---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 103 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 103. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 103. Part Four · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/103/#p-N

[¶0] When he got home, Vronsky found there a note from Anna. She wrote, “I am ill and unhappy. I cannot come out, but I cannot go on longer without seeing you. Come in this evening. Alexey Alexandrovitch goes to the council at seven and will be there till ten.” Thinking for an instant of the strangeness of her bidding him come straight to her, in spite of her husband’s insisting on her not receiving him, he decided to go.

> Russian: Вернувшись домой, Вронский нашел у себя записку от Анны. Она писала: «Я больна и несчастлива. Я не могу выезжать, но и не могу долее не видать вас. Приезжайте вечером. В семь часов Алексей Александрович едет на совет и пробудет до десяти». Подумав с минуту о странности того, что она зовет его прямо к себе, несмотря на требование мужа не принимать его, он решил, что поедет.

[¶1] Vronsky had that winter got his promotion, was now a colonel, had left the regimental quarters, and was living alone. After having some lunch, he lay down on the sofa immediately, and in five minutes memories of the hideous scenes he had witnessed during the last few days were confused together and joined on to a mental image of Anna and of the peasant who had played an important part in the bear hunt, and Vronsky fell asleep. He waked up in the dark, trembling with horror, and made haste to light a candle. “What was it? What? What was the dreadful thing I dreamed? Yes, yes; I think a little dirty man with a disheveled beard was stooping down doing something, and all of a sudden he began saying some strange words in French. Yes, there was nothing else in the dream,” he said to himself. “But why was it so awful?” He vividly recalled the peasant again and those incomprehensible French words the peasant had uttered, and a chill of horror ran down his spine.

> Russian: Вронский был в эту зиму произведен в полковники, вышел из полка и жил один. Позавтракав, он тотчас же лег на диван, и в пять минут воспоминания безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались и связались с представлением об Анне и мужике-обкладчике, который играл важную роль на медвежьей охоте; и Вронский заснул. Он проснулся в темноте, дрожа от страха, и поспешно зажег свечу. — «Что такое? Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик- обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего не было во сне, — cказал он себе. — Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.

[¶2] “What nonsense!” thought Vronsky, and glanced at his watch.

> Russian: «Что за вздор!» подумал Вронский и взглянул на часы.

[¶3] It was half-past eight already. He rang up his servant, dressed in haste, and went out onto the steps, completely forgetting the dream and only worried at being late. As he drove up to the Karenins’ entrance he looked at his watch and saw it was ten minutes to nine. A high, narrow carriage with a pair of grays was standing at the entrance. He recognized Anna’s carriage. “She is coming to me,” thought Vronsky, “and better she should. I don’t like going into that house. But no matter; I can’t hide myself,” he thought, and with that manner peculiar to him from childhood, as of a man who has nothing to be ashamed of, Vronsky got out of his sledge and went to the door. The door opened, and the hall-porter with a rug on his arm called the carriage. Vronsky, though he did not usually notice details, noticed at this moment the amazed expression with which the porter glanced at him. In the very doorway Vronsky almost ran up against Alexey Alexandrovitch. The gas jet threw its full light on the bloodless, sunken face under the black hat and on the white cravat, brilliant against the beaver of the coat. Karenin’s fixed, dull eyes were fastened upon Vronsky’s face. Vronsky bowed, and Alexey Alexandrovitch, chewing his lips, lifted his hand to his hat and went on. Vronsky saw him without looking round get into the carriage, pick up the rug and the opera-glass at the window and disappear. Vronsky went into the hall. His brows were scowling, and his eyes gleamed with a proud and angry light in them.

> Russian: Была уже половина девятого. Он позвонил человека, поспешно оделся и вышел на крыльцо, совершенно забыв про сон и мучась только тем, что опоздал. Подъезжая к крыльцу Карениных, он взглянул на часы и увидал, что было без десяти минут девять. Высокая, узенькая карета, запряженная парой серых, стояла у подъезда. Он узнал карету Анны. «Она едет ко мне, — подумал Вронский, — и лучше бы было. Неприятно мне входить в этот дом. Но всё равно; я не могу прятаться», сказал он себе, и с теми, усвоенными им с детства, приемами человека, которому нечего стыдиться, Вронский вышел из саней и подошел к двери. Дверь отворилась, и швейцар с пледом на руку подозвал карету. Вронский, не привыкший замечать подробности, заметил однако теперь удивленное выражение, с которым швейцар взглянул на него. В самых дверях Вронский почти столкнулся с Алексеем Александровичем. Рожок газа прямо освещал бескровное, осунувшееся лицо под черною шляпой и белый галстук, блестевший из-за бобра пальто. Неподвижные, тусклые глаза Каренина устремились на лицо Вронского. Вронский поклонился, и Алексей Александрович, пожевав ртом, поднял руку к шляпе и прошел. Вронский видел, как он, не оглядываясь, сел в карету, принял в окно плед и бинокль и скрылся. Вронский вошел в переднюю. Брови его были нахмурены, и глаза блестели злым и гордым блеском.

[¶4] “What a position!” he thought. “If he would fight, would stand up for his honor, I could act, could express my feelings; but this weakness or baseness.... He puts me in the position of playing false, which I never meant and never mean to do.”

> Russian: «Вот положение! — думал он, — Если б он боролся, отстаивал свою честь, я бы мог действовать, выразить свои чувства; но эта слабость или подлость... Он ставит меня в положение обманщика, тогда как я не хотел и не хочу этим быть».

[¶5] Vronsky’s ideas had changed since the day of his conversation with Anna in the Vrede garden. Unconsciously yielding to the weakness of Anna—who had surrendered herself up to him utterly, and simply looked to him to decide her fate, ready to submit to anything—he had long ceased to think that their tie might end as he had thought then. His ambitious plans had retreated into the background again, and feeling that he had got out of that circle of activity in which everything was definite, he had given himself entirely to his passion, and that passion was binding him more and more closely to her.

> Russian: Со времени своего объяснения с Анной в саду Вреде мысли Вронского много изменились. Он, невольно покоряясь слабости Анны, которая отдавалась ему вся и ожидала только от него решения ее судьбы, вперед покоряясь всему, давно перестал думать, чтобы связь эта могла кончиться, как он думал тогда. Честолюбивые планы его опять отступили на задний план, и он, чувствуя, что вышел из того круга деятельности, в котором всё было определено, отдавался весь своему чувству, и чувство это всё сильнее и сильнее привязывало его к ней.

[¶6] He was still in the hall when he caught the sound of her retreating footsteps. He knew she had been expecting him, had listened for him, and was now going back to the drawing-room.

> Russian: Еще в передней он услыхал ее удаляющиеся шаги. Он понял, что она ждала его, прислушивалась и теперь вернулась в гостиную.

[¶7] “No,” she cried, on seeing him, and at the first sound of her voice the tears came into her eyes. “No; if things are to go on like this, the end will come much, much too soon.”

> Russian: — Нет! — вскрикнула она, увидав его, и при первом звуке ее голоса слезы вступили ей в глаза, — нет, если это так будет продолжаться, то это случится еще гораздо, гораздо прежде!

[¶8] “What is it, dear one?”

> Russian: — Что, мой друг?

[¶9] “What? I’ve been waiting in agony for an hour, two hours ... No, I won’t ... I can’t quarrel with you. Of course you couldn’t come. No, I won’t.” She laid her two hands on his shoulders, and looked a long while at him with a profound, passionate, and at the same time searching look. She was studying his face to make up for the time she had not seen him. She was, every time she saw him, making the picture of him in her imagination (incomparably superior, impossible in reality) fit with him as he really was.

> Russian: — Что? Я жду, мучаюсь, час, два... Нет, я не буду!.. Я не могу ссориться с тобой. Верно, ты не мог. Нет, не буду! Она положила обе руки на его плечи и долго смотрела на него глубоким, восторженным и вместе испытующим взглядом. Она изучала его лицо за то время, которое она не видала его. Она, как и при всяком свидании, сводила в одно свое воображаемое мое представление о нем (несравненно лучшее, невозможное в действительности) с ним, каким он был.