Part Five · Chapter I

Princess Shtcherbatskaya considered that it was out of the question for the wedding to take place before Lent, just five weeks off, since not half the trousseau could possibly be ready by that time. But she could not but agree with Levin that to fix it for after Lent would be putting it off too late, as an old aunt of Prince Shtcherbatsky’s was seriously ill and might die, and then the mourning would delay the wedding still longer. And therefore, deciding to divide the trousseau into two parts—a larger and smaller trousseau—the princess consented to have the wedding before Lent. She determined that she would get the smaller part of the trousseau all ready now, and the larger part should be made later, and she was much vexed with Levin because he was incapable of giving her a serious answer to the question whether he agreed to this arrangement or not. The arrangement was the more suitable as, immediately after the wedding, the young people were to go to the country, where the more important part of the trousseau would not be wanted.

Княгиня Щербацкая находила, что сделать свадьбу до поста, до которого оставалось пять недель, было невозможно, так как половина приданого не могла поспеть к этому времени; но она не могла не согласиться с Левиным, что после поста было бы уже и слишком поздно, так как старая родная тетка князя Щербацкого была очень больна и могла скоро умереть, и тогда траур задержал бы еще свадьбу. И потому, решив разделить приданое на две части, большое и малое приданое, княгиня согласилась сделать свадьбу до поста. Она решила, что малую часть приданого она приготовит всю теперь, большое же вышлет после, и очень сердилась на Левина за то, что он никак не мог серьезно ответить ей, согласен ли он на это или нет. Это соображение было тем более удобно, что молодые ехали тотчас после свадьбы в деревню, где вещи большого приданого не будут нужны.

Levin still continued in the same delirious condition in which it seemed to him that he and his happiness constituted the chief and sole aim of all existence, and that he need not now think or care about anything, that everything was being done and would be done for him by others. He had not even plans and aims for the future, he left its arrangement to others, knowing that everything would be delightful. His brother Sergey Ivanovitch, Stepan Arkadyevitch, and the princess guided him in doing what he had to do. All he did was to agree entirely with everything suggested to him. His brother raised money for him, the princess advised him to leave Moscow after the wedding. Stepan Arkadyevitch advised him to go abroad. He agreed to everything. “Do what you choose, if it amuses you. I’m happy, and my happiness can be no greater and no less for anything you do,” he thought. When he told Kitty of Stepan Arkadyevitch’s advice that they should go abroad, he was much surprised that she did not agree to this, and had some definite requirements of her own in regard to their future. She knew Levin had work he loved in the country. She did not, as he saw, understand this work, she did not even care to understand it. But that did not prevent her from regarding it as a matter of great importance. And then she knew their home would be in the country, and she wanted to go, not abroad where she was not going to live, but to the place where their home would be. This definitely expressed purpose astonished Levin. But since he did not care either way, he immediately asked Stepan Arkadyevitch, as though it were his duty, to go down to the country and to arrange everything there to the best of his ability with the taste of which he had so much.

Левин продолжал находиться всё в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем не нужно, что всё делается и сделается для него другими. Он даже не имел никаких планов и целей для будущей жизни; он предоставлял решение этого другим, зная, что всё будет прекрасно. Брат его Сергей Иванович, Степан Аркадьич и княгиня руководили его в том, что ему следовало делать. Он только был совершенно согласен на всё, что ему предлагали. Брат занял для него денег, княгиня посоветовала уехать из Москвы после свадьбы. Степан Аркадьич посоветовал ехать за границу. Он на всё был согласен. «Делайте, что хотите, если вам это весело. Я счастлив, и счастье мое не может быть ни больше, ни меньше, что бы вы ни делали», думал он. Когда он передал Кити совет Степана Аркадьича ехать за границу, он очень удивился, что она не соглашалась на это, а имела насчет их будущей жизни какие-то свои определенные требования. Она знала, что у Левина есть дело в деревне, которое он любит. Она, как он видел, не только не понимала этого дела, но и не хотела понимать. Это не мешало ей однако считать это дело очень важным. И потому она знала, что их дом будет в деревне, и желала ехать не за границу, где она не будет жить, а туда, где будет их дом. Это определенно выраженное намерение удивило Левина. Но так как ему было всё равно, он тотчас же попросил Степана Аркадьича, как будто это была его обязанность, ехать в деревню и устроить там всё, что он знает, с тем вкусом, которого у него так много.

“But I say,” Stepan Arkadyevitch said to him one day after he had come back from the country, where he had got everything ready for the young people’s arrival, “have you a certificate of having been at confession?”

— Однако послушай, — сказал раз Степан Аркадьич Левину, возвратившись из деревни, где он всё устроил для приезда молодых, — есть у тебя свидетельство о том, что ты был на духу?

“No. But what of it?”

— Нет. А что?

“You can’t be married without it.”

— Без этого нельзя венчать.

“Aïe, aïe, aïe!” cried Levin. “Why, I believe it’s nine years since I’ve taken the sacrament! I never thought of it.”

— Ай, ай, ай! — вскрикнул Левин. — Я ведь, кажется, уже лет девять не говел. Я и не подумал.

“You’re a pretty fellow!” said Stepan Arkadyevitch laughing, “and you call me a Nihilist! But this won’t do, you know. You must take the sacrament.”

— Хорош! — смеясь сказал Степан Аркадьич, — а меня же называешь нигилистом! Однако ведь это нельзя. Тебе надо говеть.

“When? There are four days left now.”

— Когда же? Четыре дня осталось.

Stepan Arkadyevitch arranged this also, and Levin had to go to confession. To Levin, as to any unbeliever who respects the beliefs of others, it was exceedingly disagreeable to be present at and take part in church ceremonies. At this moment, in his present softened state of feeling, sensitive to everything, this inevitable act of hypocrisy was not merely painful to Levin, it seemed to him utterly impossible. Now, in the heyday of his highest glory, his fullest flower, he would have to be a liar or a scoffer. He felt incapable of being either. But though he repeatedly plied Stepan Arkadyevitch with questions as to the possibility of obtaining a certificate without actually communicating, Stepan Arkadyevitch maintained that it was out of the question.

Степан Аркадьич устроил и это. И Левин стал говеть. Для Левина, как для человека неверующего и вместе с тем уважающего верования других людей, присутствие и участие во всяких церковных обрядах было очень тяжело. Теперь, в том чувствительном ко всему, размягченном состоянии духа, в котором он находился, эта необходимость притворяться была Левину не только тяжела, но показалась совершенно невозможною. Теперь, в состоянии своей славы, своего цветения, он должен будет или лгать или кощунствовать. Он чувствовал себя не в состоянии делать ни того, ни другого. Но сколько он ни допрашивал Степана Аркадьича, нельзя ли получить свидетельство не говея, Степан Аркадьич объявил, что это невозможно.

“Besides, what is it to you—two days? And he’s an awfully nice clever old fellow. He’ll pull the tooth out for you so gently, you won’t notice it.”

— Да и что тебе стòит — два дня? И он премилый, умный старичок. Он тебе выдернет этот зуб так, что ты и не заметишь.

Standing at the first litany, Levin attempted to revive in himself his youthful recollections of the intense religious emotion he had passed through between the ages of sixteen and seventeen. But he was at once convinced that it was utterly impossible to him. He attempted to look at it all as an empty custom, having no sort of meaning, like the custom of paying calls. But he felt that he could not do that either. Levin found himself, like the majority of his contemporaries, in the vaguest position in regard to religion. Believe he could not, and at the same time he had no firm conviction that it was all wrong. And consequently, not being able to believe in the significance of what he was doing nor to regard it with indifference as an empty formality, during the whole period of preparing for the sacrament he was conscious of a feeling of discomfort and shame at doing what he did not himself understand, and what, as an inner voice told him, was therefore false and wrong.

Стоя у первой обедни, Левин попытался освежить в себе юношеские воспоминания того сильного религиозного чувства, которое он пережил от шестнадцати до семнадцати лет. Но тотчас же убедился, что это для него совершенно невозможно. Он попытался смотреть на всё это как на не имеющий значения пустой обычай, подобный обычаю делания визитов; но почувствовал, что и этого он никак не мог сделать. Левин находился в отношении к религии, как и большинство его современников, в самом неопределенном положении. Верить он не мог, а вместе с тем он не был твердо убежден в том, чтобы всё это было несправедливо. И поэтому, не будучи в состоянии верить в значительность того, что он делал, ни смотреть на это равнодушно, как на пустую формальность, во всё время этого говенья он испытывал чувство неловкости и стыда, делая то, чего сам не понимает, и потому, как ему говорил внутренний голос, что-то лживое и нехорошее.

During the service he would first listen to the prayers, trying to attach some meaning to them not discordant with his own views; then feeling that he could not understand and must condemn them, he tried not to listen to them, but to attend to the thoughts, observations, and memories which floated through his brain with extreme vividness during this idle time of standing in church.

Во время службы он то слушал молитвы, стараясь приписывать им значение такое, которое бы не расходилось с его взглядами, то, чувствуя, что он не может понимать и должен осуждать их, старался не слушать их, а занимался своими мыслями, наблюдениями и воспоминаниями, которые с чрезвычайною живостью во время этого праздного стояния в церкви бродили в его голове.

He had stood through the litany, the evening service and the midnight service, and the next day he got up earlier than usual, and without having tea went at eight o’clock in the morning to the church for the morning service and the confession.

Он отстоял обедню, всенощную и вечерние правила и на другой день, встав раньше обыкновенного, не пив чаю, пришел в восемь часов утра в церковь для слушания утренних правил и исповеди.

There was no one in the church but a beggar soldier, two old women, and the church officials. A young deacon, whose long back showed in two distinct halves through his thin undercassock, met him, and at once going to a little table at the wall read the exhortation. During the reading, especially at the frequent and rapid repetition of the same words, “Lord, have mercy on us!” which resounded with an echo, Levin felt that thought was shut and sealed up, and that it must not be touched or stirred now or confusion would be the result; and so standing behind the deacon he went on thinking of his own affairs, neither listening nor examining what was said. “It’s wonderful what expression there is in her hand,” he thought, remembering how they had been sitting the day before at a corner table. They had nothing to talk about, as was almost always the case at this time, and laying her hand on the table she kept opening and shutting it, and laughed herself as she watched her action. He remembered how he had kissed it and then had examined the lines on the pink palm. “Have mercy on us again!” thought Levin, crossing himself, bowing, and looking at the supple spring of the deacon’s back bowing before him. “She took my hand then and examined the lines. ‘You’ve got a splendid hand,’ she said.” And he looked at his own hand and the short hand of the deacon. “Yes, now it will soon be over,” he thought. “No, it seems to be beginning again,” he thought, listening to the prayers. “No, it’s just ending: there he is bowing down to the ground. That’s always at the end.”

В церкви никого не было, кроме нищего солдата, двух старушек и церковнослужителей. Молодой дьякон, с двумя резко обозначавшимися половинками длинной спины под тонким подрясником, встретил его и тотчас же, подойдя к столику у стены, стал читать правила. По мере чтения, в особенности при частом и быстром повторении тех же слов: «Господи помилуй», которые звучали как «помилос, помилос», Левин чувствовал, что мысль его заперта и запечатана и что трогать и шевелить ее теперь не следует, а то выйдет путаница, и потому он, стоя позади дьякона, продолжал, не слушая и не вникая, думать о своем. «Удивительно много выражения в ее руке», думал он, вспоминая, как вчера они сидели у углового стола. Говорить им не о чем было, как всегда почти в это время, и она, положив на стол руку, раскрывала и закрывала ее и сама засмеялась, глядя на ее движение. Он вспомнил, как он поцеловал эту руку и как потом рассматривал сходящиеся черты на розовой ладони. «Опять помилос», подумал Левин, крестясь, кланяясь и глядя на гибкое движение спины кланяющегося дьякона. «Она взяла потом мою руку и рассматривала линии: — у тебя славная рука, сказала она». И он посмотрел на свою руку и на короткую руку дьякона. — «Да, теперь скоро кончится, — думал он. — Нет, кажется, опять сначала, — подумал он, прислушиваясь к молитвам. — Нет, кончается; вот уже он кланяется в землю. Это всегда пред концом».

The deacon’s hand in a plush cuff accepted a three-rouble note unobtrusively, and the deacon said he would put it down in the register, and his new boots creaking jauntily over the flagstones of the empty church, he went to the altar. A moment later he peeped out thence and beckoned to Levin. Thought, till then locked up, began to stir in Levin’s head, but he made haste to drive it away. “It will come right somehow,” he thought, and went towards the altar-rails. He went up the steps, and turning to the right saw the priest. The priest, a little old man with a scanty grizzled beard and weary, good-natured eyes, was standing at the altar-rails, turning over the pages of a missal. With a slight bow to Levin he began immediately reading prayers in the official voice. When he had finished them he bowed down to the ground and turned, facing Levin.

Незаметно получив рукою в плисовом обшлаге трехрублевую бумажку, дьякон сказал, что он запишет, и, бойко звуча новыми сапогами по плитам пустой церкви, прошел в алтарь. Через минуту он выглянул оттуда и поманил Левина. Запертая до сих пор мысль зашевелилась в голове Левина, но он поспешил отогнать ее. «Как-нибудь устроится», подумал он и пошел к амвону. Он вошел на ступеньки и, повернув направо, увидал священника. Старичок-священник, с редкою полуседою бородой, с усталыми, добрыми глазами, стоял у аналоя и перелистывал требник. Слегка поклонившись Левину, он тотчас же начал читать привычным голосом молитвы. Окончив их, он поклонился в землю и обратился лицом к Левину.

“Christ is present here unseen, receiving your confession,” he said, pointing to the crucifix. “Do you believe in all the doctrines of the Holy Apostolic Church?” the priest went on, turning his eyes away from Levin’s face and folding his hands under his stole.

— Здесь Христос невидимо предстоит, принимая вашу исповедь, — сказал он, указывая на Распятие. — Веруете ли вы во всё то, чему учит нас Святая Апостольская Церковь? — продолжал священник, отворачивая глаза от лица Левина и складывая руки под эпитрахиль.

“I have doubted, I doubt everything,” said Levin in a voice that jarred on himself, and he ceased speaking.

— Я сомневался, я сомневаюсь во всем, — проговорил Левин неприятным для себя голосом и замолчал.

The priest waited a few seconds to see if he would not say more, and closing his eyes he said quickly, with a broad, Vladimirsky accent:

Священник подождал несколько секунд, не скажет ли он еще чего, и, закрыв глаза, быстрым владимирским на «о» говором сказал:

“Doubt is natural to the weakness of mankind, but we must pray that God in His mercy will strengthen us. What are your special sins?” he added, without the slightest interval, as though anxious not to waste time.

— Сомнения свойственны слабости человеческой, но мы должны молиться, чтобы милосердый Господь укрепил нас. Какие особенные грехи имеете? — прибавил он без малейшего промежутка, как бы стараясь не терять времени.

“My chief sin is doubt. I have doubts of everything, and for the most part I am in doubt.”

— Мой главный грех есть сомнение. Я во всем сомневаюсь и большею частью нахожусь в сомнении.

“Doubt is natural to the weakness of mankind,” the priest repeated the same words. “What do you doubt about principally?”

— Сомнение свойственно слабости человеческой, — повторил те же слова священник. — В чем же преимущественно вы сомневаетесь?

“I doubt of everything. I sometimes even have doubts of the existence of God,” Levin could not help saying, and he was horrified at the impropriety of what he was saying. But Levin’s words did not, it seemed, make much impression on the priest.

— Я во всем сомневаюсь. Я сомневаюсь иногда даже в существовании Бога, — невольно сказал Левин и ужаснулся неприличию того, что он говорил. Но на священника слова Левина не произвели, как казалось, впечатления.

“What sort of doubt can there be of the existence of God?” he said hurriedly, with a just perceptible smile.

— Какие же могут быть сомнения в существовании Бога? — с чуть заметною улыбкой поспешно сказал он.

Levin did not speak.

Левин молчал.

“What doubt can you have of the Creator when you behold His creation?” the priest went on in the rapid customary jargon. “Who has decked the heavenly firmament with its lights? Who has clothed the earth in its beauty? How explain it without the Creator?” he said, looking inquiringly at Levin.

— Какое же вы можете иметь сомнение о Творце, когда вы воззрите на творения Его? — продолжал священник быстрым, привычным говором. — Кто же украсил светилами свод небесный? Кто облек землю в красоту ее? Как же без Творца? — сказал он, вопросительно взглянув на Левина.

Levin felt that it would be improper to enter upon a metaphysical discussion with the priest, and so he said in reply merely what was a direct answer to the question.

Левин чувствовал, что неприлично было бы вступать в философские прения со священником, и потому сказал в ответ только то, что прямо относилось к вопросу.

“I don’t know,” he said.

— Я не знаю, — сказал он.

“You don’t know! Then how can you doubt that God created all?” the priest said, with good-humored perplexity.

— Не знаете? То как же вы сомневаетесь в том, что Бог сотворил всё? — с веселым недоумением сказал священник.

“I don’t understand it at all,” said Levin, blushing, and feeling that his words were stupid, and that they could not be anything but stupid in such a position.

— Я не понимаю ничего, — сказал Левин, краснея и чувствуя, что слова его глупы и что они не могут не быть глупы в таком положении.

“Pray to God and beseech Him. Even the holy fathers had doubts, and prayed to God to strengthen their faith. The devil has great power, and we must resist him. Pray to God, beseech Him. Pray to God,” he repeated hurriedly.

— Молитесь Богу и просите Его. Даже святые отцы имели сомнения и просили Бога об утверждении своей веры. Дьявол имеет большую силу, и мы не должны поддаваться ему. Молитесь Богу, просите Его. Молитесь Богу, — повторил он поспешно.

The priest paused for some time, as though meditating.

Священник помолчал несколько времени, как бы задумавшись.

“You’re about, I hear, to marry the daughter of my parishioner and son in the spirit, Prince Shtcherbatsky?” he resumed, with a smile. “An excellent young lady.”

— Вы, как я слышал, собираетесь вступить в брак с дочерью моего прихожанина и сына духовного, князя Щербацкого? — прибавил он с улыбкой. — Прекрасная девица!

“Yes,” answered Levin, blushing for the priest. “What does he want to ask me about this at confession for?” he thought.

— Да, — краснея за священника, отвечал Левин. «К чему ему нужно спрашивать об этом на исповеди?» подумал он.

And, as though answering his thought, the priest said to him:

И, как бы отвечая на его мысль, священник сказал ему:

“You are about to enter into holy matrimony, and God may bless you with offspring. Well, what sort of bringing-up can you give your babes if you do not overcome the temptation of the devil, enticing you to infidelity?” he said, with gentle reproachfulness. “If you love your child as a good father, you will not desire only wealth, luxury, honor for your infant; you will be anxious for his salvation, his spiritual enlightenment with the light of truth. Eh? What answer will you make him when the innocent babe asks you: ‘Papa! who made all that enchants me in this world—the earth, the waters, the sun, the flowers, the grass?’ Can you say to him: ‘I don’t know’? You cannot but know, since the Lord God in His infinite mercy has revealed it to us. Or your child will ask you: ‘What awaits me in the life beyond the tomb?’ What will you say to him when you know nothing? How will you answer him? Will you leave him to the allurements of the world and the devil? That’s not right,” he said, and he stopped, putting his head on one side and looking at Levin with his kindly, gentle eyes.

— Вы собираетесь вступить в брак, и Бог, может быть, наградит вас потомством, не так ли? Что же, какое воспитание можете дать вы вашим малюткам, если не победите в себе искушение дьявола, влекущего вас к неверию? — сказал он с кроткою укоризной. — Если вы любите свое чадо, то вы, как добрый отец, не одного богатства, роскоши, почести будете желать своему детищу; вы будете желать его спасения, его духовного просвещения светом истины. Не так ли? Что же вы ответите ему, когда невинный малютка спросит у вас: «папаша! кто сотворил всё, что прельщает меня в этом мире, — землю, воды, солнце, цветы, травы?» Неужели вы скажете ему: «я не знаю»? Вы не можете не знать, когда Господь Бог по великой милости своей открыл вам это. Или дитя ваше спросит вас: «что ждет меня в загробной жизни?» Что вы скажете ему, когда вы ничего не знаете? Как же вы будете отвечать ему? Предоставите его прелести мира и дьявола? Это нехорошо! — сказал он и остановился, склонив голову набок и глядя на Левина добрыми, кроткими глазами.

Levin made no answer this time, not because he did not want to enter upon a discussion with the priest, but because, so far, no one had ever asked him such questions, and when his babes did ask him those questions, it would be time enough to think about answering them.

Левин ничего не отвечал теперь — не потому, что он не хотел вступать в спор со священником, но потому, что никто ему не задавал таких вопросов, а когда малютки его будут задавать эти вопросы, еще будет время подумать, что отвечать.

“You are entering upon a time of life,” pursued the priest, “when you must choose your path and keep to it. Pray to God that He may in His mercy aid you and have mercy on you!” he concluded. “Our Lord and God, Jesus Christ, in the abundance and riches of His loving-kindness, forgives this child....” and, finishing the prayer of absolution, the priest blessed him and dismissed him.

— Вы вступаете в пору жизни, — продолжал священник, — когда надо избрать путь и держаться его. Молитесь Богу, чтоб он по своей благости помог вам и помиловал, — заключил он. «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами своего человеколюбия, да простит ти чадо»... И, окончив разрешительную молитву, священник благословил и отпустил его.

On getting home that day, Levin had a delightful sense of relief at the awkward position being over and having been got through without his having to tell a lie. Apart from this, there remained a vague memory that what the kind, nice old fellow had said had not been at all so stupid as he had fancied at first, and that there was something in it that must be cleared up.

Вернувшись в этот день домой, Левин испытывал радостное чувство того, что неловкое положение кончилось и кончилось так, что ему не пришлось лгать. Кроме того, у него осталось неясное воспоминание о том, что то, что говорил этот добрый и милый старичок, было совсем не так глупо, как ему показалось сначала, и что тут что-то есть такое, что нужно уяснить.

“Of course, not now,” thought Levin, “but some day later on.” Levin felt more than ever now that there was something not clear and not clean in his soul, and that, in regard to religion, he was in the same position which he perceived so clearly and disliked in others, and for which he blamed his friend Sviazhsky.

«Разумеется, не теперь, — думал Левин, — но когда-нибудь после». Левин, больше чем прежде, чувствовал теперь, что в душе у него что-то неясно и нечисто и что в отношении к религии он находится в том же самом положении, которое он так ясно видел и не любил в других и за которое он упрекал приятеля своего Свияжского.

Levin spent that evening with his betrothed at Dolly’s, and was in very high spirits. To explain to Stepan Arkadyevitch the state of excitement in which he found himself, he said that he was happy like a dog being trained to jump through a hoop, who, having at last caught the idea, and done what was required of him, whines and wags its tail, and jumps up to the table and the windows in its delight.

Проводя этот вечер с невестой у Долли, Левин был особенно весел и, объясняя Степану Аркадьичу то возбужденное состояние, в котором он находился, сказал, что ему весело, как собаке, которую учили скакать через обруч и которая, поняв наконец и совершив то, что от нее требуется, взвизгивает и, махая хвостом, прыгает от восторга на столы и окна.