---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 123 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 123. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 123. Part Four · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/123/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch, with the same somewhat solemn expression with which he used to take his presidential chair at his board, walked into Alexey Alexandrovitch’s room. Alexey Alexandrovitch was walking about his room with his hands behind his back, thinking of just what Stepan Arkadyevitch had been discussing with his wife.

> Russian: Степан Аркадьич с тем несколько торжественным лицом, с которым он садился в председательское кресло в своем присутствии, вошел в кабинет Алексея Александровича. Алексей Александрович, заложив руки за спину, ходил по комнате и думал о том же, о чем Степан Аркадьич говорил с его женою.

[¶1] “I’m not interrupting you?” said Stepan Arkadyevitch, on the sight of his brother-in-law becoming suddenly aware of a sense of embarrassment unusual with him. To conceal this embarrassment he took out a cigarette case he had just bought that opened in a new way, and sniffing the leather, took a cigarette out of it.

> Russian: — Я не мешаю тебе?— сказал Степан Аркадьич, при виде зятя вдруг испытывая непривычное ему чувство смущения. Чтобы скрыть это смущение, он достал только что купленную с новым способом открывания папиросницу и, понюхав кожу, достал папироску.

[¶2] “No. Do you want anything?” Alexey Alexandrovitch asked without eagerness.

> Russian: — Нет. Тебе нужно что-нибудь? — неохотно отвечал Алексей Александрович.

[¶3] “Yes, I wished ... I wanted ... yes, I wanted to talk to you,” said Stepan Arkadyevitch, with surprise aware of an unaccustomed timidity.

> Russian: — Да, мне хотелось... мне нужно по... да, нужно поговорить, — сказал Степан Аркадьич, с удивлением чувствуя непривычную робость.

[¶4] This feeling was so unexpected and so strange that he did not believe it was the voice of conscience telling him that what he was meaning to do was wrong. Stepan Arkadyevitch made an effort and struggled with the timidity that had come over him.

> Russian: Чувство это было так неожиданно и странно, что Степан Аркадьич не поверил, что это был голос совести, говоривший ему, что дурно то, что он был намерен делать. Степан Аркадьич сделал над собой усилие и поборол нашедшую на него робость.

[¶5] “I hope you believe in my love for my sister and my sincere affection and respect for you,” he said, reddening.

> Russian: — Надеюсь, что ты веришь в мою любовь к сестре и в искреннюю привязанность и уважение к тебе, — сказал он краснея.

[¶6] Alexey Alexandrovitch stood still and said nothing, but his face struck Stepan Arkadyevitch by its expression of an unresisting sacrifice.

> Russian: Алексей Александрович остановился и ничего не отвечал, но лицо его поразило Степана Аркадьича бывшим на нем выражением покорной жертвы.

[¶7] “I intended ... I wanted to have a little talk with you about my sister and your mutual position,” he said, still struggling with an unaccustomed constraint.

> Russian: — Я намерен был, я хотел поговорить о сестре и о вашем положении взаимном, — сказал Степан Аркадьич, всё еще борясь с непривычною застенчивостью.

[¶8] Alexey Alexandrovitch smiled mournfully, looked at his brother-in-law, and without answering went up to the table, took from it an unfinished letter, and handed it to his brother-in-law.

> Russian: Алексей Александрович грустно усмехнулся, посмотрел на шурина и, не отвечая, подошел к столу, взял с него начатое письмо и подал шурину.

[¶9] “I think unceasingly of the same thing. And here is what I had begun writing, thinking I could say it better by letter, and that my presence irritates her,” he said, as he gave him the letter.

> Russian: — Я не переставая думаю о том же. И вот что я начал писать, полагая, что я лучше скажу письменно и что мое присутствие раздражает ее, — сказал он, подавая письмо.

[¶10] Stepan Arkadyevitch took the letter, looked with incredulous surprise at the lusterless eyes fixed so immovably on him, and began to read.

> Russian: Степан Аркадьич взял письмо, с недоумевающим удивлением посмотрел на тусклые глаза, неподвижно остановившиеся на нем, и стал читать.

[¶11] “I see that my presence is irksome to you. Painful as it is to me to believe it, I see that it is so, and cannot be otherwise. I don’t blame you, and God is my witness that on seeing you at the time of your illness I resolved with my whole heart to forget all that had passed between us and to begin a new life. I do not regret, and shall never regret, what I have done; but I have desired one thing—your good, the good of your soul—and now I see I have not attained that. Tell me yourself what will give you true happiness and peace to your soul. I put myself entirely in your hands, and trust to your feeling of what’s right.”

> Russian: «Я вижу, что мое присутствие тяготит вас. Как ни тяжело мне было убедиться в этом, я вижу, что это так и не может быть иначе. Я не виню вас, и Бог мне свидетель, что я, увидев вас во время вашей болезни, от всей души решился забыть всё, что было между нами, и начать новую жизнь. Я не раскаиваюсь и никогда не раскаюсь в том, что я сделал; но я желал одного, вашего блага, блага вашей души, и теперь я вижу, что не достиг этого. Скажите мне вы сами, что даст вам истинное счастье и спокойствие вашей душе. Я предаюсь весь вашей воле и вашему чувству справедливости».

[¶12] Stepan Arkadyevitch handed back the letter, and with the same surprise continued looking at his brother-in-law, not knowing what to say. This silence was so awkward for both of them that Stepan Arkadyevitch’s lips began twitching nervously, while he still gazed without speaking at Karenin’s face.

> Russian: Степан Аркадьич передал назад письмо и с тем же недоумением продолжал смотреть на зятя, не зная, что сказать. Молчание это было им обоим так неловко, что в губах Степана Аркадьича произошло болезненное содрогание в то время, как он молчал, не спуская глаз с лица Каренина.

[¶13] “That’s what I wanted to say to her,” said Alexey Alexandrovitch, turning away.

> Russian: — Вот что я хотел сказать ей, — сказал Алексей Александрович отвернувшись.

[¶14] “Yes, yes....” said Stepan Arkadyevitch, not able to answer for the tears that were choking him. “Yes, yes, I understand you,” he brought out at last.

> Russian: — Да, да... — сказал Степан Аркадьич, не в силах отвечать, так как слезы подступали ему к горлу. — Да, да. Я понимаю вас, — наконец выговорил он.

[¶15] “I want to know what she would like,” said Alexey Alexandrovitch.

> Russian: — Я желаю знать, чего она хочет, — сказал Алексей Александрович.

[¶16] “I am afraid she does not understand her own position. She is not a judge,” said Stepan Arkadyevitch, recovering himself. “She is crushed, simply crushed by your generosity. If she were to read this letter, she would be incapable of saying anything, she would only hang her head lower than ever.”

> Russian: — Я боюсь, что она сама не понимает своего положения. Она не судья, — оправляясь говорил Степан Аркадьич. — Она подавлена, именно подавлена твоим великодушием. Если она прочтет это письмо, она не в силах будет ничего сказать, она только ниже опустит голову.

[¶17] “Yes, but what’s to be done in that case? how explain, how find out her wishes?”

> Russian: — Да, но что же в таком случае? Как объяснить... как узнать ее желание?

[¶18] “If you will allow me to give my opinion, I think that it lies with you to point out directly the steps you consider necessary to end the position.”

> Russian: — Если ты позволяешь мне сказать свое мнение, то я думаю, что от тебя зависит указать прямо те меры, которые ты находишь нужными, чтобы прекратить это положение.

[¶19] “So you consider it must be ended?” Alexey Alexandrovitch interrupted him. “But how?” he added, with a gesture of his hands before his eyes not usual with him. “I see no possible way out of it.”

> Russian: — Следовательно, ты находишь, что его нужно прекратить? — перебил его Алексей Александрович. — Но как? — прибавил он, сделав непривычный жест руками пред глазами, — не вижу никакого возможного выхода.

[¶20] “There is some way of getting out of every position,” said Stepan Arkadyevitch, standing up and becoming more cheerful. “There was a time when you thought of breaking off.... If you are convinced now that you cannot make each other happy....”

> Russian: — Во всяком положении есть выход, — сказал, вставая и оживляясь, Степан Аркадьич. — Было время, когда ты хотел разорвать... Если ты убедишься теперь, что вы не можете сделать взаимного счастия...

[¶21] “Happiness may be variously understood. But suppose that I agree to everything, that I want nothing: what way is there of getting out of our position?”

> Russian: — Счастье можно различно понимать. Но положим, что я на всё согласен, я ничего не хочу. Какой же выход из нашего положения?

[¶22] “If you care to know my opinion,” said Stepan Arkadyevitch with the same smile of softening, almond-oil tenderness with which he had been talking to Anna. His kindly smile was so winning that Alexey Alexandrovitch, feeling his own weakness and unconsciously swayed by it, was ready to believe what Stepan Arkadyevitch was saying. “She will never speak out about it. But one thing is possible, one thing she might desire,” he went on, “that is the cessation of your relations and all memories associated with them. To my thinking, in your position what’s essential is the formation of a new attitude to one another. And that can only rest on a basis of freedom on both sides.”

> Russian: — Если ты хочешь знать мое мнение, — сказал Степан Аркадьич с тою же смягчающею, миндально-нежною улыбкой, с которой он говорил с Анной. Добрая улыбка была так убедительна, что невольно Алексей Александрович, чувствуя свою слабость и подчиняясь ей, готов был верить тому, что скажет Степан Аркадьич. — Она никогда не выскажет этого. Но одно возможно, одного она может желать, — продолжал Степан Аркадьич, — это — прекращение отношений и всех связанных с ними воспоминаний. По моему, в вашем положении необходимо уяснение новых отношений. И эти отношения могут установиться только свободой обеих сторон.

[¶23] “Divorce,” Alexey Alexandrovitch interrupted, in a tone of aversion.

> Russian: — Развод, — с отвращением перебил Алексей Александрович.

[¶24] “Yes, I imagine that divorce—yes, divorce,” Stepan Arkadyevitch repeated, reddening. “That is from every point of view the most rational course for married people who find themselves in the position you are in. What can be done if married people find that life is impossible for them together? That may always happen.” Alexey Alexandrovitch sighed heavily and closed his eyes. “There’s only one point to be considered: is either of the parties desirous of forming new ties? If not, it is very simple,” said Stepan Arkadyevitch, feeling more and more free from constraint.

> Russian: — Да, я полагаю, что развод. Да, развод, — краснея повторил Степан Аркадьич. — Это во всех отношениях самый разумный выход для супругов, находящихся в таких отношениях, как вы. Что же делать, если супруги нашли, что жизнь для них невозможна вместе? Это всегда может случиться. — Алексей Александрович тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Тут только одно соображение: желает ли один из супругов вступить в другой брак? Если нет, так это очень просто, — сказал Степан Аркадьич, всё более и более освобождаясь от стеснения.

[¶25] Alexey Alexandrovitch, scowling with emotion, muttered something to himself, and made no answer. All that seemed so simple to Stepan Arkadyevitch, Alexey Alexandrovitch had thought over thousands of times. And, so far from being simple, it all seemed to him utterly impossible. Divorce, the details of which he knew by this time, seemed to him now out of the question, because the sense of his own dignity and respect for religion forbade his taking upon himself a fictitious charge of adultery, and still more suffering his wife, pardoned and beloved by him, to be caught in the fact and put to public shame. Divorce appeared to him impossible also on other still more weighty grounds.

> Russian: Алексей Александрович, сморщившись от волнения, проговорил что-то сам с собой и ничего не отвечал. Всё, что для Степана Аркадьича оказалось так очень просто, тысячу тысяч раз обдумывал Алексей Александрович. И всё это ему казалось не только не очень просто, но казалось вполне невозможно. Развод, подробности которого он уже знал, теперь казался ему невозможным, потому что чувство собственного достоинства и уважение к религии не позволяли ему принять на себя обвинение в фиктивном прелюбодеянии и еще менее допустить, чтобы жена, прощенная и любимая им, была уличена и опозорена. Развод представлялся невозможным еще и по другим, еще более важным причинам.

[¶26] What would become of his son in case of a divorce? To leave him with his mother was out of the question. The divorced mother would have her own illegitimate family, in which his position as a stepson and his education would not be good. Keep him with him? He knew that would be an act of vengeance on his part, and that he did not want. But apart from this, what more than all made divorce seem impossible to Alexey Alexandrovitch was, that by consenting to a divorce he would be completely ruining Anna. The saying of Darya Alexandrovna at Moscow, that in deciding on a divorce he was thinking of himself, and not considering that by this he would be ruining her irrevocably, had sunk into his heart. And connecting this saying with his forgiveness of her, with his devotion to the children, he understood it now in his own way. To consent to a divorce, to give her her freedom, meant in his thoughts to take from himself the last tie that bound him to life—the children whom he loved; and to take from her the last prop that stayed her on the path of right, to thrust her down to her ruin. If she were divorced, he knew she would join her life to Vronsky’s, and their tie would be an illegitimate and criminal one, since a wife, by the interpretation of the ecclesiastical law, could not marry while her husband was living. “She will join him, and in a year or two he will throw her over, or she will form a new tie,” thought Alexey Alexandrovitch. “And I, by agreeing to an unlawful divorce, shall be to blame for her ruin.” He had thought it all over hundreds of times, and was convinced that a divorce was not at all simple, as Stepan Arkadyevitch had said, but was utterly impossible. He did not believe a single word Stepan Arkadyevitch said to him; to every word he had a thousand objections to make, but he listened to him, feeling that his words were the expression of that mighty brutal force which controlled his life and to which he would have to submit.

> Russian: Что будет с сыном в случае развода? Оставить его с матерью было невозможно. Разведенная мать будет иметь свою незаконную семью, в которой положение пасынка и воспитание его будут, по всей вероятности, дурны. Оставить его с собою? Он знал, что это было бы мщение с его стороны, а он не хотел этого. Но, кроме этого, всего невозможнее казался развод для Алексея Александровича потому, что, согласившись на развод, он этим самым губил Анну. Ему запало в душу слово, сказанное Дарьей Александровной в Москве, о том, что, решаясь на развод, он думает о себе, а не думает, что этим он губит ее безвозвратно. И он, связав это слово с своим прощением, с своею привязанностью к детям, теперь по-своему понимал его. Согласиться на развод, дать ей свободу значило в его понятии отнять у себя последнюю привязку к жизни детей, которых он любил, а у нее — последнюю опору на пути добра и ввергнуть ее в погибель. Если она будет разведенною женой, он знал, что она соединится с Вронским, и связь эта будет незаконная и преступная, потому что жене, по смыслу закона церкви, не может быть брака, пока муж жив. «Она соединится с ним, и через год-два или он бросит ее, или она вступит в новую связь», думал Алексей Александрович. — «И я, согласившись на незаконный развод, буду виновником ее погибели». Он всё это обдумывал сотни раз и был убежден, что дело развода не только не очень просто, как говорил его шурин, но совершенно невозможно. Он не верил ни одному слову Степана Аркадьича, на каждое слово его имел тысячи опровержений, но он слушал его, чувствуя, что его словами выражается та могущественная грубая сила, которая руководит его жизнью и которой он должен будет покориться.

[¶27] “The only question is on what terms you agree to give her a divorce. She does not want anything, does not dare ask you for anything, she leaves it all to your generosity.”

> Russian: — Вопрос только в том, как, на каких условиях ты согласишься сделать развод. Она ничего не хочет, не смеет просить тебя, она всё предоставляет твоему великодушию.

[¶28] “My God, my God! what for?” thought Alexey Alexandrovitch, remembering the details of divorce proceedings in which the husband took the blame on himself, and with just the same gesture with which Vronsky had done the same, he hid his face for shame in his hands.

> Russian: «Боже мой! Боже мой! за что?» подумал Алексей Александрович, вспомнив подробности развода, при котором муж брал вину на себя, и тем же жестом, каким закрывался Вронский, закрыл от стыда лицо руками.

[¶29] “You are distressed, I understand that. But if you think it over....”

> Russian: — Ты взволнован, я это понимаю. Но если ты обдумаешь...

[¶30] “Whosoever shall smite thee on thy right cheek, turn to him the other also; and if any man take away thy coat, let him have thy cloak also,” thought Alexey Alexandrovitch.

> Russian: «И ударившему в правую щеку подставь левую, и снявшему кафтан отдай рубашку», подумал Алексей Александрович.

[¶31] “Yes, yes!” he cried in a shrill voice. “I will take the disgrace on myself, I will give up even my son, but ... but wouldn’t it be better to let it alone? Still you may do as you like....”

> Russian: — Да, да! — вскрикнул он визгливым голосом, — я беру на себя позор, отдаю даже сына, но... но не лучше ли оставить это? Впрочем, делай, что хочешь...

[¶32] And turning away so that his brother-in-law could not see him, he sat down on a chair at the window. There was bitterness, there was shame in his heart, but with bitterness and shame he felt joy and emotion at the height of his own meekness.

> Russian: И он, отвернувшись от шурина, так чтобы тот не мог видеть его, сел на стул у окна. Ему было горько, ему было стыдно; но вместе с этим горем и стыдом он испытывал радость и умиление пред высотой своего смирения.

[¶33] Stepan Arkadyevitch was touched. He was silent for a space.

> Russian: Степан Аркадьич был тронут. Он помолчал.

[¶34] “Alexey Alexandrovitch, believe me, she appreciates your generosity,” he said. “But it seems it was the will of God,” he added, and as he said it felt how foolish a remark it was, and with difficulty repressed a smile at his own foolishness.

> Russian: — Алексей Александрович, поверь мне, что она оценит твое великодушие, — сказал он. — Но, видно, это была воля Божия,— прибавил он и, сказав это, почувствовал, что это было глупо, и с трудом удержал улыбку над своею глупостью.

[¶35] Alexey Alexandrovitch would have made some reply, but tears stopped him.

> Russian: Алексей Александрович хотел что-то ответить, но слезы остановили его.

[¶36] “This is an unhappy fatality, and one must accept it as such. I accept the calamity as an accomplished fact, and am doing my best to help both her and you,” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Это несчастие роковое, и надо признать его. Я признаю это несчастие совершившимся фактом и стараюсь помочь и ей и тебе, — сказал Степан Аркадьич.

[¶37] When he went out of his brother-in-law’s room he was touched, but that did not prevent him from being glad he had successfully brought the matter to a conclusion, for he felt certain Alexey Alexandrovitch would not go back on his words. To this satisfaction was added the fact that an idea had just struck him for a riddle turning on his successful achievement, that when the affair was over he would ask his wife and most intimate friends. He put this riddle into two or three different ways. “But I’ll work it out better than that,” he said to himself with a smile.

> Russian: Когда Степан Аркадьич вышел из комнаты зятя, он был тронут, но это не мешало ему быть довольным тем, что он успешно совершил это дело, так как он был уверен, что Алексей Александрович не отречется от своих слов. К этому удовольствию примешивалось еще и то, что ему пришла мысль, что, когда это дело сделается, он жене и близким знакомым будет задавать вопрос: «какая разница между мною и Государем? — Государь делает развод — и никому оттого не лучше, а я сделал развод, и троим стало лучше... Или: какое сходство между мной и Государем? Когда... Впрочем, придумаю лучше», сказал он себе с улыбкой.