему хотелось рассказать, как из его города пошел один солдат бессрочный, пьяница и вор, которого никто уже не брал в работники. Но, по опыту зная, что при теперешнем настроении общества опасно высказывать мнение, противное общему, и в особенности осуждать добровольцев, он тоже высматривал Катавасова.

[¶15] “Well, men are wanted there,” he said, laughing with his eyes. And they fell to talking of the last war news, and each concealed from the other his perplexity as to the engagement expected next day, since the Turks had been beaten, according to the latest news, at all points. And so they parted, neither giving expression to his opinion.

> Russian: — Что ж, там нужны люди, — сказал он, смеясь глазами. И они заговорили о последней военной новости, и оба друг перед другом скрыли свое недоумение о том, с кем назавтра ожидается сражение, когда Турки, по последнему известию, разбиты на всех пунктах. И так, оба не высказав своего мнения, они разошлись.

[¶16] Katavasov went back to his own carriage, and with reluctant hypocrisy reported to Sergey Ivanovitch his observations of the volunteers, from which it would appear that they were capital fellows. At a big station at a town the volunteers were again greeted with shouts and singing, again men and women with collecting boxes appeared, and provincial ladies brought bouquets to the volunteers and followed them into the refreshment room; but all this was on a much smaller and feebler scale than in Moscow.

> Russian: Катавасов, войдя в свой вагон, невольно кривя душой, рассказал Сергею Ивановичу свои наблюдения над добровольцами, из которых оказывалось, что они были отличные ребята. На большой станции в городе опять пение и крики встретили добровольцев, опять явились с кружками сборщицы и сборщики, и губернские дамы поднесли букеты добровольцам и пошли за ними в буфет; но всё это было уже гораздо слабее и меньше, чем в Москве.

## 224. Part Eight · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/224/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/224/#p-N

[¶0] While the train was stopping at the provincial town, Sergey Ivanovitch did not go to the refreshment room, but walked up and down the platform.

> Russian: Во время остановки в губернском городе Сергей Иванович не пошел в буфет, а стал ходить взад и вперед по платформе.

[¶1] The first time he passed Vronsky’s compartment he noticed that the curtain was drawn over the window; but as he passed it the second time he saw the old countess at the window. She beckoned to Koznishev.

> Russian: Проходя в первый раз мимо отделения Вронского, он заметил, что окно было задернуто. Но проходя в другой раз, он увидал у окна старую графиню. Она подозвала к себе Кознышева.

[¶2] “I’m going, you see, taking him as far as Kursk,” she said.

> Russian: — Вот еду, провожаю его до Курска, — сказала она.

[¶3] “Yes, so I heard,” said Sergey Ivanovitch, standing at her window and peeping in. “What a noble act on his part!” he added, noticing that Vronsky was not in the compartment.

> Russian: — Да, я слышал, — сказал Сергей Иванович, останавливаясь у ее окна и заглядывая в него. Какая прекрасная черта с его стороны! — прибавил он, заметив, что Вронского в отделении не было.

[¶4] “Yes, after his misfortune, what was there for him to do?”

> Russian: — Да после его несчастья что ж ему было делать?

[¶5] “What a terrible thing it was!” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Какое ужасное событие! — сказал Сергей Иванович.

[¶6] “Ah, what I have been through! But do get in.... Ah, what I have been through!” she repeated, when Sergey Ivanovitch had got in and sat down beside her. “You can’t conceive it! For six weeks he did not speak to anyone, and would not touch food except when I implored him. And not for one minute could we leave him alone. We took away everything he could have used against himself. We lived on the ground floor, but there was no reckoning on anything. You know, of course, that he had shot himself once already on her account,” she said, and the old lady’s eyelashes twitched at the recollection. “Yes, hers was the fitting end for such a woman. Even the death she chose was low and vulgar.”

> Russian: — Ах, что я пережила! Да заходите... Ах, что я пережила! — повторила она, когда Сергей Иванович вошел и сел с ней рядом на диване. — Этого нельзя себе представить! Шесть недель он не говорил ни с кем и ел только тогда, когда я умоляла его. И ни одной минуты нельзя было оставить его одного. Мы отобрали всё, чем он мог убить себя; мы жили в нижнем этаже, но нельзя было ничего предвидеть. Ведь вы знаете, он уже стрелялся раз из-за нее же, — сказала она, и брови старушки нахмурились при этом воспоминании. — Да, она кончила, как и должна была кончить такая женщина. Даже смерть она выбрала подлую, низкую.

[¶7] “It’s not for us to judge, countess,” said Sergey Ivanovitch; “but I can understand that it has been very hard for you.”

> Russian: — Не нам судить, графиня, — со вздохом сказал Сергей Иванович, — но я понимаю, как для вас это было тяжело.

[¶8] “Ah, don’t speak of it! I was staying on my estate, and he was with me. A note was brought him. He wrote an answer and sent it off. We hadn’t an idea that she was close by at the station. In the evening I had only just gone to my room, when my Mary told me a lady had thrown herself under the train. Something seemed to strike me at once. I knew it was she. The first thing I said was, he was not to be told. But they’d told him already. His coachman was there and saw it all. When I ran into his room, he was beside himself—it was fearful to see him. He didn’t say a word, but galloped off there. I don’t know to this day what happened there, but he was brought back at death’s door. I shouldn’t have known him. _Prostration complète,_ the doctor said. And that was followed almost by madness. Oh, why talk of it!” said the countess with a wave of her hand. “It was an awful time! No, say what you will, she was a bad woman. Why, what is the meaning of such desperate passions? It was all to show herself something out of the way. Well, and that she did do. She brought herself to ruin and two good men—her husband and my unhappy son.”

> Russian: — Ах, не говорите! Я жила у себя в именьи, и он был у меня. Приносят записку. Он написал ответ и отослал. Мы ничего не знали, что она тут же была на станции. Вечером, я только ушла к себе, мне моя Мери говорит, что на станции дама бросилась под поезд. Меня как что-то ударило! Я поняла, что это была она. Первое, что я сказала: не говорить ему. Но они уж сказали ему. Кучер его там был и всё видел. Когда я прибежала в его комнату, он был уже не свой — страшно было смотреть на него. Он ни слова не сказал и поскакал туда. Уж я не знаю, что там было, но его привезли как мертвого. Я бы не узнала его. Prostration complète, говорил доктор. Потом началось почти бешенство. — Ах, что говорить! — сказала графиня, махнув рукой. — Ужасное время! Нет, как ни говорите, дурная женщина. Ну, что это за страсти какие-то отчаянные! Это всё что-то особенное доказать. Вот она и доказала. Себя погубила и двух прекрасных людей — своего мужа и моего несчастного сына.

[¶9] “And what did her husband do?” asked Sergey Ivanovitch.

> Russian: — А что ее муж? — спросил Сергей Иванович.

[¶10] “He has taken her daughter. Alexey was ready to agree to anything at first. Now it worries him terribly that he should have given his own child away to another man. But he can’t take back his word. Karenin came to the funeral. But we tried to prevent his meeting Alexey. For him, for her husband, it was easier, anyway. She had set him free. But my poor son was utterly given up to her. He had thrown up everything, his career, me, and even then she had no mercy on him, but of set purpose she made his ruin complete. No, say what you will, her very death was the death of a vile woman, of no religious feeling. God forgive me, but I can’t help hating the memory of her, when I look at my son’s misery!”

> Russian: — Он взял ее дочь. Алеша в первое время на всё был согласен. Но теперь его ужасно мучает, что он отдал чужому человеку свою дочь. Но взять назад слово он не может. Каренин приезжал на похороны. Но мы старались, чтоб он не встретился с Алешей. Для него, для мужа, это всё-таки легче. Она развязала его. Но бедный сын мой отдался весь ей. Бросил всё — карьеру, меня, и тут-то она еще не пожалела его, а нарочно убила его совсем. Нет, как ни говорите, самая смерть ее — смерть гадкой женщины без религии. Прости меня Бог, но я не могу не ненавидеть память ее, глядя на погибель сына.

[¶11] “But how is he now?”

> Russian: — Но теперь как он?

[¶12] “It was a blessing from Providence for us—this Servian war. I’m old, and I don’t understand the rights and wrongs of it, but it’s come as a providential blessing to him. Of course for me, as his mother, it’s terrible; and what’s worse, they say, _ce n’est pas très bien vu à Pétersbourg_. But it can’t be helped! It was the one thing that could rouse him. Yashvin—a friend of his—he had lost all he had at cards and he was going to Servia. He came to see him and persuaded him to go. Now it’s an interest for him. Do please talk to him a little. I want to distract his mind. He’s so low-spirited. And as bad luck would have it, he has toothache too. But he’ll be delighted to see you. Please do talk to him; he’s walking up and down on that side.”

> Russian: — Это Бог нам помог — эта Сербская война. Я старый человек, ничего в этом не понимаю, но ему Бог это послал. Разумеется, мне, как матери, страшно; и главное, говорят, ce n’est pas très bien vu à Petersbourg. Но что же делать! Одно это могло его поднять. Яшвин — его приятель — он всё проиграл и собрался в Сербию. Он заехал к нему и уговорил его. Теперь это занимает его. Вы, пожалуйста, поговорите с ним, мне хочется его развлечь. Он так грустен. Да на беду еще у него зубы разболелись. А вам он будет очень рад. Пожалуйста, поговорите с ним, он ходит с этой стороны.

[¶13] Sergey Ivanovitch said he would be very glad to, and crossed over to the other side of the station.

> Russian: Сергей Иванович сказал, что он очень рад, и перешел на другую сторону поезда.

## 225. Part Eight · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225/#p-N

[¶0] In the slanting evening shadows cast by the baggage piled up on the platform, Vronsky in his long overcoat and slouch hat, with his hands in his pockets, strode up and down, like a wild beast in a cage, turning sharply after twenty paces. Sergey Ivanovitch fancied, as he approached him, that Vronsky saw him but was pretending not to see. This did not affect Sergey Ivanovitch in the slightest. He was above all personal considerations with Vronsky.

> Russian: В косой вечерней тени кулей, наваленных на платформе, Вронский в своем длинном пальто и надвинутой шляпе, с руками в карманах, ходил, как зверь в клетке, на двадцати шагах быстро поворачиваясь. Сергею Ивановичу, когда он подходил, показалось, что Вронский его видит, но притворяется невидящим. Сергею Ивановичу это было всё равно. Он стоял выше всяких личных счетов с Вронским.

[¶1] At that moment Sergey Ivanovitch looked upon Vronsky as a man taking an important part in a great cause, and Koznishev thought it his duty to encourage him and express his approval. He went up to him.

> Russian: В эту минуту Вронский в глазах Сергея Ивановича был важный деятель для великого дела, и Кознышев считал своим долгом поощрить его и одобрить. Он подошел к нему.

[¶2] Vronsky stood still, looked intently at him, recognized him, and going a few steps forward to meet him, shook hands with him very warmly.

> Russian: Вронский остановился, вгляделся, узнал и, сделав несколько шагов навстречу Сергею Ивановичу, крепко-крепко пожал его руку.

[¶3] “Possibly you didn’t wish to see me,” said Sergey Ivanovitch, “but couldn’t I be of use to you?”

> Russian: — Может быть, вы и не желали со мной видеться, — сказал Сергей Иваныч, — но не могу ли я вам быть полезным?

[¶4] “There’s no one I should less dislike seeing than you,” said Vronsky. “Excuse me; and there’s nothing in life for me to like.”

> Russian: — Ни с кем мне не может быть так мало неприятно видеться, как с вами, — сказал Вронский. — Извините меня. Приятного в жизни мне нет.

[¶5] “I quite understand, and I merely meant to offer you my services,” said Sergey Ivanovitch, scanning Vronsky’s face, full of unmistakable suffering. “Wouldn’t it be of use to you to have a letter to Ristitch—to Milan?”

> Russian: — Я понимаю и хотел предложить вам свои услуги, — сказал Сергей Иванович, вглядываясь в очевидно страдающее лицо Вронского. — Не нужно ли вам письмо к Ристичу, к Милану?

[¶6] “Oh, no!” Vronsky said, seeming to understand him with difficulty. “If you don’t mind, let’s walk on. It’s so stuffy among the carriages. A letter? No, thank you; to meet death one needs no letters of introduction. Nor for the Turks....” he said, with a smile that was merely of the lips. His eyes still kept their look of angry suffering.

> Russian: — О, нет! — как будто с трудом понимая, — сказал Вронский. — Если вам всё равно, то будемте ходить. В вагонах такая духота. Письмо? Нет, благодарю вас; для того чтоб умереть, не нужно рекомендаций. Нешто к Туркам... — сказал он, улыбнувшись одним ртом. Глаза продолжали иметь сердито-страдающее выражение.

[¶7] “Yes; but you might find it easier to get into relations, which are after all essential, with anyone prepared to see you. But that’s as you like. I was very glad to hear of your intention. There have been so many attacks made on the volunteers, and a man like you raises them in public estimation.”

> Russian: — Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения, которые всё-таки необходимы, с человеком приготовленным. Впрочем, как хотите. Я очень рад был услышать о вашем решении. И так уж столько нападков на добровольцев, что такой человек, как вы, поднимает их в общественном мнении.

[¶8] “My use as a man,” said Vronsky, “is that life’s worth nothing to me. And that I’ve enough bodily energy to cut my way into their ranks, and to trample on them or fall—I know that. I’m glad there’s something to give my life for, for it’s not simply useless but loathsome to me. Anyone’s welcome to it.” And his jaw twitched impatiently from the incessant gnawing toothache, that prevented him from even speaking with a natural expression.

> Russian: — Я, как человек, — сказал Вронский, — тем хорош, что жизнь для меня ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в каре и смять или лечь, — это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. — И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.

[¶9] “You will become another man, I predict,” said Sergey Ivanovitch, feeling touched. “To deliver one’s brother-men from bondage is an aim worth death and life. God grant you success outwardly—and inwardly peace,” he added, and he held out his hand. Vronsky warmly pressed his outstretched hand.

> Russian: — Вы возродитесь, предсказываю вам, — сказал Сергей Иванович, чувствуя себя тронутым. — Избавление своих братьев от ига есть цель, достойная и смерти и жизни. Дай вам Бог успеха внешнего, — и внутреннего мира, — прибавил он и протянул руку. Вронский крепко пожал протянутую руку Сергея Ивановича.

[¶10] “Yes, as a weapon I may be of some use. But as a man, I’m a wreck,” he jerked out.

> Russian: — Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь. — Но, как человек, я — развалина,— с расстановкой проговорил он.

[¶11] He could hardly speak for the throbbing ache in his strong teeth, that were like rows of ivory in his mouth. He was silent, and his eyes rested on the wheels of the tender, slowly and smoothly rolling along the rails.

> Russian: Щемящая боль крепкого зуба, наполнявшая слюною его рот, мешала ему говорить. Он замолк, вглядываясь в колеса медленно и гладко подкатывавшегося по рельсам тендера.

[¶12] And all at once a different pain, not an ache, but an inner trouble, that set his whole being in anguish, made him for an instant forget his toothache. As he glanced at the tender and the rails, under the influence of the conversation with a friend he had not met since his misfortune, he suddenly recalled _her_—that is, what was left of her when he had run like one distraught into the cloak room of the railway station—on the table, shamelessly sprawling out among strangers, the bloodstained body so lately full of life; the head unhurt dropping back with its weight of hair, and the curling tresses about the temples, and the exquisite face, with red, half-opened mouth, the strange, fixed expression, piteous on the lips and awful in the still open eyes, that seemed to utter that fearful phrase—that he would be sorry for it—that she had said when they were quarreling.

> Russian: И вдруг совершенно другая, не боль, а общая мучительная внутренняя неловкость заставила его забыть на мгновение боль зуба. При взгляде на тендер и на рельсы, под влиянием разговора с знакомым, с которым он не встречался после своего несчастия, ему вдруг вспомнилась она, то есть то, что оставалось еще от нее, когда он, как сумасшедший, вбежал в казарму железнодорожной станции: на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни; закинутая назад уцелевшая голова с своими тяжелыми косами и вьющимися волосами на висках, и на прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное, жалкое в губках и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение, как бы словами выговаривавшее то страшное слово — о том, что он раскается, — которое она во время ссоры сказала ему.

[¶13] And he tried to think of her as she was when he met her the first time, at a railway station too, mysterious, exquisite, loving, seeking and giving happiness, and not cruelly revengeful as he remembered her on that last moment. He tried to recall his best moments with her, but those moments were poisoned forever. He could only think of her as triumphant, successful in her menace of a wholly useless remorse never to be effaced. He lost all consciousness of toothache, and his face worked with sobs.

> Russian: И он старался вспомнить ее такою, какою она была тогда, когда он в первый раз встретил ее тоже на станции, таинственною, прелестной, любящею, ищущею и дающею счастье, а не жестоко-мстительною, какою она вспоминалась ему в последнюю минуту. Он старался вспоминать лучшие минуты с нею; но эти минуты были навсегда отравлены. Он помнил ее только торжествующую, свершившуюся угрозу никому ненужного, но неизгладимого раскаяния. Он перестал чувствовать боль зуба, и рыдания искривили его лицо.

[¶14] Passing twice up and down beside the baggage in silence and regaining his self-possession, he addressed Sergey Ivanovitch calmly:

> Russian: Пройдя молча два раза подле кулей и овладев собой, он спокойно обратился к Сергею Ивановичу.

[¶15] “You have had no telegrams since yesterday’s? Yes, driven back for a third time, but a decisive engagement expected for tomorrow.”

> Russian: — Вы не имели телеграммы после вчерашней? Да, разбиты в третий раз, но назавтра ожидается решительное сражение.

[¶16] And after talking a little more of King Milan’s proclamation, and the immense effect it might have, they parted, going to their carriages on hearing the second bell.

> Russian: И, поговорив еще о провозглашении королем Милана и об огромных последствиях, которые это может иметь, они разошлись по своим вагонам после второго звонка.

## 226. Part Eight · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/226/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/226/#p-N

[¶0] Sergey Ivanovitch had not telegraphed to his brother to send to meet him, as he did not know when he should be able to leave Moscow. Levin was not at home when Katavasov and Sergey Ivanovitch in a fly hired at the station drove up to the steps of the Pokrovskoe house, as black as Moors from the dust of the road. Kitty, sitting on the balcony with her father and sister, recognized her brother-in-law, and ran down to meet him.

> Russian: Не зная, когда ему можно будет выехать из Москвы. Сергей Иванович не телеграфировал брату, чтобы высылать за ним. Левина не было дома, когда Катавасов и Сергей Иванович на тарантасике, взятом на станции, запыленные как арапы, в 12-м часу дня подъехали к крыльцу Покровского дома. Кити, сидевшая на балконе с отцом и сестрой, узнала деверя и сбежала вниз встретить его.

[¶1] “What a shame not to have let us know,” she said, giving her hand to Sergey Ivanovitch, and putting her forehead up for him to kiss.

> Russian: — Как вам не совестно не дать знать, — сказала она, подавая руку Сергею Ивановичу и подставляя ему лоб.

[¶2] “We drove here capitally, and have not put you out,” answered Sergey Ivanovitch. “I’m so dirty. I’m afraid to touch you. I’ve been so busy, I didn’t know when I should be able to tear myself away. And so you’re still as ever enjoying your peaceful, quiet happiness,” he said, smiling, “out of the reach of the current in your peaceful backwater. Here’s our friend Fyodor Vassilievitch who has succeeded in getting here at last.”

> Russian: — Мы прекрасно доехали и вас не беспокоили, — отвечал Сергей Иванович. — Я так пылен, что боюсь дотронуться. Я был так занят, что и не знал, когда вырвусь. А вы по-старому, — сказал он улыбаясь, — наслаждаетесь тихим счастьем вне течений в своем тихом затоне. Вот и наш приятель Федор Васильич собрался наконец.

[¶3] “But I’m not a negro, I shall look like a human being when I wash,” said Katavasov in his jesting fashion, and he shook hands and smiled, his teeth flashing white in his black face.

> Russian: — Но я не негр, я вымоюсь — буду похож на человека, — сказал Катавасов с своею обычною шутливостию, подавая руку и улыбаясь особенно блестящими из-за черного лица зубами.

[¶4] “Kostya will be delighted. He has gone to his settlement. It’s time he should be home.”

> Russian: — Костя будет очень рад. Он пошел на хутор. Ему бы пора прийти.

[¶5] “Busy as ever with his farming. It really is a peaceful backwater,” said Katavasov; “while we in town think of nothing but the Servian war. Well, how does our friend look at it? He’s sure not to think like other people.” “Oh, I don’t know, like everybody else,” Kitty answered, a little embarrassed, looking round at Sergey Ivanovitch. “I’ll send to fetch him. Papa’s staying with us. He’s only just come home from abroad.”

> Russian: — Все занимается хозяйством. Вот именно в затоне, — сказал Катавасов. — А нам в городе, кроме Сербской войны, ничего не видно. Ну, как мой приятель относится? Верно, что-нибудь не как люди? — Да он так, ничего, как все, — несколько сконфуженно оглядываясь на Сергея Ивановича, отвечала Кити. — Так я пошлю за ним. А у нас папа гостит. Он недавно из-за границы приехал.

[¶6] And making arrangements to send for Levin and for the guests to wash, one in his room and the other in what had been Dolly’s, and giving orders for their luncheon, Kitty ran out onto the balcony, enjoying the freedom, and rapidity of movement, of which she had been deprived during the months of her pregnancy.

> Russian: И, распорядившись послать за Левиным и о том, чтобы провести запыленных гостей умываться, одного в кабинет, другого в большую Доллину комнату, и о завтраке гостям, она, пользуясь правом быстрых движений, которых она была лишена во время своей беременности, вбежала на балкон.

[¶7] “It’s Sergey Ivanovitch and Katavasov, a professor,” she said.

> Russian: — Это Сергей Ивановичи Катавасов, профессор, — сказала она.

[¶8] “Oh, that’s a bore in this heat,” said the prince.

> Russian: — Ох, в жар тяжело! — сказал князь.

[¶9] “No, papa, he’s very nice, and Kostya’s very fond of him,” Kitty said, with a deprecating smile, noticing the irony on her father’s face.

> Russian: — Нет, папа, он очень милый, и Костя его очень любит, — как будто упрашивая его о чем-то, улыбаясь сказала Кити, заметившая выражение насмешливости на лице отца.

[¶10] “Oh, I didn’t say anything.”

> Russian: — Да я ничего.

[¶11] “You go to them, darling,” said Kitty to her sister, “and entertain them. They saw Stiva at the station; he was quite well. And I must run to Mitya. As ill-luck would have it, I haven’t fed him since tea. He’s awake now, and sure to be screaming.” And feeling a rush of milk, she hurried to the nursery.

> Russian: — Ты поди, душенька, к ним, — обратилась Кити к сестре,— и займи их. Они видели Стиву на станции, он здоров. А я побегу к Мите. Как на беду, не кормила уж с самого чая. Он теперь проснулся и, верно, кричит. — И она, чувствуя прилив молока, скорым шагом пошла в детскую.

[¶12] This was not a mere guess; her connection with the child was still so close, that she could gauge by the flow of her milk his need of food, and knew for certain he was hungry.

> Russian: Действительно, она не то что угадала (связь ее с ребенком не была еще порвана), она верно узнала по приливу молока у себя недостаток пищи у него.

[¶13] She knew he was crying before she reached the nursery. And he was indeed crying. She heard him and hastened. But the faster she went, the louder he screamed. It was a fine healthy scream, hungry and impatient.

> Russian: Она знала, что он кричит, еще прежде, чем она подошла к детской. И действительно, он кричал. Она услышала его голос и прибавила шагу. Но чем скорее она шла, тем громче он кричал. Голос был хороший, здоровый, только голодный и нетерпеливый.

[¶14] “Has he been screaming long, nurse, very long?” said Kitty hurriedly, seating herself on a chair, and preparing to give the baby the breast. “But give me him quickly. Oh, nurse, how tiresome you are! There, tie the cap afterwards, do!”

> Russian: — Давно, няня, давно? — поспешно говорила Кити, садясь на стул и приготовляясь к кормлению. — Да дайте же мне его скорее. Ах, няня, какая вы скучная, ну, после чепчик завяжете!

[¶15] The baby’s greedy scream was passing into sobs.

> Russian: Ребенок надрывался от жадного крика.

[¶16] “But you can’t manage so, ma’am,” said Agafea Mihalovna, who was almost always to be found in the nursery. “He must be put straight. A-oo! a-oo!” she chanted over him, paying no attention to the mother.

> Russian: — Да нельзя же, матушка, — сказала Агафья Михайловна, почти всегда присутствовавшая в детской. — Надо в порядке его убрать. Агу, агу! — распевала она над ним, не обращая внимания на мать.

[¶17] The nurse brought the baby to his mother. Agafea Mihalovna followed him with a face dissolving with tenderness.

> Russian: Няня понесла ребенка к матери. Агафья Михайловна шла за ним с распустившимся от нежности лицом.

[¶18] “He knows me, he knows me. In God’s faith, Katerina Alexandrovna, ma’am, he knew me!” Agafea Mihalovna cried above the baby’s screams.

> Russian: — Знает, знает. Вот верьте Богу, матушка Катерина Александровна, узнал меня! — перекрикивала Агафья Михайловна ребенка.

[¶19] But Kitty did not hear her words. Her impatience kept growing, like the baby’s.

> Russian: Но Кити не слушала ее слов. Ее нетерпение шло так же возрастая, как и нетерпение ребенка.

[¶20] Their impatience hindered things for a while. The baby could not get hold of the breast right, and was furious.

> Russian: От нетерпения дело долго не могло уладиться. Ребенок хватал не то, что надо, и сердился.

[¶21] At last, after despairing, breathless screaming, and vain sucking, things went right, and mother and child felt simultaneously soothed, and both subsided into calm.

> Russian: Наконец, после отчаянного задыхающегося вскрика, пустого захлебывания, дело уладилось, и мать и ребенок одновременно почувствовали себя успокоенными, и оба затихли.

[¶22] “But poor darling, he’s all in perspiration!” said Kitty in a whisper, touching the baby. “What makes you think he knows you?” she added, with a sidelong glance at the baby’s eyes, that peered roguishly, as she fancied, from under his cap, at his rhythmically puffing cheeks, and the little red-palmed hand he was waving.

> Russian: — Однако и он, бедняжка, весь в поту, — шопотом сказала Кити, ощупывая ребенка. — Вы почему же думаете, что он узнает? — прибавила она, косясь на плутовски, как ей казалось, смотревшие из-под надвинувшегося чепчика глаза ребенка, на равномерно отдувавшиеся щечки и на его ручку с красною ладонью, которою он выделывал кругообразные движения.

[¶23] “Impossible! If he knew anyone, he would have known me,” said Kitty, in response to Agafea Mihalovna’s statement, and she smiled.

> Russian: — Не может быть! Уж если б узнавал, так меня бы узнал, — сказала Кити на утверждение Агафьи Михайловны и улыбнулась.

[¶24] She smiled because, though she said he could not know her, in her heart she was sure that he knew not merely Agafea Mihalovna, but that he knew and understood everything, and knew and understood a great deal too that no one else knew, and that she, his mother, had learned and come to understand only through him. To Agafea Mihalovna, to the nurse, to his grandfather, to his father even, Mitya was a living being, requiring only material care, but for his mother he had long been a moral being, with whom there had been a whole series of spiritual relations already.

> Russian: Она улыбалась тому, что, хотя она и говорила, что он не может узнавать, сердцем она знала, что не только он узнает Агафью Михайловну, но что он всё знает и понимает, и знает и понимает еще много такого, чего никто не знает, и что она, мать, сама узнала и стала понимать только благодаря ему. Для Агафьи Михайловны, для няни, для деда, для отца даже Митя был живое существо, требующее за собой только материального ухода; но для матери он уже давно был нравственное существо, с которым уже была целая история духовных отношений.

[¶25] “When he wakes up, please God, you shall see for yourself. Then when I do like this, he simply beams on me, the darling! Simply beams like a sunny day!” said Agafea Mihalovna.

> Russian: — А вот проснется, Бог даст, сами увидите. Как вот этак сделаю, он так и просияет, голубчик. Так и просияет, как денек ясный, — говорила Агафья Михайловна.

[¶26] “Well, well; then we shall see,” whispered Kitty. “But now go away, he’s going to sleep.”

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо, тогда увидим, — прошептала Кити. — Теперь идите, он засыпает.

## 227. Part Eight · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227/#p-N

[¶0] Agafea Mihalovna went out on tiptoe; the nurse let down the blind, chased a fly out from under the muslin canopy of the crib, and a bumblebee struggling on the window-frame, and sat down waving a faded branch of birch over the mother and the baby.

> Russian: Агафья Михайловна вышла на цыпочках; няня спустила стору, выгнала мух из-под кисейного полога кроватки и шершня, бившегося о стекла рамы, и села, махая березовою вянущею веткой над матерью и ребенком.

[¶1] “How hot it is! if God would send a drop of rain,” she said.

> Russian: — Жара-то, жара! хоть бы Бог дождичка дал, — проговорила она.

[¶2] “Yes, yes, sh—sh—sh——” was all Kitty answered, rocking a little, and tenderly squeezing the plump little arm, with rolls of fat at the wrist, which Mitya still waved feebly as he opened and shut his eyes. That hand worried Kitty; she longed to kiss the little hand, but was afraid to for fear of waking the baby. At last the little hand ceased waving, and the eyes closed. Only from time to time, as he went on sucking, the baby raised his long, curly eyelashes and peeped at his mother with wet eyes, that looked black in the twilight. The nurse had left off fanning, and was dozing. From above came the peals of the old prince’s voice, and the chuckle of Katavasov.

> Russian: — Да, да, ш-ш-ш... — только отвечала Кити, слегка покачиваясь и нежно прижимая как будто перетянутую в кисти ниточкой пухлую ручку, которою Митя всё слабо махал, то закрывая, то открывая глазки. Эта ручка смущала Кити: ей хотелось поцеловать эту ручку, но она боялась сделать это, чтобы не разбудить ребенка. Ручка наконец перестала двигаться, и глаза закрылись. Только изредка, продолжая свое дело, ребенок, приподнимая свои длинные загнутые ресницы, взглядывал на мать в полусвете казавшимися черными, влажными глазами. Няня перестала махать и задремала. Сверху послышался раскат голоса старого князя и хохот Катавасова.

[¶3] “They have got into talk without me,” thought Kitty, “but still it’s vexing that Kostya’s out. He’s sure to have gone to the bee-house again. Though it’s a pity he’s there so often, still I’m glad. It distracts his mind. He’s become altogether happier and better now than in the spring. He used to be so gloomy and worried that I felt frightened for him. And how absurd he is!” she whispered, smiling.

> Russian: «Верно, разговорились без меня, — думала Кити,— а всё-таки досадно, что Кости нет. Верно, опять зашел на пчельник. Хоть и грустно, что он часто бывает там, я всё-таки рада. Это развлекает его. Теперь он стал всё веселее и лучше, чем весною». «А то он так был мрачен и так мучался, что мне становилось страшно за него. И какой он смешной!» прошептала она улыбаясь.

[¶4] She knew what worried her husband. It was his unbelief. Although, if she had been asked whether she supposed that in the future life, if he did not believe, he would be damned, she would have had to admit that he would be damned, his unbelief did not cause her unhappiness. And she, confessing that for an unbeliever there can be no salvation, and loving her husband’s soul more than anything in the world, thought with a smile of his unbelief, and told herself that he was absurd.

> Russian: Она знала, чтò мучало ее мужа. Это было его неверие. Несмотря на то, что, если бы у нее спросили, полагает ли она, что в будущей жизни он, если не поверит, будет погублен, она бы должна была согласиться, что он будет погублен, — его неверие не делало ее несчастья; и она, признававшая то, что для неверующего не может быть спасения, и любя более всего на свете душу своего мужа, с улыбкой думала о его неверии и говорила сама себе, что он смешной.

[¶5] “What does he keep reading philosophy of some sort for all this year?” she wondered. “If it’s all written in those books, he can understand them. If it’s all wrong, why does he read them? He says himself that he would like to believe. Then why is it he doesn’t believe? Surely from his thinking so much? And he thinks so much from being solitary. He’s always alone, alone. He can’t talk about it all to us. I fancy he’ll be glad of these visitors, especially Katavasov. He likes discussions with them,” she thought, and passed instantly to the consideration of where it would be more convenient to put Katavasov, to sleep alone or to share Sergey Ivanovitch’s room. And then an idea suddenly struck her, which made her shudder and even disturb Mitya, who glanced severely at her. “I do believe the laundress hasn’t sent the washing yet, and all the best sheets are in use. If I don’t see to it, Agafea Mihalovna will give Sergey Ivanovitch the wrong sheets,” and at the very idea of this the blood rushed to Kitty’s face.

> Russian: «Для чего он целый год всё читает философии какие-то? — думала она. — Если это всё написано в этих книгах, то он может понять их. Если же неправда там, то зачем их читать? Он сам говорит, что желал бы верить. Так отчего ж он не верит? Верно, оттого, что много думает? А много думает от уединения. Всё один, один. С нами нельзя ему всего говорить. Я думаю, гости эти будут приятны ему, особенно Катавасов. Он любит рассуждать с ним», подумала она и тотчас же перенеслась мыслью к тому, где удобнее положить спать Катавасова, — отдельно или вместе с Сергеем Иванычем. И тут ей вдруг пришла мысль, заставившая ее вздрогнуть от волнения и даже встревожить Митю, который за это строго взглянул на нее. «Прачка, кажется, не приносила еще белья, а для гостей постельное белье всё в расходе. Если не распорядиться, то Агафья Михайловна подаст Сергею Иванычу стеленное белье», и при одной мысли об этом кровь бросилась в лицо Кити.

[¶6] “Yes, I will arrange it,” she decided, and going back to her former thoughts, she remembered that some spiritual question of importance had been interrupted, and she began to recall what. “Yes, Kostya, an unbeliever,” she thought again with a smile.

> Russian: «Да, я распоряжусь», решила она и, возвращаясь к прежним мыслям, вспомнила, что что-то важное душевное было не додумано еще, и она стала вспоминать, чтò. «Да, Костя неверующий», опять с улыбкой вспомнила она.

[¶7] “Well, an unbeliever then! Better let him always be one than like Madame Stahl, or what I tried to be in those days abroad. No, he won’t ever sham anything.”

> Russian: «Ну, неверующий! Лучше пускай он будет всегда такой, чем как мадам Шталь, или какою я хотела быть тогда за границей. Нет, он уже не станет притворяться».

[¶8] And a recent instance of his goodness rose vividly to her mind. A fortnight ago a penitent letter had come from Stepan Arkadyevitch to Dolly. He besought her to save his honor, to sell her estate to pay his debts. Dolly was in despair, she detested her husband, despised him, pitied him, resolved on a separation, resolved to refuse, but ended by agreeing to sell part of her property. After that, with an irrepressible smile of tenderness, Kitty recalled her husband’s shamefaced embarrassment, his repeated awkward efforts to approach the subject, and how at last, having thought of the one means of helping Dolly without wounding her pride, he had suggested to Kitty—what had not occurred to her before—that she should give up her share of the property.

> Russian: И недавняя черта его доброты живо возникала пред ней. Две недели тому назад было получено кающееся письмо Степана Аркадьича к Долли. Он умолял ее спасти его честь, продать ее имение, чтобы заплатить его долги. Долли была в отчаяньи, ненавидела мужа, презирала, жалела, решалась развестись, отказать, но кончила тем, что согласилась продать часть своего имения. После этого Кити с невольною улыбкой умиления вспомнила сконфуженность своего мужа, его неоднократные неловкие подходы к занимавшему его делу, и как он наконец, придумав одно единственное средство, не оскорбив, помочь Долли, предложил Кити отдать ей свою часть именья, о чем она прежде не догадалась.

[¶9] “He an unbeliever indeed! With his heart, his dread of offending anyone, even a child! Everything for others, nothing for himself. Sergey Ivanovitch simply considers it as Kostya’s duty to be his steward. And it’s the same with his sister. Now Dolly and her children are under his guardianship; all these peasants who come to him every day, as though he were bound to be at their service.”

> Russian: «Какой же он неверующий? С его сердцем, с этим страхом огорчить кого-нибудь, даже ребенка! Всё для других, ничего для себя. Сергей Иванович так и думает, что это обязанность Кости — быть его приказчиком. Тоже и сестра. Теперь Долли с детьми на его опеке. Все эти мужики, которые каждый день приходят к нему, как будто он обязан им служить».

[¶10] “Yes, only be like your father, only like him,” she said, handing Mitya over to the nurse, and putting her lips to his cheek.

> Russian: «Да, только будь таким, как твой отец, только таким», проговорила она, передавая Митю няне и притрогиваясь губой к его щечке.

## 228. Part Eight · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/228/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/228/#p-N

[¶0] Ever since, by his beloved brother’s deathbed, Levin had first glanced into the questions of life and death in the light of these new convictions, as he called them, which had during the period from his twentieth to his thirty-fourth year imperceptibly replaced his childish and youthful beliefs—he had been stricken with horror, not so much of death, as of life, without any knowledge of whence, and why, and how, and what it was. The physical organization, its decay, the indestructibility of matter, the law of the conservation of energy, evolution, were the words which usurped the place of his old belief. These words and the ideas associated with them were very well for intellectual purposes. But for life they yielded nothing, and Levin felt suddenly like a man who has changed his warm fur cloak for a muslin garment, and going for the first time into the frost is immediately convinced, not by reason, but by his whole nature that he is as good as naked, and that he must infallibly perish miserably.

> Russian: С той минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин в первый раз взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь те новые, как он называл их, убеждения, которые незаметно для него, в период от двадцати до тридцати четырех лет, заменили его детские и юношеские верования, — он ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое. Организм, разрушение его, неистребимость материи, закон сохранения силы, развитие — были те слова, которые заменили ему прежнюю веру. Слова эти и связанные с ними понятия были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую шубу на кисейную одежду и который в первый раз на морозе несомненно, не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он всё равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.

[¶1] From that moment, though he did not distinctly face it, and still went on living as before, Levin had never lost this sense of terror at his lack of knowledge.

> Russian: С той минуты, хотя и не отдавая себе в том отчета и продолжая жить по-прежнему, Левин не переставал чувствовать этот страх за свое незнание.

[¶2] He vaguely felt, too, that what he called his new convictions were not merely lack of knowledge, but that they were part of a whole order of ideas, in which no knowledge of what he needed was possible.

> Russian: Кроме того, он смутно чувствовал, что то, что он называл своими убеждениями, было не только незнание, но что это был такой склад мысли, при котором невозможно было знание того, что ему нужно было.

[¶3] At first, marriage, with the new joys and duties bound up with it, had completely crowded out these thoughts. But of late, while he was staying in Moscow after his wife’s confinement, with nothing to do, the question that clamored for solution had more and more often, more and more insistently, haunted Levin’s mind.

> Russian: Первое время женитьба, новые радости и обязанности, узнанные им, совершенно заглушили эти мысли; но в последнее время, после родов жены, когда он жил в Москве без дела, Левину всё чаще и чаще, настоятельнее и настоятельнее стал представляться требовавший разрешения вопрос.

[¶4] The question was summed up for him thus: “If I do not accept the answers Christianity gives to the problems of my life, what answers do I accept?” And in the whole arsenal of his convictions, so far from finding any satisfactory answers, he was utterly unable to find anything at all like an answer.

> Russian: Вопрос для него состоял в следующем: «если я не признаю тех ответов, которые дает христианство на вопросы моей жизни, то какие я признаю ответы?» И он никак не мог найти во всем арсенале своих убеждений не только каких-нибудь ответов, но ничего похожего на ответ.

[¶5] He was in the position of a man seeking food in toy shops and tool shops.

> Russian: Он был в положении человека, отыскивающего пищу в игрушечных и оружейных лавках.

[¶6] Instinctively, unconsciously, with every book, with every conversation, with every man he met, he was on the lookout for light on these questions and their solution.

> Russian: Невольно, бессознательно для себя, он теперь во всякой книге, во всяком разговоре, во всяком человеке искал отношения к этим вопросам и разрешения их.

[¶7] What puzzled and distracted him above everything was that the majority of men of his age and circle had, like him, exchanged their old beliefs for the same new convictions, and yet saw nothing to lament in this, and were perfectly satisfied and serene. So that, apart from the principal question, Levin was tortured by other questions too. Were these people sincere? he asked himself, or were they playing a part? or was it that they understood the answers science gave to these problems in some different, clearer sense than he did? And he assiduously studied both these men’s opinions and the books which treated of these scientific explanations.

> Russian: Более всего его при этом изумляло и расстраивало то, что большинство людей его круга и возраста, заменив, как и он, прежние верования такими же, как и он, новыми убеждениями, не видели в этом никакой беды и были совершенно довольны и спокойны. Так что, кроме главного вопроса, Левина мучали еще другие вопросы: искренни ли эти люди? не притворяются ли они? или не иначе ли как-нибудь, яснее, чем он, понимают они те ответы, которые дает наука на занимающие его вопросы? И он старательно изучал и мнения этих людей и книги, которые выражали эти ответы.

[¶8] One fact he had found out since these questions had engrossed his mind, was that he had been quite wrong in supposing from the recollections of the circle of his young days at college, that religion had outlived its day, and that it was now practically non-existent. All the people nearest to him who were good in their lives were believers. The old prince, and Lvov, whom he liked so much, and Sergey Ivanovitch, and all the women believed, and his wife believed as simply as he had believed in his earliest childhood, and ninety-nine hundredths of the Russian people, all the working people for whose life he felt the deepest respect, believed.

> Russian: Одно, что он нашел с тех пор, как вопросы эти стали занимать его, было то, что он ошибался, предполагая по воспоминаниям своего юношеского, университетского круга, что религия уж отжила свое время и что ее более не существует. Все хорошие по жизни близкие ему люди верили. И старый князь, и Львов, так полюбившийся ему, и Сергей Иваныч, и все женщины верили, и жена его верила так, как он верил в первом детстве, и девяносто девять сотых русского народа, весь тот народ, жизнь которого внушала ему наибольшее уважение, верили.

[¶9] Another fact of which he became convinced, after reading many scientific books, was that the men who shared his views had no other construction to put on them, and that they gave no explanation of the questions which he felt he could not live without answering, but simply ignored their existence and attempted to explain other questions of no possible interest to him, such as the evolution of organisms, the materialistic theory of consciousness, and so forth.

> Russian: Другое было то, что, прочтя много книг, он убедился, что люди, разделявшие с ним одинаковые воззрения, ничего другого не подразумевали под ними и что они, ничего не объясняя, только отрицали те вопросы, без ответа на которые он чувствовал, что не мог жить, а старались разрешить совершенно другие, не могущие интересовать его вопросы, как, например, о развитии организмов, о механическом объяснении души и т. п.

[¶10] Moreover, during his wife’s confinement, something had happened that seemed extraordinary to him. He, an unbeliever, had fallen into praying, and at the moment he prayed, he believed. But that moment had passed, and he could not make his state of mind at that moment fit into the rest of his life.

> Russian: Кроме того, во время родов жены с ним случилось необыкновенное для него событие. Он, неверующий, стал молиться и в ту минуту, как молился, верил. Но прошла эта минута, и он не мог дать этому тогдашнему настроению никакого места в своей жизни.

[¶11] He could not admit that at that moment he knew the truth, and that now he was wrong; for as soon as he began thinking calmly about it, it all fell to pieces. He could not admit that he was mistaken then, for his spiritual condition then was precious to him, and to admit that it was a proof of weakness would have been to desecrate those moments. He was miserably divided against himself, and strained all his spiritual forces to the utmost to escape from this condition.

> Russian: Он не мог признать, что он тогда знал правду, а теперь ошибается, потому что, как только он начинал думать спокойно об этом, всё распадалось вдребезги; не мог и признать того, что он тогда ошибался, потому что дорожил тогдашним душевным настроением, а признавая его данью слабости, он бы осквернял те минуты. Он был в мучительном разладе с самим собою и напрягал все душевные силы, чтобы выйти из него.

## 229. Part Eight · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229/#p-N

[¶0] These doubts fretted and harassed him, growing weaker or stronger from time to time, but never leaving him. He read and thought, and the more he read and the more he thought, the further he felt from the aim he was pursuing.

> Russian: Мысли эти томили и мучали его то слабее, то сильнее, но никогда не покидали его. Он читал и думал, и чем больше он читал и думал, тем дальше чувствовал себя от преследуемой им цели.

[¶1] Of late in Moscow and in the country, since he had become convinced that he would find no solution in the materialists, he had read and re-read thoroughly Plato, Spinoza, Kant, Schelling, Hegel, and Schopenhauer, the philosophers who gave a non-materialistic explanation of life.

> Russian: В последнее время в Москве и в деревне, убедившись, что в материалистах он не найдет ответа, он перечитал и вновь прочел и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауера, тех философов, которые не материалистически объясняли жизнь.

[¶2] Their ideas seemed to him fruitful when he was reading or was himself seeking arguments to refute other theories, especially those of the materialists; but as soon as he began to read or sought for himself a solution of problems, the same thing always happened. As long as he followed the fixed definition of obscure words such as _spirit, will, freedom, essence,_ purposely letting himself go into the snare of words the philosophers set for him, he seemed to comprehend something. But he had only to forget the artificial train of reasoning, and to turn from life itself to what had satisfied him while thinking in accordance with the fixed definitions, and all this artificial edifice fell to pieces at once like a house of cards, and it became clear that the edifice had been built up out of those transposed words, apart from anything in life more important than reason.

> Russian: Мысли казались ему плодотворны, когда он или читал или сам придумывал опровержения против других учений, в особенности против материалистического; но как только он читал или сам придумывал разрешение вопросов, так всегда повторялось одно и то же. Следуя данному определению неясных слов, как дух, воля, свобода, субстанция, нарочно вдаваясь в ту ловушку слов, которую ставили ему философы или он сам себе, он начинал как будто что-то понимать. Но стоило забыть искусственный ход мысли и из жизни вернуться к тому, что удовлетворяло, когда он думал, следуя данной нити, — и вдруг вся эта искусственная постройка заваливалась, как карточный дом, и ясно было, что постройка была сделана из тех же перестановленных слов, независимо от чего-то более важного в жизни, чем разум.

[¶3] At one time, reading Schopenhauer, he put in place of his _will_ the word _love_, and for a couple of days this new philosophy charmed him, till he removed a little away from it. But then, when he turned from life itself to glance at it again, it fell away too, and proved to be the same muslin garment with no warmth in it.

> Russian: Одно время, читая Шопенгауера, он подставил на место его воли — любовь, и эта новая философия дня на два, пока он не отстранился от нее, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни взглянул на нее, и оказалась кисейною, негреющею одеждой.

[¶4] His brother Sergey Ivanovitch advised him to read the theological works of Homiakov. Levin read the second volume of Homiakov’s works, and in spite of the elegant, epigrammatic, argumentative style which at first repelled him, he was impressed by the doctrine of the church he found in them. He was struck at first by the idea that the apprehension of divine truths had not been vouchsafed to man, but to a corporation of men bound together by love—to the church. What delighted him was the thought how much easier it was to believe in a still existing living church, embracing all the beliefs of men, and having God at its head, and therefore holy and infallible, and from it to accept the faith in God, in the creation, the fall, the redemption, than to begin with God, a mysterious, far-away God, the creation, etc. But afterwards, on reading a Catholic writer’s history of the church, and then a Greek orthodox writer’s history of the church, and seeing that the two churches, in their very conception infallible, each deny the authority of the other, Homiakov’s doctrine of the church lost all its charm for him, and this edifice crumbled into dust like the philosophers’ edifices.

> Russian: Брат Сергей Иванович посоветовал ему прочесть богословские сочинения Хомякова. Левин прочел второй том сочинений Хомякова и, несмотря на оттолкнувший его сначала полемический, элегантный и остроумный тон, был поражен в них учением о церкви. Его поразила сначала мысль о том, что постижение божественных истин не дано человеку, но дано совокупности людей, соединенных любовью, — Церкви. Его обрадовала мысль о том, как легче было поверить в существующую, теперь живущую церковь, составляющую все верования людей, имеющую во главе Бога и потому святую и непогрешимую, от нее уже принять верования в Бога, в творение, в падение, в искупление, чем начинать с Бога, далекого, таинственного Бога, творения и т. д. Но, прочтя потом историю церкви католического писателя и историю церкви православного писателя и увидав, что обе церкви, непогрешимые по сущности своей, отрицают одна другую, он разочаровался и в Хомяковском учении о церкви, и это здание рассыпалось таким же прахом, как и философские постройки.

[¶5] All that spring he was not himself, and went through fearful moments of horror.

> Russian: Всю эту весну он был не свой человек и пережил ужасные минуты.

[¶6] “Without knowing what I am and why I am here, life’s impossible; and that I can’t know, and so I can’t live,” Levin said to himself.

> Russian: «Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно, нельзя жить», говорил себе Левин.

[¶7] “In infinite time, in infinite matter, in infinite space, is formed a bubble-organism, and that bubble lasts a while and bursts, and that bubble is Me.”

> Russian: «В бесконечном времени, в бесконечности материи, в бесконечном пространстве выделяется пузырек-организм, и пузырек этот подержится и лопнет, и пузырек этот — я»

[¶8] It was an agonizing error, but it was the sole logical result of ages of human thought in that direction.

> Russian: Это была мучительная неправда, но это был единственный, последний результат вековых трудов мысли человеческой в этом направлении.

[¶9] This was the ultimate belief on which all the systems elaborated by human thought in almost all their ramifications rested. It was the prevalent conviction, and of all other explanations Levin had unconsciously, not knowing when or how, chosen it, as anyway the clearest, and made it his own.

> Russian: Это было то последнее верование, на котором строились все, почти во всех отраслях, изыскания человеческой мысли. Это было царствующее убеждение, и Левин из всех других объяснений, как всё-таки более ясное, невольно, сам не зная когда а как, усвоил именно это.

[¶10] But it was not merely a falsehood, it was the cruel jeer of some wicked power, some evil, hateful power, to whom one could not submit.

> Russian: Но это не только была неправда, это была жестокая насмешка какой-то злой силы, злой, противной и такой, которой нельзя было подчиняться.

[¶11] He must escape from this power. And the means of escape every man had in his own hands. He had but to cut short this dependence on evil. And there was one means—death.

> Russian: Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в руках каждого. Надо было прекратить эту зависимость от зла. И было одно средство — смерть.

[¶12] And Levin, a happy father and husband, in perfect health, was several times so near suicide that he hid the cord that he might not be tempted to hang himself, and was afraid to go out with his gun for fear of shooting himself.

> Russian: И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.

[¶13] But Levin did not shoot himself, and did not hang himself; he went on living.

> Russian: Но Левин не застрелился и не повесился и продолжал жить.

## 230. Part Eight · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/230/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/230/#p-N

[¶0] When Levin thought what he was and what he was living for, he could find no answer to the questions and was reduced to despair, but he left off questioning himself about it. It seemed as though he knew both what he was and for what he was living, for he acted and lived resolutely and without hesitation. Indeed, in these latter days he was far more decided and unhesitating in life than he had ever been.

> Russian: Когда Левин думал о том, что он такое и для чего он живет, он не находил ответа и приходил в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал и что он такое и для чего он живет, потому что твердо и определенно действовал и жил; даже в это последнее время он гораздо тверже и определеннее жил, чем прежде.

[¶1] When he went back to the country at the beginning of June, he went back also to his usual pursuits. The management of the estate, his relations with the peasants and the neighbors, the care of his household, the management of his sister’s and brother’s property, of which he had the direction, his relations with his wife and kindred, the care of his child, and the new bee-keeping hobby he had taken up that spring, filled all his time.

> Russian: Вернувшись в начале июня в деревню, он вернулся и к своим обычным занятиям. Хозяйство сельское, отношения с мужиками и соседями, домашнее хозяйство, дела сестры и брата, которые были у него на руках, отношения с женою, родными, заботы о ребенке, новая пчелиная охота, которою он увлекся с нынешней весны, занимали всё его время.

[¶2] These things occupied him now, not because he justified them to himself by any sort of general principles, as he had done in former days; on the contrary, disappointed by the failure of his former efforts for the general welfare, and too much occupied with his own thought and the mass of business with which he was burdened from all sides, he had completely given up thinking of the general good, and he busied himself with all this work simply because it seemed to him that he must do what he was doing—that he could not do otherwise. In former days—almost from childhood, and increasingly up to full manhood—when he had tried to do anything that would be good for all, for humanity, for Russia, for the whole village, he had noticed that the idea of it had been pleasant, but the work itself had always been incoherent, that then he had never had a full conviction of its absolute necessity, and that the work that had begun by seeming so great, had grown less and less, till it vanished into nothing. But now, since his marriage, when he had begun to confine himself more and more to living for himself, though he experienced no delight at all at the thought of the work he was doing, he felt a complete conviction of its necessity, saw that it succeeded far better than in old days, and that it kept on growing more and more.

> Russian: Дела эти занимали его не потому, чтоб он оправдывал их для себя какими-нибудь общими взглядами, как он это делывал прежде; напротив, теперь, с одной стороны, разочаровавшись неудачей прежних предприятий для общей пользы, с другой стороны, слишком занятый своими мыслями и самым количеством дел, которые со всех сторон наваливались на него, он совершенно оставил всякие соображения об общей пользе, и дела эти занимали его только потому, что ему казалось, что он должен был делать то, что он делал, — что он не мог иначе. Прежде (это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал, что мысли об этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в том, что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.

[¶3] Now, involuntarily it seemed, he cut more and more deeply into the soil like a plough, so that he could not be drawn out without turning aside the furrow.

> Russian: Теперь он, точно против воли, всё глубже и глубже врезывался в землю, как плуг, так что уж и не мог выбраться, не отворотив борозды.

[¶4] To live the same family life as his father and forefathers—that is, in the same condition of culture—and to bring up his children in the same, was incontestably necessary. It was as necessary as dining when one was hungry. And to do this, just as it was necessary to cook dinner, it was necessary to keep the mechanism of agriculture at Pokrovskoe going so as to yield an income. Just as incontestably as it was necessary to repay a debt was it necessary to keep the property in such a condition that his son, when he received it as a heritage, would say “thank you” to his father as Levin had said “thank you” to his grandfather for all he built and planted. And to do this it was necessary to look after the land himself, not to let it, and to breed cattle, manure the fields, and plant timber.

> Russian: Жить семье так, как привыкли жить отцы и деды, то есть в тех же условиях образования и в тех же воспитывать детей, было несомненно нужно. Это было так же нужно, как обедать, когда есть хочется; и для этого так же нужно, как приготовить обед, нужно было вести хозяйственную машину в Покровском так, чтобы были доходы. Так же несомненно, как нужно отдать долг, нужно было держать родовую землю в таком положении, чтобы сын, получив ее в наследство, сказал так же спасибо отцу, как Левин говорил спасибо деду за всё то, что он настроил и насадил. И для этого нужно было не отдавать землю внаймы, а самому хозяйничать, держать скотину, навозить поля, сажать леса.

[¶5] It was impossible not to look after the affairs of Sergey Ivanovitch, of his sister, of the peasants who came to him for advice and were accustomed to do so—as impossible as to fling down a child one is carrying in one’s arms. It was necessary to look after the comfort of his sister-in-law and her children, and of his wife and baby, and it was impossible not to spend with them at least a short time each day.

> Russian: Нельзя было не делать дел Сергея Ивановича, сестры, всех мужиков, ходивших за советами и привыкших к этому, как нельзя бросить ребенка, которого держишь уже на руках. Нужно было позаботиться об удобствах приглашенной свояченицы с детьми и жены с ребенком, и нельзя было не быть с ними хоть малую часть дня.

[¶6] And all this, together with shooting and his new bee-keeping, filled up the whole of Levin’s life, which had no meaning at all for him, when he began to think.

> Russian: И всё это вместе с охотой за дичью и новой пчелиной охотой наполняло всю ту жизнь Левина, которая не имела для него никакого смысла, когда он думал.

[¶7] But besides knowing thoroughly what he had to do, Levin knew in just the same way _how_ he had to do it all, and what was more important than the rest.

> Russian: Но кроме того, что Левин твердо знал, чтò ему надо делать, он точно так же знал, как ему надо всё это делать и какое дело важнее другого.

[¶8] He knew he must hire laborers as cheaply as possible; but to hire men under bond, paying them in advance at less than the current rate of wages, was what he must not do, even though it was very profitable. Selling straw to the peasants in times of scarcity of provender was what he might do, even though he felt sorry for them; but the tavern and the pothouse must be put down, though they were a source of income. Felling timber must be punished as severely as possible, but he could not exact forfeits for cattle being driven onto his fields; and though it annoyed the keeper and made the peasants not afraid to graze their cattle on his land, he could not keep their cattle as a punishment.

> Russian: Он знал, что нанимать рабочих надо было как можно дешевле; но брать в кабалу их, давая вперед деньги, дешевле, чем они стоят, не надо было, хотя это и было очень выгодно. Продавать в бескормицу мужикам солому можно было, хотя и жалко было их; но постоялый двор и питейный, хотя они и доставляли доход, надо было уничтожить. За порубку лесов надо было взыскивать сколь возможно строже, но за загнанную скотину нельзя было брать штрафов, и хотя это и огорчало караульщиков и уничтожало страх, нельзя было не отпускать загнанную скотину.

[¶9] To Pyotr, who was paying a money-lender ten per cent. a month, he must lend a sum of money to set him free. But he could not let off peasants who did not pay their rent, nor let them fall into arrears. It was impossible to overlook the bailiff’s not having mown the meadows and letting the hay spoil; and it was equally impossible to mow those acres where a young copse had been planted. It was impossible to excuse a laborer who had gone home in the busy season because his father was dying, however sorry he might feel for him, and he must subtract from his pay those costly months of idleness. But it was impossible not to allow monthly rations to the old servants who were of no use for anything.

> Russian: Петру, платившему ростовщику десять процентов в месяц, нужно было дать взаймы, чтобы выкупить его; но нельзя было спустить и отсрочить оброк мужикам-неплателыцикам. Нельзя было пропустить приказчику то, что лужок не был скошен и трава пропала задаром; но нельзя было и косить восемьдесят десятин, на которых был посажен молодой лес. Нельзя было простить работнику, ушедшему в рабочую пору домой потому, что у него отец умер, как ни жалко было его, и надо было расчесть его дешевле за прогульные дорогие месяцы; но нельзя было и не выдавать месячины старым, ни на что не нужным дворовым.

[¶10] Levin knew that when he got home he must first of all go to his wife, who was unwell, and that the peasants who had been waiting for three hours to see him could wait a little longer. He knew too that, regardless of all the pleasure he felt in taking a swarm, he must forego that pleasure, and leave the old man to see to the bees alone, while he talked to the peasants who had come after him to the bee-house.

> Russian: Левин знал тоже, что, возвращаясь домой, надо было прежде всего итти к жене, которая была нездорова; а мужикам, дожидавшимся его уже три часа, можно было еще подождать; и знал, что несмотря на всё удовольствие, испытываемое им при сажании роя, надо было лишиться этого удовольствия и, предоставив старику без себя сажать рой, пойти толковать с мужиками, нашедшими его на пчельнике.

[¶11] Whether he were acting rightly or wrongly he did not know, and far from trying to prove that he was, nowadays he avoided all thought or talk about it.

> Russian: Хорошо ли, дурно ли он поступал, он не знал и не только не стал бы теперь доказывать, но избегал разговоров и мыслей об этом.

[¶12] Reasoning had brought him to doubt, and prevented him from seeing what he ought to do and what he ought not. When he did not think, but simply lived, he was continually aware of the presence of an infallible judge in his soul, determining which of two possible courses of action was the better and which was the worse, and as soon as he did not act rightly, he was at once aware of it.

> Russian: Рассуждения приводили его в сомнения и мешали ему видеть, чтò должно и чтò не должно. Когда же он не думал, а жил, он не переставая чувствовал в душе своей присутствие непогрешимого судьи, решавшего, который из двух возможных поступков лучше и который хуже; и как только он поступал не так, как надо, он тотчас же чувствовал это.

[¶13] So he lived, not knowing and not seeing any chance of knowing what he was and what he was living for, and harassed at this lack of knowledge to such a point that he was afraid of suicide, and yet firmly laying down his own individual definite path in life.

> Russian: Так он жил, не зная и не видя возможности знать, что он такое и для чего живет на свете, и мучаясь этим незнанием до такой степени, что боялся самоубийства, и вместе с тем твердо прокладывая свою особенную, определенную дорогу в жизни.

## 231. Part Eight · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231/#p-N

[¶0] The day on which Sergey Ivanovitch came to Pokrovskoe was one of Levin’s most painful days. It was the very busiest working time, when all the peasantry show an extraordinary intensity of self-sacrifice in labor, such as is never shown in any other conditions of life, and would be highly esteemed if the men who showed these qualities themselves thought highly of them, and if it were not repeated every year, and if the results of this intense labor were not so simple.

> Russian: В тот день, как Сергей Иванович приехал в Покровское, Левин находился в одном из своих самых мучительных дней. Было самое спешное рабочее время, когда во всем народе проявляется такое необыкновенное напряжение самопожертвования в труде, какое не проявляется ни в каких других условиях жизни и которое высоко ценимо бы было, если бы люди, проявляющие эти качества, сами ценили бы их, если б оно не повторялось каждый год и если бы последствия этого напряжения не были так просты.

[¶1] To reap and bind the rye and oats and to carry it, to mow the meadows, turn over the fallows, thrash the seed and sow the winter corn—all this seems so simple and ordinary; but to succeed in getting through it all everyone in the village, from the old man to the young child, must toil incessantly for three or four weeks, three times as hard as usual, living on rye-beer, onions, and black bread, thrashing and carrying the sheaves at night, and not giving more than two or three hours in the twenty-four to sleep. And every year this is done all over Russia.

> Russian: Скосить и сжать рожь и овес и свезти, докосить луга, передвоить пар, обмолотить семена и посеять озимое — всё это кажется просто и обыкновенно; а чтобы успеть сделать всё это, надо, чтобы от старого до малого все деревенские люди работали не переставая в эти три-четыре недели втрое больше, чем обыкновенно, питаясь квасом, луком и черным хлебом, молотя и возя снопы по ночам и отдавая сну не более двух-трех часов в сутки. И каждый год это делается по всей России.

[¶2] Having lived the greater part of his life in the country and in the closest relations with the peasants, Levin always felt in this busy time that he was infected by this general quickening of energy in the people.

> Russian: Проживя бòльшую часть жизни в деревне и в близких сношениях с народом, Левин всегда в рабочую пору чувствовал, что это общее народное возбуждение сообщается и ему.

[¶3] In the early morning he rode over to the first sowing of the rye, and to the oats, which were being carried to the stacks, and returning home at the time his wife and sister-in-law were getting up, he drank coffee with them and walked to the farm, where a new thrashing machine was to be set working to get ready the seed-corn.

> Russian: С утра он ездил на первый посев ржи, на овес, который возили в скирды, и, вернувшись домой к вставанью жены и свояченицы, напился с ними кофею и ушел пешком на хутор, где должны были пустить вновь установленную молотилку для приготовления семян.

[¶4] He was standing in the cool granary, still fragrant with the leaves of the hazel branches interlaced on the freshly peeled aspen beams of the new thatch roof. He gazed through the open door in which the dry bitter dust of the thrashing whirled and played, at the grass of the thrashing floor in the sunlight and the fresh straw that had been brought in from the barn, then at the speckly-headed, white-breasted swallows that flew chirping in under the roof and, fluttering their wings, settled in the crevices of the doorway, then at the peasants bustling in the dark, dusty barn, and he thought strange thoughts.

> Russian: Целый день этот Левин, разговаривая с приказчиком и мужиками и дома разговаривая с женою, с Долли, с детьми ее, с тестем, думал об одном и одном, что занимало его в это время помимо хозяйственных забот, и во всем искал отношения к своему вопросу: «что же я такое? и где я? и зачем я здесь?» Стоя в холодке вновь покрытой риги с необсыпавшимся еще пахучим листом лещинового решетника, прижатого к облупленным свежим осиновым слегам соломенной крыши, Левин глядел то сквозь открытые ворота, в которых толклась и играла сухая и горькая пыль молотьбы, на освещенную горячим солнцем траву гумна и свежую солому, только что вынесенную из сарая, то на пестроголовых белогрудых ласточек, с присвистом влетавших под крышу и, трепля крыльями, останавливавшихся в просветах ворот, то на народ, копошившийся в темной и пыльной риге, и думал странные мысли:

[¶5] “Why is it all being done?” he thought. “Why am I standing here, making them work? What are they all so busy for, trying to show their zeal before me? What is that old Matrona, my old friend, toiling for? (I doctored her, when the beam fell on her in the fire)” he thought, looking at a thin old woman who was raking up the grain, moving painfully with her bare, sun-blackened feet over the uneven, rough floor. “Then she recovered, but today or tomorrow or in ten years she won’t; they’ll bury her, and nothing will be left either of her or of that smart girl in the red jacket, who with that skillful, soft action shakes the ears out of their husks. They’ll bury her and this piebald horse, and very soon too,” he thought, gazing at the heavily moving, panting horse that kept walking up the wheel that turned under him. “And they will bury her and Fyodor the thrasher with his curly beard full of chaff and his shirt torn on his white shoulders—they will bury him. He’s untying the sheaves, and giving orders, and shouting to the women, and quickly setting straight the strap on the moving wheel. And what’s more, it’s not them alone—me they’ll bury too, and nothing will be left. What for?”

> Russian: «Зачем всё это делается? — думал он. — Зачем я тут стою, заставляю их работать? Из чего они все хлопочут и стараются показать при мне свое усердие? Из чего бьется эта старуха Матрена, моя знакомая? (Я лечил ее, когда на пожаре на нее упала матица)», думал он, глядя на худую бабу, которая, двигая граблями зерно, напряженно ступала чернозагорелыми босыми ногами по неровному жесткому току. «Тогда она выздоровела; но не нынче-завтра, через десять лет, ее закопают, и ничего не останется ни от нее, ни от этой щеголихи в красной паневе, которая таким ловким, нежным движением отбивает из мякины колос. И ее закопают, и пегого мерина этого очень скоро, — думал он, глядя на тяжело носящую брюхом и часто дышащую раздутыми ноздрями лошадь, переступающую по двигающемуся из-под нее наклонному колесу. — И ее закопают и Федора подавальщика с его курчавой, полною мякины бородой и прорванной на белом плече рубашкой закопают. А он разрывает снопы и что-то командует, и кричит на баб, и быстрым движением поправляет ремень на маховом колесе. И главное, не только их, но меня закопают, и ничего не останется. К чему?»

[¶6] He thought this, and at the same time looked at his watch to reckon how much they thrashed in an hour. He wanted to know this so as to judge by it the task to set for the day.

> Russian: Он думал это и вместе с тем глядел на часы, чтобы расчесть, сколько обмолотят в час. Ему нужно было это знать, чтобы, судя по этому, задать урок на день.

[¶7] “It’ll soon be one, and they’re only beginning the third sheaf,” thought Levin. He went up to the man that was feeding the machine, and shouting over the roar of the machine he told him to put it in more slowly. “You put in too much at a time, Fyodor. Do you see—it gets choked, that’s why it isn’t getting on. Do it evenly.”

> Russian: «Скоро уж час, а только начали третью копну», подумал Левин, подошел к подавальщику и, перекрикивая грохот машины, сказал ему, чтоб он реже пускал. — Помногу подаешь, Федор! Видишь — запирается, оттого не споро. Разравнивай!

[¶8] Fyodor, black with the dust that clung to his moist face, shouted something in response, but still went on doing it as Levin did not want him to.

> Russian: Почерневший от липнувшей к потному лицу пыли Федор прокричал что-то в ответ, но всё делал не так, как хотелось Левину.

[¶9] Levin, going up to the machine, moved Fyodor aside, and began feeding the corn in himself. Working on till the peasants’ dinner hour, which was not long in coming, he went out of the barn with Fyodor and fell into talk with him, stopping beside a neat yellow sheaf of rye laid on the thrashing floor for seed.

> Russian: Левин, подойдя к барабану, отстранил Федора и сам взялся подавать. Проработав до обеда мужицкого, до которого уже оставалось недолго, он вместе с подавальщиком вышел из риги и разговорился, остановившись подле сложенного на току для семян аккуратного желтого скирда жатой ржи.

[¶10] Fyodor came from a village at some distance from the one in which Levin had once allotted land to his cooperative association. Now it had been let to a former house porter.

> Russian: Подавальщик был из дальней деревни, из той, в которой Левин прежде отдавал землю на артельном начале. Теперь она была отдана дворнику внаймы.

[¶11] Levin talked to Fyodor about this land and asked whether Platon, a well-to-do peasant of good character belonging to the same village, would not take the land for the coming year.

> Russian: ЗЛевин разговорился с подавальщиком Федором об этой земле и спросил, не возьмет ли землю на будущий год Платон, богатый и хороший мужик той же деревни.

[¶12] “It’s a high rent; it wouldn’t pay Platon, Konstantin Dmitrievitch,” answered the peasant, picking the ears off his sweat-drenched shirt.

> Russian: — Цена дорога, Платону не выручить, Константин Дмитрич, — отвечал мужик, выбирая колосья из потной пазухи.

[¶13] “But how does Kirillov make it pay?”

> Russian: — Да как же Кириллов выручает?

[¶14] “Mituh!” (so the peasant called the house porter, in a tone of contempt), “you may be sure he’ll make it pay, Konstantin Dmitrievitch! He’ll get his share, however he has to squeeze to get it! He’s no mercy on a Christian. But Uncle Fokanitch” (so he called the old peasant Platon), “do you suppose he’d flay the skin off a man? Where there’s debt, he’ll let anyone off. And he’ll not wring the last penny out. He’s a man too.”

> Russian: — Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника), Константин Дмитрич, как не выручить! Этот нажмет, да свое выберет. Он хрестьянина не пожалеет. А дядя Фоканыч (так он звал старика Платона) разве станет драть шкуру с человека? Где в долг, где и спустит. Ан и не доберет. Тоже человеком.

[¶15] “But why will he let anyone off?”

> Russian: — Да зачем же он будет спускать?

[¶16] “Oh, well, of course, folks are different. One man lives for his own wants and nothing else, like Mituh, he only thinks of filling his belly, but Fokanitch is a righteous man. He lives for his soul. He does not forget God.”

> Russian: — Да так, значит — люди разные; один человек только для нужды своей живет, хоть бы Митюха, только брюхо набивает, а Фоканыч — правдивый старик. Он для души живет. Бога помнит.

[¶17] “How thinks of God? How does he live for his soul?” Levin almost shouted.

> Russian: — Как Бога помнит? Как для души живет? — почти вскрикнул Левин.

[¶18] “Why, to be sure, in truth, in God’s way. Folks are different. Take you now, you wouldn’t wrong a man....”

> Russian: — Известно как, по правде, по Божью. Ведь люди разные. Вот хоть вас взять, тоже не обидите человека...

[¶19] “Yes, yes, good-bye!” said Levin, breathless with excitement, and turning round he took his stick and walked quickly away towards home. At the peasant’s words that Fokanitch lived for his soul, in truth, in God’s way, undefined but significant ideas seemed to burst out as though they had been locked up, and all striving towards one goal, they thronged whirling through his head, blinding him with their light.

> Russian: — Да, да, прощай! — проговорил Левин, задыхаясь от волнения и, повернувшись, взял свою палку и быстро пошел прочь к дому. При словах мужика о том, что Фоканыч живет для души, по правде, по-Божью, неясные, но значительные мысли толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь к одной цели, закружились в его голове, ослепляя его своим светом.

## 232. Part Eight · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/232/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/232/#p-N

[¶0] Levin strode along the highroad, absorbed not so much in his thoughts (he could not yet disentangle them) as in his spiritual condition, unlike anything he had experienced before.

> Russian: Левин шел большими шагами по большой дороге, прислушиваясь не столько к своим мыслям (он не мог еще разобрать их), сколько к душевному состоянию, прежде никогда им не испытанному.

[¶1] The words uttered by the peasant had acted on his soul like an electric shock, suddenly transforming and combining into a single whole the whole swarm of disjointed, impotent, separate thoughts that incessantly occupied his mind. These thoughts had unconsciously been in his mind even when he was talking about the land.

> Russian: Слова, сказанные мужиком, произвели в его душе действие электрической искры, вдруг преобразившей и сплотившей в одно целый рой разрозненных, бессильных отдельных мыслей, никогда не перестававших занимать его. Мысли эти незаметно для него самого занимали его и в то время, когда он говорил об отдаче земли.

[¶2] He was aware of something new in his soul, and joyfully tested this new thing, not yet knowing what it was.

> Russian: Он чувствовал в своей душе что-то новое и с наслаждением ощупывал это новое, не зная еще, что это такое.

[¶3] “Not living for his own wants, but for God? For what God? And could one say anything more senseless than what he said? He said that one must not live for one’s own wants, that is, that one must not live for what we understand, what we are attracted by, what we desire, but must live for something incomprehensible, for God, whom no one can understand nor even define. What of it? Didn’t I understand those senseless words of Fyodor’s? And understanding them, did I doubt of their truth? Did I think them stupid, obscure, inexact? No, I understood him, and exactly as he understands the words. I understood them more fully and clearly than I understand anything in life, and never in my life have I doubted nor can I doubt about it. And not only I, but everyone, the whole world understands nothing fully but this, and about this only they have no doubt and are always agreed. “And I looked out for miracles, complained that I did not see a miracle which would convince me. A material miracle would have persuaded me. And here is a miracle, the sole miracle possible, continually existing, surrounding me on all sides, and I never noticed it!

> Russian: «Не для нужд своих жить, а для Бога. Для какого Бога? И что можно сказать бессмысленнее того, что он сказал? Он сказал, что не надо жить для своих нужд, то есть что не надо жить для того, что мы понимаем, к чему нас влечет, чего нам хочется, а надо жить для чего-то непонятного, для Бога, которого никто ни понять, ни определить не может. И что же? Я не понял этих бессмысленных слов Федора? А поняв, усумнился в их справедливости? нашел их глупыми, неясными, неточными?». «Нет, я понял его и совершенно так, как он понимает, понял вполне и яснее, чем я понимаю что-нибудь в жизни, и никогда в жизни не сомневался и не могу усумниться в этом. И не я один, а все, весь мир одно это вполне понимают и в одном этом не сомневаются и всегда согласны».

[¶4] “Fyodor says that Kirillov lives for his belly. That’s comprehensible and rational. All of us as rational beings can’t do anything else but live for our belly. And all of a sudden the same Fyodor says that one mustn’t live for one’s belly, but must live for truth, for God, and at a hint I understand him! And I and millions of men, men who lived ages ago and men living now—peasants, the poor in spirit and the learned, who have thought and written about it, in their obscure words saying the same thing—we are all agreed about this one thing: what we must live for and what is good. I and all men have only one firm, incontestable, clear knowledge, and that knowledge cannot be explained by the reason—it is outside it, and has no causes and can have no effects.

> Russian: «Федор говорит, что Кириллов дворник живет для брюха. Это понятно и разумно. Мы все, как разумные существа, не можем иначе жить, как для брюха. И вдруг тот же Федор говорит, что для брюха жить дурно, а надо жить для правды, для Бога, и я с намека понимаю его! И я и миллионы людей, живших века тому назад и живущих теперь, мужики, нищие духом и мудрецы, думавшие и писавшие об этом, своим неясным языком говорящие то же, — мы все согласны в этом одном: для чего надо жить и что хорошо. Я со всеми людьми имею только одно твердое, несомненное и ясное знание, и знание это не может быть объяснено разумом — оно вне его и не имеет никаких причин и не может иметь никаких последствий».

[¶5] “If goodness has causes, it is not goodness; if it has effects, a reward, it is not goodness either. So goodness is outside the chain of cause and effect.

> Russian: «Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствие — награду, оно тоже не добро. Стало быть, добро вне цепи причин и следствий».

[¶6] “And yet I know it, and we all know it.

> Russian: «И его-то я знаю, и все мы знаем».

[¶7] “What could be a greater miracle than that?

> Russian: «А я искал чудес, жалел, что не видал чуда, которое бы убедило меня. А вот оно чудо, единственно возможное, постоянно существующее, со всех сторон окружающее меня, и я не замечал его!» «Какое же может быть чудо больше этого?»

[¶8] “Can I have found the solution of it all? can my sufferings be over?” thought Levin, striding along the dusty road, not noticing the heat nor his weariness, and experiencing a sense of relief from prolonged suffering. This feeling was so delicious that it seemed to him incredible. He was breathless with emotion and incapable of going farther; he turned off the road into the forest and lay down in the shade of an aspen on the uncut grass. He took his hat off his hot head and lay propped on his elbow in the lush, feathery, woodland grass.

> Russian: «Неужели я нашел разрешение всего, неужели кончены теперь мои страдания?» думал Левин, шагая по пыльной дороге, не замечая ни жару, ни усталости и испытывая чувство утоления долгого страдания. Чувство это было так радостно, что оно казалось ему невероятным. Он задыхался от волнення и, не в силах итти дальше, сошел с дороги в лес и сел в тени осин на нескошенную траву. Он снял с потной головы шляпу и лег, облокотившись на руку, на сочную, лопушистую лесную траву.

[¶9] “Yes, I must make it clear to myself and understand,” he thought, looking intently at the untrampled grass before him, and following the movements of a green beetle, advancing along a blade of couch-grass and lifting up in its progress a leaf of goat-weed. “What have I discovered?” he asked himself, bending aside the leaf of goat-weed out of the beetle’s way and twisting another blade of grass above for the beetle to cross over onto it. “What is it makes me glad? What have I discovered?

> Russian: «Да, надо опомниться и обдумать, — думал он, пристально глядя на несмятую траву, которая была перед ним, и следя за движениями зеленой букашки, поднимавшейся по стеблю пырея и задерживаемой в своем подъеме листом снытки. — Всё сначала, — говорил он себе, отворачивая лист снытки, чтобы он не мешал букашке, и пригибая другую траву, чтобы букашка перешла на нее. — Что радует меня? Что я открыл?»

[¶10] “I have discovered nothing. I have only found out what I knew. I understand the force that in the past gave me life, and now too gives me life. I have been set free from falsity, I have found the Master. “Of old I used to say that in my body, that in the body of this grass and of this beetle (there, she didn’t care for the grass, she’s opened her wings and flown away), there was going on a transformation of matter in accordance with physical, chemical, and physiological laws. And in all of us, as well as in the aspens and the clouds and the misty patches, there was a process of evolution. Evolution from what? into what?—Eternal evolution and struggle.... As though there could be any sort of tendency and struggle in the eternal! And I was astonished that in spite of the utmost effort of thought along that road I could not discover the meaning of life, the meaning of my impulses and yearnings. Now I say that I know the meaning of my life: ‘To live for God, for my soul.’ And this meaning, in spite of its clearness, is mysterious and marvelous. Such, indeed, is the meaning of everything existing. Yes, pride,” he said to himself, turning over on his stomach and beginning to tie a noose of blades of grass, trying not to break them. “And not merely pride of intellect, but dulness of intellect. And most of all, the deceitfulness; yes, the deceitfulness of intellect. The cheating knavishness of intellect, that’s it,” he said to himself.

> Russian: «Прежде я говорил, что в моем теле, в теле этой травы и этой букашки (вот она не захотела на ту траву, расправила крылья и улетела) совершается по физическим, химическим, физиологическим законам обмен материи. А во всех нас, вместе с осинами, и с облаками, и с туманными пятнами, совершается развитие. Развитие из чего? во что? Бесконечное развитие и борьба?.. Точно может быть какое-нибудь направление и борьба в бесконечном! И я удивлялся, что, несмотря на самое большое напряжение мысли по этому пути, мне всё-таки не открывается смысл жизни, смысл моих побуждений и стремлений. А смысл моих побуждений во мне так ясен, что я постоянно живу по нем, и я удивился и обрадовался, когда мужик мне высказал его: жить для Бога, для души». «Я ничего не открыл. Я только узнал то, что я знаю. Я понял ту силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь дает мне жизнь. Я освободился от обмана, я узнал хозяина».

[¶11] And he briefly went through, mentally, the whole course of his ideas during the last two years, the beginning of which was the clear confronting of death at the sight of his dear brother hopelessly ill.

> Russian: И он вкратце повторил сам себе весь ход своей мысли за эти последние два года, начало которого была ясная, очевидная мысль о смерти при виде любимого безнадежно больного брата.

[¶12] Then, for the first time, grasping that for every man, and himself too, there was nothing in store but suffering, death, and forgetfulness, he had made up his mind that life was impossible like that, and that he must either interpret life so that it would not present itself to him as the evil jest of some devil, or shoot himself.

> Russian: В первый раз тогда поняв ясно, что для всякого человека и для него впереди ничего не было, кроме страдания, смерти и вечного забвения, он решил, что так нельзя жить, что надо или объяснить свою жизнь так, чтобы она не представлялась злой насмешкой какого-то дьявола, или застрелиться.

[¶13] But he had not done either, but had gone on living, thinking, and feeling, and had even at that very time married, and had had many joys and had been happy, when he was not thinking of the meaning of his life.

> Russian: Но он не сделал ни того, ни другого, а продолжал жить, мыслить и чувствовать и даже в это самое время женился и испытал много радостей и был счастлив, когда не думал о значении своей жизни.

[¶14] What did this mean? It meant that he had been living rightly, but thinking wrongly.

> Russian: Что ж это значило? Это значило, что он жил хорошо, но думал дурно.

[¶15] He had lived (without being aware of it) on those spiritual truths that he had sucked in with his mother’s milk, but he had thought, not merely without recognition of these truths, but studiously ignoring them.

> Russian: Он жил (не сознавая этого) теми духовными истинами, которые он всосал с молоком, а думал не только не признавая этих истин, но старательно обходя их.

[¶16] Now it was clear to him that he could only live by virtue of the beliefs in which he had been brought up.

> Russian: Теперь ему ясно было, что он мог жить только благодаря тем верованиям, в которых он был воспитан.

[¶17] “What should I have been, and how should I have spent my life, if I had not had these beliefs, if I had not known that I must live for God and not for my own desires? I should have robbed and lied and killed. Nothing of what makes the chief happiness of my life would have existed for me.” And with the utmost stretch of imagination he could not conceive the brutal creature he would have been himself, if he had not known what he was living for.

> Russian: «Что бы я был такое и как бы прожил свою жизнь, если б не имел этих верований, не знал, что надо жить для Бога, а не для своих нужд? Я бы грабил, лгал, убивал. Ничего из того, что составляет главные радости моей жизни, не существовало бы для меня». И, делая самые большие усилия воображения, он всё-таки не мог представить себе того зверского существа, которое бы был он сам, если бы не знал того, для чего он жил.

[¶18] “I looked for an answer to my question. And thought could not give an answer to my question—it is incommensurable with my question. The answer has been given me by life itself, in my knowledge of what is right and what is wrong. And that knowledge I did not arrive at in any way, it was given to me as to all men, _given_, because I could not have got it from anywhere.

> Russian: «Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла мне дать мысль, — она несоизмерима с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ни откуда не мог взять его».

[¶19] “Where could I have got it? By reason could I have arrived at knowing that I must love my neighbor and not oppress him? I was told that in my childhood, and I believed it gladly, for they told me what was already in my soul. But who discovered it? Not reason. Reason discovered the struggle for existence, and the law that requires us to oppress all who hinder the satisfaction of our desires. That is the deduction of reason. But loving one’s neighbor reason could never discover, because it’s irrational.”

> Russian: «Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его? Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно». «Да, гордость», сказал он себе, переваливаясь на живот и начиная завязывать узлом стебли трав, стараясь не сломать их. «И не только гордость ума, а глупость ума. А главное — плутовство, именно плутовство ума. Именно мошенничество ума», повторил он.

## 233. Part Eight · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/233/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/233/#p-N

[¶0] And Levin remembered a scene he had lately witnessed between Dolly and her children. The children, left to themselves, had begun cooking raspberries over the candles and squirting milk into each other’s mouths with a syringe. Their mother, catching them at these pranks, began reminding them in Levin’s presence of the trouble their mischief gave to the grown-up people, and that this trouble was all for their sake, and that if they smashed the cups they would have nothing to drink their tea out of, and that if they wasted the milk, they would have nothing to eat, and die of hunger.

> Russian: И Левину вспомнилась недавняя сцена с Долли и ее детьми. Дети, оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в рот. Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать им, какого труда стоит большим то, что они разрушают, и то, что труд этот делается для них, что если они будут бить чашки, то им не из чего будет пить чай, а если будут разливать молоко, то им нечего будет есть, и они умрут с голоду.

[¶1] And Levin had been struck by the passive, weary incredulity with which the children heard what their mother said to them. They were simply annoyed that their amusing play had been interrupted, and did not believe a word of what their mother was saying. They could not believe it indeed, for they could not take in the immensity of all they habitually enjoyed, and so could not conceive that what they were destroying was the very thing they lived by.

> Russian: И Левина поразило то спокойное, унылое недоверие, с которым дети слушали эти слова матери. Они только были огорчены тем, что прекращена их занимательная игра, и не верили ни слову из того, что говорила мать. Они и не могли верить, потому что не могли себе представить всего объема того, чем они пользуются, и потому не могли представить себе, что то, что они разрушают, есть то самое, чем они живут.

[¶2] “That all comes of itself,” they thought, “and there’s nothing interesting or important about it because it has always been so, and always will be so. And it’s all always the same. We’ve no need to think about that, it’s all ready. But we want to invent something of our own, and new. So we thought of putting raspberries in a cup, and cooking them over a candle, and squirting milk straight into each other’s mouths. That’s fun, and something new, and not a bit worse than drinking out of cups.”

> Russian: «Это всё само собой, — думали они, — и интересного и важного в этом ничего нет, потому что это всегда было и будет. И всегда всё одно и то же. Об этом нам думать нечего, это готово; а нам хочется выдумать что-нибудь свое и новенькое. Вот мы выдумали в чашку положить малину и жарить ее на свечке, а молоко лить фонтаном прямо в рот друг другу. Это весело и ново, и ничего не хуже, чем пить из чашек».

[¶3] “Isn’t it just the same that we do, that I did, searching by the aid of reason for the significance of the forces of nature and the meaning of the life of man?” he thought.

> Russian: «Разве не то же самое делаем мы, делал я, разумом отыскивая значение сил природы и смысл жизни человека?» продолжал он думать.

[¶4] “And don’t all the theories of philosophy do the same, trying by the path of thought, which is strange and not natural to man, to bring him to a knowledge of what he has known long ago, and knows so certainly that he could not live at all without it? Isn’t it distinctly to be seen in the development of each philosopher’s theory, that he knows what is the chief significance of life beforehand, just as positively as the peasant Fyodor, and not a bit more clearly than he, and is simply trying by a dubious intellectual path to come back to what everyone knows?

> Russian: «И разве не то же делают все теории философские, путем мысли странным, несвойственным человеку, приводя его к знанию того, что он давно знает и так верно знает, что без того и жить бы не мог? Разве не видно ясно в развитии теории каждого философа, что он вперед знает так же несомненно, как и мужик Федор, и ничуть не яснее его главный смысл жизни и только сомнительным умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?»

[¶5] “Now then, leave the children to themselves to get things alone and make their crockery, get the milk from the cows, and so on. Would they be naughty then? Why, they’d die of hunger! Well, then, leave us with our passions and thoughts, without any idea of the one God, of the Creator, or without any idea of what is right, without any idea of moral evil.

> Russian: «Ну-ка, пустить одних детей, чтоб они сами приобрели, сделали посуду, подоили молоко и т. д. Стали бы они шалить? Они бы с голоду померли. Ну-ка, пустите нас с нашими страстями, мыслями, без понятия о едином Боге и Творце! Или без понятия того, что есть добро, без объяснения зла нравственного».

[¶6] “Just try and build up anything without those ideas!

> Russian: «Ну-ка, без этих понятий постройте что-нибудь!»

[¶7] “We only try to destroy them, because we’re spiritually provided for. Exactly like the children!

> Russian: «Мы только разрушаем, потому что мы духовно сыты. Именно дети!»

[¶8] “Whence have I that joyful knowledge, shared with the peasant, that alone gives peace to my soul? Whence did I get it?

> Russian: «Откуда у меня радостное, общее с мужиком знание, которое одно дает мне спокойствие души? Откуда взял я это?

[¶9] “Brought up with an idea of God, a Christian, my whole life filled with the spiritual blessings Christianity has given me, full of them, and living on those blessings, like the children I did not understand them, and destroy, that is try to destroy, what I live by. And as soon as an important moment of life comes, like the children when they are cold and hungry, I turn to Him, and even less than the children when their mother scolds them for their childish mischief, do I feel that my childish efforts at wanton madness are reckoned against me.

> Russian: «Я, воспитанный в понятии Бога, христианином, наполнив всю свою жизнь теми духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только наступает важная минута жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я иду к Нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их детские шалости, я чувствую, что мои детские попытки с жиру беситься не зачитываются мне».

[¶10] “Yes, what I know, I know not by reason, but it has been given to me, revealed to me, and I know it with my heart, by faith in the chief thing taught by the church.

> Russian: — «Да, то, что я знаю, я знаю не разумом, а это дано мне, открыто мне, и я знаю это сердцем, верою в то главное, что исповедует церковь».

[¶11] “The church! the church!” Levin repeated to himself. He turned over on the other side, and leaning on his elbow, fell to gazing into the distance at a herd of cattle crossing over to the river.

> Russian: «Церковь? Церковь!» повторил Левин, перелег на другую сторону и, облокотившись на руку, стал глядеть вдаль, на сходившее с той стороны к реке стадо.

[¶12] “But can I believe in all the church teaches?” he thought, trying himself, and thinking of everything that could destroy his present peace of mind. Intentionally he recalled all those doctrines of the church which had always seemed most strange and had always been a stumbling block to him. “The Creation? But how did I explain existence? By existence? By nothing? The devil and sin. But how do I explain evil?... The atonement?...

> Russian: «Но могу ли я верить во всё, что исповедует церковь?» думал он, испытывая себя и придумывая всё то, что могло разрушить его теперешнее спокойствие. Он нарочно стал вспоминать те учения церкви, которые более всего всегда казались ему странными и соблазняли его. «Творение? А я чем же объяснял существование? Существованием? Ничем? — Дьявол и грех? — А чем я объясняю зло?.. Искупитель?..

[¶13] “But I know nothing, nothing, and I can know nothing but what has been told to me and all men.”

> Russian: «Но я ничего, ничего не знаю и не могу знать, как только то, что мне сказано вместе со всеми».

[¶14] And it seemed to him that there was not a single article of faith of the church which could destroy the chief thing—faith in God, in goodness, as the one goal of man’s destiny.

> Russian: И ему теперь казалось, что не было ни одного из верований церкви, которое бы нарушило главное, — веру в Бога, в добро, как единственное назначение человека.

[¶15] Under every article of faith of the church could be put the faith in the service of truth instead of one’s desires. And each doctrine did not simply leave that faith unshaken, each doctrine seemed essential to complete that great miracle, continually manifest upon earth, that made it possible for each man and millions of different sorts of men, wise men and imbeciles, old men and children—all men, peasants, Lvov, Kitty, beggars and kings to understand perfectly the same one thing, and to build up thereby that life of the soul which alone is worth living, and which alone is precious to us.

> Russian: Под каждое верование церкви могло быть подставлено верование в служение правде вместо нужд. И каждое не только не нарушало этого, но было необходимо для того, чтобы совершалось то главное, постоянно проявляющееся на земле чудо, состоящее в том, чтобы возможно было каждому вместе с миллионами разнообразнейших людей, мудрецов и юродивых, детей и стариков — со всеми, с мужиком, с Львовым, с Кити, с нищими и царями, понимать несомненно одно и то же и слагать ту жизнь души, для которой одной стоит жить и которую одну мы ценим.

[¶16] Lying on his back, he gazed up now into the high, cloudless sky. “Do I not know that that is infinite space, and that it is not a round arch? But, however I screw up my eyes and strain my sight, I cannot see it not round and not bounded, and in spite of my knowing about infinite space, I am incontestably right when I see a solid blue dome, and more right than when I strain my eyes to see beyond it.”

> Russian: Лежа на спине, он смотрел теперь на высокое, безоблачное небо. «Разве я не знаю, что это — бесконечное пространство, и что оно не круглый свод? Но как бы я ни щурился и ни напрягал свое зрение, я не могу видеть его не круглым и не ограниченным, и, несмотря на свое знание о бесконечном пространстве, я несомненно прав, когда я вижу твердый голубой свод, я более прав, чем когда я напрягаюсь видеть дальше его».

[¶17] Levin ceased thinking, and only, as it were, listened to mysterious voices that seemed talking joyfully and earnestly within him.

> Russian: Левин перестал уже думать и только как бы прислушивался к таинственным голосам, о чем-то радостно и озабоченно переговаривавшимся между собой.

[¶18] “Can this be faith?” he thought, afraid to believe in his happiness. “My God, I thank Thee!” he said, gulping down his sobs, and with both hands brushing away the tears that filled his eyes.

> Russian: «Неужели это вера? — подумал он, боясь верить своему счастью. — Боже мой, благодарю Тебя»! — проговорил он, проглатывая поднимавшиеся рыданья и вытирая обеими руками слезы, которыми полны были его глаза.

## 234. Part Eight · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/234/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/234/#p-N

[¶0] Levin looked before him and saw a herd of cattle, then he caught sight of his trap with Raven in the shafts, and the coachman, who, driving up to the herd, said something to the herdsman. Then he heard the rattle of the wheels and the snort of the sleek horse close by him. But he was so buried in his thoughts that he did not even wonder why the coachman had come for him.

> Russian: Левин смотрел перед собой и видел стадо, потом увидал свою тележку, запряженную Вороным, и кучера, который, подъехав к стаду, поговорил что-то с пастухом; потом он уже вблизи от себя услыхал звук колес и фырканье сытой лошади; но он так был поглощен своими мыслями, что он и не подумал о том, зачем едет к нему кучер.

[¶1] He only thought of that when the coachman had driven quite up to him and shouted to him. “The mistress sent me. Your brother has come, and some gentleman with him.”

> Russian: Он вспомнил это только тогда, когда кучер, уже совсем подъехав к нему, окликнул его. — Барыня послали. Приехали братец и еще какой-то барин.

[¶2] Levin got into the trap and took the reins. As though just roused out of sleep, for a long while Levin could not collect his faculties. He stared at the sleek horse flecked with lather between his haunches and on his neck, where the harness rubbed, stared at Ivan the coachman sitting beside him, and remembered that he was expecting his brother, thought that his wife was most likely uneasy at his long absence, and tried to guess who was the visitor who had come with his brother. And his brother and his wife and the unknown guest seemed to him now quite different from before. He fancied that now his relations with all men would be different.

> Russian: Левин сел в тележку и взял вожжи. Как бы пробудившись от сна, Левин долго не мог опомниться. Он оглядывал сытую лошадь, взмылившуюся между ляжками и на шее, где терлись поводки, оглядывал Ивана кучера, сидевшего подле него, и вспоминал о том, что он ждал брата, что жена, вероятно, беспокоится его долгим отсутствием, и старался догадаться, кто был гость, приехавший с братом. И брат, и жена, и неизвестный гость представлялись ему теперь иначе, чем прежде. Ему казалось, что теперь его отношения со всеми людьми уже будут другие.

[¶3] “With my brother there will be none of that aloofness there always used to be between us, there will be no disputes; with Kitty there shall never be quarrels; with the visitor, whoever he may be, I will be friendly and nice; with the servants, with Ivan, it will all be different.”

> Russian: «С братом теперь не будет той отчужденности, которая всегда была между нами, — споров не будет; с Кити никогда не будет ссор, с гостем, кто бы он ни был, буду ласков и добр, с людьми, с Иваном — всё будет другое».

[¶4] Pulling the stiff rein and holding in the good horse that snorted with impatience and seemed begging to be let go, Levin looked round at Ivan sitting beside him, not knowing what to do with his unoccupied hand, continually pressing down his shirt as it puffed out, and he tried to find something to start a conversation about with him. He would have said that Ivan had pulled the saddle-girth up too high, but that was like blame, and he longed for friendly, warm talk. Nothing else occurred to him.

> Russian: Сдерживая на тугих вожжах фыркающую от нетерпения и просящую хода добрую лошадь, Левин оглядывался на сидевшего подле себя Ивана, не знавшего, что делать своими оставшимися без работы руками, и беспрестанно прижимавшего свою рубашку, и искал предлога для начала разговора с ним. Он хотел сказать, что напрасно Иван высоко подтянул чересседельню, но это было похоже на упрек, а ему хотелось любовного разговора. Другого же ничего ему не приходило в голову.

[¶5] “Your honor must keep to the right and mind that stump,” said the coachman, pulling the rein Levin held.

> Russian: — Вы извольте вправо взять, а то пень, — сказал кучер, поправляя за вожжу Левина.

[¶6] “Please don’t touch and don’t teach me!” said Levin, angered by this interference. Now, as always, interference made him angry, and he felt sorrowfully at once how mistaken had been his supposition that his spiritual condition could immediately change him in contact with reality.

> Russian: — Пожалуйста, не трогай и не учи меня! — сказал Левин, раздосадованный этим вмешательством кучера. Точно так же, как и всегда, вмешательство привело бы его в досаду, и тотчас же с грустью почувствовал, как ошибочно было его предположение о том, чтобы душевное настроение могло тотчас же изменить его в соприкосновении с действительностью.

[¶7] He was not a quarter of a mile from home when he saw Grisha and Tanya running to meet him.

> Russian: Не доезжая с четверть версты от дома, Левин увидал бегущих ему навстречу Гришу и Таню.

[¶8] “Uncle Kostya! mamma’s coming, and grandfather, and Sergey Ivanovitch, and someone else,” they said, clambering up into the trap.

> Russian: — Дядя Костя! И мама идет, и дедушка, и Сергей Иваныч и еще кто-то, — говорили они, влезая на тележку.

[¶9] “Who is he?”

> Russian: — Да кто?

[¶10] “An awfully terrible person! And he does like this with his arms,” said Tanya, getting up in the trap and mimicking Katavasov.

> Russian: — Ужасно страшный! И вот так руками делает, — сказала Таня, поднимаясь в тележке и передразнивая Катавасова.

[¶11] “Old or young?” asked Levin, laughing, reminded of someone, he did not know whom, by Tanya’s performance.

> Russian: — Да старый или молодой? — смеясь спрашивал Левин, которому представление Тани напоминало кого-то.

[¶12] “Oh, I hope it’s not a tiresome person!” thought Levin.

> Russian: «Ах, только бы не неприятный человек!» подумал Левин.

[¶13] As soon as he turned, at a bend in the road, and saw the party coming, Levin recognized Katavasov in a straw hat, walking along swinging his arms just as Tanya had shown him. Katavasov was very fond of discussing metaphysics, having derived his notions from natural science writers who had never studied metaphysics, and in Moscow Levin had had many arguments with him of late.

> Russian: Только загнув за поворот дороги и увидав шедших навстречу, Левин узнал Катавасова в соломенной шляпе, шедшего точно так размахивая руками, как представляла Таня. Катавасов очень любил говорить о философии, имея о ней понятие от естественников, никогда не занимавшихся философией; и в Москве Левин в последнее время много спорил с ним.

[¶14] And one of these arguments, in which Katavasov had obviously considered that he came off victorious, was the first thing Levin thought of as he recognized him.

> Russian: И один из таких разговоров, в котором Катавасов, очевидно, думал, что он одержал верх, было первое, что вспомнил Левин, узнав его.

[¶15] “No, whatever I do, I won’t argue and give utterance to my ideas lightly,” he thought.

> Russian: «Нет, уж спорить и легкомысленно высказывать свои мысли ни за что не буду», подумал он.

[¶16] Getting out of the trap and greeting his brother and Katavasov, Levin asked about his wife.

> Russian: Выйдя из тележки и поздоровавшись с братом и Катавасовым, Левин спросил про жену.

[¶17] “She has taken Mitya to Kolok” (a copse near the house). “She meant to have him out there because it’s so hot indoors,” said Dolly. Levin had always advised his wife not to take the baby to the wood, thinking it unsafe, and he was not pleased to hear this.

> Russian: — Она перенесла Митю в Колок (это был лес около дома). Хотела устроить его там, а то в доме жарко, — сказала Долли. Левин всегда отсоветовал жене носить ребенка в лес, находя это опасным, и известие это было ему неприятно.

[¶18] “She rushes about from place to place with him,” said the prince, smiling. “I advised her to try putting him in the ice cellar.”

> Russian: — Носится с ним из места в место, — улыбаясь сказал князь. — Я ей советовал попробовать снести его на ледник.

[¶19] “She meant to come to the bee-house. She thought you would be there. We are going there,” said Dolly.

> Russian: — Она хотела прийти на пчельник. Она думала, что ты там. Мы туда идем, — сказала Долли.

[¶20] “Well, and what are you doing?” said Sergey Ivanovitch, falling back from the rest and walking beside him.

> Russian: — Ну, что ты делаешь? — сказал Сергей Иванович, отставая от других и ровняясь с братом.

[¶21] “Oh, nothing special. Busy as usual with the land,” answered Levin. “Well, and what about you? Come for long? We have been expecting you for such a long time.”

> Russian: — Да ничего особенного. Как всегда, занимаюсь хозяйством, — отвечал Левин. — Что же ты, надолго? Мы так давно ждали.

[¶22] “Only for a fortnight. I’ve a great deal to do in Moscow.”

> Russian: — Недельки на две. Очень много дела в Москве.

[¶23] At these words the brothers’ eyes met, and Levin, in spite of the desire he always had, stronger than ever just now, to be on affectionate and still more open terms with his brother, felt an awkwardness in looking at him. He dropped his eyes and did not know what to say.

> Russian: При этих словах глаза братьев встретились, и Левин, несмотря на всегдашнее и теперь особенно сильное в нем желание быть в дружеских и, главное, простых отношениях с братом, почувствовал, что ему неловко смотреть на него. Он опустил глаза и не знал, что сказать.

[¶24] Casting over the subjects of conversation that would be pleasant to Sergey Ivanovitch, and would keep him off the subject of the Servian war and the Slavonic question, at which he had hinted by the allusion to what he had to do in Moscow, Levin began to talk of Sergey Ivanovitch’s book.

> Russian: Перебирая предметы разговора такие, какие были бы приятны Сергею Ивановичу и отвлекли бы его от разговора о Сербской войне и Славянского вопроса, о котором он намекал упоминанием о занятиях в Москве, Левин заговорил о книге Сергея Ивановича.

[¶25] “Well, have there been reviews of your book?” he asked.

> Russian: — Ну что, были рецензии о твоей книге? — спросил он.

[¶26] Sergey Ivanovitch smiled at the intentional character of the question.

> Russian: Сергей Иванович улыбнулся на умышленность вопроса.

[¶27] “No one is interested in that now, and I less than anyone,” he said. “Just look, Darya Alexandrovna, we shall have a shower,” he added, pointing with a sunshade at the white rain clouds that showed above the aspen tree-tops.

> Russian: — Никто не занят этим, и я менее других, — сказал он. — Посмотрите, Дарья Александровна, будет дождик, — прибавил он, указывая зонтиком на показавшиеся над макушами осин белые тучки.

[¶28] And these words were enough to re-establish again between the brothers that tone—hardly hostile, but chilly—which Levin had been so longing to avoid.

> Russian: И довольно было этих слов, чтобы то не враждебное, но холодное отношение друг к другу, которого Левин так хотел избежать, опять установилось между братьями.

[¶29] Levin went up to Katavasov.

> Russian: Левин подошел к Катавасову.

[¶30] “It was jolly of you to make up your mind to come,” he said to him.

> Russian: — Как хорошо вы сделали, что вздумали приехать, — сказал он ему.

[¶31] “I’ve been meaning to a long while. Now we shall have some discussion, we’ll see to that. Have you been reading Spencer?”

> Russian: — Давно собирался. Теперь побеседуем, посмотрим. Спенсера прочли?

[¶32] “No, I’ve not finished reading him,” said Levin. “But I don’t need him now.”

> Russian: — Нет, не дочел, — сказал Левин. — Впрочем, мне он не нужен теперь.

[¶33] “How’s that? that’s interesting. Why so?”

> Russian: — Как так? Это интересно. Отчего?

[¶34] “I mean that I’m fully convinced that the solution of the problems that interest me I shall never find in him and his like. Now....”

> Russian: — То есть я окончательно убедился, что разрешения занимающих меня вопросов я не найду в нем и ему подобных. Теперь...

[¶35] But Katavasov’s serene and good-humored expression suddenly struck him, and he felt such tenderness for his own happy mood, which he was unmistakably disturbing by this conversation, that he remembered his resolution and stopped short.

> Russian: Но спокойное и веселое выражение лица Катавасова вдруг поразило его, и ему так стало жалко своего настроения, которое он, очевидно, нарушал этим разговором, что он, вспомнив свое намерение, остановился.

[¶36] “But we’ll talk later on,” he added. “If we’re going to the bee-house, it’s this way, along this little path,” he said, addressing them all.

> Russian: — Впрочем, после поговорим, — прибавил он. — Если на пчельник, то сюда, по этой тропинке, — обратился он ко всем.

[¶37] Going along the narrow path to a little uncut meadow covered on one side with thick clumps of brilliant heart’s-ease among which stood up here and there tall, dark green tufts of hellebore, Levin settled his guests in the dense, cool shade of the young aspens on a bench and some stumps purposely put there for visitors to the bee-house who might be afraid of the bees, and he went off himself to the hut to get bread, cucumbers, and fresh honey, to regale them with.

> Russian: Дойдя по узкой тропинке до нескошенной полянки, покрытой с одной стороны сплошной яркой Иван-да-Марьей, среди которой часто разрослись темнозеленые, высокие кусты чемерицы, Левин поместил своих гостей в густой свежей тени молодых осинок, на скамейке и обрубках, нарочно приготовленных для посетителей пчельника, боящихся пчел, а сам пошел на осек, чтобы принести детям и большим хлеба, огурцов и свежего меда.

[¶38] Trying to make his movements as deliberate as possible, and listening to the bees that buzzed more and more frequently past him, he walked along the little path to the hut. In the very entry one bee hummed angrily, caught in his beard, but he carefully extricated it. Going into the shady outer room, he took down from the wall his veil, that hung on a peg, and putting it on, and thrusting his hands into his pockets, he went into the fenced-in bee-garden, where there stood in the midst of a closely mown space in regular rows, fastened with bast on posts, all the hives he knew so well, the old stocks, each with its own history, and along the fences the younger swarms hived that year. In front of the openings of the hives, it made his eyes giddy to watch the bees and drones whirling round and round about the same spot, while among them the working bees flew in and out with spoils or in search of them, always in the same direction into the wood to the flowering lime trees and back to the hives.

> Russian: Стараясь делать как можно меньше быстрых движений и прислушиваясь к пролетавшим всё чаще и чаще мимо него пчелам, он дошел по тропинке до избы. У самых сеней одна пчела завизжала, запутавшись ему в бороду, но он осторожно выпростал ее. Войдя в тенистые сени, он снял со стены повешенную на колышке свою сетку и, надев ее и засунув руки в карманы, вышел на огороженный пчельник, в котором правильными рядами, привязанные к кольям лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые ему, каждый с своей историей, старые ульи, а по стенкам плетня молодые, посаженные в нынешнем году. Перед лётками ульев рябили в глазах кружащиеся и толкущиеся на одном месте, играющие пчелы и трутни, и среди их, всё в одном направлении, туда в лес на цветущую липу и назад к ульям, пролетали рабочие пчелы с взяткой и за взяткой.

[¶39] His ears were filled with the incessant hum in various notes, now the busy hum of the working bee flying quickly off, then the blaring of the lazy drone, and the excited buzz of the bees on guard protecting their property from the enemy and preparing to sting. On the farther side of the fence the old bee-keeper was shaving a hoop for a tub, and he did not see Levin. Levin stood still in the midst of the beehives and did not call him.

> Russian: В ушах не переставая отзывались разнообразные звуки то занятой делом, быстро пролетающей рабочей пчелы, то трубящего, празднующего трутня, то встревоженных, оберегающих от врага свое достояние, сбирающихся жалить пчел-караульщиц. На той стороне ограды старик строгал обруч и не видал Левина. Левин, не окликая его, остановился на середине пчельника.

[¶40] He was glad of a chance to be alone to recover from the influence of ordinary actual life, which had already depressed his happy mood. He thought that he had already had time to lose his temper with Ivan, to show coolness to his brother, and to talk flippantly with Katavasov.

> Russian: Он рад был случаю побыть одному, чтобы опомниться от действительности, которая уже успела так принизить его настроение. Он вспомнил, что уже успел рассердиться на Ивана, выказать холодность брату и легкомысленно поговорить с Катавасовым.

[¶41] “Can it have been only a momentary mood, and will it pass and leave no trace?” he thought. But the same instant, going back to his mood, he felt with delight that something new and important had happened to him. Real life had only for a time overcast the spiritual peace he had found, but it was still untouched within him.

> Russian: «Неужели это было только минутное настроение, и оно пройдет, не оставив следа?» подумал он. Но в ту же минуту, вернувшись к своему настроению, он с радостью почувствовал, что что-то новое и важное произошло в нем. Действительность только на время застилала то душевное спокойствие, которое он нашел; но оно было цело в нем.

[¶42] Just as the bees, whirling round him, now menacing him and distracting his attention, prevented him from enjoying complete physical peace, forced him to restrain his movements to avoid them, so had the petty cares that had swarmed about him from the moment he got into the trap restricted his spiritual freedom; but that lasted only so long as he was among them. Just as his bodily strength was still unaffected, in spite of the bees, so too was the spiritual strength that he had just become aware of.

> Russian: Точно так же, как пчелы, теперь вившиеся вокруг него, угрожавшие ему и развлекавшие его, лишали его полного физического спокойствия, заставляли его сжиматься, избегая их, так точно заботы, обступив его с той минуты, как он сел в тележку, лишали его свободы душевной; но это продолжалось только до тех пор, пока он был среди них. Как, несмотря на пчел, телесная сила была вся цела в нем, так и цела была вновь сознанная им его духовная сила.

## 235. Part Eight · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/235/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/235/#p-N

[¶0] “Do you know, Kostya, with whom Sergey Ivanovitch traveled on his way here?” said Dolly, doling out cucumbers and honey to the children; “with Vronsky! He’s going to Servia.”

> Russian: — А ты знаешь, Костя, с кем Сергей Иванович ехал сюда? — сказала Долли, оделив детей огурцами и медом. — С Вронским! Он едет в Сербию.

[¶1] “And not alone; he’s taking a squadron out with him at his own expense,” said Katavasov.

> Russian: — Да еще не один, а эскадрон ведет на свой счет! — сказал Катавасов.

[¶2] “That’s the right thing for him,” said Levin. “Are volunteers still going out then?” he added, glancing at Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Это ему идет, — сказал Левин. — А разве всё едут еще добровольцы? — прибавил он, взглянув на Сергея Ивановича.

[¶3] Sergey Ivanovitch did not answer. He was carefully with a blunt knife getting a live bee covered with sticky honey out of a cup full of white honeycomb.

> Russian: Сергей Иванович, не отвечая, осторожно вынимал ножом- тупиком из чашки, в которой лежал углом белый сот меду, влипшую в подтекший мед живую еще пчелу.

[¶4] “I should think so! You should have seen what was going on at the station yesterday!” said Katavasov, biting with a juicy sound into a cucumber.

> Russian: — Да еще как! Вы бы видели, что вчера было на станции! — сказал Катавасов, звонко перекусывая огурец.

[¶5] “Well, what is one to make of it? For mercy’s sake, do explain to me, Sergey Ivanovitch, where are all those volunteers going, whom are they fighting with?” asked the old prince, unmistakably taking up a conversation that had sprung up in Levin’s absence.

> Russian: — Ну, это-то как понять? Ради Христа, объясните мне, Сергей Иванович, куда едут все эти добровольцы, с кем они воюют? — спросил старый князь, очевидно продолжая разговор, начавшийся еще без Левина.

[¶6] “With the Turks,” Sergey Ivanovitch answered, smiling serenely, as he extricated the bee, dark with honey and helplessly kicking, and put it with the knife on a stout aspen leaf.

> Russian: — С Турками, — спокойно улыбаясь, отвечал Сергей Иванович, выпроставши беспомощно двигавшую ножками, почерневшую от меда пчелу и ссаживая ее с ножа на крепкий осиновый листок.

[¶7] “But who has declared war on the Turks?—Ivan Ivanovitch Ragozov and Countess Lidia Ivanovna, assisted by Madame Stahl?”

> Russian: — Да кто же объявил войну Туркам? Иван Иваныч Рагозов и графиня Лидия Ивановна с мадам Шталь?

[¶8] “No one has declared war, but people sympathize with their neighbors’ sufferings and are eager to help them,” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Никто не объявлял войны, а люди сочувствуют страданиям ближних и желают помочь им, — сказал Сергей Иванович.

[¶9] “But the prince is not speaking of help,” said Levin, coming to the assistance of his father-in-law, “but of war. The prince says that private persons cannot take part in war without the permission of the government.”

> Russian: — Но князь говорит не о помощи, — сказал Левин, заступаясь за тестя, — а об войне. Князь говорит, что частные люди не могут принимать участия в войне без разрешения правительства.

[¶10] “Kostya, mind, that’s a bee! Really, they’ll sting us!” said Dolly, waving away a wasp.

> Russian: — Костя, смотри, это пчела! Право, нас искусают! — сказала Долли, отмахиваясь от осы.

[¶11] “But that’s not a bee, it’s a wasp,” said Levin.

> Russian: — Да это и не пчела, это оса, — сказал Левин.

[¶12] “Well now, well, what’s your own theory?” Katavasov said to Levin with a smile, distinctly challenging him to a discussion. “Why have not private persons the right to do so?”

> Russian: — Ну-с, ну-с, какая ваша теория? — сказал с улыбкой Катавасов Левину, очевидно вызывая его на спор. — Почему частные люди не имеют права?

[¶13] “Oh, my theory’s this: war is on one side such a beastly, cruel, and awful thing, that no one man, not to speak of a Christian, can individually take upon himself the responsibility of beginning wars; that can only be done by a government, which is called upon to do this, and is driven inevitably into war. On the other hand, both political science and common sense teach us that in matters of state, and especially in the matter of war, private citizens must forego their personal individual will.”

> Russian: — Да моя теория та: война, с одной стороны, есть такое животное, жестокое и ужасное дело, что ни один человек, не говорю уже христианин, не может лично взять на свою ответственность начало войны, а может только правительство, которое призвано к этому и приводится к войне неизбежно. С другой стороны, и по науке и по здравому смыслу, в государственных делах, в особенности в деле воины, граждане отрекаются от своей личной воли.

[¶14] Sergey Ivanovitch and Katavasov had their replies ready, and both began speaking at the same time.

> Russian: Сергей Иванович и Катавасов с готовыми возражениями заговорили в одно время.

[¶15] “But the point is, my dear fellow, that there may be cases when the government does not carry out the will of the citizens and then the public asserts its will,” said Katavasov.

> Russian: — В том-то и штука, батюшка, что могут быть случаи, когда правительство не исполняет воли граждан, и тогда общество заявляет свою волю, — сказал Катавасов.

[¶16] But evidently Sergey Ivanovitch did not approve of this answer. His brows contracted at Katavasov’s words and he said something else.

> Russian: Но Сергей Иванович, очевидно, не одобрял этого возражения. Он нахмурился на слова Катавасова и сказал другое.

[¶17] “You don’t put the matter in its true light. There is no question here of a declaration of war, but simply the expression of a human Christian feeling. Our brothers, one with us in religion and in race, are being massacred. Even supposing they were not our brothers nor fellow-Christians, but simply children, women, old people, feeling is aroused and Russians go eagerly to help in stopping these atrocities. Fancy, if you were going along the street and saw drunken men beating a woman or a child—I imagine you would not stop to inquire whether war had been declared on the men, but would throw yourself on them, and protect the victim.”

> Russian: — Напрасно ты так ставишь вопрос. Тут нет объявления войны, а просто выражение человеческого, христианского чувства. Убивают братьев, единокровных и единоверцев. Ну, положим, даже не братьев, не единоверцев, а просто детей, женщин, стариков; чувство возмущается, и русские люди бегут, чтобы помочь прекратить эти ужасы. Представь себе, что ты бы шел по улице и увидал бы, что пьяные бьют женщину или ребенка; я думаю, ты не стал бы спрашивать, объявлена или не объявлена война этому человеку, а ты бы бросился на него защитил бы обижаемого.

[¶18] “But I should not kill them,” said Levin.

> Russian: — Но не убил бы, — сказал Левин.

[¶19] “Yes, you would kill them.”

> Russian: — Нет, ты бы убил.

[¶20] “I don’t know. If I saw that, I might give way to my impulse of the moment, but I can’t say beforehand. And such a momentary impulse there is not, and there cannot be, in the case of the oppression of the Slavonic peoples.”

> Russian: — Я не знаю. Если бы я увидал это, я бы отдался своему чувству непосредственному; но вперед сказать я не могу. И такого непосредственного чувства к угнетению Славян нет и не может быть.

[¶21] “Possibly for you there is not; but for others there is,” said Sergey Ivanovitch, frowning with displeasure. “There are traditions still extant among the people of Slavs of the true faith suffering under the yoke of the ‘unclean sons of Hagar.’ The people have heard of the sufferings of their brethren and have spoken.”

> Russian: — Может быть, для тебя нет. Но для других оно есть, — недовольно хмурясь, сказал Сергей Иванович. — В народе живы предания о православных людях, страдающих под игом «нечестивых Агарян». Народ услыхал о страданиях своих братий и заговорил.

[¶22] “Perhaps so,” said Levin evasively; “but I don’t see it. I’m one of the people myself, and I don’t feel it.”

> Russian: — Может быть, — уклончиво сказал Левин, — но я не вижу; я сам народ, я и не чувствую этого.

[¶23] “Here am I too,” said the old prince. “I’ve been staying abroad and reading the papers, and I must own, up to the time of the Bulgarian atrocities, I couldn’t make out why it was all the Russians were all of a sudden so fond of their Slavonic brethren, while I didn’t feel the slightest affection for them. I was very much upset, thought I was a monster, or that it was the influence of Carlsbad on me. But since I have been here, my mind’s been set at rest. I see that there are people besides me who’re only interested in Russia, and not in their Slavonic brethren. Here’s Konstantin too.”

> Russian: — Вот и я, —сказал князь. — Я жил за границей, читал газеты и, признаюсь, еще до Болгарских ужасов никак не понимал, почему все Русские так вдруг полюбили братьев Славян, а я никакой к ним любви не чувствую? Я очень огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад на меня действует. Но, приехав сюда, я успокоился, я вижу, что и кроме меня есть люди, интересующиеся только Россией, а не братьями Славянами. Вот и Константин.

[¶24] “Personal opinions mean nothing in such a case,” said Sergey Ivanovitch; “it’s not a matter of personal opinions when all Russia—the whole people—has expressed its will.”

> Russian: — Личные мнения тут ничего не значат, — сказал Сергей Иваныч, — нет дела до личных мнений, когда вся Россия — народ выразил свою волю.

[¶25] “But excuse me, I don’t see that. The people don’t know anything about it, if you come to that,” said the old prince.

> Russian: — Да извините меня. Я этого не вижу. Народ и знать не знает, — сказал князь.

[¶26] “Oh, papa!... how can you say that? And last Sunday in church?” said Dolly, listening to the conversation. “Please give me a cloth,” she said to the old man, who was looking at the children with a smile. “Why, it’s not possible that all....”

> Russian: — Нет, папа... как же нет? А в воскресенье в церкви? — сказала Долли, прислушиваясь к разговору. — Дай, пожалуйста, полотенце, — сказала она старику, с улыбкой смотревшему на детей. — Уж не может быть, чтобы все...

[¶27] “But what was it in church on Sunday? The priest had been told to read that. He read it. They didn’t understand a word of it. Then they were told that there was to be a collection for a pious object in church; well, they pulled out their halfpence and gave them, but what for they couldn’t say.”

> Russian: — Да что же в воскресенье в церкви? Священнику велели прочесть. Он прочел. Они ничего не поняли, вздыхали, как при всякой проповеди, — продолжал князь. — Потом им сказали, что вот собирают на душеспасительное дело в церкви, ну они вынули по копейке и дали. А на что — они сами не знают.

[¶28] “The people cannot help knowing; the sense of their own destinies is always in the people, and at such moments as the present that sense finds utterance,” said Sergey Ivanovitch with conviction, glancing at the old bee-keeper.

> Russian: — Народ не может не знать: сознание своих судеб всегда есть в народе, и в такие минуты, как нынешние, оно выясняется ему, — утвердительно сказал Сергей Иванович, взглядывая на старика-пчельника.

[¶29] The handsome old man, with black grizzled beard and thick silvery hair, stood motionless, holding a cup of honey, looking down from the height of his tall figure with friendly serenity at the gentlefolk, obviously understanding nothing of their conversation and not caring to understand it.

> Russian: Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с высоты своего роста глядя на господ, очевидно ничего не понимая и не желая понимать.

[¶30] “That’s so, no doubt,” he said, with a significant shake of his head at Sergey Ivanovitch’s words.

> Russian: — Это так точно, — значительно покачивая головой, сказал он на слова Сергея Ивановича.

[¶31] “Here, then, ask him. He knows nothing about it and thinks nothing,” said Levin. “Have you heard about the war, Mihalitch?” he said, turning to him. “What they read in the church? What do you think about it? Ought we to fight for the Christians?”

> Russian: — Да вот спросите у него. Он ничего не знает и не думает, — сказал Левин. — Ты слышал, Михайлыч, об войне? — обратился он к нему. — Вот что в церкви читали? Ты что же думаешь? Надо нам воевать за христиан?

[¶32] “What should we think? Alexander Nikolaevitch our Emperor has thought for us; he thinks for us indeed in all things. It’s clearer for him to see. Shall I bring a bit more bread? Give the little lad some more?” he said addressing Darya Alexandrovna and pointing to Grisha, who had finished his crust.

> Russian: — Что ж нам думать? Александр Николаевич Император нас обдумал, он нас и обдумает во всех делах. Ему видней. Хлебушка не принесть ли еще? Парнишке еще дать? — обратился он к Дарье Александровне, указывая на Гришу, который доедал корку.

[¶33] “I don’t need to ask,” said Sergey Ivanovitch, “we have seen and are seeing hundreds and hundreds of people who give up everything to serve a just cause, come from every part of Russia, and directly and clearly express their thought and aim. They bring their halfpence or go themselves and say directly what for. What does it mean?”

> Russian: — Мне не нужно спрашивать, — сказал Сергеи Иванович, — мы видели и видим сотни и сотни людей, которые бросают всё, чтобы послужить правому делу, приходят со всех сторон России и прямо и ясно выражают свою мысль и цель. Они приносят свои гроши или сами идут и прямо говорят зачем. Что же это значит?

[¶34] “It means, to my thinking,” said Levin, who was beginning to get warm, “that among eighty millions of people there can always be found not hundreds, as now, but tens of thousands of people who have lost caste, ne’er-do-wells, who are always ready to go anywhere—to Pogatchev’s bands, to Khiva, to Servia....”

> Russian: — Значит, по-моему, — сказал начинавший горячиться Левин, — что в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы — в шапку Пугачева, в Хиву, в Сербию...

[¶35] “I tell you that it’s not a case of hundreds or of ne’er-do-wells, but the best representatives of the people!” said Sergey Ivanovitch, with as much irritation as if he were defending the last penny of his fortune. “And what of the subscriptions? In this case it is a whole people directly expressing their will.”

> Russian: — Я тебе говорю, что не сотни и не люди бесшабашные, а лучшие представители народа! — сказал Сергей Иваныч с таким раздражением, как будто он защищал последнее свое достояние. — А пожертвования? Тут уж прямо весь народ выражает свою волю.

[¶36] “That word ‘people’ is so vague,” said Levin. “Parish clerks, teachers, and one in a thousand of the peasants, maybe, know what it’s all about. The rest of the eighty millions, like Mihalitch, far from expressing their will, haven’t the faintest idea what there is for them to express their will about. What right have we to say that this is the people’s will?”

> Russian: — Это слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные же 80 миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо бы выражать свою волю. Какое же мы имеем право говорить, что это воля народа?

## 236. Part Eight · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/236/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/236/#p-N

[¶0] Sergey Ivanovitch, being practiced in argument, did not reply, but at once turned the conversation to another aspect of the subject.

> Russian: Опытный в диалектике Сергей Иванович, не возражая, тотчас же перенес разговор в другую область.

[¶1] “Oh, if you want to learn the spirit of the people by arithmetical computation, of course it’s very difficult to arrive at it. And voting has not been introduced among us and cannot be introduced, for it does not express the will of the people; but there are other ways of reaching that. It is felt in the air, it is felt by the heart. I won’t speak of those deep currents which are astir in the still ocean of the people, and which are evident to every unprejudiced man; let us look at society in the narrow sense. All the most diverse sections of the educated public, hostile before, are merged in one. Every division is at an end, all the public organs say the same thing over and over again, all feel the mighty torrent that has overtaken them and is carrying them in one direction.”

> Russian: — Да, если ты хочешь арифметическим путем узнать дух народа, то, разумеется, достигнуть этого очень трудно. И подача голосов не введена у нас и не может быть введена, потому что не выражает воли народа; но для этого есть другие пути. Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем. Не говорю уже о тех подводных течениях, которые двинулись в стоячем море народа и которые ясны для всякого непредубежденного человека; взгляни на общество в тесном смысле. Все разнообразнейшие партии мира интеллигенции, столь враждебные прежде, все слились в одно. Всякая рознь кончилась, все общественные органы говорят одно и одно, все почуяли стихийную силу, которая захватила их и несет в одном направлении.

[¶2] “Yes, all the newspapers do say the same thing,” said the prince. “That’s true. But so it is the same thing that all the frogs croak before a storm. One can hear nothing for them.”

> Russian: — Да это газеты все одно говорят, — сказал князь. — Это правда. Да уж так-то всё одно, что точно лягушки перед грозой. Из-за них и не слыхать ничего.

[¶3] “Frogs or no frogs, I’m not the editor of a paper and I don’t want to defend them; but I am speaking of the unanimity in the intellectual world,” said Sergey Ivanovitch, addressing his brother. Levin would have answered, but the old prince interrupted him.

> Russian: — Лягушки ли, не лягушки, — я газет не издаю и защищать их не хочу; но я говорю о единомыслии в мире интеллигенции, — сказал Сергей Иванович, обращаясь к брату. Левин хотел отвечать, но старый князь перебил его.

[¶4] “Well, about that unanimity, that’s another thing, one may say,” said the prince. “There’s my son-in-law, Stepan Arkadyevitch, you know him. He’s got a place now on the committee of a commission and something or other, I don’t remember. Only there’s nothing to do in it—why, Dolly, it’s no secret!—and a salary of eight thousand. You try asking him whether his post is of use, he’ll prove to you that it’s most necessary. And he’s a truthful man too, but there’s no refusing to believe in the utility of eight thousand roubles.”

> Russian: — Ну, про это единомыслие еще другое можно сказать, — сказал князь. — Вот у меня зятек, Степан Аркадьич, вы его знаете. Он теперь получает место члена от комитета комиссии и еще что-то, я не помню. Только делать там нечего — что ж, Долли, это не секрет! — а 8000 жалованья. Попробуйте, спросите у него, полезна ли его служба, — он вам докажет, что самая нужная. И он правдивый человек, но нельзя же не верить в пользу восьми тысяч.

[¶5] “Yes, he asked me to give a message to Darya Alexandrovna about the post,” said Sergey Ivanovitch reluctantly, feeling the prince’s remark to be ill-timed.

> Russian: — Да, он просил передать о получении места Дарье Александровне, — недовольно сказал Сергей Иванович, полагая, что князь говорит некстати.

[¶6] “So it is with the unanimity of the press. That’s been explained to me: as soon as there’s war their incomes are doubled. How can they help believing in the destinies of the people and the Slavonic races ... and all that?”

> Russian: — Так-то и единомыслие газет. Мне это растолковали: как только война, то им вдвое дохода. Как же им не считать, что судьбы народа и Славян... и всё это?

[¶7] “I don’t care for many of the papers, but that’s unjust,” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Я не люблю газет многих, но это несправедливо, — сказал Сергей Иванович.

[¶8] “I would only make one condition,” pursued the old prince. “Alphonse Karr said a capital thing before the war with Prussia: ‘You consider war to be inevitable? Very good. Let everyone who advocates war be enrolled in a special regiment of advance-guards, for the front of every storm, of every attack, to lead them all!’”

> Russian: — Я только бы одно условие поставил, — продолжал князь. — Alphonse Karr прекрасно это писал перед войной с Пруссией. «Вы считаете, что война необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну, — в особый, передовой легион и на штурм, в атаку, впереди всех!»

[¶9] “A nice lot the editors would make!” said Katavasov, with a loud roar, as he pictured the editors he knew in this picked legion.

> Russian: — Хороши будут редакторы, — громко засмеявшись, сказал Катавасов, представив себе знакомых ему редакторов в этом избранном легионе.

[¶10] “But they’d run,” said Dolly, “they’d only be in the way.”

> Russian: — Да что ж, они убегут, — сказала Долли, — только помешают.

[¶11] “Oh, if they ran away, then we’d have grape-shot or Cossacks with whips behind them,” said the prince.

> Russian: — А коли побегут, так сзади картечью или казаков с плетьми поставить, — сказал князь.

[¶12] “But that’s a joke, and a poor one too, if you’ll excuse my saying so, prince,” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Да это шутка, и нехорошая шутка, извините меня, князь, — сказал Сергей Иванович.

[¶13] “I don’t see that it was a joke, that....” Levin was beginning, but Sergey Ivanovitch interrupted him.

> Russian: — Я не вижу, чтобы это была шутка, это... — начал было Левин, но Сергей Иваныч перебил его.

[¶14] “Every member of society is called upon to do his own special work,” said he. “And men of thought are doing their work when they express public opinion. And the single-hearted and full expression of public opinion is the service of the press and a phenomenon to rejoice us at the same time. Twenty years ago we should have been silent, but now we have heard the voice of the Russian people, which is ready to rise as one man and ready to sacrifice itself for its oppressed brethren; that is a great step and a proof of strength.”

> Russian: — Каждый член общества призван делать свойственное ему дело, — сказал он. — И люди мысли исполняют свое дело, выражая общественное мнение. И единодушие и полное выражение общественного мнения есть заслуга прессы и вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг и задаток силы.

[¶15] “But it’s not only making a sacrifice, but killing Turks,” said Levin timidly. “The people make sacrifices and are ready to make sacrifices for their soul, but not for murder,” he added, instinctively connecting the conversation with the ideas that had been absorbing his mind.

> Russian: — Но ведь не жертвовать только, а убивать Турок, — робко сказал Левин. — Народ жертвует и готов жертвовать для своей души, а не для убийства, — прибавил он, невольно связывая разговор с теми мыслями, которые так его занимали.

[¶16] “For their soul? That’s a most puzzling expression for a natural science man, do you understand? What sort of thing is the soul?” said Katavasov, smiling.

> Russian: — Как для души? Это, понимаете, для естественника затруднительное выражение. Что же это такое душа? — улыбаясь сказал Катавасов.

[¶17] “Oh, you know!”

> Russian: — Ах, вы знаете!

[¶18] “No, by God, I haven’t the faintest idea!” said Katavasov with a loud roar of laughter.

> Russian: — Вот, ей Богу, ни малейшего понятия не имею! — с громким смехом сказал Катавасов.

[¶19] “‘I bring not peace, but a sword,’ says Christ,” Sergey Ivanovitch rejoined for his part, quoting as simply as though it were the easiest thing to understand the very passage that had always puzzled Levin most.

> Russian: — «Я не мир, а меч принес», говорит Христос, — с своей стороны возразил Сергей Иваныч, просто, как будто самую понятную вещь приводя то самое место из Евангелия, которое всегда более всего смущало Левина.

[¶20] “That’s so, no doubt,” the old man repeated again. He was standing near them and responded to a chance glance turned in his direction.

> Russian: — Это так точно, — опять повторил старик, стоявший около них, отвечая на случайно брошенный на него взгляд.

[¶21] “Ah, my dear fellow, you’re defeated, utterly defeated!” cried Katavasov good-humoredly.

> Russian: — Нет, батюшка, разбиты, разбиты, совсем разбиты! — весело прокричал Катавасов.

[¶22] Levin reddened with vexation, not at being defeated, but at having failed to control himself and being drawn into argument.

> Russian: Левин покраснел от досады, не на то, что он был разбит, а на то, что он не удержался и стал спорить.

[¶23] “No, I can’t argue with them,” he thought; “they wear impenetrable armor, while I’m naked.”

> Russian: «Нет, мне нельзя спорить с ними, — подумал он, — на них непроницаемая броня, а я голый».

[¶24] He saw that it was impossible to convince his brother and Katavasov, and he saw even less possibility of himself agreeing with them. What they advocated was the very pride of intellect that had almost been his ruin. He could not admit that some dozens of men, among them his brother, had the right, on the ground of what they were told by some hundreds of glib volunteers swarming to the capital, to say that they and the newspapers were expressing the will and feeling of the people, and a feeling which was expressed in vengeance and murder. He could not admit this, because he neither saw the expression of such feelings in the people among whom he was living, nor found them in himself (and he could not but consider himself one of the persons making up the Russian people), and most of all because he, like the people, did not know and could not know what is for the general good, though he knew beyond a doubt that this general good could be attained only by the strict observance of that law of right and wrong which has been revealed to every man, and therefore he could not wish for war or advocate war for any general objects whatever. He said as Mihalitch did and the people, who had expressed their feeling in the traditional invitations of the Varyagi: “Be princes and rule over us. Gladly we promise complete submission. All the labor, all humiliations, all sacrifices we take upon ourselves; but we will not judge and decide.” And now, according to Sergey Ivanovitch’s account, the people had foregone this privilege they had bought at such a costly price.

> Russian: Он видел, что брата и Катавасова убедить нельзя, и еще менее видел возможности самому согласиться с ними. То, что они проповедывали, была та самая гордость ума, которая чуть не погубила его. Он не мог согласиться с тем, что десятки людей, в числе которых и брат его, имели право на основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и мысль народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и убийстве. Он не мог согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а он не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для каких бы то ни было общих целей. Он говорил вместе с Михайлычем и народом, выразившим свою мысль в предании о призвании Варягов: «Княжите и владейте нами. Мы радостно обещаем полную покорность. Весь труд, все унижения, все жертвы мы берем на себя; но не мы судим и решаем». А теперь народ, по словам Сергей Иванычей, отрекался от этого, купленного такой дорогой ценой, права.

[¶25] He wanted to say too that if public opinion were an infallible guide, then why were not revolutions and the commune as lawful as the movement in favor of the Slavonic peoples? But these were merely thoughts that could settle nothing. One thing could be seen beyond doubt—that was that at the actual moment the discussion was irritating Sergey Ivanovitch, and so it was wrong to continue it. And Levin ceased speaking and then called the attention of his guests to the fact that the storm clouds were gathering, and that they had better be going home before it rained.

> Russian: Ему хотелось еще сказать, что если общественное мнение есть непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движение в пользу Славян? Но всё это были мысли, которые ничего не могли решить. Одно несомненно можно было видеть — это то, что в настоящую минуту спор раздражал Сергея Ивановича, и потому спорить было дурно; и Левин замолчал и обратил внимание гостей на то, что тучки собрались и что от дождя лучше итти домой.

## 237. Part Eight · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/237/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/237/#p-N

[¶0] The old prince and Sergey Ivanovitch got into the trap and drove off; the rest of the party hastened homewards on foot.

> Russian: Князь и Сергей Иваныч сели в тележку и поехали: остальное общество, ускорив шаг, пешком пошло домой.

[¶1] But the storm-clouds, turning white and then black, moved down so quickly that they had to quicken their pace to get home before the rain. The foremost clouds, lowering and black as soot-laden smoke, rushed with extraordinary swiftness over the sky. They were still two hundred paces from home and a gust of wind had already blown up, and every second the downpour might be looked for.

> Russian: Но туча, то белея, то чернея, так быстро надвигалась, что надо было еще прибавить шага, чтобы до дождя поспеть домой. Передовые ее, низкие и черные, как дым с копотью, облака с необыкновенной быстротой бежали по небу. До дома еще было шагов двести, а уже поднялся ветер, и всякую секунду можно было ждать ливня.

[¶2] The children ran ahead with frightened and gleeful shrieks. Darya Alexandrovna, struggling painfully with her skirts that clung round her legs, was not walking, but running, her eyes fixed on the children. The men of the party, holding their hats on, strode with long steps beside her. They were just at the steps when a big drop fell splashing on the edge of the iron guttering. The children and their elders after them ran into the shelter of the house, talking merrily.

> Russian: Дети с испуганным и радостным визгом бежали впереди. Дарья Александровна, с трудом борясь с своими облепившими ее ноги юбками, уже не шла, а бежала, не спуская с глаз детей. Мужчины, придерживая шляпы, шли большими шагами. Они были уже у самого крыльца, как большая капля ударилась и разбилась о край железного жолоба. Дети и за ними большие с веселым говором вбежали под защиту крыши.

[¶3] “Katerina Alexandrovna?” Levin asked of Agafea Mihalovna, who met them with kerchiefs and rugs in the hall.

> Russian: — Катерина Александровна? — спросил Левин у встретившей их в передней Агафьи Михайловны с платками и пледами.

[¶4] “We thought she was with you,” she said.

> Russian: — Мы думали, с вами, — сказала она.

[¶5] “And Mitya?”

> Russian: — А Митя?

[¶6] “In the copse, he must be, and the nurse with him.”

> Russian: — В Колке, должно быть, и няня с ними.

[¶7] Levin snatched up the rugs and ran towards the copse.

> Russian: Левин схватил пледы и побежал в Колок.

[¶8] In that brief interval of time the storm clouds had moved on, covering the sun so completely that it was dark as an eclipse. Stubbornly, as though insisting on its rights, the wind stopped Levin, and tearing the leaves and flowers off the lime trees and stripping the white birch branches into strange unseemly nakedness, it twisted everything on one side—acacias, flowers, burdocks, long grass, and tall tree-tops. The peasant girls working in the garden ran shrieking into shelter in the servants’ quarters. The streaming rain had already flung its white veil over all the distant forest and half the fields close by, and was rapidly swooping down upon the copse. The wet of the rain spurting up in tiny drops could be smelt in the air.

> Russian: В этот короткий промежуток времени туче уже настолько надвинулась своей серединой на солнце, что стало темно, как в затмение. Ветер упорно, как бы настаивая на своем, останавливал Левина и, обрывая листья и цвет с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал всё в одну сторону: акации, цветы, лопухи, траву и макушки дерев. Работавшие в саду девки с визгом пробежали под крышу людской. Белый занавес проливного дождя уже захватывал весь дальний лес и половину ближнего поля и быстро подвигался к Колку. Сырость дождя, разбивавшегося на мелкие капли, слышалась в воздухе.

[¶9] Holding his head bent down before him, and struggling with the wind that strove to tear the wraps away from him, Levin was moving up to the copse and had just caught sight of something white behind the oak tree, when there was a sudden flash, the whole earth seemed on fire, and the vault of heaven seemed crashing overhead. Opening his blinded eyes, Levin gazed through the thick veil of rain that separated him now from the copse, and to his horror the first thing he saw was the green crest of the familiar oak-tree in the middle of the copse uncannily changing its position. “Can it have been struck?” Levin hardly had time to think when, moving more and more rapidly, the oak tree vanished behind the other trees, and he heard the crash of the great tree falling upon the others.

> Russian: Нагибая вперед голову и борясь с ветром, который вырывал у него платки, Левин уже подбегал к Колку и уже видел что-то белеющееся за дубом, как вдруг всё вспыхнуло, загорелась вся земля, и как будто над головой треснул свод небес. Открыв ослепленные глаза, Левин сквозь густую завесу дождя, отделившую его теперь от Колка, с ужасом увидал прежде всего странно изменившую свое положение зеленую макушу знакомого дуба в середине леса. «Неужели разбило?» едва успел подумать Левин, как, всё убыстряя и убыстряя движение, макуша дуба скрылась за другими деревьями, и он услыхал треск упавшего на другие деревья большого дерева.

[¶10] The flash of lightning, the crash of thunder, and the instantaneous chill that ran through him were all merged for Levin in one sense of terror. “My God! my God! not on them!” he said.

> Russian: Свет молнии, звук грома и ощущение мгновенно обданного холодом тела слились для Левина в одно впечатление ужаса. — Боже мой! Боже мой, чтоб не на них! — проговорил он.

[¶11] And though he thought at once how senseless was his prayer that they should not have been killed by the oak which had fallen now, he repeated it, knowing that he could do nothing better than utter this senseless prayer.

> Russian: И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о том, чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил ее, зная, что лучше этой бессмысленной молитвы он ничего не может сделать.

[¶12] Running up to the place where they usually went, he did not find them there.

> Russian: Добежав до того места, где они бывали обыкновенно, он не нашел их.

[¶13] They were at the other end of the copse under an old lime-tree; they were calling him. Two figures in dark dresses (they had been light summer dresses when they started out) were standing bending over something. It was Kitty with the nurse. The rain was already ceasing, and it was beginning to get light when Levin reached them. The nurse was not wet on the lower part of her dress, but Kitty was drenched through, and her soaked clothes clung to her. Though the rain was over, they still stood in the same position in which they had been standing when the storm broke. Both stood bending over a perambulator with a green umbrella.

> Russian: Они были на другом конце леса, под старою липой, и звали его. Две фигуры в темных платьях (они прежде были в светлых) нагнувшись стояли над чем-то. Это были Кити и няня. Дождь уже переставал, и начинало светлеть, когда Левин подбежал к ним. У няни низ платья был сух, но на Кити платье промокло насквозь и всю облепило ее. Хотя дождя уже не было, они всё еще стояли в том же положении, в которое они стали, когда разразилась гроза. Обе стояли, нагнувшись над тележкой с зеленым зонтиком.

[¶14] “Alive? Unhurt? Thank God!” he said, splashing with his soaked boots through the standing water and running up to them.

> Russian: — Живы? Целы? Слава Богу! — проговорил он, шлепая по неубравшейся воде сбивавшеюся, полною воды ботинкой и подбегая к ним.

[¶15] Kitty’s rosy wet face was turned towards him, and she smiled timidly under her shapeless sopped hat.

> Russian: Румяное и мокрое лицо Кити было обращено к нему и робко улыбалось из-под изменившей форму шляпы.

[¶16] “Aren’t you ashamed of yourself? I can’t think how you can be so reckless!” he said angrily to his wife.

> Russian: — Ну, как тебе не совестно! Я не понимаю, как можно быть такой неосторожной! — с досадой напал он на жену.

[¶17] “It wasn’t my fault, really. We were just meaning to go, when he made such a to-do that we had to change him. We were just....” Kitty began defending herself.

> Russian: — Я, ей Богу, не виновата. Только что хотели уйти, тут он развозился. Надо было его переменить. Мы только что... — стала извиняться Кити.

[¶18] Mitya was unharmed, dry, and still fast asleep.

> Russian: Митя был цел, сух и не переставая спал.

[¶19] “Well, thank God! I don’t know what I’m saying!”

> Russian: — Ну, слава Богу! Я не знаю, что говорю!

[¶20] They gathered up the baby’s wet belongings; the nurse picked up the baby and carried it. Levin walked beside his wife, and, penitent for having been angry, he squeezed her hand when the nurse was not looking.

> Russian: Собрали мокрые пеленки; няня вынула ребенка и понесла его. Левин шел подле жены, виновато за свою досаду, потихоньку от няни, пожимая ее руку.

## 238. Part Eight · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/238/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/238/#p-N

[¶0] During the whole of that day, in the extremely different conversations in which he took part, only as it were with the top layer of his mind, in spite of the disappointment of not finding the change he expected in himself, Levin had been all the while joyfully conscious of the fulness of his heart.

> Russian: В продолжение всего дня за самыми разнообразными разговорами, в которых он как бы только одной внешней стороной своего ума принимал участие, Левин, несмотря на разочарование в перемене, долженствовавшей произойти в нем, не переставал радостно слышать полноту своего сердца.

[¶1] After the rain it was too wet to go for a walk; besides, the storm clouds still hung about the horizon, and gathered here and there, black and thundery, on the rim of the sky. The whole party spent the rest of the day in the house.

> Russian: После дождя было слишком мокро, чтобы итти гулять; притом же и грозовые тучи не сходили с горизонта и то там, то здесь проходили, гремя и чернея, по краям неба. Все общество провело остаток дня дома.

[¶2] No more discussions sprang up; on the contrary, after dinner everyone was in the most amiable frame of mind.

> Russian: Споров более не затевалось, а, напротив, после обеда все были в самом хорошем расположении духа.

[¶3] At first Katavasov amused the ladies by his original jokes, which always pleased people on their first acquaintance with him. Then Sergey Ivanovitch induced him to tell them about the very interesting observations he had made on the habits and characteristics of common houseflies, and their life. Sergey Ivanovitch, too, was in good spirits, and at tea his brother drew him on to explain his views of the future of the Eastern question, and he spoke so simply and so well, that everyone listened eagerly.

> Russian: Катавасов сначала смешил дам своими оригинальными шутками, которые всегда так нравились при первом знакомстве с ним, но потом, вызванный Сергеем Ивановичем, рассказал очень интересные свои наблюдения о различии характеров и даже физиономий самок и самцов комнатных мух и об их жизни. Сергей Иванович тоже был весел и за чаем, вызванный братом, изложил свой взгляд на будущность восточного вопроса, и так просто и хорошо, что все заслушались его.

[¶4] Kitty was the only one who did not hear it all—she was summoned to give Mitya his bath.

> Russian: Только одна Кити не могла дослушать его, — ее позвали мыть Митю.

[¶5] A few minutes after Kitty had left the room she sent for Levin to come to the nursery.

> Russian: Через несколько минут после ухода Кити, и Левина вызвали к ней в детскую.

[¶6] Leaving his tea, and regretfully interrupting the interesting conversation, and at the same time uneasily wondering why he had been sent for, as this only happened on important occasions, Levin went to the nursery.

> Russian: Оставив свой чай и тоже сожалея о перерыве интересного разговора и вместе с тем беспокоясь о том, зачем его звали, так как это случалось только при важных случаях, Левин пошел в детскую.

[¶7] Although he had been much interested by Sergey Ivanovitch’s views of the new epoch in history that would be created by the emancipation of forty millions of men of Slavonic race acting with Russia, a conception quite new to him, and although he was disturbed by uneasy wonder at being sent for by Kitty, as soon as he came out of the drawing-room and was alone, his mind reverted at once to the thoughts of the morning. And all the theories of the significance of the Slav element in the history of the world seemed to him so trivial compared with what was passing in his own soul, that he instantly forgot it all and dropped back into the same frame of mind that he had been in that morning.

> Russian: Несмотря на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как освобожденный сорокамиллионный мир Славян должен вместе с Россией начать новую эпоху в истории, очень заинтересовал его, как нечто совершенно новое для него, несмотря на то, что и любопытство и беспокойство о том, зачем его звали, тревожили его, — как только он остался один, выйдя из гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли. И все эти соображения о значении Славянского элемента во всемирной истории показались ему так ничтожны в сравнении с тем, что делалось в его душе, что он мгновенно забыл всё это и перенесся в то самое настроение, в котором был нынче утром.

[¶8] He did not, as he had done at other times, recall the whole train of thought—that he did not need. He fell back at once into the feeling which had guided him, which was connected with those thoughts, and he found that feeling in his soul even stronger and more definite than before. He did not, as he had had to do with previous attempts to find comforting arguments, need to revive a whole chain of thought to find the feeling. Now, on the contrary, the feeling of joy and peace was keener than ever, and thought could not keep pace with feeling.

> Russian: Он не вспоминал теперь, как бывало прежде, всего хода мысли (этого не нужно было ему). Он сразу перенесся в то чувство, которое руководило им, которое было связано с этими мыслями, и нашел в душе своей это чувство еще более сильным и определенным, чем прежде. Теперь с ним не было того, что бывало при прежних придумываемых успокоениях, когда надо было восстановить весь ход мысли для того, чтобы найти чувство. Теперь, напротив, чувство радости и успокоения было живее, чем прежде, а мысль не поспевала за чувством.

[¶9] He walked across the terrace and looked at two stars that had come out in the darkening sky, and suddenly he remembered. “Yes, looking at the sky, I thought that the dome that I see is not a deception, and then I thought something, I shirked facing something,” he mused. “But whatever it was, there can be no disproving it! I have but to think, and all will come clear!”

> Russian: Он шел через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемневшем уже небе и вдруг вспомнил: «Да, глядя на небо, я думал о том, что свод, который я вижу, не есть неправда, и при этом что-то я не додумал, что-то я скрыл от себя, — подумал он. — Но что бы там ни было, возражения не может быть. Стоит подумать, — и всё разъяснится!»

[¶10] Just as he was going into the nursery he remembered what it was he had shirked facing. It was that if the chief proof of the Divinity was His revelation of what is right, how is it this revelation is confined to the Christian church alone? What relation to this revelation have the beliefs of the Buddhists, Mohammedans, who preached and did good too?

> Russian: Уже входя в детскую, он вспомнил, что такое было то, что он скрыл от себя. Это было то, что если главное доказательство Божества есть Его откровение о том, что есть добро, то почему это откровение ограничивается одною христианскою церковью? Какое отношение к этому откровению имеют верования буддистов, магометан, тоже исповедующих и делающих добро?

[¶11] It seemed to him that he had an answer to this question; but he had not time to formulate it to himself before he went into the nursery.

> Russian: Ему казалось, что у него есть ответ на этот вопрос; но он не успел еще сам себе выразить его, как уже вошел в детскую.

[¶12] Kitty was standing with her sleeves tucked up over the baby in the bath. Hearing her husband’s footstep, she turned towards him, summoning him to her with her smile. With one hand she was supporting the fat baby that lay floating and sprawling on its back, while with the other she squeezed the sponge over him.

> Russian: Кити стояла с засученными рукавами у ванны над полоскавшимся в ней ребенком и, заслышав шаги мужа, повернув к нему лицо, улыбкой звала его к себе. Одною рукою она поддерживала под голову плавающего на спине и корячившего ножонки пухлого ребенка, другою она, равномерно напрягая мускул, выжимала на него губку.

[¶13] “Come, look, look!” she said, when her husband came up to her. “Agafea Mihalovna’s right. He knows us!”

> Russian: — Ну вот, посмотри, посмотри! — сказала она, когда муж подошел к ней. — Агафья Михайловна права. Узнаёт.

[¶14] Mitya had on that day given unmistakable, incontestable signs of recognizing all his friends.

> Russian: Дело шло о том, что Митя с нынешнего дня, очевидно, несомненно уже узнавал всех своих.

[¶15] As soon as Levin approached the bath, the experiment was tried, and it was completely successful. The cook, sent for with this object, bent over the baby. He frowned and shook his head disapprovingly. Kitty bent down to him, he gave her a beaming smile, propped his little hands on the sponge and chirruped, making such a queer little contented sound with his lips, that Kitty and the nurse were not alone in their admiration. Levin, too, was surprised and delighted.

> Russian: Как только Левин подошел к ванне, ему тотчас же был представлен опыт, и опыт вполне удался. Кухарка, нарочно для этого призванная, нагнулась к ребенку. Он нахмурился и отрицательно замотал головой. Кити нагнулась к нему, — он просиял улыбкой, уперся ручками в губку и запрукал губами, производя такой довольный и странный звук, что не только Кити и няня, но и Левин пришел в неожиданное восхищение. ОБЛОЖКА ОТДЕЛЬНОГО ИЗДАНИЯ ВОСЬМОЙ ЧАСТИ «АННЫ КАРЕНИНОЙ» Размер подлинника

[¶16] The baby was taken out of the bath, drenched with water, wrapped in towels, dried, and after a piercing scream, handed to his mother.

> Russian: Ребенка вынули на одной руке из ванны, окатили водой, окутали простыней, вытерли и после пронзительного крика подали матери.

[¶17] “Well, I am glad you are beginning to love him,” said Kitty to her husband, when she had settled herself comfortably in her usual place, with the baby at her breast. “I am so glad! It had begun to distress me. You said you had no feeling for him.”

> Russian: — Ну, я рада, что ты начинаешь любить его, — сказала Кити мужу, после того как она с ребенком у груди спокойно уселась на привычном месте. — Я очень рада. А то это меня уже начинало огорчать. Ты говорил, что ничего к нему не чувствуешь.

[¶18] “No; did I say that? I only said I was disappointed.”

> Russian: — Нет, разве я говорил, что я не чувствую? Я только говорил, что я разочаровался.

[¶19] “What! disappointed in him?”

> Russian: — Как, в нем разочаровался?

[¶20] “Not disappointed in him, but in my own feeling; I had expected more. I had expected a rush of new delightful emotion to come as a surprise. And then instead of that—disgust, pity....”

> Russian: — Не то что разочаровался в нем, а в своем чувстве; я ждал больше. Я ждал, что, как сюрприз, распустится во мне новое приятное чувство. И вдруг вместо этого — гадливость, жалость...

[¶21] She listened attentively, looking at him over the baby, while she put back on her slender fingers the rings she had taken off while giving Mitya his bath.

> Russian: Она внимательно слушала его через ребенка, надевая на тонкие пальцы кольца, которые она снимала, чтобы мыть Митю.

[¶22] “And most of all, at there being far more apprehension and pity than pleasure. Today, after that fright during the storm, I understand how I love him.”

> Russian: — И главное, что гораздо больше страха и жалости, чем удовольствия. Нынче после этого страха во время грозы я понял, как я люблю его.

[¶23] Kitty’s smile was radiant.

> Russian: Кити просияла улыбкой.

[¶24] “Were you very much frightened?” she said. “So was I too, but I feel it more now that it’s over. I’m going to look at the oak. How nice Katavasov is! And what a happy day we’ve had altogether. And you’re so nice with Sergey Ivanovitch, when you care to be.... Well, go back to them. It’s always so hot and steamy here after the bath.”

> Russian: — А ты очень испугался? — сказала она. — И я тоже, но мне теперь больше страшно, как уж прошло. Я пойду посмотреть дуб. А как мил Катавасов! Да и вообще целый день было так приятно. И ты с Сергеем Иванычем так хорош, когда ты захочешь... Ну, иди к ним. А то после ванны здесь всегда жарко и пар...

## 239. Part Eight · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/239/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/239/#p-N

[¶0] Going out of the nursery and being again alone, Levin went back at once to the thought, in which there was something not clear.

> Russian: Выйдя из детской и оставшись один, Левин тотчас же опять вспомнил ту мысль, в которой было что-то неясно.

[¶1] Instead of going into the drawing-room, where he heard voices, he stopped on the terrace, and leaning his elbows on the parapet, he gazed up at the sky.

> Russian: Вместо того чтобы итти в гостиную, из которой слышны были голоса, он остановился на террасе и, облокотившись на перила, стал смотреть на небо.

[¶2] It was quite dark now, and in the south, where he was looking, there were no clouds. The storm had drifted on to the opposite side of the sky, and there were flashes of lightning and distant thunder from that quarter. Levin listened to the monotonous drip from the lime trees in the garden, and looked at the triangle of stars he knew so well, and the Milky Way with its branches that ran through its midst. At each flash of lightning the Milky Way, and even the bright stars, vanished, but as soon as the lightning died away, they reappeared in their places as though some hand had flung them back with careful aim.

> Russian: Уже совсем стемнело, и на юге, куда он смотрел, не было туч. Тучи стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния, и слышался дальний гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его млечный путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только млечный путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах.

[¶3] “Well, what is it perplexes me?” Levin said to himself, feeling beforehand that the solution of his difficulties was ready in his soul, though he did not know it yet. “Yes, the one unmistakable, incontestable manifestation of the Divinity is the law of right and wrong, which has come into the world by revelation, and which I feel in myself, and in the recognition of which—I don’t make myself, but whether I will or not—I am made one with other men in one body of believers, which is called the church. Well, but the Jews, the Mohammedans, the Confucians, the Buddhists—what of them?” he put to himself the question he had feared to face. “Can these hundreds of millions of men be deprived of that highest blessing without which life has no meaning?” He pondered a moment, but immediately corrected himself. “But what am I questioning?” he said to himself. “I am questioning the relation to Divinity of all the different religions of all mankind. I am questioning the universal manifestation of God to all the world with all those misty blurs. What am I about? To me individually, to my heart has been revealed a knowledge beyond all doubt, and unattainable by reason, and here I am obstinately trying to express that knowledge in reason and words.

> Russian: «Ну, что же смущает меня?» сказал себе Левин, вперед чувствуя, что разрешение его сомнений, хотя он не знает еще его, уже готово в его душе. «Да, одно очевидное, несомненное проявление Божества — это законы добра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую в себе, и в признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими людьми в одно общество верующих, которое называют церковью. Ну, а евреи, магометане, конфуцианцы, буддисты — что же они такое? — задал он себе тот самый вопрос, который и казался ему опасным. — Неужели эти сотни миллионов людей лишены того лучшего блага, без которого жизнь не имеет смысла? — Он задумался, но тотчас же поправил себя. — Но о чем же я спрашиваю? — сказал он себе. — Я спрашиваю об отношении к Божеству всех разнообразных верований всего человечества. Я спрашиваю об общем проявлении Бога для всего мира со всеми этими туманными пятнами. Что же я делаю? Мне лично, моему сердцу открыто несомненно знание, непостижимое разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить это знание».

[¶4] “Don’t I know that the stars don’t move?” he asked himself, gazing at the bright planet which had shifted its position up to the topmost twig of the birch-tree. “But looking at the movements of the stars, I can’t picture to myself the rotation of the earth, and I’m right in saying that the stars move.

> Russian: «Разве я не знаю, что звезды не ходят? — спросил он себя, глядя на изменившую уже свое положение к высшей ветке березы яркую планету. — Но я, глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я прав, говоря, что звезды ходят».

[¶5] “And could the astronomers have understood and calculated anything, if they had taken into account all the complicated and varied motions of the earth? All the marvelous conclusions they have reached about the distances, weights, movements, and deflections of the heavenly bodies are only founded on the apparent motions of the heavenly bodies about a stationary earth, on that very motion I see before me now, which has been so for millions of men during long ages, and was and will be always alike, and can always be trusted. And just as the conclusions of the astronomers would have been vain and uncertain if not founded on observations of the seen heavens, in relation to a single meridian and a single horizon, so would my conclusions be vain and uncertain if not founded on that conception of right, which has been and will be always alike for all men, which has been revealed to me as a Christian, and which can always be trusted in my soul. The question of other religions and their relations to Divinity I have no right to decide, and no possibility of deciding.”

> Russian: «И разве астрономы могли бы понять и вычислить что-нибудь, если бы они принимали в расчет все сложные разнообразные движения земли? Все удивительные заключения их о расстояниях, весе, движениях и возмущениях небесных тел основаны только на видимом движении светил вокруг неподвижной земли, на том самом движении, которое теперь передо мной и которое было таким для миллионов людей в продолжение веков и было и будет всегда одинаково и всегда может быть поверено. И точно так же, как праздны и шатки были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого неба по отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и шатки были бы и мои заключения, не основанные на том понимании добра, которое для всех всегда было и будет одинаково и которое открыто мне христианством и всегда в душе моей может быть поверено. Вопроса же о других верованиях и их отношениях к Божеству я не имею права и возможности решить».

[¶6] “Oh, you haven’t gone in then?” he heard Kitty’s voice all at once, as she came by the same way to the drawing-room. “What is it? you’re not worried about anything?” she said, looking intently at his face in the starlight.

> Russian: — А, ты не ушел? — сказал вдруг голос Кити, шедшей тем же путем в гостиную. — Что, ты ничем не расстроен? — сказала она, внимательно вглядываясь при свете звезд в его лицо.

[¶7] But she could not have seen his face if a flash of lightning had not hidden the stars and revealed it. In that flash she saw his face distinctly, and seeing him calm and happy, she smiled at him.

> Russian: Но она всё-таки не рассмотрела бы его лица, если б опять молния, скрывшая звезды, не осветила его. При свете молнии она рассмотрела всё его лицо и, увидав, что он спокоен и радостен, улыбнулась ему.

[¶8] “She understands,” he thought; “she knows what I’m thinking about. Shall I tell her or not? Yes, I’ll tell her.” But at the moment he was about to speak, she began speaking.

> Russian: «Она понимает», — думал он, — она знает, о чем я думаю. Сказать ей или нет? Да, я скажу ей». Но в ту минуту, как он хотел начать говорить, она заговорила тоже.

[¶9] “Kostya! do something for me,” she said; “go into the corner room and see if they’ve made it all right for Sergey Ivanovitch. I can’t very well. See if they’ve put the new wash stand in it.”

> Russian: — Вот что, Костя! Сделай одолжение, — сказала она, — поди в угловую и посмотри, как Сергею Ивановичу всё устроили. Мне неловко. Поставили ли новый умывальник?

[¶10] “Very well, I’ll go directly,” said Levin, standing up and kissing her.

> Russian: — Хорошо, я пойду непременно, — сказал Левин, вставая и целуя ее.

[¶11] “No, I’d better not speak of it,” he thought, when she had gone in before him. “It is a secret for me alone, of vital importance for me, and not to be put into words.

> Russian: «Нет, не надо говорить — подумал он, когда она прошла вперед его. — Это тайна для меня одного нужная, важная и невыразимая словами».

[¶12] “This new feeling has not changed me, has not made me happy and enlightened all of a sudden, as I had dreamed, just like the feeling for my child. There was no surprise in this either. Faith—or not faith—I don’t know what it is—but this feeling has come just as imperceptibly through suffering, and has taken firm root in my soul.

> Russian: «Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило вдруг, как я мечтал, — так же как и чувство к сыну. Никакого сюрприза тоже не было. А вера — не вера — я не знаю, что это такое, — но чувство это так же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе.

[¶13] “I shall go on in the same way, losing my temper with Ivan the coachman, falling into angry discussions, expressing my opinions tactlessly; there will be still the same wall between the holy of holies of my soul and other people, even my wife; I shall still go on scolding her for my own terror, and being remorseful for it; I shall still be as unable to understand with my reason why I pray, and I shall still go on praying; but my life now, my whole life apart from anything that can happen to me, every minute of it is no more meaningless, as it was before, but it has the positive meaning of goodness, which I have the power to put into it.”

> Russian: «Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, — но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!» конец.