--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 105 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 105. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 105. Part Four · Chapter IV Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/105/#p-N [¶0] Alexey Alexandrovitch, after meeting Vronsky on his own steps, drove, as he had intended, to the Italian opera. He sat through two acts there, and saw everyone he had wanted to see. On returning home, he carefully scrutinized the hat stand, and noticing that there was not a military overcoat there, he went, as usual, to his own room. But, contrary to his usual habit, he did not go to bed, he walked up and down his study till three o’clock in the morning. The feeling of furious anger with his wife, who would not observe the proprieties and keep to the one stipulation he had laid on her, not to receive her lover in her own home, gave him no peace. She had not complied with his request, and he was bound to punish her and carry out his threat—obtain a divorce and take away his son. He knew all the difficulties connected with this course, but he had said he would do it, and now he must carry out his threat. Countess Lidia Ivanovna had hinted that this was the best way out of his position, and of late the obtaining of divorces had been brought to such perfection that Alexey Alexandrovitch saw a possibility of overcoming the formal difficulties. Misfortunes never come singly, and the affairs of the reorganization of the native tribes, and of the irrigation of the lands of the Zaraisky province, had brought such official worries upon Alexey Alexandrovitch that he had been of late in a continual condition of extreme irritability. > Russian: Алексей Александрович после встречи у себя на крыльце с Вронским поехал, как и намерен был, в итальянскую оперу. Он отсидел там два акта и видел всех, кого ему нужно было. Вернувшись домой, он внимательно осмотрел вешалку и, заметив, что военного пальто не было, по обыкновению прошел к себе. Но, противно обыкновению, он не лег спать и проходил взад и вперед по своему кабинету до трех часов ночи. Чувство гнева на жену, не хотевшую соблюдать приличий и исполнять единственное постановленное ей условие — не принимать у себя своего любовника, не давало ему покоя. Она не исполнила его требования, и он должен наказать ее и привести в исполнение свою угрозу — требовать развода и отнять сына. Он знал все трудности, связанные с этим делом, но он сказал, что сделает это, и теперь он должен исполнить угрозу. Графиня Лидия Ивановна намекала ему, что это был лучший выход из его положения, и в последнее время практика разводов довела это дело до такого усовершенствования, что Алексей Александрович видел возможность преодолеть формальные трудности. Кроме того, беда одна не ходит, и дела об устройстве инородцев и об орошении полей Зарайской губернии навлекли на Алексея Александровича такие неприятности по службе, что он всё это последнее время находился в крайнем раздражении. [¶1] He did not sleep the whole night, and his fury, growing in a sort of vast, arithmetical progression, reached its highest limits in the morning. He dressed in haste, and as though carrying his cup full of wrath, and fearing to spill any over, fearing to lose with his wrath the energy necessary for the interview with his wife, he went into her room directly he heard she was up. > Russian: Он не спал всю ночь, и его гнев, увеличиваясь в какой-то огромной прогрессии, дошел к утру до крайних пределов. Он поспешно оделся и, как бы неся полную чашу гнева и боясь расплескать ее, боясь вместе с гневом утратить энергию, нужную ему для объяснения с женою, вошел к ней, как только узнал, что она встала. [¶2] Anna, who had thought she knew her husband so well, was amazed at his appearance when he went in to her. His brow was lowering, and his eyes stared darkly before him, avoiding her eyes; his mouth was tightly and contemptuously shut. In his walk, in his gestures, in the sound of his voice there was a determination and firmness such as his wife had never seen in him. He went into her room, and without greeting her, walked straight up to her writing-table, and taking her keys, opened a drawer. > Russian: Анна, думавшая, что она так хорошо знает своего мужа, была поражена его видом, когда он вошел к ней. Лоб его был нахмурен, и глаза мрачно смотрели вперед себя, избегая ее взгляда; рот был твердо и презрительно сжат. В походке, в движениях, в звуке голоса его была решительность и твердость, каких жена никогда не видала в нем. Он вошел в комнату и, не поздоровавшись с нею, прямо направился к ее письменному столу и, взяв ключи, отворил ящик. [¶3] “What do you want?” she cried. > Russian: — Что вам нужно?! — вскрикнула она. [¶4] “Your lover’s letters,” he said. > Russian: — Письма вашего любовника, — сказал он. [¶5] “They’re not here,” she said, shutting the drawer; but from that action he saw he had guessed right, and roughly pushing away her hand, he quickly snatched a portfolio in which he knew she used to put her most important papers. She tried to pull the portfolio away, but he pushed her back. > Russian: — Их здесь нет, — сказала она, затворяя ящик; но по этому движению он понял, что угадал верно и, грубо оттолкнув ее руку, быстро схватил портфель, в котором он знал, что она клала самые нужные бумаги. Она хотела вырвать портфель, но он оттолкнул ее. [¶6] “Sit down! I have to speak to you,” he said, putting the portfolio under his arm, and squeezing it so tightly with his elbow that his shoulder stood up. Amazed and intimidated, she gazed at him in silence. > Russian: — Сядьте! мне нужно говорить с вами, — сказал он, положив портфель под мышку и так напряженно прижав его локтем, что плечо его поднялось. Она с удивлением и робостью молча глядела на него. [¶7] “I told you that I would not allow you to receive your lover in this house.” > Russian: — Я сказал вам, что не позволю вам принимать вашего любовника у себя. [¶8] “I had to see him to....” > Russian: — Мне нужно было видеть его, чтоб... [¶9] She stopped, not finding a reason. > Russian: Она остановилась, не находя никакой выдумки. [¶10] “I do not enter into the details of why a woman wants to see her lover.” > Russian: — Не вхожу в подробности о том, для чего женщине нужно видеть любовника. [¶11] “I meant, I only....” she said, flushing hotly. This coarseness of his angered her, and gave her courage. “Surely you must feel how easy it is for you to insult me?” she said. > Russian: — Я хотела, я только... — вспыхнув сказала она. Эта его грубость раздражила ее и придала ей смелости. — Неужели вы не чувствуете, как вам легко оскорблять меня? — сказала она. [¶12] “An honest man and an honest woman may be insulted, but to tell a thief he’s a thief is simply _la constatation d’un fait_.” > Russian: — Оскорблять можно честного человека и честную женщину, но сказать вору, что он вор, есть только la constatation d'un fait. [¶13] “This cruelty is something new I did not know in you.” > Russian: — Этой новой черты жестокости я не знала еще в вас. [¶14] “You call it cruelty for a husband to give his wife liberty, giving her the honorable protection of his name, simply on the condition of observing the proprieties: is that cruelty?” “It’s worse than cruel—it’s base, if you want to know!” Anna cried, in a rush of hatred, and getting up, she was going away. > Russian: — Вы называете жестокостью то, что муж предоставляет жене свободу, давая ей честный кров имени только под условием соблюдения приличий. Это жестокость? — Это хуже жестокости, это подлость, если уже вы хотите знать! — со взрывом злобы вскрикнула Анна и, встав, хотела уйти. [¶15] “No!” he shrieked, in his shrill voice, which pitched a note higher than usual even, and his big hands clutching her by the arm so violently that red marks were left from the bracelet he was squeezing, he forcibly sat her down in her place. “Base! If you care to use that word, what is base is to forsake husband and child for a lover, while you eat your husband’s bread!” > Russian: — Нет! — закричал он своим пискливым голосом, который поднялся теперь еще нотой выше обыкновенного, и, схватив своими большими пальцами ее за руку так сильно, что красные следы остались на ней от браслета, который он прижал, насильно посадил ее на место. — Подлость? Если вы хотите употребить это слово, то подлость — это. бросить мужа, сына для любовника и есть хлеб мужа! [¶16] She bowed her head. She did not say what she had said the evening before to her lover, that _he_ was her husband, and her husband was superfluous; she did not even think that. She felt all the justice of his words, and only said softly: > Russian: Она нагнула голову. Она не только не сказала того, что она говорила вчера любовнику, что он ее муж, а муж лишний; она и не подумала этого. Она чувствовала всю справедливость его слов и только сказала тихо: [¶17] “You cannot describe my position as worse than I feel it to be myself; but what are you saying all this for?” > Russian: — Вы не можете описать мое положение хуже того, как я сама его понимаю, но зачем вы говорите всё это? [¶18] “What am I saying it for? what for?” he went on, as angrily. “That you may know that since you have not carried out my wishes in regard to observing outward decorum, I will take measures to put an end to this state of things.” > Russian: — Зачем я говорю это? зачем? — продолжал он также гневно. — Чтобы вы знали, что, так как вы не исполнили моей воли относительно соблюдения приличий, я приму меры, чтобы положение это кончилось. [¶19] “Soon, very soon, it will end, anyway,” she said; and again, at the thought of death near at hand and now desired, tears came into her eyes. > Russian: — Скоро, скоро оно кончится и так, — проговорила она, и опять слезы при мысли о близкой, теперь желаемой смерти выступили ей на глаза. [¶20] “It will end sooner than you and your lover have planned! If you must have the satisfaction of animal passion....” > Russian: — Оно кончится скорее, чем вы придумали с своим любовником! Вам нужно удовлетворение животной страсти... [¶21] “Alexey Alexandrovitch! I won’t say it’s not generous, but it’s not like a gentleman to strike anyone who’s down.” > Russian: — Алексей Александрович! Я не говорю, что это невеликодушно, но это непорядочно — бить лежачего. [¶22] “Yes, you only think of yourself! But the sufferings of a man who was your husband have no interest for you. You don’t care that his whole life is ruined, that he is thuff ... thuff....” > Russian: — Да, вы только себя помните, но страдания человека, который был вашим мужем, вам не интересны. Вам всё равно, что вся жизнь его рушилась, что он пеле... педе... пелестрадал. [¶23] Alexey Alexandrovitch was speaking so quickly that he stammered, and was utterly unable to articulate the word “suffering.” In the end he pronounced it “thuffering.” She wanted to laugh, and was immediately ashamed that anything could amuse her at such a moment. And for the first time, for an instant, she felt for him, put herself in his place, and was sorry for him. But what could she say or do? Her head sank, and she sat silent. He too was silent for some time, and then began speaking in a frigid, less shrill voice, emphasizing random words that had no special significance. > Russian: Алексей Александрович говорил так скоро, что он запутался и никак не мог выговорить этого слова. Он выговорил его под конец пелестрадал. Ей стало смешно и тотчас стыдно за то, что ей могло быть что-нибудь смешно в такую минуту. И в первый раз она на мгновение почувствовала за него, перенеслась в него, и ей жалко стало его. Но что ж она могла сказать или сделать? Она опустила голову и молчала. Он тоже помолчал несколько времени и заговорил потом уже менее пискливым, холодным голосом, подчеркивая произвольно избранные, не имеющие никакой особенной важности слова. [¶24] “I came to tell you....” he said. > Russian: — Я пришел вам сказать... — сказал он... [¶25] She glanced at him. “No, it was my fancy,” she thought, recalling the expression of his face when he stumbled over the word “suffering.” “No; can a man with those dull eyes, with that self-satisfied complacency, feel anything?” > Russian: Она взглянула на него. «Нет, это мне показалось, — подумала она, вспоминая выражение его лица, когда он запутался на слове пелестрадал, — нет, разве может человек с этими мутными глазами, с этим самодовольным спокойствием чувствовать что-нибудь?» [¶26] “I cannot change anything,” she whispered. > Russian: — Я не могу ничего изменить, — прошептала она. [¶27] “I have come to tell you that I am going tomorrow to Moscow, and shall not return again to this house, and you will receive notice of what I decide through the lawyer into whose hands I shall intrust the task of getting a divorce. My son is going to my sister’s,” said Alexey Alexandrovitch, with an effort recalling what he had meant to say about his son. > Russian: — Я пришел вам сказать, что я завтра уезжаю в Москву и не вернусь более в этот дом, и вы будете иметь известие о моем решении чрез адвоката, которому я поручу дело развода. Сын же мой переедет к сестре, — сказал Алексей Александрович, с усилием вспоминая то, что он хотел сказать о сыне. [¶28] “You take Seryozha to hurt me,” she said, looking at him from under her brows. “You do not love him.... Leave me Seryozha!” > Russian: — Вам нужен Сережа, чтобы сделать мне больно, — проговорила она, исподлобья глядя на него. — Вы не любите его... Оставьте Сережу! [¶29] “Yes, I have lost even my affection for my son, because he is associated with the repulsion I feel for you. But still I shall take him. Good-bye!” > Russian: — Да, я потерял даже любовь к сыну, потому что с ним связано мое отвращение к вам. Но я всё-таки возьму его. Прощайте! [¶30] And he was going away, but now she detained him. > Russian: И он хотел уйти, но теперь она задержала его. [¶31] “Alexey Alexandrovitch, leave me Seryozha!” she whispered once more. “I have nothing else to say. Leave Seryozha till my ... I shall soon be confined; leave him!” > Russian: — Алексей Александрович, оставьте Сережу! — прошептала она еще раз. — Я более ничего не имею сказать. Оставьте Сережу до моих... Я скоро рожу, оставьте его! [¶32] Alexey Alexandrovitch flew into a rage, and, snatching his hand from her, he went out of the room without a word. > Russian: Алексей Александрович вспыхнул и, вырвав у нее руку, вышел молча из комнаты.