Part Four · Часть четвертая
The Karenins, husband and wife, continued living in the same house, met every day, but were complete strangers to one another. Alexey Alexandrovitch made it a rule to see his wife every day, so that the servants might have no grounds for suppositions, but avoided dining at home. Vronsky was never at Alexey Alexandrovitch’s house, but Anna saw him away from home, and her husband was aware of it.
Каренины, муж и жена, продолжали жить в одном доме, встречались каждый день, но были совершенно чужды друг другу. Алексей Александрович за правило поставил каждый день видеть жену, для того чтобы прислуга не имела права делать предположения, но избегал обедов дома. Вронский никогда не бывал в доме Алексея Александровича, но Анна видала его вне дома, и муж знал это.
The position was one of misery for all three; and not one of them would have been equal to enduring this position for a single day, if it had not been for the expectation that it would change, that it was merely a temporary painful ordeal which would pass over. Alexey Alexandrovitch hoped that this passion would pass, as everything does pass, that everyone would forget about it, and his name would remain unsullied. Anna, on whom the position depended, and for whom it was more miserable than for anyone, endured it because she not merely hoped, but firmly believed, that it would all very soon be settled and come right. She had not the least idea what would settle the position, but she firmly believed that something would very soon turn up now. Vronsky, against his own will or wishes, followed her lead, hoped too that something, apart from his own action, would be sure to solve all difficulties.
Положение было мучительно для всех троих, и ни один из них не в силах был бы прожить и одного дня в этом положении, если бы не ожидал, что оно изменится и что это только временное горестное затруднение, которое пройдет. Алексей Александрович ждал, что страсть эта пройдет, как и всё проходит, что все про это забудут, и имя его останется неопозоренным. Анна, от которой зависело это положение и для которой оно было мучительнее всех, переносила его потому, что она не только ждала, но твердо была уверена, что всё это очень скоро развяжется и уяснится. Она решительно не знала, что развяжет это положение, но твердо была уверена, что это что-то придет теперь очень скоро. Вронский, невольно подчиняясь ей, тоже ожидал чего-то независимого от него, долженствовавшего разъяснить все затруднения.
In the middle of the winter Vronsky spent a very tiresome week. A foreign prince, who had come on a visit to Petersburg, was put under his charge, and he had to show him the sights worth seeing. Vronsky was of distinguished appearance; he possessed, moreover, the art of behaving with respectful dignity, and was used to having to do with such grand personages—that was how he came to be put in charge of the prince. But he felt his duties very irksome. The prince was anxious to miss nothing of which he would be asked at home, had he seen that in Russia? And on his own account he was anxious to enjoy to the utmost all Russian forms of amusement. Vronsky was obliged to be his guide in satisfying both these inclinations. The mornings they spent driving to look at places of interest; the evenings they passed enjoying the national entertainments. The prince rejoiced in health exceptional even among princes. By gymnastics and careful attention to his health he had brought himself to such a point that in spite of his excess in pleasure he looked as fresh as a big glossy green Dutch cucumber. The prince had traveled a great deal, and considered one of the chief advantages of modern facilities of communication was the accessibility of the pleasures of all nations. He had been in Spain, and there had indulged in serenades and had made friends with a Spanish girl who played the mandolin. In Switzerland he had killed chamois. In England he had galloped in a red coat over hedges and killed two hundred pheasants for a bet. In Turkey he had got into a harem; in India he had hunted on an elephant, and now in Russia he wished to taste all the specially Russian forms of pleasure.
В средине зимы Вронский провел очень скучную неделю. Он был приставлен к приехавшему в Петербург иностранному принцу и должен был показывать ему достопримечательности Петербурга. Вронский сам был представителен; кроме того, обладал искусством держать себя достойно-почтительно и имел привычку в обращении с такими лицами; потому он и был приставлен к принцу. Но обязанность его показалась ему очень тяжела. Принц желал ничего не упустить такого, про что дома у него спросят, видел ли он это в России; да и сам желал воспользоваться, сколько возможно, русскими удовольствиями. Вронский обязан был руководить его в том и в другом. По утрам они ездили осматривать достопримечательности, по вечерам участвовали в национальных удовольствиях. Принц пользовался необыкновенным даже между принцами здоровьем; и гимнастикой и хорошим уходом за своим телом, он довел себя до такой силы, что, несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он был свеж, как большой зеленый глянцовитый голландский огурец. Принц много путешествовал и находил, что одна из главных выгод теперешней легкости путей сообщений состоит в доступности национальных удовольствий. Он был в Испании и там давал серенады и сблизился с Испанкой, игравшею на мандолине. В Швейцарии убил гемза. В Англии скакал в красном фраке через заборы и на пари убил 200 фазанов. В Турции был в гареме, в Индии ездил на слоне и теперь в России желал вкусить всех специально русских удовольствий.
Vronsky, who was, as it were, chief master of the ceremonies to him, was at great pains to arrange all the Russian amusements suggested by various persons to the prince. They had race horses, and Russian pancakes and bear hunts and three-horse sledges, and gypsies and drinking feasts, with the Russian accompaniment of broken crockery. And the prince with surprising ease fell in with the Russian spirit, smashed trays full of crockery, sat with a gypsy girl on his knee, and seemed to be asking—what more, and does the whole Russian spirit consist in just this?
Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?
In reality, of all the Russian entertainments the prince liked best French actresses and ballet dancers and white-seal champagne. Vronsky was used to princes, but, either because he had himself changed of late, or that he was in too close proximity to the prince, that week seemed fearfully wearisome to him. The whole of that week he experienced a sensation such as a man might have set in charge of a dangerous madman, afraid of the madman, and at the same time, from being with him, fearing for his own reason. Vronsky was continually conscious of the necessity of never for a second relaxing the tone of stern official respectfulness, that he might not himself be insulted. The prince’s manner of treating the very people who, to Vronsky’s surprise, were ready to descend to any depths to provide him with Russian amusements, was contemptuous. His criticisms of Russian women, whom he wished to study, more than once made Vronsky crimson with indignation. The chief reason why the prince was so particularly disagreeable to Vronsky was that he could not help seeing himself in him. And what he saw in this mirror did not gratify his self-esteem. He was a very stupid and very self-satisfied and very healthy and very well-washed man, and nothing else. He was a gentleman—that was true, and Vronsky could not deny it. He was equable and not cringing with his superiors, was free and ingratiating in his behavior with his equals, and was contemptuously indulgent with his inferiors. Vronsky was himself the same, and regarded it as a great merit to be so. But for this prince he was an inferior, and his contemptuous and indulgent attitude to him revolted him.
В сущности из всех русских удовольствий более всего нравились принцу французские актрисы, балетная танцовщица и шампанское с белою печатью. Вронский имел привычку к принцам, но, оттого ли, что он сам в последнее время переменился, или от слишком большой близости с этим принцем, — эта неделя показалась ему страшно тяжела. Он всю эту неделю не переставая испытывал чувство, подобное чувству человека, который был бы приставлен к опасному сумасшедшему, боялся бы сумасшедшего и вместе, по близости к нему, боялся бы и за свой ум. Вронский постоянно чувствовал необходимость ни на секунду не ослаблять тона строгой официальной почтительности, чтобы не быть оскорбленным. Манера обращения принца с теми самыми лицами, которые, к удивлению Вронского, из кожи вон лезли, чтобы доставлять ему русские удовольствия, была презрительна. Его суждения о русских женщинах, которых он желал изучать, не раз заставляли Вронского краснеть от негодования. Главная же причина, почему принц был особенно тяжел Вронскому, была та, что он невольно видел в нем себя самого. И то, что он видел в этом зеркале, не льстило его самолюбию. Это был очень глупый, и очень самоуверенный, и очень здоровый, и очень чистоплотный человек, и больше ничего. Он был джентльмен — это была правда, и Вронский не мог отрицать этого. Он был ровен и неискателен с высшими, был свободен и прост в обращении с равными и был презрительно добродушен с низшими. Вронский сам был таковым и считал это большим достоинством; но в отношении принца он был низший, и это презрительно-добродушное отношение к нему возмущало его.
“Brainless beef! can I be like that?” he thought.
«Глупая говядина! Неужели я такой?» думал он.
Be that as it might, when, on the seventh day, he parted from the prince, who was starting for Moscow, and received his thanks, he was happy to be rid of his uncomfortable position and the unpleasant reflection of himself. He said good-bye to him at the station on their return from a bear hunt, at which they had had a display of Russian prowess kept up all night.
Как бы то ни было, когда он простился с ним на седьмой день, пред отъездом его в Москву, и получил благодарность, он был счастлив, что избавился от этого неловкого положения и неприятного зеркала. Он простился с ним на станции, возвращаясь с медвежьей охоты, где всю ночь у них было представление русского молодечества.