It was past five, and several guests had already arrived, before the host himself got home. He went in together with Sergey Ivanovitch Koznishev and Pestsov, who had reached the street door at the same moment. These were the two leading representatives of the Moscow intellectuals, as Oblonsky had called them. Both were men respected for their character and their intelligence. They respected each other, but were in complete and hopeless disagreement upon almost every subject, not because they belonged to opposite parties, but precisely because they were of the same party (their enemies refused to see any distinction between their views); but, in that party, each had his own special shade of opinion. And since no difference is less easily overcome than the difference of opinion about semi-abstract questions, they never agreed in any opinion, and had long, indeed, been accustomed to jeer without anger, each at the other’s incorrigible aberrations.
Уже был шестой час, и уже некоторые гости приехали, когда приехал и сам хозяин. Он вошел вместе с Сергеем Ивановичем Кознышевым и Песцовым, которые в одно время столкнулись у подъезда. Это были два главные представителя московской интеллигенции, как называл их Облонский. Оба были люди уважаемые и по характеру и по уму. Они уважали друг друга, но почти во всем были совершенно и безнадежно несогласны между собою — не потому, чтоб они принадлежали к противоположным направлениям, но именно потому, что были одного лагеря (враги их смешивали в одно), но в этом лагере они имели каждый свой оттенок. А так как нет ничего неспособнее к соглашению, как разномыслие в полуотвлеченностях, то они не только никогда не сходились в мнениях, но привыкли уже давно, не сердясь, только посмеиваться неисправимому заблуждению один другого.
They were just going in at the door, talking of the weather, when Stepan Arkadyevitch overtook them. In the drawing-room there were already sitting Prince Alexander Dmitrievitch Shtcherbatsky, young Shtcherbatsky, Turovtsin, Kitty, and Karenin.
Они входили в дверь, разговаривая о погоде, когда Степан Аркадьич догнал их. В гостиной сидели уже князь Александр Дмитриевич, тесть Облонского, молодой Щербацкой, Туровцын, Кити и Каренин.
Stepan Arkadyevitch saw immediately that things were not going well in the drawing-room without him. Darya Alexandrovna, in her best gray silk gown, obviously worried about the children, who were to have their dinner by themselves in the nursery, and by her husband’s absence, was not equal to the task of making the party mix without him. All were sitting like so many priests’ wives on a visit (so the old prince expressed it), obviously wondering why they were there, and pumping up remarks simply to avoid being silent. Turovtsin—good, simple man—felt unmistakably a fish out of water, and the smile with which his thick lips greeted Stepan Arkadyevitch said, as plainly as words: “Well, old boy, you have popped me down in a learned set! A drinking party now, or the Château des Fleurs, would be more in my line!” The old prince sat in silence, his bright little eyes watching Karenin from one side, and Stepan Arkadyevitch saw that he had already formed a phrase to sum up that politician of whom guests were invited to partake as though he were a sturgeon. Kitty was looking at the door, calling up all her energies to keep her from blushing at the entrance of Konstantin Levin. Young Shtcherbatsky, who had not been introduced to Karenin, was trying to look as though he were not in the least conscious of it. Karenin himself had followed the Petersburg fashion for a dinner with ladies and was wearing evening dress and a white tie. Stepan Arkadyevitch saw by his face that he had come simply to keep his promise, and was performing a disagreeable duty in being present at this gathering. He was indeed the person chiefly responsible for the chill benumbing all the guests before Stepan Arkadyevitch came in.
Степан Аркадьич тотчас же увидал, что в гостиной без него дело идет плохо. Дарья Александровна, в своем парадном сером шелковом платье, очевидно озабоченная и детьми, которые должны обедать в детской одни, и тем, что мужа еще нет, не сумела без него хорошенько перемешать всё это общество. Все сидели, как поповны в гостях (как выражался старый князь), очевидно, в недоумении, зачем они сюда попали, выжимая слова, чтобы не молчать. Добродушный Туровцын, очевидно, чувствовал себя не в своей сфере, и улыбка толстых губ, с которою он встретил Степана Аркадьича, как словами говорила: «Ну, брат, засадил ты меня с умными! Вот выпить и в Château des fleurs — это по моей части». Старый князь сидел молча, сбоку поглядывая своими блестящими глазками на Каренина, и Степан Аркадьич понял, что он придумал уже какое-нибудь словцо, чтоб отпечатать этого государственного мужа, на которого, как на стерлядь, зовут в гости. Кити смотрела на дверь, сбираясь с силами, чтобы не покраснеть при входе Константина Левина. Молодой Щербацкий, с которым не познакомили Каренина, старался показать, что это нисколько его не стесняет. Сам Каренин был по петербургской привычке на обеде с дамами во фраке и белом галстуке, и Степан Аркадьич по его лицу понял, что он приехал, только чтоб исполнить данное слово, и, присутствуя в этом обществе, совершал тяжелый долг. Он-то был главным виновником холода, заморозившего всех гостей до приезда Степана Аркадьича.
On entering the drawing-room Stepan Arkadyevitch apologized, explaining that he had been detained by that prince, who was always the scapegoat for all his absences and unpunctualities, and in one moment he had made all the guests acquainted with each other, and, bringing together Alexey Alexandrovitch and Sergey Koznishev, started them on a discussion of the Russification of Poland, into which they immediately plunged with Pestsov. Slapping Turovtsin on the shoulder, he whispered something comic in his ear, and set him down by his wife and the old prince. Then he told Kitty she was looking very pretty that evening, and presented Shtcherbatsky to Karenin. In a moment he had so kneaded together the social dough that the drawing-room became very lively, and there was a merry buzz of voices. Konstantin Levin was the only person who had not arrived. But this was so much the better, as going into the dining-room, Stepan Arkadyevitch found to his horror that the port and sherry had been procured from Depré, and not from Levy, and, directing that the coachman should be sent off as speedily as possible to Levy’s, he was going back to the drawing-room.
Войдя в гостиную, Степан Аркадьич извинился, объяснил, что был задержан тем князем, который был всегдашним козлом-искупителем всех его опаздываний и отлучек, и в одну минуту всех перезнакомили, сведя Алексея Александровича с Сергеем Кознышевым, подпустил им тему об обрусении Польши, за которую они тотчас уцепились вместе с Песцовым. Потрепав по плечу Туровцына, он шепнул ему что-то смешное и подсадил его к жене и к князю. Потом сказал Кити о том, что она очень хороша сегодня, и познакомил Щербацкого с Карениным. В одну минуту он так перемесил всё это общественное тесто, что стала гостиная хоть куда, и голоса оживленно зазвучали. Одного Константина Левина не было. Но это было к лучшему, потому что, выйдя в столовую, Степан Аркадьич к ужасу своему увидал, что портвейн и херес взяты от Депре, а не от Леве, и он, распорядившись послать кучера как можно скорее к Леве, направился опять в гостиную.
In the dining-room he was met by Konstantin Levin.
В столовой ему встретился Константин Левин.
“I’m not late?”
— Я не опоздал?
“You can never help being late!” said Stepan Arkadyevitch, taking his arm.
— Разве ты можешь не опоздать! — взяв его под руку, сказал Степан Аркадьич.
“Have you a lot of people? Who’s here?” asked Levin, unable to help blushing, as he knocked the snow off his cap with his glove.
— У тебя много народа? Кто да кто? — невольно краснея, спросил Левин, обивая перчаткой снег с шапки.
“All our own set. Kitty’s here. Come along, I’ll introduce you to Karenin.”
— Всё свои. Кити тут. Пойдем же, я тебя познакомлю с Карениным.
Stepan Arkadyevitch, for all his liberal views, was well aware that to meet Karenin was sure to be felt a flattering distinction, and so treated his best friends to this honor. But at that instant Konstantin Levin was not in a condition to feel all the gratification of making such an acquaintance. He had not seen Kitty since that memorable evening when he met Vronsky, not counting, that is, the moment when he had had a glimpse of her on the highroad. He had known at the bottom of his heart that he would see her here today. But to keep his thoughts free, he had tried to persuade himself that he did not know it. Now when he heard that she was here, he was suddenly conscious of such delight, and at the same time of such dread, that his breath failed him and he could not utter what he wanted to say.
Степан Аркадьич, несмотря на свою либеральность, знал, что знакомство с Карениным не может не быть лестно, и потому угощал этим лучших приятелей. Но в эту минуту Константин Левин не в состоянии был чувствовать всего удовольствия этого знакомства. Он не видал Кити после памятного ему вечера, на котором он встретил Вронского, если не считать ту минуту, когда он увидал ее на большой дороге. Он в глубине души знал, что он ее увидит нынче здесь. Но он, поддерживая в себе свободу мысли, старался уверить себя, что он не знает этого. Теперь же, когда он услыхал, что она тут, он вдруг почувствовал такую радость и вместе такой страх, что ему захватило дыхание, и он не мог выговорить того, что хотел сказать.
“What is she like, what is she like? Like what she used to be, or like what she was in the carriage? What if Darya Alexandrovna told the truth? Why shouldn’t it be the truth?” he thought.
«Какая, какая она? Та ли, какая была прежде, или та, какая была в карете? Что, если правду говорила Дарья Александровна? Отчего же и не правда?» думал он.
“Oh, please, introduce me to Karenin,” he brought out with an effort, and with a desperately determined step he walked into the drawing-room and beheld her.
— Ах, пожалуйста, познакомь меня с Карениным, — с трудом выговорил он и отчаянно-решительным шагом вошел в гостиную и увидел ее.
She was not the same as she used to be, nor was she as she had been in the carriage; she was quite different.
Она была ни такая, как прежде, ни такая, как была в карете; она была совсем другая.
She was scared, shy, shame-faced, and still more charming from it. She saw him the very instant he walked into the room. She had been expecting him. She was delighted, and so confused at her own delight that there was a moment, the moment when he went up to her sister and glanced again at her, when she, and he, and Dolly, who saw it all, thought she would break down and would begin to cry. She crimsoned, turned white, crimsoned again, and grew faint, waiting with quivering lips for him to come to her. He went up to her, bowed, and held out his hand without speaking. Except for the slight quiver of her lips and the moisture in her eyes that made them brighter, her smile was almost calm as she said:
Она была испуганная, робкая, пристыженная и оттого еще более прелестная. Она увидала его в то же мгновение, как он вошел в комнату. Она ждала его. Она обрадовалась и смутилась от своей радости до такой степени, что была минута, именно та, когда он подходил к хозяйке и опять взглянул на нее, что и ей, и ему, и Долли, которая всё видела, казалось, что она не выдержит и заплачет. Она покраснела, побледнела, опять покраснела и замерла, чуть вздрагивая губами, ожидая его. Он подошел к ней, поклонился и молча протянул руку. Если бы не легкое дрожание губ и влажность, покрывавшая глаза и прибавившая им блеска, улыбка ее была почти спокойна, когда она сказала:
“How long it is since we’ve seen each other!” and with desperate determination she pressed his hand with her cold hand.
— Как мы давно не видались! — и она с отчаянною решительностью пожала своею холодною рукой его руку.
“You’ve not seen me, but I’ve seen you,” said Levin, with a radiant smile of happiness. “I saw you when you were driving from the railway station to Ergushovo.”
— Вы не видали меня, а я видел вас, — сказал Левин, сияя улыбкой счастья. — Я видел вас, когда вы с железной дороги ехали в Ергушово.
“When?” she asked, wondering.
— Когда? — спросила она с удивлением.
“You were driving to Ergushovo,” said Levin, feeling as if he would sob with the rapture that was flooding his heart. “And how dared I associate a thought of anything not innocent with this touching creature? And, yes, I do believe it’s true what Darya Alexandrovna told me,” he thought.
— Вы ехали в Ергушово, — говорил Левин, чувствуя, что он захлебывается от счастия, которое заливает его душу. «И как я смел соединять мысль о чем-нибудь не-невинном с этим трогательным существом! И да, кажется, правда то, что говорила Дарья Александровна», думал он.
Stepan Arkadyevitch took him by the arm and led him away to Karenin.
Степан Аркадьич взял его за руку и подвел к Каренину.
“Let me introduce you.” He mentioned their names.
— Позвольте вас познакомить. — Он назвал их имена.
“Very glad to meet you again,” said Alexey Alexandrovitch coldly, shaking hands with Levin.
— Очень приятно опять встретиться, — холодно сказал Алексей Александрович, пожимая руку Левину.
“You are acquainted?” Stepan Arkadyevitch asked in surprise.
— Вы знакомы? — с удивлением спросил Степан Аркадьич.
“We spent three hours together in the train,” said Levin smiling, “but got out, just as in a masquerade, quite mystified—at least I was.”
— Мы провели вместе три часа в вагоне, — улыбаясь сказал Левин, — но вышли, как из маскарада, заинтригованные, я по крайней мере.
“Nonsense! Come along, please,” said Stepan Arkadyevitch, pointing in the direction of the dining-room.
— Вот как! Милости просим, — сказал Степан Аркадьич, указывая по направлению к столовой.
The men went into the dining-room and went up to a table, laid with six sorts of spirits and as many kinds of cheese, some with little silver spades and some without, caviar, herrings, preserves of various kinds, and plates with slices of French bread.
Мужчины вышли в столовую и подошли к столу с закуской, уставленному шестью сортами водок и столькими же сортами сыров с серебряными лопаточками и без лопаточек, икрами, селедками, консервами разных сортов и тарелками с ломтиками французского хлеба.
The men stood round the strong-smelling spirits and salt delicacies, and the discussion of the Russification of Poland between Koznishev, Karenin, and Pestsov died down in anticipation of dinner.
Мужчины стояли около пахучих водок и эакусок, и разговор об обрусении Польши между Сергеем Иванычем Кознышевым, Карениным и Песцовым затихал в ожидании обеда.
Sergey Ivanovitch was unequaled in his skill in winding up the most heated and serious argument by some unexpected pinch of Attic salt that changed the disposition of his opponent. He did this now.
Сергей Иванович, умевший, как никто, для окончания самого отвлеченного и серьезного спора неожиданно подсыпать аттической соли и этим изменять настроение собеседников, сделал это и теперь.
Alexey Alexandrovitch had been maintaining that the Russification of Poland could only be accomplished as a result of larger measures which ought to be introduced by the Russian government.
Алексей Александрович доказывал, что обрусение Польши может совершиться только вследствие высших принципов, которые должны быть внесены Русскою администрацией.
Pestsov insisted that one country can only absorb another when it is the more densely populated.
Песцов настаивал на том, что один народ ассимилирует себе другой, только когда он гуще населен.
Koznishev admitted both points, but with limitations. As they were going out of the drawing-room to conclude the argument, Koznishev said, smiling:
Кознышев признавал то и другое, но с ограничениями. Когда же они выходили из гостиной, чтобы заключить разговор, Кознышев сказал улыбаясь:
“So, then, for the Russification of our foreign populations there is but one method—to bring up as many children as one can. My brother and I are terribly in fault, I see. You married men, especially you, Stepan Arkadyevitch, are the real patriots: what number have you reached?” he said, smiling genially at their host and holding out a tiny wine-glass to him.
— Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действуем. А вы, господа женатые люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у вас сколько? — обратился он, ласково улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.
Everyone laughed, and Stepan Arkadyevitch with particular good humor.
Все засмеялись, и в особенности весело Степан Аркадьич.
“Oh, yes, that’s the best method!” he said, munching cheese and filling the wine-glass with a special sort of spirit. The conversation dropped at the jest.
— Да, вот это самое лучшее средство! — сказал он, прожевывая сыр и наливая какую-то особенного сорта водку в подставленную рюмку. Разговор действительно прекратился на шутке.
“This cheese is not bad. Shall I give you some?” said the master of the house. “Why, have you been going in for gymnastics again?” he asked Levin, pinching his muscle with his left hand. Levin smiled, bent his arm, and under Stepan Arkadyevitch’s fingers the muscles swelled up like a sound cheese, hard as a knob of iron, through the fine cloth of the coat.
— Этот сыр не дурен. Прикажете? — говорил хозяин.— Неужели ты опять был на гимнастике? — обратился он к Левину, левою рукой ощупывая его мышцу. Левин улыбнулся, напружил руку, и под пальцами Степана Аркадьича, как круглый сыр, поднялся стальной бугор из-под тонкого сукна сюртука.
“What biceps! A perfect Samson!”
— Вот бицепс-то! Самсон!
“I imagine great strength is needed for hunting bears,” observed Alexey Alexandrovitch, who had the mistiest notions about the chase. He cut off and spread with cheese a wafer of bread fine as a spider-web.
— Я думаю, надо иметь большую силу для охоты на медведей, — сказал Алексей Александрович, имевший самые туманные понятия об охоте, намазывая сыр и прорывая тоненький, как паутина, мякиш хлеба.
Levin smiled.
Левин улыбнулся.
“Not at all. Quite the contrary; a child can kill a bear,” he said, with a slight bow moving aside for the ladies, who were approaching the table.
— Никакой. Напротив, ребенок может убить медведя, — сказал он, сторонясь с легким поклоном пред дамами, которые с хозяйкой подходили к столу закусок.
“You have killed a bear, I’ve been told!” said Kitty, trying assiduously to catch with her fork a perverse mushroom that would slip away, and setting the lace quivering over her white arm. “Are there bears on your place?” she added, turning her charming little head to him and smiling.
— А вы убили медведя, мне говорили? — сказала Кити, тщетно стараясь поймать вилкой непокорный, отскальзывающий гриб и встряхивая кружевами, сквозь которые белела ее рука. — Разве у вас есть медведи? — прибавила она в полоборота, повернув; к нему свою прелестную головку и улыбаясь.
There was apparently nothing extraordinary in what she said, but what unutterable meaning there was for him in every sound, in every turn of her lips, her eyes, her hand as she said it! There was entreaty for forgiveness, and trust in him, and tenderness—soft, timid tenderness—and promise and hope and love for him, which he could not but believe in and which choked him with happiness.
Ничего, казалось, не было необыкновенного в том, что она сказала, но какое невыразимое для него словами значение было в каждом звуке, в каждом движении ее губ, глаз, руки, когда она говорила это! Тут была и просьба о прощении, и доверие к нему, и ласка, нежная, робкая ласка, и обещание, и надежда, и любовь к нему, в которую он не мог не верить и которая душила его счастьем.
“No, we’ve been hunting in the Tver province. It was coming back from there that I met your beau-frère in the train, or your beau-frère’s brother-in-law,” he said with a smile. “It was an amusing meeting.”
— Нет, мы ездили в Тверскую губернию. Возвращаясь оттуда, я встретился в вагоне с вашим бофрером или вашего бофрера зятем, — сказал он с улыбкой. — Это была смешная встреча.
And he began telling with droll good-humor how, after not sleeping all night, he had, wearing an old fur-lined, full-skirted coat, got into Alexey Alexandrovitch’s compartment.
И он весело и забавно рассказал, как он, не спав всю ночь, в полушубке ворвался в отделение Алексея Александровича.
“The conductor, forgetting the proverb, would have chucked me out on account of my attire; but thereupon I began expressing my feelings in elevated language, and ... you, too,” he said, addressing Karenin and forgetting his name, “at first would have ejected me on the ground of the old coat, but afterwards you took my part, for which I am extremely grateful.”
— Кондуктор, противно пословице, хотел по платью проводить меня вон; но тут уж я начал выражаться высоким слогом, и... вы тоже, — сказал он, забыв его имя и обращаясь к Каренину, — сначала по полушубку хотели тоже изгнать меня, но потом заступились, за что я очень благодарен.
“The rights of passengers generally to choose their seats are too ill-defined,” said Alexey Alexandrovitch, rubbing the tips of his fingers on his handkerchief.
— Вообще весьма неопределенные права пассажиров на выбор места, — сказал Алексей Александрович, обтирая платком концы своих пальцев.
“I saw you were in uncertainty about me,” said Levin, smiling good-naturedly, “but I made haste to plunge into intellectual conversation to smooth over the defects of my attire.” Sergey Ivanovitch, while he kept up a conversation with their hostess, had one ear for his brother, and he glanced askance at him. “What is the matter with him today? Why such a conquering hero?” he thought. He did not know that Levin was feeling as though he had grown wings. Levin knew she was listening to his words and that she was glad to listen to him. And this was the only thing that interested him. Not in that room only, but in the whole world, there existed for him only himself, with enormously increased importance and dignity in his own eyes, and she. He felt himself on a pinnacle that made him giddy, and far away down below were all those nice excellent Karenins, Oblonskys, and all the world.
— Я видел, что вы были в нерешительности насчет меня, — добродушно улыбаясь сказал Левин, — но я поторопился начать умный разговор, чтобы загладить свой полушубок. Сергей Иванович, продолжая разговор с хозяйкой и одним ухом слушая брата, покосился на него. «Что это с ним нынче? Таким победителем», подумал он. Он не знал, что Левин чувствовал, что у него выросли крылья. Левин знал, что она слышит его слова и что ей приятно его слышать. И это одно только занимало его. Не в одной этой комнате, но во всем мире для него существовали только он, получивший для себя огромное значение и важность, и она. Он чувствовал себя на высоте, от которой кружилась голова, и там где-то внизу, далеко, были все эти добрые славные Каренины, Облонские и весь мир.
Quite without attracting notice, without glancing at them, as though there were no other places left, Stepan Arkadyevitch put Levin and Kitty side by side.
Совершенно незаметно, не взглянув на них, а так, как будто уж некуда было больше посадить, Степан Аркадьич посадил Левина и Кити рядом.
“Oh, you may as well sit there,” he said to Levin.
— Ну, ты хоть сюда сядь, — сказал он Левину.
The dinner was as choice as the china, in which Stepan Arkadyevitch was a connoisseur. The soupe Marie-Louise was a splendid success; the tiny pies eaten with it melted in the mouth and were irreproachable. The two footmen and Matvey, in white cravats, did their duty with the dishes and wines unobtrusively, quietly, and swiftly. On the material side the dinner was a success; it was no less so on the immaterial. The conversation, at times general and at times between individuals, never paused, and towards the end the company was so lively that the men rose from the table, without stopping speaking, and even Alexey Alexandrovitch thawed.
Обед был так же хорош, как и посуда, до которой был охотник Степан Аркадьич. Суп Мари-Луиз удался прекрасно; пирожки крошечные, тающие во рту, были безукоризненны. Два лакея и Матвей, в белых галстуках, делали свое дело с кушаньем и вином незаметно, тихо и споро. Обед с материальной стороны удался; не менее он удался и со стороны не-материальной. Разговор, то общий, то частный, не умолкал и к концу обеда так оживился, что мужчины встали из-за стола, не переставая говорить, и даже Алексей Александрович оживился.