“You met him?” she asked, when they had sat down at the table in the lamplight. “You’re punished, you see, for being late.”
— Ты встретил его? — спросила она, когда они сели у стола под лампой. — Вот тебе наказание за то, что опоздал.
“Yes; but how was it? Wasn’t he to be at the council?”
— Да, но как же? Он должен был быть в совете?
“He had been and come back, and was going out somewhere again. But that’s no matter. Don’t talk about it. Where have you been? With the prince still?”
— Он был и вернулся и опять поехал куда-то. Но это ничего. Не говори про это. Где ты был? Всё с принцем?
She knew every detail of his existence. He was going to say that he had been up all night and had dropped asleep, but looking at her thrilled and rapturous face, he was ashamed. And he said he had had to go to report on the prince’s departure.
Она знала все подробности его жизни. Он хотел сказать, что не спал всю ночь и заснул, но, глядя на ее взволнованное и счастливое лицо, ему совестно стало. И он сказал, что ему надо было ехать дать отчет об отъезде принца.
“But it’s over now? He is gone?”
— Но теперь кончилось? Он уехал?
“Thank God it’s over! You wouldn’t believe how insufferable it’s been for me.”
— Слава Богу, кончилось. Ты не поверишь, как мне невыносимо было это.
“Why so? Isn’t it the life all of you, all young men, always lead?” she said, knitting her brows; and taking up the crochet work that was lying on the table, she began drawing the hook out of it, without looking at Vronsky.
— Отчего ж? Ведь это всегдашняя жизнь вас всех молодых мужчин, — сказала она, насупив брови, и, взявшись за вязанье, которое лежало на столе, стала, не глядя на Вронского, выпрастывать из него крючок.
“I gave that life up long ago,” said he, wondering at the change in her face, and trying to divine its meaning. “And I confess,” he said, with a smile, showing his thick, white teeth, “this week I’ve been, as it were, looking at myself in a glass, seeing that life, and I didn’t like it.”
— Я уже давно оставил эту жизнь, — сказал он, удивляясь перемене выражения ее лица и стараясь проникнуть его значение. — И признаюсь, — сказал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, — я в эту неделю как в зеркало смотрелся, глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.
She held the work in her hands, but did not crochet, and looked at him with strange, shining, and hostile eyes.
Она держала в руках вязанье, но не вязала, а смотрела на него странным, блестящим и недружелюбным взглядом.
“This morning Liza came to see me—they’re not afraid to call on me, in spite of the Countess Lidia Ivanovna,” she put in—“and she told me about your Athenian evening. How loathsome!”
— Нынче утром Лиза заезжала ко мне — они еще не боятся ездить ко мне, несмотря на графиню Лидию Ивановну, — вставила она, — и рассказывала про ваш Афинский вечер. Какая гадость!
“I was just going to say....”
— Я только хотел сказать, что...
She interrupted him. “It was that Thérèse you used to know?”
Она перебила его. — Это Thérèse была, которую ты знал прежде?
“I was just saying....”
— Я хотел сказать...
“How disgusting you are, you men! How is it you can’t understand that a woman can never forget that,” she said, getting more and more angry, and so letting him see the cause of her irritation, “especially a woman who cannot know your life? What do I know? What have I ever known?” she said, “what you tell me. And how do I know whether you tell me the truth?...”
— Как вы гадки, мужчины! Как вы не можете себе представить, что женщина этого не может забыть, — говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему причину своего раздражения. — Особенно женщина, которая не может знать твоей жизни. Что я знаю? что я знала? — говорила она, — то, что ты скажешь мне. А почем я знаю, правду ли ты говорил мне...
“Anna, you hurt me. Don’t you trust me? Haven’t I told you that I haven’t a thought I wouldn’t lay bare to you?”
— Анна! Ты оскорбляешь меня. Разве ты не веришь мне? Разве я не сказал тебе, что у меня нет мысли, которую бы я не открыл тебе?
“Yes, yes,” she said, evidently trying to suppress her jealous thoughts. “But if only you knew how wretched I am! I believe you, I believe you.... What were you saying?”
— Да, да, — сказала она, видимо стараясь отогнать ревнивые мысли. — Но если бы ты знал, как мне тяжело! Я верю, верю тебе... Так что ты говорил?
But he could not at once recall what he had been going to say. These fits of jealousy, which of late had been more and more frequent with her, horrified him, and however much he tried to disguise the fact, made him feel cold to her, although he knew the cause of her jealousy was her love for him. How often he had told himself that her love was happiness; and now she loved him as a woman can love when love has outweighed for her all the good things of life—and he was much further from happiness than when he had followed her from Moscow. Then he had thought himself unhappy, but happiness was before him; now he felt that the best happiness was already left behind. She was utterly unlike what she had been when he first saw her. Both morally and physically she had changed for the worse. She had broadened out all over, and in her face at the time when she was speaking of the actress there was an evil expression of hatred that distorted it. He looked at her as a man looks at a faded flower he has gathered, with difficulty recognizing in it the beauty for which he picked and ruined it. And in spite of this he felt that then, when his love was stronger, he could, if he had greatly wished it, have torn that love out of his heart; but now, when as at that moment it seemed to him he felt no love for her, he knew that what bound him to her could not be broken.
Но он не мог сразу вспомнить того, что он хотел сказать. Эти припадки ревности, в последнее время всё чаще и чаще находившие на нее, ужасали его и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он знал, что причина ревности была любовь к нему. Сколько раз он говорил себе, что ее любовь была счастье; и вот она любила его, как может любить женщина, для которой любовь перевесила все блага в жизни, — и он был гораздо дальше от счастья, чем когда он поехал за ней из Москвы. Тогда он считал себя несчастливым, но счастье было впереди; теперь же он чувствовал, что лучшее счастье было уже назади. Она была совсем не та, какою он видел ее первое время. И нравственно и физически она изменилась к худшему. Она вся расширела, и в лице ее, в то время как она говорила об актрисе, было злое, искажавшее ее лицо выражение. Он смотрел на нее, как смотрит человек на сорванный им и завядший цветок, в котором он с трудом узнает красоту, за которую он сорвал и погубил его. И, несмотря на то, он чувствовал, что тогда, когда любовь его была сильнее, он мог, если бы сильно захотел этого, вырвать эту любовь из своего сердца, но теперь, когда, как в эту минуту, ему казалось, что он не чувствовал любви к ней, он знал, что связь его с ней не может быть разорвана.
“Well, well, what was it you were going to say about the prince? I have driven away the fiend,” she added. The fiend was the name they had given her jealousy. “What did you begin to tell me about the prince? Why did you find it so tiresome?”
— Ну, ну, так что ты хотел сказать мне про принца? Я прогнала, прогнала беса, — прибавила она. Бесом называлась между ними ревность. — Да, так что ты начал говорить о принце? Почему тебе так тяжело было?
“Oh, it was intolerable!” he said, trying to pick up the thread of his interrupted thought. “He does not improve on closer acquaintance. If you want him defined, here he is: a prime, well-fed beast such as takes medals at the cattle shows, and nothing more,” he said, with a tone of vexation that interested her.
— Ах, невыносимо! — сказал он, стараясь уловить нить потерянной мысли. — Он не выигрывает от близкого знакомства. Если определить его, то это прекрасно выкормленное животное, какие на выставках получают первые медали, и больше ничего, — говорил он с досадой, заинтересовавшею ее.
“No; how so?” she replied. “He’s seen a great deal, anyway; he’s cultured?”
— Нет, как же? — возразила она. — Всё-таки он многое видел, образован?
“It’s an utterly different culture—their culture. He’s cultivated, one sees, simply to be able to despise culture, as they despise everything but animal pleasures.”
— Это совсем другое образование — их образование. Он, видно, что и образован только для того, чтоб иметь право презирать образование, как они всё презирают, кроме животных удовольствий.
“But don’t you all care for these animal pleasures?” she said, and again he noticed a dark look in her eyes that avoided him.
— Да ведь вы все любите эти животные удовольствия, — сказала она, и опять он заметил мрачный взгляд, который избегал его.
“How is it you’re defending him?” he said, smiling.
— Что это ты так защищаешь его? — сказал он улыбаясь.
“I’m not defending him, it’s nothing to me; but I imagine, if you had not cared for those pleasures yourself, you might have got out of them. But if it affords you satisfaction to gaze at Thérèse in the attire of Eve....”
— Я не защищаю, мне совершенно всё равно; но я думаю, что если бы ты сам не любил этих удовольствий, то ты мог бы отказаться. А тебе доставляет удовольствие смотреть на Терезу в костюме Евы...
“Again, the devil again,” Vronsky said, taking the hand she had laid on the table and kissing it.
— Опять, опять дьявол! — взяв руку, которую она положила на стол, и целуя ее, сказал Вронский.
“Yes; but I can’t help it. You don’t know what I have suffered waiting for you. I believe I’m not jealous. I’m not jealous: I believe you when you’re here; but when you’re away somewhere leading your life, so incomprehensible to me....”
— Да, но я не могу! Ты не знаешь, как я измучалась, ожидая тебя! — Я думаю, что я не ревнива. Я не ревнива; я верю тебе, когда ты тут, со мной; но когда ты где-то один ведешь свою непонятную мне жизнь...
She turned away from him, pulled the hook at last out of the crochet work, and rapidly, with the help of her forefinger, began working loop after loop of the wool that was dazzling white in the lamplight, while the slender wrist moved swiftly, nervously in the embroidered cuff. “How was it, then? Where did you meet Alexey Alexandrovitch?” Her voice sounded in an unnatural and jarring tone.
Она отклонилась от него, выпростала, наконец, крючок из вязанья, и быстро, с помощью указательного пальца, стали накидываться одна за другой петли белой, блестевшей под светом лампы шерсти, и быстро, нервически стала поворачиваться тонкая кисть в шитом рукавчике. — Ну как же? где ты встретил Алексея Александровича? — вдруг ненатурально зазвенел ее голос.
“We ran up against each other in the doorway.”
— Мы столкнулись в дверях.
“And he bowed to you like this?”
— И он так поклонился тебе?
She drew a long face, and half-closing her eyes, quickly transformed her expression, folded her hands, and Vronsky suddenly saw in her beautiful face the very expression with which Alexey Alexandrovitch had bowed to him. He smiled, while she laughed gaily, with that sweet, deep laugh, which was one of her greatest charms.
Она вытянула лицо и, полузакрыв глаза, быстро изменила выражение лица, сложила руки, и Вронский в ее красивом лице вдруг увидал то самое выражение лица, с которым поклонился ему Алексей Александрович. Он улыбнулся, а она весело засмеялась тем милым грудным смехом, который был одною из главных ее прелестей.
“I don’t understand him in the least,” said Vronsky. “If after your avowal to him at your country house he had broken with you, if he had called me out—but this I can’t understand. How can he put up with such a position? He feels it, that’s evident.”
— Я решительно не понимаю его, — сказал Вронский. — Если бы после твоего объяснения на даче он разорвал с тобой, если б он вызвал меня на дуэль... но этого я не понимаю: как он может переносить такое положение? Он страдает, это видно.
“He?” she said sneeringly. “He’s perfectly satisfied.”
— Он? — с усмешкой сказала она. — Он совершенно доволен.
“What are we all miserable for, when everything might be so happy?”
— За что мы все мучаемся, когда всё могло бы быть так хорошо?
“Only not he. Don’t I know him, the falsity in which he’s utterly steeped?... Could one, with any feeling, live as he is living with me? He understands nothing, and feels nothing. Could a man of any feeling live in the same house with his unfaithful wife? Could he talk to her, call her ‘my dear’?”
— Только не он. Разве я не знаю его, эту ложь, которою он весь пропитан?.. Разве можно, чувствуя что-нибудь, жить, как он живет со мной? Он ничего не понимает, не чувствует. Разве может человек, который что-нибудь чувствует, жить с своею преступною женой в одном доме? Разве можно говорить с ней? Говорить ей ты?
And again she could not help mimicking him: “‘Anna, ma chère; Anna, dear!’”
И опять она невольно представила его. «Ты, ma chère, ты, Анна!»
“He’s not a man, not a human being—he’s a doll! No one knows him; but I know him. Oh, if I’d been in his place, I’d long ago have killed, have torn to pieces a wife like me. I wouldn’t have said, ‘Anna, ma chère’! He’s not a man, he’s an official machine. He doesn’t understand that I’m your wife, that he’s outside, that he’s superfluous.... Don’t let’s talk of him!...”
— Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если б я была на его месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что он лишний... Не будем, не будем говорить!..
“You’re unfair, very unfair, dearest,” said Vronsky, trying to soothe her. “But never mind, don’t let’s talk of him. Tell me what you’ve been doing? What is the matter? What has been wrong with you, and what did the doctor say?”
— Ты неправа и неправа, мой друг, — сказал Вронский, стараясь успокоить ее. — Но всё равно, не будем о нем говорить. Расскажи мне, что ты делала? Что с тобой? Что такое эта болезнь и что сказал доктор?
She looked at him with mocking amusement. Evidently she had hit on other absurd and grotesque aspects in her husband and was awaiting the moment to give expression to them.
Она смотрела на него с насмешливою радостью. Видимо, она нашла еще смешные и уродливые стороны в муже и ждала времени, чтоб их высказать.
But he went on:
Но он продолжал:
“I imagine that it’s not illness, but your condition. When will it be?”
— Я догадываюсь, что это не болезнь, а твое положение. Когда это будет?
The ironical light died away in her eyes, but a different smile, a consciousness of something, he did not know what, and of quiet melancholy, came over her face.
Насмешливый блеск потух в ее глазах, но другая улыбка — знания чего-то неизвестного ему и тихой грусти — заменила ее прежнее выражение.
“Soon, soon. You say that our position is miserable, that we must put an end to it. If you knew how terrible it is to me, what I would give to be able to love you freely and boldly! I should not torture myself and torture you with my jealousy.... And it will come soon, but not as we expect.”
— Скоро, скоро. Ты говорил, что наше положение мучительно, что надо развязать его. Если бы ты знал, как мне оно тяжело, что бы я дала за то, чтобы свободно и смело любить тебя! Я бы не мучалась и тебя не мучала бы своею ревностью... И это будет скоро, но не так, как мы думаем.
And at the thought of how it would come, she seemed so pitiable to herself that tears came into her eyes, and she could not go on. She laid her hand on his sleeve, dazzling and white with its rings in the lamplight.
И при мысли о том, как это будет, она так показалась жалка самой себе, что слезы выступили ей на глаза, и она не могла продолжать. Она положила блестящую под лампой кольцами и белизной руку на его рукав.
“It won’t come as we suppose. I didn’t mean to say this to you, but you’ve made me. Soon, soon, all will be over, and we shall all, all be at peace, and suffer no more.”
— Это не будет так, как мы думаем. Я не хотела тебе говорить этого, но ты заставил меня. Скоро, скоро всё развяжется, и мы все, все успокоимся и не будем больше мучаться.
“I don’t understand,” he said, understanding her.
— Я не понимаю, — сказал он, понимая ее.
“You asked when? Soon. And I shan’t live through it. Don’t interrupt me!” and she made haste to speak. “I know it; I know for certain. I shall die; and I’m very glad I shall die, and release myself and you.”
— Ты спрашивал, когда? Скоро. И я не переживу этого. Не перебивай! — И она заторопилась говорить. — Я знаю это, и знаю верно. Я умру, и очень рада, что умру и избавлю себя и вас.
Tears dropped from her eyes; he bent down over her hand and began kissing it, trying to hide his emotion, which, he knew, had no sort of grounds, though he could not control it.
Слезы потекли у нее из глаз; он нагнулся к ее руке и стал целовать, стараясь скрыть свое волнение, которое, он знал, не имело никакого основания, но которого он не мог преодолеть.
“Yes, it’s better so,” she said, tightly gripping his hand. “That’s the only way, the only way left us.”
— Вот так, вот это лучше, — говорила она, пожимая сильным движением его руку. — Вот одно, одно, что нам осталось.
He had recovered himself, and lifted his head.
Он опомнился и поднял голову.
“How absurd! What absurd nonsense you are talking!”
— Что за вздор! Что за бессмысленный вздор ты говоришь!
“No, it’s the truth.”
— Нет, это правда.
“What, what’s the truth?”
— Что, что правда?
“That I shall die. I have had a dream.”
— Что я умру. Я видела сон.
“A dream?” repeated Vronsky, and instantly he recalled the peasant of his dream.
— Сон? — повторил Вронский и мгновенно вспомнил своего мужика во сне.
“Yes, a dream,” she said. “It’s a long while since I dreamed it. I dreamed that I ran into my bedroom, that I had to get something there, to find out something; you know how it is in dreams,” she said, her eyes wide with horror; “and in the bedroom, in the corner, stood something.”
— Да, сон, — сказала она. — Давно уж я видела этот сон. Я видела, что я вбежала в свою спальню, что мне нужно там взять что-то, узнать что-то; ты знаешь, как это бывает во сне, — говорила она, с ужасом широко открывая глаза, — и в спальне, в углу стоит что-то.
“Oh, what nonsense! How can you believe....”
— Ах, какой вздор! Как можно верить...
But she would not let him interrupt her. What she was saying was too important to her.
Но она не позволила себя перебить. То, что она говорила, было слишком важно для нее.
“And the something turned round, and I saw it was a peasant with a disheveled beard, little, and dreadful looking. I wanted to run away, but he bent down over a sack, and was fumbling there with his hands....”
— И это что-то повернулось, и я вижу, что это мужик с взъерошенною бородой, маленький и страшный. Я хотела бежать, но он нагнулся над мешком и руками что-то копошится там...
She showed how he had moved his hands. There was terror in her face. And Vronsky, remembering his dream, felt the same terror filling his soul.
Она представила, как он копошился в мешке. Ужас был на ее лице. И Вронский, вспоминая свой сон, чувствовал такой же ужас, наполнявший его душу.
“He was fumbling and kept talking quickly, quickly in French, you know: Il faut le battre, le fer, le broyer, le pétrir.... And in my horror I tried to wake up, and woke up ... but woke up in the dream. And I began asking myself what it meant. And Korney said to me: ‘In childbirth you’ll die, ma’am, you’ll die....’ And I woke up.”
— Он копошится и приговаривает по-французски скоро-скоро и, знаешь, грассирует: «Il faut le battre le fer, le broyer, le pétrir...» И я от страха захотела проснуться, проснулась... но я проснулась во сне. И стала спрашивать себя, что это значит. И Корней мне говорит: «родами, родами умрете, родами, матушка»... И я проснулась...
“What nonsense, what nonsense!” said Vronsky; but he felt himself that there was no conviction in his voice.
— Какой вздор, какой вздор! — говорил Вронский, но он сам чувствовал, что не было никакой убедительности в его голосе.
“But don’t let’s talk of it. Ring the bell, I’ll have tea. And stay a little now; it’s not long I shall....”
— Но не будем говорить. Позвони, я велю подать чаю. Да подожди, теперь не долго я...
But all at once she stopped. The expression of her face instantaneously changed. Horror and excitement were suddenly replaced by a look of soft, solemn, blissful attention. He could not comprehend the meaning of the change. She was listening to the stirring of the new life within her.
Но вдруг она остановилась. Выражение ее лица мгновенно изменилось. Ужас и волнение вдруг заменились выражением тихого, серьезного и блаженного внимания. Он не мог понять значения этой перемены. Она слышала в себе движение новой жизни.