The streets were still empty. Levin went to the house of the Shtcherbatskys. The visitors’ doors were closed and everything was asleep. He walked back, went into his room again, and asked for coffee. The day servant, not Yegor this time, brought it to him. Levin would have entered into conversation with him, but a bell rang for the servant, and he went out. Levin tried to drink coffee and put some roll in his mouth, but his mouth was quite at a loss what to do with the roll. Levin, rejecting the roll, put on his coat and went out again for a walk. It was nine o’clock when he reached the Shtcherbatskys’ steps the second time. In the house they were only just up, and the cook came out to go marketing. He had to get through at least two hours more.
На улицах еще было пусто. Левин пошел к дому Щербацких. Парадные двери были заперты, и всё спало. Он пошел назад, вошел опять в номер и потребовал кофе. Денной лакей, уже не Егор, принес ему. Левин хотел вступить с ним в разговор, но лакею позвонили, и он ушел. Левин попробовал отпить кофе и положить калач в рот, но рот его решительно не знал, что делать с калачом. Левин выплюнул калач, надел пальто и пошел опять ходить. Был десятый час, когда он во второй раз пришел к крыльцу Щербацких. В доме только что встали, и повар шел за провизией. Надо было прожить еще по крайней мере два часа.
All that night and morning Levin lived perfectly unconsciously, and felt perfectly lifted out of the conditions of material life. He had eaten nothing for a whole day, he had not slept for two nights, had spent several hours undressed in the frozen air, and felt not simply fresher and stronger than ever, but felt utterly independent of his body; he moved without muscular effort, and felt as if he could do anything. He was convinced he could fly upwards or lift the corner of the house, if need be. He spent the remainder of the time in the street, incessantly looking at his watch and gazing about him.
Всю эту ночь и утро Левин жил совершенно бессознательно и чувствовал себя совершенно изъятым из условий материальной жизни. Он не ел целый день, не спал две ночи, провел несколько часов раздетый на морозе и чувствовал себя не только свежим и здоровым как никогда, но он чувствовал себя совершенно независимым от тела: он двигался без усилия мышц и чувствовал, что всё может сделать. Он был уверен, что полетел бы вверх или сдвинул бы угол дома, если б это понадобилось. Он проходил остальное время по улицам, беспрестанно посматривая на часы и оглядываясь по сторонам.
And what he saw then, he never saw again after. The children especially going to school, the bluish doves flying down from the roofs to the pavement, and the little loaves covered with flour, thrust out by an unseen hand, touched him. Those loaves, those doves, and those two boys were not earthly creatures. It all happened at the same time: a boy ran towards a dove and glanced smiling at Levin; the dove, with a whir of her wings, darted away, flashing in the sun, amid grains of snow that quivered in the air, while from a little window there came a smell of fresh-baked bread, and the loaves were put out. All of this together was so extraordinarily nice that Levin laughed and cried with delight. Going a long way round by Gazetny Place and Kislovka, he went back again to the hotel, and putting his watch before him, he sat down to wait for twelve o’clock. In the next room they were talking about some sort of machines, and swindling, and coughing their morning coughs. They did not realize that the hand was near twelve. The hand reached it. Levin went out onto the steps. The sledge-drivers clearly knew all about it. They crowded round Levin with happy faces, quarreling among themselves, and offering their services. Trying not to offend the other sledge drivers, and promising to drive with them too, Levin took one and told him to drive to the Shtcherbatskys’. The sledge-driver was splendid in a white shirt-collar sticking out over his overcoat and into his strong, full-blooded red neck. The sledge was high and comfortable, and altogether such a one as Levin never drove in after, and the horse was a good one, and tried to gallop but didn’t seem to move. The driver knew the Shtcherbatskys’ house, and drew up at the entrance with a curve of his arm and a “Wo!” especially indicative of respect for his fare. The Shtcherbatskys’ hall-porter certainly knew all about it. This was evident from the smile in his eyes and the way he said:
И что он видел тогда, того после уже он никогда не видал. В особенности дети, шедшие в школу, голуби сизые, слетевшие с крыши на тротуар, и сайки, посыпанные мукой, которые выставила невидимая рука, тронули его. Эти сайки, голуби и два мальчика были неземные существа. Всё это случилось в одно время: мальчик подбежал к голубю и улыбаясь взглянул на Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного хлеба, и выставились сайки. Всё это вместе было так необычайно хорошо, что Левин засмеялся и заплакал от радости. Сделав большой круг по Газетному переулку и Кисловке, он вернулся опять в гостиницу и, положив пред собой часы, сел, ожидая двенадцати. В соседнем номере говорили что-то о машинах и обмане и кашляли утренним кашлем. Они не понимали, что уже стрелка подходит к двенадцати. Стрелка подошла. Левин вышел на крыльцо. Извозчики, очевидно, всё знали. Они с счастливыми лицами окружили Левина, споря между собой и предлагая свои услуги. Стараясь не обидеть других извозчиков и обещав с теми тоже поездить, Левин взял одного и велел ехать к Щербацким. Извозчик был прелестен в белом, высунутом из под кафтана и натянутом на налитой, красной, крепкой шее вороте рубахи. Сани у этого извозчика были высокие, ловкие, такие, на каких Левин уже после никогда не ездил, и лошадь была хороша и старалась бежать, но не двигалась с места. Извозчик знал дом Щербацких и, особенно почтительно к седоку округлив руки и сказав «прру», осадил у подъезда. Швейцар Щербацких, наверное, всё знал. Это видно было по улыбке его глаз и по тому, как он сказал:
“Well, it’s a long while since you’ve been to see us, Konstantin Dmitrievitch!”
— Ну, давно не были, Константин Дмитриич!
Not only he knew all about it, but he was unmistakably delighted and making efforts to conceal his joy. Looking into his kindly old eyes, Levin realized even something new in his happiness.
Не только он всё знал, но он, очевидно, ликовал и делал усилия, чтобы скрыть свою радость. Взглянув в его старческие милые глаза, Левин понял даже что-то еще новое в своем счастьи.
“Pray walk in! Leave it here,” said he, smiling, as Levin would have come back to take his hat. That meant something.
— Пожалуйте! А то оставьте здесь, — сказал он улыбаясь, когда Левин хотел вернуться взять шапку. Это что-нибудь значило.
“To whom shall I announce your honor?” asked the footman.
— Кому доложить прикажете? — спросил лакей.
The footman, though a young man, and one of the new school of footmen, a dandy, was a very kind-hearted, good fellow, and he too knew all about it.
Лакей был хотя и молодой и из новых лакеев, франт, но очень добрый и хороший человек и тоже всё понимал.
“The princess ... the prince ... the young princess....” said Levin.
— Княгине... Князю... Княжне...—сказал Левин.
The first person he saw was Mademoiselle Linon. She walked across the room, and her ringlets and her face were beaming. He had only just spoken to her, when suddenly he heard the rustle of a skirt at the door, and Mademoiselle Linon vanished from Levin’s eyes, and a joyful terror came over him at the nearness of his happiness. Mademoiselle Linon was in great haste, and leaving him, went out at the other door. Directly she had gone out, swift, swift light steps sounded on the parquet, and his bliss, his life, himself—what was best in himself, what he had so long sought and longed for—was quickly, so quickly approaching him. She did not walk, but seemed, by some unseen force, to float to him. He saw nothing but her clear, truthful eyes, frightened by the same bliss of love that flooded his heart. Those eyes were shining nearer and nearer, blinding him with their light of love. She stopped still close to him, touching him. Her hands rose and dropped onto his shoulders.
Первое лицо, которое он увидал, была mademoiselle Linon. Она шла чрез залу, и букольки и лицо ее сияли. Он только что заговорил с нею, как вдруг за дверью послышался шорох платья, и mademoiselle Linon исчезла из глаз Левина, и радостный ужас близости своего счастья сообщился ему. Mademoiselle Linon заторопилась и, оставив его, пошла к другой двери. Только что она вышла, быстрые-быстрые легкие шаги зазвучали по паркету, и его счастье, его жизнь, он сам — лучшее его самого себя, то, чего он искал и желал так долго, быстро-быстро близилось к нему. Она не шла, но какою-то невидимою силой неслась к нему. Он видел только ее ясные, правдивые глаза, испуганные той же радостью любви, которая наполняла и его сердце. Глаза эти светились ближе и ближе, ослепляя его своим светом любви. Она остановилась подле самого его, касаясь его. Руки ее поднялись и опустились ему на плечи.
She had done all she could—she had run up to him and given herself up entirely, shy and happy. He put his arms round her and pressed his lips to her mouth that sought his kiss.
Она сделала всё, что могла, — она подбежала к нему и отдалась вся, робея и радуясь. Он обнял ее и прижал губы к ее рту, искавшему его поцелуя.
She too had not slept all night, and had been expecting him all the morning. Her mother and father had consented without demur, and were happy in her happiness. She had been waiting for him. She wanted to be the first to tell him her happiness and his. She had got ready to see him alone, and had been delighted at the idea, and had been shy and ashamed, and did not know herself what she was doing. She had heard his steps and voice, and had waited at the door for Mademoiselle Linon to go. Mademoiselle Linon had gone away. Without thinking, without asking herself how and what, she had gone up to him, and did as she was doing.
Она тоже не спала всю ночь и всё утро ждала его. Мать и отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая хотела объявить ему свое и его счастье. Она готовилась одна встретить его, и радовалась этой мысли, и робела и стыдилась, и сама не знала, что она сделает. Она слышала его шаги и голос и ждала за дверью, пока уйдет mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon ушла. Она, не думая, не спрашивая себя, как и что, подошла к нему и сделала то, что она сделала.
“Let us go to mamma!” she said, taking him by the hand. For a long while he could say nothing, not so much because he was afraid of desecrating the loftiness of his emotion by a word, as that every time he tried to say something, instead of words he felt that tears of happiness were welling up. He took her hand and kissed it.
— Пойдемте к мама! — сказала она, взяв его зa руку. Он долго не мог ничего сказать, не столько потому, чтоб он боялся словом испортить высоту своего чувства, сколько потому, что каждый раз, как он хотел сказать что-нибудь, вместо слов, он чувствовал, что у него вырвутся слезы счастья. Он взял ее руку и поцеловал.
“Can it be true?” he said at last in a choked voice. “I can’t believe you love me, dear!”
— Неужели это правда? — сказал он наконец глухим голосом. — Я не могу верить, что ты любишь меня!
She smiled at that “dear,” and at the timidity with which he glanced at her.
Она улыбнулась этому «ты» и той робости, с которою он взглянул на нее.
“Yes!” she said significantly, deliberately. “I am so happy!”
— Да! — значительно, медленно проговорила она. — Я так счастлива!
Not letting go his hands, she went into the drawing-room. The princess, seeing them, breathed quickly, and immediately began to cry and then immediately began to laugh, and with a vigorous step Levin had not expected, ran up to him, and hugging his head, kissed him, wetting his cheeks with her tears.
Она, не выпуская руки его, вошла в гостиную. Княгиня, увидав их, задышала часто и тотчас же заплакала и тотчас же засмеялась и таким энергическим шагом, какого не ждал Левин, подбежала к ним и, обняв голову Левину, поцеловала его и обмочила его щеки слезами.
“So it is all settled! I am glad. Love her. I am glad.... Kitty!”
— Так всё кончено! Я рада. Люби ее. Я рада... Кити!
“You’ve not been long settling things,” said the old prince, trying to seem unmoved; but Levin noticed that his eyes were wet when he turned to him.
— Скоро устроились! — сказал старый князь, стараясь быть равнодушным; но Левин заметил, что глаза его были влажны, когда он обратился к нему.
“I’ve long, always wished for this!” said the prince, taking Levin by the arm and drawing him towards himself. “Even when this little feather-head fancied....”
— Я давно, всегда этого желал! — сказал он, взяв за руку Левина и притягивая его к себе. — Я еще тогда, когда эта ветренница вздумала...
“Papa!” shrieked Kitty, and shut his mouth with her hands.
— Папа! — вскрикнула Кити и закрыла ему рот руками.
“Well, I won’t!” he said. “I’m very, very ... plea... Oh, what a fool I am....”
— Ну, не буду! — сказал он. — Я очень, очень... ра... Ах! как я глуп...
He embraced Kitty, kissed her face, her hand, her face again, and made the sign of the cross over her.
Он обнял Кити, поцеловал ее лицо, руку, опять лицо и перекрестил ее.
And there came over Levin a new feeling of love for this man, till then so little known to him, when he saw how slowly and tenderly Kitty kissed his muscular hand.
И Левина охватило новое чувство любви к этому прежде чуждому ему человеку, старому князю, когда он смотрел, как Кити долго и нежно целовала его мясистую руку.