---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 117 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 117. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 117. Part Four · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/117/#p-N

[¶0] The princess sat in her armchair, silent and smiling; the prince sat down beside her. Kitty stood by her father’s chair, still holding his hand. All were silent.

> Russian: Княгиня сидела в кресле молча и улыбалась; князь сел подле нее. Кити стояла у кресла отца, всё не выпуская его руку. Все молчали.

[¶1] The princess was the first to put everything into words, and to translate all thoughts and feelings into practical questions. And all equally felt this strange and painful for the first minute.

> Russian: Княгиня первая назвала всё словами и перевела все мысли и чувства в вопросы жизни. И всем одинаково странно и больно даже это показалось в первую минуту.

[¶2] “When is it to be? We must have the benediction and announcement. And when’s the wedding to be? What do you think, Alexander?”

> Russian: — Когда же? Надо благословить и объявить. А когда же свадьба? Как ты думаешь, Александр?

[¶3] “Here he is,” said the old prince, pointing to Levin—“he’s the principal person in the matter.”

> Russian: — Вот он, — сказал старый князь, указывая на Левина, — он тут главное лицо.

[¶4] “When?” said Levin blushing. “Tomorrow. If you ask me, I should say, the benediction today and the wedding tomorrow.”

> Russian: — Когда? — сказал Левин краснея. — Завтра. Если вы меня спрашиваете, то, по моему, нынче благословить и завтра свадьба.

[¶5] “Come, _mon cher_, that’s nonsense!”

> Russian: — Ну, полно, mon cher, глупости!

[¶6] “Well, in a week.”

> Russian: — Ну, через неделю.

[¶7] “He’s quite mad.”

> Russian: — Он точно сумасшедший.

[¶8] “No, why so?”

> Russian: — Нет, отчего же?

[¶9] “Well, upon my word!” said the mother, smiling, delighted at this haste. “How about the trousseau?”

> Russian: — Да помилуй! — радостно улыбаясь этой поспешности, сказала мать. — А приданое?

[¶10] “Will there really be a trousseau and all that?” Levin thought with horror. “But can the trousseau and the benediction and all that—can it spoil my happiness? Nothing can spoil it!” He glanced at Kitty, and noticed that she was not in the least, not in the very least, disturbed by the idea of the trousseau. “Then it must be all right,” he thought.

> Russian: «Неужели будет приданое и всё это?—подумал Левин с ужасом.— А впрочем, разве может приданое, и благословенье, и всё это — разве это может испортить мое счастье? Ничто не может испортить!» Он взглянул на Кити и заметил, что ее нисколько, нисколько не оскорбила мысль о приданом. «Стало быть, это нужно», подумал он.

[¶11] “Oh, I know nothing about it; I only said what I should like,” he said apologetically.

> Russian: — Я ведь ничего не знаю, я только сказал свое желание, — проговорил он извиняясь.

[¶12] “We’ll talk it over, then. The benediction and announcement can take place now. That’s very well.”

> Russian: — Так мы рассудим. Теперь можно благословить и объявить. Это так.

[¶13] The princess went up to her husband, kissed him, and would have gone away, but he kept her, embraced her, and, tenderly as a young lover, kissed her several times, smiling. The old people were obviously muddled for a moment, and did not quite know whether it was they who were in love again or their daughter. When the prince and the princess had gone, Levin went up to his betrothed and took her hand. He was self-possessed now and could speak, and he had a great deal he wanted to tell her. But he said not at all what he had to say.

> Russian: Княгиня подошла к мужу, поцеловала его и хотела итти; но он удержал ее, обнял и нежно, как молодой влюбленный, несколько раз, улыбаясь, поцеловал ее. Старики, очевидно, спутались на минутку и не знали хорошенько, они ли опять влюблены или только дочь их. Когда князь с княгиней вышли, Левин подошел к своей невесте и взял ее за руку. Он теперь овладел собой и мог говорить, и ему многое нужно было сказать ей. Но он сказал совсем не то, что нужно было.

[¶14] “How I knew it would be so! I never hoped for it; and yet in my heart I was always sure,” he said. “I believe that it was ordained.”

> Russian: — Как я знал, что это так будет! Я никогда не надеялся; но в душе я был уверен всегда, — сказал он. — Я верю, что это было предназначено.

[¶15] “And I!” she said. “Even when....” She stopped and went on again, looking at him resolutely with her truthful eyes, “Even when I thrust from me my happiness. I always loved you alone, but I was carried away. I ought to tell you.... Can you forgive that?”

> Russian: — А я? — сказала она. — Даже тогда... — Она остановилась и опять продолжала, решительно глядя на него своими правдивыми глазами, — даже тогда, когда я оттолкнула от себя свое счастье. Я любила всегда вас одного, но я была увлечена. Я должна сказать... Вы можете забыть это?

[¶16] “Perhaps it was for the best. You will have to forgive me so much. I ought to tell you....”

> Russian: — Может быть, это к лучшему. Вы мне должны простить многое. Я должен сказать вам...

[¶17] This was one of the things he had meant to speak about. He had resolved from the first to tell her two things—that he was not chaste as she was, and that he was not a believer. It was agonizing, but he considered he ought to tell her both these facts.

> Russian: Это было одно из того, что он решил сказать ей. Он решился сказать ей с первых же дней две вещи — то, что он не так чист, как она, и другое — что он неверующий. Это было мучительно, но он считал, что должен сказать и то и другое.

[¶18] “No, not now, later!” he said.

> Russian: — Нет, не теперь, после! — сказал он.

[¶19] “Very well, later, but you must certainly tell me. I’m not afraid of anything. I want to know everything. Now it is settled.”

> Russian: — Хорошо, после, но непременно скажите. Я не боюсь ни чего. Мне нужно всё знать. Теперь кончено.

[¶20] He added: “Settled that you’ll take me whatever I may be—you won’t give me up? Yes?”

> Russian: Он досказал: — Кончено то, что вы возьмете меня, какой бы я ни был, не откажетесь от меня? Да?

[¶21] “Yes, yes.”

> Russian: — Да, да.

[¶22] Their conversation was interrupted by Mademoiselle Linon, who with an affected but tender smile came to congratulate her favorite pupil. Before she had gone, the servants came in with their congratulations. Then relations arrived, and there began that state of blissful absurdity from which Levin did not emerge till the day after his wedding. Levin was in a continual state of awkwardness and discomfort, but the intensity of his happiness went on all the while increasing. He felt continually that a great deal was being expected of him—what, he did not know; and he did everything he was told, and it all gave him happiness. He had thought his engagement would have nothing about it like others, that the ordinary conditions of engaged couples would spoil his special happiness; but it ended in his doing exactly as other people did, and his happiness being only increased thereby and becoming more and more special, more and more unlike anything that had ever happened.

> Russian: Разговор их был прерван mademoiselle Linon, которая, хотя и притворно, но нежно улыбаясь, пришла поздравлять свою любимую воспитанницу. Еще она не вышла, как с поздравлениями пришли слуги. Потом приехали родные, и начался тот блаженный сумбур, из которого Левин не выходил до другого дня своей свадьбы. Левину было постоянно неловко, скучно, но напряжение счастья шло, всё увеличиваясь. Он постоянно чувствовал, что от него требуется многое, чего он не знает, и он делал всё, что ему говорили, и всё это доставляло ему счастье. Он думал, что его сватовство не будет иметь ничего похожего на другие, что обычные условия сватовства испортят его особенное счастье; но кончилось тем, что он делал то же, что другие, и счастье его от этого только увеличивалось и делалось более и более особенным, не имевшим и не имеющим ничего подобного.

[¶23] “Now we shall have sweetmeats to eat,” said Mademoiselle Linon—and Levin drove off to buy sweetmeats.

> Russian: — Теперь мы поедим конфет, — говорила М-llе Linon, — и Левин ехал покупать конфеты.

[¶24] “Well, I’m very glad,” said Sviazhsky. “I advise you to get the bouquets from Fomin’s.”

> Russian: — Ну, очень рад, — сказал Свияжский. — Я вам советую букеты брать у Фомина.

[¶25] “Oh, are they wanted?” And he drove to Fomin’s.

> Russian: — А надо? — И он ехал к Фомину.

[¶26] His brother offered to lend him money, as he would have so many expenses, presents to give....

> Russian: Брат говорил ему, что надо занять денег, потому что будет много расходов, подарки...

[¶27] “Oh, are presents wanted?” And he galloped to Foulde’s.

> Russian: — А надо подарки? — И он скакал к Фульде.

[¶28] And at the confectioner’s, and at Fomin’s, and at Foulde’s he saw that he was expected; that they were pleased to see him, and prided themselves on his happiness, just as everyone whom he had to do with during those days. What was extraordinary was that everyone not only liked him, but even people previously unsympathetic, cold, and callous, were enthusiastic over him, gave way to him in everything, treated his feeling with tenderness and delicacy, and shared his conviction that he was the happiest man in the world because his betrothed was beyond perfection. Kitty too felt the same thing. When Countess Nordston ventured to hint that she had hoped for something better, Kitty was so angry and proved so conclusively that nothing in the world could be better than Levin, that Countess Nordston had to admit it, and in Kitty’s presence never met Levin without a smile of ecstatic admiration.

> Russian: И у кондитера, и у Фомина, и у Фульда он видел, что его ждали, что ему рады и торжествуют его счастье так же, как и все, с кем он имел дело в эти дни. Необыкновенно было то, что его все не только любили, но и все прежде несимпатичные, холодные, равнодушные люди восхищаясь им, покорялись ему во всем, нежно и деликатно обходились с его чувством и разделяли его убеждение, что он был счастливейшим в мире человеком, потому что невеста его была верх совершенства. То же самое чувствовала и Кити. Когда графиня Нордстон позволила себе намекнуть о том, что она желала чего-то лучшего, то Кити так разгорячилась и так убедительно доказала, что лучше Левина ничего не может быть на свете, что графиня Нордстон должна была признать это и в присутствии Кити без улыбки восхищения уже не встречала Левина.

[¶29] The confession he had promised was the one painful incident of this time. He consulted the old prince, and with his sanction gave Kitty his diary, in which there was written the confession that tortured him. He had written this diary at the time with a view to his future wife. Two things caused him anguish: his lack of purity and his lack of faith. His confession of unbelief passed unnoticed. She was religious, had never doubted the truths of religion, but his external unbelief did not affect her in the least. Through love she knew all his soul, and in his soul she saw what she wanted, and that such a state of soul should be called unbelieving was to her a matter of no account. The other confession set her weeping bitterly.

> Russian: Объяснение, обещанное им, было одно тяжелое событие того времени. Он посоветовался со старым князем и, получив его разрешение, передал Кити свой дневник, в котором было написано то, что мучало его. Он и писал этот дневник тогда в виду будущей невесты. Его мучали две вещи: его неневинность и неверие. Признание в неверии прошло незамеченным. Она была религиозна, никогда не сомневалась в истинах религии, но его внешнее неверие даже нисколько не затронуло ее. Она знала любовью всю его душу, и в душе его она видела то, чего она хотела, а что такое состояние души называется быть неверующим, это ей было всё равно. Другое же признание заставило ее горько плакать.

[¶30] Levin, not without an inner struggle, handed her his diary. He knew that between him and her there could not be, and should not be, secrets, and so he had decided that so it must be. But he had not realized what an effect it would have on her, he had not put himself in her place. It was only when the same evening he came to their house before the theater, went into her room and saw her tear-stained, pitiful, sweet face, miserable with suffering he had caused and nothing could undo, he felt the abyss that separated his shameful past from her dovelike purity, and was appalled at what he had done.

> Russian: Левин не без внутренней борьбы передал ей свой дневник. Он знал, что между им и ею не может и не должно быть тайн, и потому он решил, что так должно; но он не дал себе отчета о том, как это может подействовать, он не перенесся в нее. Только когда в этот вечер он приехал к ним пред театром, вошел в ее комнату и увидал заплаканное, несчастное от непоправимого, им произведенного горя, жалкое и милое лицо, он понял ту пучину, которая отделяла его позорное прошедшее от ее голубиной чистоты, и ужаснулся тому, что он сделал.

[¶31] “Take them, take these dreadful books!” she said, pushing away the notebooks lying before her on the table. “Why did you give them me? No, it was better anyway,” she added, touched by his despairing face. “But it’s awful, awful!”

> Russian: — Возьмите, возьмите эти ужасные книги! — сказала она, отталкивая лежавшие пред ней на столе тетради. — Зачем вы дали их мне!.. Нет, всё-таки лучше, — прибавила она, сжалившись над его отчаянным лицом. — Но это ужасно, ужасно!

[¶32] His head sank, and he was silent. He could say nothing.

> Russian: Он опустил голову и молчал. Он ничего не мог сказать.

[¶33] “You can’t forgive me,” he whispered.

> Russian: — Вы не простите меня, — прошептал он.

[¶34] “Yes, I forgive you; but it’s terrible!”

> Russian: — Нет, я простила, но это ужасно!

[¶35] But his happiness was so immense that this confession did not shatter it, it only added another shade to it. She forgave him; but from that time more than ever he considered himself unworthy of her, morally bowed down lower than ever before her, and prized more highly than ever his undeserved happiness.

> Russian: Однако счастье его было так велико, что это признание не нарушило его, а придало ему только новый оттенок. Она простила его; но с тех пор он еще более считал себя недостойным ее, еще ниже нравственно склонялся пред нею и еще выше ценил свое незаслуженное счастье.