--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 101 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 101. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 101. Part Three · Chapter XXXII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/101/#p-N [¶0] Levin had long before made the observation that when one is uncomfortable with people from their being excessively amenable and meek, one is apt very soon after to find things intolerable from their touchiness and irritability. He felt that this was how it would be with his brother. And his brother Nikolay’s gentleness did in fact not last out for long. The very next morning he began to be irritable, and seemed doing his best to find fault with his brother, attacking him on his tenderest points. > Russian: Левин уже давно сделал замечание, что, когда с людьми бывает неловко от их излишней уступчивости, покорности, то очень скоро сделается невыносимо от их излишней требовательности и придирчивости. Он чувствовал, что это случится и с братом. И, действительно, кротости брата Николая хватило не надолго. Он с другого же утра стал раздражителен и старательно придирался к брату, затрогивая его за самые больные места. [¶1] Levin felt himself to blame, and could not set things right. He felt that if they had both not kept up appearances, but had spoken, as it is called, from the heart—that is to say, had said only just what they were thinking and feeling—they would simply have looked into each other’s faces, and Konstantin could only have said, “You’re dying, you’re dying!” and Nikolay could only have answered, “I know I’m dying, but I’m afraid, I’m afraid, I’m afraid!” And they could have said nothing more, if they had said only what was in their hearts. But life like that was impossible, and so Konstantin tried to do what he had been trying to do all his life, and never could learn to do, though, as far as he could observe, many people knew so well how to do it, and without it there was no living at all. He tried to say what he was not thinking, but he felt continually that it had a ring of falsehood, that his brother detected him in it, and was exasperated at it. > Russian: Левин чувствовал себя виноватым и не мог поправить этого. Он чувствовал, что если б они оба не притворялись, а говорили то, что называется говорить по душе, т. е. только то, что они точно думают и чувствуют, то они только бы смотрели в глаза друг другу, и Константин только бы говорил: «ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь!» — а Николай только бы отвечал: «знаю, что умру; но боюсь, боюсь, боюсь!» И больше бы ничего они не говорили, если бы говорили только по душе. Но этак нельзя было жить, и потому Константин пытался делать то, что он всю жизнь пытался и не умел делать, и то, что, по его наблюдению, многие так хорошо умели делать и без чего нельзя жить: он пытался говорить не то, что думал, и постоянно чувствовал, что это выходило фальшиво, что брат его ловит на этом и раздражается этим. [¶2] The third day Nikolay induced his brother to explain his plan to him again, and began not merely attacking it, but intentionally confounding it with communism. > Russian: На третий день Николай вызвал брата высказать опять ему свой план и стал не только осуждать его, но стал умышленно смешивать его с коммунизмом. [¶3] “You’ve simply borrowed an idea that’s not your own, but you’ve distorted it, and are trying to apply it where it’s not applicable.” > Russian: — Ты только взял чужую мысль, но изуродовал ее и хочешь прилагать к неприложимому. [¶4] “But I tell you it’s nothing to do with it. They deny the justice of property, of capital, of inheritance, while I do not deny this chief stimulus.” (Levin felt disgusted himself at using such expressions, but ever since he had been engrossed by his work, he had unconsciously come more and more frequently to use words not Russian.) “All I want is to regulate labor.” > Russian: — Да я тебе говорю, что это не имеет ничего общего. Они отвергают справедливость собственности, капитала, наследственности, а я, не отрицая этого главного стимула (Левину было противно самому, что он употреблял такие слова, но с тех пор, как он увлекся своею работой, он невольно стал чаще и чаще употреблять нерусские слова), хочу только регулировать труд. [¶5] “Which means, you’ve borrowed an idea, stripped it of all that gave it its force, and want to make believe that it’s something new,” said Nikolay, angrily tugging at his necktie. > Russian: — То-то и есть, ты взял чужую мысль, отрезал от нее всё, что составляет ее силу, и хочешь уверить, что это что-то новое, — сказал Николай, сердито дергаясь в своем галстуке. [¶6] “But my idea has nothing in common....” > Russian: — Да моя мысль не имеет ничего общего... [¶7] “That, anyway,” said Nikolay Levin, with an ironical smile, his eyes flashing malignantly, “has the charm of—what’s one to call it?—geometrical symmetry, of clearness, of definiteness. It may be a Utopia. But if once one allows the possibility of making of all the past a _tabula rasa_—no property, no family—then labor would organize itself. But you gain nothing....” > Russian: — Там, — злобно блестя глазами и иронически улыбаясь, говорил Николай Левин, — там, по крайней мере, есть прелесть, как бы сказать, геометрическая — ясности, несомненности. Может быть, это утопия. Но допустим, что можно сделать изо всего прошедшего tabula rasa: нет собственности, нет — семьи, то и труд устрояется. Но у тебя ничего нет... [¶8] “Why do you mix things up? I’ve never been a communist.” > Russian: — Зачем ты смешиваешь? я никогда не был коммунистом. [¶9] “But I have, and I consider it’s premature, but rational, and it has a future, just like Christianity in its first ages.” > Russian: — А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет будущность, как христианство в первые века. [¶10] “All that I maintain is that the labor force ought to be investigated from the point of view of natural science; that is to say, it ought to be studied, its qualities ascertained....” > Russian: — Я только полагаю, что рабочую силу надо рассматривать с естествоиспытательской точки зрения, то есть изучить ее, признать ее свойства и... [¶11] “But that’s utter waste of time. That force finds a certain form of activity of itself, according to the stage of its development. There have been slaves first everywhere, then metayers; and we have the half-crop system, rent, and day laborers. What are you trying to find?” > Russian: — Да это совершенно напрасно. Эта сила сама находит, по степени своего развития, известный образ деятельности. Везде были рабы, потом metayers; и у нас есть испольная работа, есть аренда, есть батрацкая работа, —чего ты ищешь? [¶12] Levin suddenly lost his temper at these words, because at the bottom of his heart he was afraid that it was true—true that he was trying to hold the balance even between communism and the familiar forms, and that this was hardly possible. > Russian: Левин вдруг разгорячился при этих словах, потому что в глубине души он боялся, что это было правда, —правда то, что он хотел балансировать между коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возможно. [¶13] “I am trying to find means of working productively for myself and for the laborers. I want to organize....” he answered hotly. > Russian: — Я ищу средства работать производительно и для себя и для рабочего. Я хочу устроить... — отвечал он горячо. [¶14] “You don’t want to organize anything; it’s simply just as you’ve been all your life, that you want to be original to pose as not exploiting the peasants simply, but with some idea in view.” > Russian: — Ничего ты не хочешь устроить; просто, как ты всю жизнь жил, тебе хочется оригинальничать, показать, что ты не просто эксплуатируешь мужиков, а с идеею. [¶15] “Oh, all right, that’s what you think—and let me alone!” answered Levin, feeling the muscles of his left cheek twitching uncontrollably. > Russian: — Ну, ты так думаешь,—и оставь! —отвечал Левин, чувствуя, что мускул левой щеки его неудержимо прыгает. [¶16] “You’ve never had, and never have, convictions; all you want is to please your vanity.” > Russian: — Ты не имел и не имешь убеждений, а тебе только бы утешать свое самолюбие. [¶17] “Oh, very well; then let me alone!” > Russian: — Ну, и прекрасно, и оставь меня! [¶18] “And I will let you alone! and it’s high time I did, and go to the devil with you! and I’m very sorry I ever came!” > Russian: — И оставлю! И давно пора, и убирайся к чорту! И очень жалею, что приехал! [¶19] In spite of all Levin’s efforts to soothe his brother afterwards, Nikolay would listen to nothing he said, declaring that it was better to part, and Konstantin saw that it simply was that life was unbearable to him. > Russian: Как ни старался потом Левин успокоить брата, Николай ничего не хотел слышать, говорил, что гораздо лучше разъехаться, и Константин видел, что просто брату невыносима стала жизнь. [¶20] Nikolay was just getting ready to go, when Konstantin went in to him again and begged him, rather unnaturally, to forgive him if he had hurt his feelings in any way. > Russian: Николай уже совсем собрался уезжать, когда Константин опять пришел к нему и ненатурально просил извинить, если чем-нибудь оскорбил его. [¶21] “Ah, generosity!” said Nikolay, and he smiled. “If you want to be right, I can give you that satisfaction. You’re in the right; but I’m going all the same.” > Russian: — А, великодушие! — сказал Николай и улыбнулся. — Если тебе хочется быть правым, то могу доставить тебе это удовольствие, Ты прав, но я всё-таки уеду! [¶22] It was only just at parting that Nikolay kissed him, and said, looking with sudden strangeness and seriousness at his brother: > Russian: Пред самым только отъездом Николай поцеловался с ним и сказал, вдруг странно серьезно взглянув на брата: [¶23] “Anyway, don’t remember evil against me, Kostya!” and his voice quivered. These were the only words that had been spoken sincerely between them. Levin knew that those words meant, “You see, and you know, that I’m in a bad way, and maybe we shall not see each other again.” Levin knew this, and the tears gushed from his eyes. He kissed his brother once more, but he could not speak, and knew not what to say. > Russian: — Всё-таки не поминай меня лихом, Костя! — И голос его дрогнул. Это были единственные слова, которые были сказаны искренно. Левин понял, что под этими словами подразумевалось: «ты видишь и знаешь, что я плох, и, может быть, мы больше не увидимся». Левин понял это, и слезы брызнули у него из глаз. Он еще раз поцеловал брата, но ничего не мог и не умел сказать ему. [¶24] Three days after his brother’s departure, Levin too set off for his foreign tour. Happening to meet Shtcherbatsky, Kitty’s cousin, in the railway train, Levin greatly astonished him by his depression. > Russian: На третий день после отъезда брата и Левин уехал за границу. Встретившись на железной дороге с Щербацким, двоюродным братом Кити, Левин очень удивил его своею мрачностью. [¶25] “What’s the matter with you?” Shtcherbatsky asked him. > Russian: — Что с тобой? — спросил его Щербацкий. [¶26] “Oh, nothing; there’s not much happiness in life.” “Not much? You come with me to Paris instead of to Mulhausen. You shall see how to be happy.” > Russian: — Да ничего, так, веселого на свете мало. — Как мало? вот поедем со мной в Париж вместо какого-то Мюлуза. Посмòтрите, как весело! [¶27] “No, I’ve done with it all. It’s time I was dead.” > Russian: — Нет, уж я кончил. Мне умирать пора. [¶28] “Well, that’s a good one!” said Shtcherbatsky, laughing; “why, I’m only just getting ready to begin.” > Russian: — Вот так штука! - смеясь сказал Щербацкий. — Я только приготовился начинать. [¶29] “Yes, I thought the same not long ago, but now I know I shall soon be dead.” > Russian: — Да я и так думал недавно, но теперь я знаю, что скоро умру. [¶30] Levin said what he had genuinely been thinking of late. He saw nothing but death or the advance towards death in everything. But his cherished scheme only engrossed him the more. Life had to be got through somehow till death did come. Darkness had fallen upon everything for him; but just because of this darkness he felt that the one guiding clue in the darkness was his work, and he clutched it and clung to it with all his strength. > Russian: Левин говорил то, что он истинно думал в это последнее время. Он во всем видел только смерть или приближение к ней. Но затеянное им дело тем более занимало его. Надо же было как-нибудь доживать жизнь, пока не пришла смерть. Темнота покрывала для него всё; но именно вследствие этой темноты он чувствовал, что единственною руководительною нитью в этой темноте было его дело, и он из последних сил ухватился и держался за него.