Running halfway down the staircase, Levin caught a sound he knew, a familiar cough in the hall. But he heard it indistinctly through the sound of his own footsteps, and hoped he was mistaken. Then he caught sight of a long, bony, familiar figure, and now it seemed there was no possibility of mistake; and yet he still went on hoping that this tall man taking off his fur cloak and coughing was not his brother Nikolay.
Сбежав до половины лестницы, Левин услыхал в передней знакомый ему звук покашливанья; но он слышал его неясно из-за звука своих шагов и надеялся, что он ошибся; потом он увидал и всю длинную, костлявую, знакомую фигуру, и, казалось, уже нельзя было обманываться, но всё еще надеялся, что он ошибается и что этот длинный человек, снимавший шубу и откашливавшийся, был не брат Николай.
Levin loved his brother, but being with him was always a torture. Just now, when Levin, under the influence of the thoughts that had come to him, and Agafea Mihalovna’s hint, was in a troubled and uncertain humor, the meeting with his brother that he had to face seemed particularly difficult. Instead of a lively, healthy visitor, some outsider who would, he hoped, cheer him up in his uncertain humor, he had to see his brother, who knew him through and through, who would call forth all the thoughts nearest his heart, would force him to show himself fully. And that he was not disposed to do.
Левин любил своего брата, но быть с ним вместе всегда было мученье. Теперь же, когда Левин, под влиянием пришедшей ему мысли и напоминания Агафьи Михайловны, был в неясном, запутанном состоянии, ему предстоящее свидание с братом показалось особенно тяжелым. Вместо гостя веселого, здорового, чужого, который, он надеялся, развлечет его в его душевной неясности, он должен был видеться с братом, который понимает его насквозь, который вызовет в нем все самые задушевные мысли, заставит его высказаться вполне. А этого ему не хотелось.
Angry with himself for so base a feeling, Levin ran into the hall; as soon as he had seen his brother close, this feeling of selfish disappointment vanished instantly and was replaced by pity. Terrible as his brother Nikolay had been before in his emaciation and sickliness, now he looked still more emaciated, still more wasted. He was a skeleton covered with skin.
Сердясь на самого себя за это гадкое чувство, Левин сбежал в переднюю. Как только он вблизи увидал брата, это чувство личного разочарования тотчас же исчезло и заменилось жалостью. Как ни страшен был брат Николай своей худобой и болезненностью прежде, теперь он еще похудел, еще изнемог. Это был скелет, покрытый кожей.
He stood in the hall, jerking his long thin neck, and pulling the scarf off it, and smiled a strange and pitiful smile. When he saw that smile, submissive and humble, Levin felt something clutching at his throat.
Он стоял в передней, дергаясь длинною, худою шеей и срывая с нее шарф, и странно жалостно улыбался. Увидав эту улыбку, смиренную и покорную, Левин почувствовал, что судороги сжимают ему горло.
“You see, I’ve come to you,” said Nikolay in a thick voice, never for one second taking his eyes off his brother’s face. “I’ve been meaning to a long while, but I’ve been unwell all the time. Now I’m ever so much better,” he said, rubbing his beard with his big thin hands.
— Вот, я приехал к тебе, — сказал Николай глухим голосом, ни на секунду не спуская глаз с лица брата. — Я давно хотел, да всё нездоровилось. Теперь же я очень поправился, — говорил он, обтирая свою бороду большими худыми ладонями.
“Yes, yes!” answered Levin. And he felt still more frightened when, kissing him, he felt with his lips the dryness of his brother’s skin and saw close to him his big eyes, full of a strange light.
— Да, да! — отвечал Левин. И ему стало еще страшнее, когда он, целуясь, почувствовал губами сухость тела брата и увидал вблизи его большие, странно светящиеся глаза.
A few weeks before, Konstantin Levin had written to his brother that through the sale of the small part of the property, that had remained undivided, there was a sum of about two thousand roubles to come to him as his share.
За несколько недель пред этим Левин писал брату, что по продаже той маленькой части, которая оставалась у них неделенною в доме, брат имел получить теперь свою долю, около 2000 рублей.
Nikolay said that he had come now to take this money and, what was more important, to stay a while in the old nest, to get in touch with the earth, so as to renew his strength like the heroes of old for the work that lay before him. In spite of his exaggerated stoop, and the emaciation that was so striking from his height, his movements were as rapid and abrupt as ever. Levin led him into his study.
Николай сказал, что он приехал теперь получить эти деньги и, главное, побывать в своем гнезде, дотронуться до земли, чтобы набраться, как богатыри, силы для предстоящей деятельности. Несмотря на увеличившуюся сутуловость, несмотря на поразительную с его ростом худобу, движения его, как обыкновенно, были быстры и порывисты. Левин провел его в кабинет.
His brother dressed with particular care—a thing he never used to do—combed his scanty, lank hair, and, smiling, went upstairs.
Брат переоделся особенно старательно, чего прежде не бывало, причесал свои редкие, прямые волосы и улыбаясь вошел наверх.
He was in the most affectionate and good-humored mood, just as Levin often remembered him in childhood. He even referred to Sergey Ivanovitch without rancor. When he saw Agafea Mihalovna, he made jokes with her and asked after the old servants. The news of the death of Parfen Denisitch made a painful impression on him. A look of fear crossed his face, but he regained his serenity immediately.
Он был в самом ласковом и веселом духе, каким в детстве его часто помнил Левин. Он упомянул даже и о Сергее Ивановиче без злобы. Увидав Агафью Михайловну, он пошутил с ней и расспрашивал про старых слуг. Известие о смерти Парфена Денисыча неприятно подействовало на него. На лице его выразился испуг; но он тотчас же оправился.
“Of course he was quite old,” he said, and changed the subject. “Well, I’ll spend a month or two with you, and then I’m off to Moscow. Do you know, Myakov has promised me a place there, and I’m going into the service. Now I’m going to arrange my life quite differently,” he went on. “You know I got rid of that woman.”
— Ведь он уж стар был, — сказал он и переменил разговор. — Да, вот поживу у тебя месяц, два, а потом в Москву. Ты знаешь, мне Мягков обещал место, и я поступаю на службу. Теперь я устрою свою жизнь совсем иначе, — продолжал он.— Ты знаешь, я удалил эту женщину.
“Marya Nikolaevna? Why, what for?”
— Марью Николаевну? Как, зa что же?
“Oh, she was a horrid woman! She caused me all sorts of worries.” But he did not say what the annoyances were. He could not say that he had cast off Marya Nikolaevna because the tea was weak, and, above all, because she would look after him, as though he were an invalid. “Besides, I want to turn over a new leaf completely now. I’ve done silly things, of course, like everyone else, but money’s the last consideration; I don’t regret it. So long as there’s health, and my health, thank God, is quite restored.”
— Ах, она гадкая женщина! Кучу неприятностей мне сделала. — Но он не рассказал, какие были эти неприятности. Он не мог сказать, что он прогнал Марью Николаевну за то, что чай был слаб, главное же, за то, что она ухаживала за ним, как за больным. — Потом вообще теперь я хочу совсем переменить жизнь. Я, разумеется, как и все, делал глупости, но состояние — последнее дело, я его не жалею. Было бы здоровье, а здоровье, слава Богу, поправилось.
Levin listened and racked his brains, but could think of nothing to say. Nikolay probably felt the same; he began questioning his brother about his affairs; and Levin was glad to talk about himself, because then he could speak without hypocrisy. He told his brother of his plans and his doings.
Левин слушал и придумывал и не мог придумать, что сказать. Вероятно, Николай почувствовал то же; он стал расспрашивать брата о делах его; и Левин был рад говорить о себе, потому что он мог говорить не притворяясь. Он рассказал брату свои планы и действия.
His brother listened, but evidently he was not interested by it.
Брат слушал, но, очевидно, не интересовался этим.
These two men were so akin, so near each other, that the slightest gesture, the tone of voice, told both more than could be said in words.
Эти два человека были так родны и близки друг другу, что малейшее движение, тон голоса говорил для обоих больше, чем всё, что можно сказать словами.
Both of them now had only one thought—the illness of Nikolay and the nearness of his death—which stifled all else. But neither of them dared to speak of it, and so whatever they said—not uttering the one thought that filled their minds—was all falsehood. Never had Levin been so glad when the evening was over and it was time to go to bed. Never with any outside person, never on any official visit had he been so unnatural and false as he was that evening. And the consciousness of this unnaturalness, and the remorse he felt at it, made him even more unnatural. He wanted to weep over his dying, dearly loved brother, and he had to listen and keep on talking of how he meant to live.
Теперь у них обоих была одна мысль — болезнь и близкость смерти Николая, подавлявшая всё остальное. Но ни тот, ни другой не смели говорить о ней, и потому всё, что бы они ни говорили, не выразив того, что одно занимало их, — всё было ложь. Никогда Левин не был так рад тому, что кончился вечер, и надо было итти спать. Никогда ни с каким посторонним, ни на каком официальном визите он не был так ненатурален и фальшив, как он был нынче. И сознание и раскаяние в этой ненатуральности делало его еще более ненатуральным. Ему хотелось плакать над своим умирающим любимым братом, и он должен был слушать и поддерживать разговор о том, как он будет жить.
As the house was damp, and only one bedroom had been kept heated, Levin put his brother to sleep in his own bedroom behind a screen.
Так как в доме было сыро и одна только комната топлена, то Левин уложил брата спать в своей же спальне за перегородкой.
His brother got into bed, and whether he slept or did not sleep, tossed about like a sick man, coughed, and when he could not get his throat clear, mumbled something. Sometimes when his breathing was painful, he said, “Oh, my God!” Sometimes when he was choking he muttered angrily, “Ah, the devil!” Levin could not sleep for a long while, hearing him. His thoughts were of the most various, but the end of all his thoughts was the same—death. Death, the inevitable end of all, for the first time presented itself to him with irresistible force. And death, which was here in this loved brother, groaning half asleep and from habit calling without distinction on God and the devil, was not so remote as it had hitherto seemed to him. It was in himself too, he felt that. If not today, tomorrow, if not tomorrow, in thirty years, wasn’t it all the same! And what was this inevitable death—he did not know, had never thought about it, and what was more, had not the power, had not the courage to think about it.
Брат лег и — спал или не спал — но, как больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал. Иногда, когда он тяжело вздыхал, он говорил: «Ах, Боже мой» Иногда, когда мокрота душила его, он с досадой выговаривал: «А! чорт!» Левин долго не спал, слушая его. Мысли Левина были самые разнообразные, но конец всех мыслей был один: смерть. Смерть, неизбежный конец всего, в первый раз с неотразимою силой представилась ему. И смерть эта, которая тут, в этом любимом брате, с просонков стонущем и безразлично по привычке призывавшем то Бога, то чорта, была совсем не так далека, как ему прежде казалось. Она была и в нем самом — он это чувствовал. Не нынче, так завтра, не завтра, так через тридцать лет, разве не всё равно? А что такое была эта неизбежная смерть, он не только не знал, не только никогда и не думал об этом, но не умел и не смел думать об этом.
“I work, I want to do something, but I had forgotten it must all end; I had forgotten—death.”
«Я работаю, я хочу сделать что-то, а я и забыл, что всё кончится, что — смерть».
He sat on his bed in the darkness, crouched up, hugging his knees, and holding his breath from the strain of thought, he pondered. But the more intensely he thought, the clearer it became to him that it was indubitably so, that in reality, looking upon life, he had forgotten one little fact—that death will come, and all ends; that nothing was even worth beginning, and that there was no helping it anyway. Yes, it was awful, but it was so.
Он сидел на кровати в темноте, скорчившись и обняв свои колени и, сдерживая дыхание от напряжения мысли, думал. Но чем более он напрягал мысль, тем только яснее ему становилось, что это несомненно так, что действительно он забыл, просмотрел в жизни одно маленькое обстоятельство — то, что придет смерть, и всё кончится, что ничего и не стоило начинать и что помочь этому никак нельзя. Да, это ужасно, но это так.
“But I am alive still. Now what’s to be done? what’s to be done?” he said in despair. He lighted a candle, got up cautiously and went to the looking-glass, and began looking at his face and hair. Yes, there were gray hairs about his temples. He opened his mouth. His back teeth were beginning to decay. He bared his muscular arms. Yes, there was strength in them. But Nikolay, who lay there breathing with what was left of lungs, had had a strong, healthy body too. And suddenly he recalled how they used to go to bed together as children, and how they only waited till Fyodor Bogdanitch was out of the room to fling pillows at each other and laugh, laugh irrepressibly, so that even their awe of Fyodor Bogdanitch could not check the effervescing, overbrimming sense of life and happiness. “And now that bent, hollow chest ... and I, not knowing what will become of me, or wherefore....”
«Да ведь я жив еще. Теперь-то что же делать, что делать?» говорил он с отчаянием. Он зажег свечу и осторожно встал и пошел к зеркалу и стал смотреть свое лицо и волосы. Да, в висках были седые волосы. Он открыл рот. Зубы задние начинали портиться. Он обнажил свои мускулистые руки. Да, силы много. Но и у Николиньки, который там дышит остатками легких, было тоже здоровое тело. И вдруг ему вспомнилось, как они детьми вместе ложились спать и ждали только того, чтобы Федор Богданыч вышел зa дверь, чтобы кидать друг в друга подушками и хохотать, хохотать неудержимо, так что даже страх пред Федором Богданычем не мог остановить это через край бившее и пенящееся сознание счастья жизни. «А теперь эта скривившаяся пустая грудь... и я, незнающий, зачем и что со мной будет...»
“K...ha! K...ha! Damnation! Why do you keep fidgeting, why don’t you go to sleep?” his brother’s voice called to him.
— Кха! Кxа! A, чорт! Что возишься, что ты не спишь? — окликнул его голос брата.
“Oh, I don’t know, I’m not sleepy.”
— Так, я не знаю, бессонница.
“I have had a good sleep, I’m not in a sweat now. Just see, feel my shirt; it’s not wet, is it?”
— А я хорошо спал, у меня теперь уж нет пота. Посмотри, пощупай рубашку. Нет пота?
Levin felt, withdrew behind the screen, and put out the candle, but for a long while he could not sleep. The question how to live had hardly begun to grow a little clearer to him, when a new, insoluble question presented itself—death.
Левин пощупал, ушел за перегородку, потушил свечу, но долго еще не спал. Только что ему немного уяснился вопрос о том, как жить, как представился новый неразрешимый вопрос — смерть.
“Why, he’s dying—yes, he’ll die in the spring, and how help him? What can I say to him? What do I know about it? I’d even forgotten that it was at all.”
«Ну, он умирает, ну, он умрет к весне, ну, как помочь ему? Что я могу сказать ему? Что я знаю про это? Я и забыл, что это есть».