---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 126 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 126. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 126. Part Five · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/126/#p-N

[¶0] On the day of the wedding, according to the Russian custom (the princess and Darya Alexandrovna insisted on strictly keeping all the customs), Levin did not see his betrothed, and dined at his hotel with three bachelor friends, casually brought together at his rooms. These were Sergey Ivanovitch, Katavasov, a university friend, now professor of natural science, whom Levin had met in the street and insisted on taking home with him, and Tchirikov, his best man, a Moscow conciliation-board judge, Levin’s companion in his bear-hunts. The dinner was a very merry one: Sergey Ivanovitch was in his happiest mood, and was much amused by Katavasov’s originality. Katavasov, feeling his originality was appreciated and understood, made the most of it. Tchirikov always gave a lively and good-humored support to conversation of any sort.

> Russian: В день свадьбы Левин, по обычаю (на исполнении всех обычаев строго настаивали княгиня и Дарья Александровна), не видал своей невесты и обедал у себя в гостинице со случайно собравшимися к нему тремя холостяками: Сергей Иванович, Катавасов, товарищ по университету, теперь профессор естественных наук, которого, встретив на улице, Левин затащил к себе, и Чириков, шафер, московский мировой судья, товарищ Левина по медвежьей охоте. Обед был очень веселый. Сергей Иванович был в самом хорошем расположении духа и забавлялся оригинальностью Катавасова. Катавасов, чувствуя, что его оригинальность оценена и понимаема, щеголял ею. Чириков весело и добродушно поддерживал всякий разговор.

[¶1] “See, now,” said Katavasov, drawling his words from a habit acquired in the lecture-room, “what a capable fellow was our friend Konstantin Dmitrievitch. I’m not speaking of present company, for he’s absent. At the time he left the university he was fond of science, took an interest in humanity; now one-half of his abilities is devoted to deceiving himself, and the other to justifying the deceit.”

> Russian: — Ведь вот, — говорил Катавасов, по привычке, приобретенной на кафедре, растягивая свои слова, — какой был способный малый наш приятель Константин Дмитрич. Я говорю про отсутствующих, потому что его уж нет. И науку любил тогда, по выходе из университета, и интересы имел человеческие; теперь же одна половина его способностей направлена на то, чтоб обманывать себя, и другая — чтоб оправдывать этот обман.

[¶2] “A more determined enemy of matrimony than you I never saw,” said Sergey Ivanovitch.

> Russian: — Более решительного врага женитьбы, как вы, я не видал, — сказал Сергей Иванович.

[¶3] “Oh, no, I’m not an enemy of matrimony. I’m in favor of division of labor. People who can do nothing else ought to rear people while the rest work for their happiness and enlightenment. That’s how I look at it. To muddle up two trades is the error of the amateur; I’m not one of their number.”

> Russian: — Нет, я не враг. Я друг разделения труда. Люди, которые делать ничего не могут, должны делать людей, а остальные — содействовать их просвещению и счастью. Вот как я понимаю. Мешать два эти ремесла есть тьма охотников, я не из их числа.

[¶4] “How happy I shall be when I hear that you’re in love!” said Levin. “Please invite me to the wedding.”

> Russian: — Как я буду счастлив, когда узнаю, что вы влюбитесь! — сказал Левин. — Пожалуйста, позовите меня на свадьбу.

[¶5] “I’m in love now.”

> Russian: — Я влюблен уже.

[¶6] “Yes, with a cuttlefish! You know,” Levin turned to his brother, “Mihail Semyonovitch is writing a work on the digestive organs of the....”

> Russian: — Да, в каракатицу. Ты знаешь, — обратился Левин к брату, — Михаил Семеныч пишет сочинение о питании и...

[¶7] “Now, make a muddle of it! It doesn’t matter what about. And the fact is, I certainly do love cuttlefish.”

> Russian: — Ну, уж не путайте! Это всё равно, о чем. Дело в том, что я точно люблю каракатицу.

[¶8] “But that’s no hindrance to your loving your wife.”

> Russian: — Но она не помешает вам любить жену.

[¶9] “The cuttlefish is no hindrance. The wife is the hindrance.”

> Russian: — Она-то не помешает, да жена помешает.

[¶10] “Why so?”

> Russian: — Отчего же?

[¶11] “Oh, you’ll see! You care about farming, hunting,—well, you’d better look out!”

> Russian: — А вот увидите. Вы вот хозяйство любите, охоту, — ну посмотрите!

[¶12] “Arhip was here today; he said there were a lot of elks in Prudno, and two bears,” said Tchirikov.

> Russian: — А нынче Архип был, говорил, что лосей пропасть в Прудном и два медведя, — сказал Чириков.

[¶13] “Well, you must go and get them without me.”

> Russian: — Ну, уж вы их без меня возьмете.

[¶14] “Ah, that’s the truth,” said Sergey Ivanovitch. “And you may say good-bye to bear-hunting for the future—your wife won’t allow it!”

> Russian: — Вот и правда, — сказал Сергей Иванович. — Да и вперед простись с медвежьею охотой, — жена не пустит!

[¶15] Levin smiled. The picture of his wife not letting him go was so pleasant that he was ready to renounce the delights of looking upon bears forever.

> Russian: Левин улыбнулся. Представление, что жена его не пустит, было ему так приятно, что он готов был навсегда отказаться от удовольствия видеть медведей.

[¶16] “Still, it’s a pity they should get those two bears without you. Do you remember last time at Hapilovo? That was a delightful hunt!” said Tchirikov.

> Russian: — А ведь всё-таки жалко, что этих двух медведей без вас возьмут. А помните в Хапилове последний раз? Чудная была бы охота, — сказал Чириков.

[¶17] Levin had not the heart to disillusion him of the notion that there could be something delightful apart from her, and so said nothing.

> Russian: Левин не хотел его разочаровывать в том, что где-нибудь может быть что-нибудь хорошее без нее, и потому ничего не сказал.

[¶18] “There’s some sense in this custom of saying good-bye to bachelor life,” said Sergey Ivanovitch. “However happy you may be, you must regret your freedom.”

> Russian: — Недаром установился этот обычай прощаться с холостою жизнью, — сказал Сергей Иванович. — Как ни будь счастлив, всё-таки жаль свободы.

[¶19] “And confess there is a feeling that you want to jump out of the window, like Gogol’s bridegroom?”

> Russian: — А признайтесь, есть это чувство, как у Гоголевского жениха, что в окошко хочется выпрыгнуть?

[¶20] “Of course there is, but it isn’t confessed,” said Katavasov, and he broke into loud laughter.

> Russian: — Наверно есть, но не признается! — сказал Катавасов и громко захохотал.

[¶21] “Oh, well, the window’s open. Let’s start off this instant to Tver! There’s a big she-bear; one can go right up to the lair. Seriously, let’s go by the five o’clock! And here let them do what they like,” said Tchirikov, smiling.

> Russian: — Что же, окошко открыто... Поедем сейчас в Тверь! Одна медведица, на берлогу можно итти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят, — сказал улыбаясь Чириков.

[¶22] “Well, now, on my honor,” said Levin, smiling, “I can’t find in my heart that feeling of regret for my freedom.”

> Russian: — Ну вот ей-Богу, — улыбаясь сказал Левин, — что не могу найти в своей душе этого чувства сожаления о своей свободе!

[¶23] “Yes, there’s such a chaos in your heart just now that you can’t find anything there,” said Katavasov. “Wait a bit, when you set it to rights a little, you’ll find it!”

> Russian: — Да у вас в душе такой хаос теперь, что ничего не найдете, — сказал Катавасов. — Погодите, как разберетесь немножко, то найдете!

[¶24] “No; if so, I should have felt a little, apart from my feeling” (he could not say love before them) “and happiness, a certain regret at losing my freedom.... On the contrary, I am glad at the very loss of my freedom.”

> Russian: — Нет, я бы чувствовал хотя немного, что, кроме своего чувства (он не хотел сказать при нем — любви)... и счастия, всё-таки жаль потерять свободу... Напротив, я этой-то потере свободы и рад.

[¶25] “Awful! It’s a hopeless case!” said Katavasov. “Well, let’s drink to his recovery, or wish that a hundredth part of his dreams may be realized—and that would be happiness such as never has been seen on earth!”

> Russian: — Плохо! Безнадежный субъект! — сказал Катавасов. — Ну, выпьем за его исцеление или пожелаем ему только, чтоб хоть одна сотая его мечтаний сбылась. И это уж будет такое счастье, какое не бывало на земле!

[¶26] Soon after dinner the guests went away to be in time to be dressed for the wedding.

> Russian: Вскоре после обеда гости уехали, чтоб успеть переодеться к свадьбе.

[¶27] When he was left alone, and recalled the conversation of these bachelor friends, Levin asked himself: had he in his heart that regret for his freedom of which they had spoken? He smiled at the question. “Freedom! What is freedom for? Happiness is only in loving and wishing her wishes, thinking her thoughts, that is to say, not freedom at all—that’s happiness!”

> Russian: Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свободе, о котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, — вот это счастье!»

[¶28] “But do I know her ideas, her wishes, her feelings?” some voice suddenly whispered to him. The smile died away from his face, and he grew thoughtful. And suddenly a strange feeling came upon him. There came over him a dread and doubt—doubt of everything.

> Russian: «Но знаю ли я ее мысли, ее желания, ее чувства?» вдруг шепнул ему какой-то голос. Улыбка исчезла с его лица, и он задумался. И вдруг на него нашло странное чувство. На него нашел страх и сомнение, сомнение во всем.

[¶29] “What if she does not love me? What if she’s marrying me simply to be married? What if she doesn’t see herself what she’s doing?” he asked himself. “She may come to her senses, and only when she is being married realize that she does not and cannot love me.” And strange, most evil thoughts of her began to come to him. He was jealous of Vronsky, as he had been a year ago, as though the evening he had seen her with Vronsky had been yesterday. He suspected she had not told him everything.

> Russian: «Что как она не любит меня? Что как она выходит за меня только для того, чтобы выйти замуж? Что если она сама не знает того, что делает? — спрашивал он себя. — Она может опомниться и, только выйдя замуж, поймет, что не любит и не могла любить меня». И странные, самые дурные мысли о ней стали приходить ему. Он ревновал ее к Вронскому, как год тому назад, как будто этот вечер, когда он видел ее с Вронским, был вчера. Он подозревал, что она не всё сказала ему.

[¶30] He jumped up quickly. “No, this can’t go on!” he said to himself in despair. “I’ll go to her; I’ll ask her; I’ll say for the last time: we are free, and hadn’t we better stay so? Anything’s better than endless misery, disgrace, unfaithfulness!” With despair in his heart and bitter anger against all men, against himself, against her, he went out of the hotel and drove to her house.

> Russian: Он быстро вскочил. «Нет, это так нельзя! — сказал он себе с отчаянием. — Пойду к ней, спрошу, скажу последний раз: мы свободны, и не лучше ли остановиться? Всё лучше, чем вечное несчастие, позор, неверность!!» С отчаянием в сердце и со злобой на всех людей, на себя, на нее он вышел из гостиницы и поехал к ней.

[¶31] He found her in one of the back rooms. She was sitting on a chest and making some arrangements with her maid, sorting over heaps of dresses of different colors, spread on the backs of chairs and on the floor.

> Russian: Он застал ее в задних комнатах. Она сидела на сундуке и о чем-то распоряжалась с девушкой, разбирая кучи разноцветных платьев, разложенных на спинках стульев и на полу.

[¶32] “Ah!” she cried, seeing him, and beaming with delight. “Kostya! Konstantin Dmitrievitch!” (These latter days she used these names almost alternately.) “I didn’t expect you! I’m going through my wardrobe to see what’s for whom....”

> Russian: — Ах! — вскрикнула она, увидав его и вся просияв от радости. — Как ты, как же вы (до этого последнего дня она говорила ему то «ты», то «вы»)? Вот не ждала! А я разбираю мои девичьи платья, кому какое...

[¶33] “Oh! that’s very nice!” he said gloomily, looking at the maid.

> Russian: — А! это очень хорошо! — сказал он, мрачно глядя на девушку.

[¶34] “You can go, Dunyasha, I’ll call you presently,” said Kitty. “Kostya, what’s the matter?” she asked, definitely adopting this familiar name as soon as the maid had gone out. She noticed his strange face, agitated and gloomy, and a panic came over her.

> Russian: — Уйди, Дуняша, я позову тогда, — сказала Кити. — Что с тобой? — спросила она, решительно говоря ему «ты», как только девушка вышла. Она заметила его странное лицо, взволнованное и мрачное, и на нее нашел страх.

[¶35] “Kitty! I’m in torture. I can’t suffer alone,” he said with despair in his voice, standing before her and looking imploringly into her eyes. He saw already from her loving, truthful face, that nothing could come of what he had meant to say, but yet he wanted her to reassure him herself. “I’ve come to say that there’s still time. This can all be stopped and set right.”

> Russian: — Кити! я мучаюсь. Я не могу один мучаться, — сказал он с отчаянием в голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще глядя ей в глаза. Он уже видел по ее любящему правдивому лицу, что ничего не может выйти из того, что он намерен был сказать, но ему всё-таки нужно было, чтоб она сама разуверила его. — Я приехал сказать, что еще время не ушло. Это всё можно уничтожить и поправить.

[¶36] “What? I don’t understand. What is the matter?”

> Russian: — Что? Я ничего не понимаю. Что с тобой?

[¶37] “What I have said a thousand times over, and can’t help thinking ... that I’m not worthy of you. You couldn’t consent to marry me. Think a little. You’ve made a mistake. Think it over thoroughly. You can’t love me.... If ... better say so,” he said, not looking at her. “I shall be wretched. Let people say what they like; anything’s better than misery.... Far better now while there’s still time....”

> Russian: — То, что я тысячу раз говорил и не могу не думать... то, что я не стою тебя. Ты не могла согласиться выйти за меня замуж. Ты подумай. Ты ошиблась. Ты подумай хорошенько. Ты не можешь любить меня... Если... лучше скажи, — говорил он, не глядя на нее. — Я буду несчастлив. Пускай все говорят, чтò хотят; всё лучше, чем несчастье... Всё лучше теперь, пока есть время...

[¶38] “I don’t understand,” she answered, panic-stricken; “you mean you want to give it up ... don’t want it?”

> Russian: — Я не понимаю, — испуганно отвечала она, — то есть что ты хочешь отказаться... что не надо?

[¶39] “Yes, if you don’t love me.”

> Russian: — Да, если ты не любишь меня.

[¶40] “You’re out of your mind!” she cried, turning crimson with vexation. But his face was so piteous, that she restrained her vexation, and flinging some clothes off an armchair, she sat down beside him. “What are you thinking? tell me all.”

> Russian: — Ты с ума сошел! — вскрикнула она, покраснев от досады. Но лицо его было так жалко, что она удержала свою досаду и, сбросив платья с кресла, пересела ближе к нему. — Что ты думаешь? скажи всё.

[¶41] “I am thinking you can’t love me. What can you love me for?”

> Russian: — Я думаю, что ты не можешь любить меня. За что ты можешь любить меня?

[¶42] “My God! what can I do?...” she said, and burst into tears.

> Russian: — Боже мой! что же я могу?... — сказала она и заплакала.

[¶43] “Oh! what have I done?” he cried, and kneeling before her, he fell to kissing her hands.

> Russian: — Ах, что я сделал! — вскрикнул он и, став пред ней на колени, стал целовать ее руки.

[¶44] When the princess came into the room five minutes later, she found them completely reconciled. Kitty had not simply assured him that she loved him, but had gone so far—in answer to his question, what she loved him for—as to explain what for. She told him that she loved him because she understood him completely, because she knew what he would like, and because everything he liked was good. And this seemed to him perfectly clear. When the princess came to them, they were sitting side by side on the chest, sorting the dresses and disputing over Kitty’s wanting to give Dunyasha the brown dress she had been wearing when Levin proposed to her, while he insisted that that dress must never be given away, but Dunyasha must have the blue one.

> Russian: Когда княгиня через пять минут вошла в комнату, она нашла их уже совершенно помирившимися. Кити не только уверила его, что она его любит, но даже, отвечая на его вопрос, за что она любит его, объяснила ему за что. Она сказала ему, что она любит его за то, что она понимает его всего, за то, что она знает, чтò он должен любить, и что всё, что он любит, всё хорошо. И это показалось ему вполне ясно. Когда княгиня вошла к ним, они рядом сидели на сундуке, разбирали платья и спорили о том, что Кити хотела отдать Дуняше то коричневое платье, в котором она была, когда Левин ей сделал предложение, а он настаивал, чтоб это платье никому не отдавать, а дать Дуняше голубое.

[¶45] “How is it you don’t see? She’s a brunette, and it won’t suit her.... I’ve worked it all out.”

> Russian: — Как ты не понимаешь? Она брюнетка, и ей не будет итти... У меня это всё рассчитано.

[¶46] Hearing why he had come, the princess was half humorously, half seriously angry with him, and sent him home to dress and not to hinder Kitty’s hair-dressing, as Charles the hair-dresser was just coming.

> Russian: Узнав, зачем он приезжал, княгиня полушуточно-полусерьезно рассердилась и услала его домой одеваться и не мешать Кити причесываться, так как Шарль сейчас приедет.

[¶47] “As it is, she’s been eating nothing lately and is losing her looks, and then you must come and upset her with your nonsense,” she said to him. “Get along with you, my dear!”

> Russian: — Она и так ничего не ест все эти дни и подурнела, а ты еще ее расстраиваешь своими глупостями, — сказала она ему. — Убирайся, убирайся, любезный.

[¶48] Levin, guilty and shamefaced, but pacified, went back to his hotel. His brother, Darya Alexandrovna, and Stepan Arkadyevitch, all in full dress, were waiting for him to bless him with the holy picture. There was no time to lose. Darya Alexandrovna had to drive home again to fetch her curled and pomaded son, who was to carry the holy pictures after the bride. Then a carriage had to be sent for the best man, and another that would take Sergey Ivanovitch away would have to be sent back.... Altogether there were a great many most complicated matters to be considered and arranged. One thing was unmistakable, that there must be no delay, as it was already half-past six.

> Russian: Левин, виноватый и пристыженный, но успокоенный, вернулся в свою гостиницу. Его брат, Дарья Александровна и Степан Аркадьич, все в полном туалете, уже ждали его, чтобы благословить образом. Медлить некогда было. Дарья Александровна должна была еще заехать домой, с тем чтобы взять своего напомаженного и завитого сына, который должен был везти образ с невестой. Потом одну карету надо было послать за шафером, а другую, которая отвезет Сергея Ивановича, прислать назад... Вообще соображений, весьма сложных, было очень много. Одно было несомненно, что надо было не мешкать, потому что уже половина седьмого.

[¶49] Nothing special happened at the ceremony of benediction with the holy picture. Stepan Arkadyevitch stood in a comically solemn pose beside his wife, took the holy picture, and telling Levin to bow down to the ground, he blessed him with his kindly, ironical smile, and kissed him three times; Darya Alexandrovna did the same, and immediately was in a hurry to get off, and again plunged into the intricate question of the destinations of the various carriages.

> Russian: Из благословенья образом ничего не вышло. Степан Аркадьич стал в комически-торжественную позу рядом с женою; взял образ и, велев Левину кланяться в землю, благословил его с доброю и насмешливою улыбкой и поцеловал его троекратно; то же сделала и Дарья Александровна и тотчас же заспешила ехать и опять запуталась в предначертаниях движения экипажей.

[¶50] “Come, I’ll tell you how we’ll manage: you drive in our carriage to fetch him, and Sergey Ivanovitch, if he’ll be so good, will drive there and then send his carriage.”

> Russian: — Ну, так вот что мы сделаем: ты поезжай в нашей карете за ним, а Сергей Иванович уже если бы был так добр заехать, а потом послать.

[¶51] “Of course; I shall be delighted.”

> Russian: — Что же, я очень рад.

[¶52] “We’ll come on directly with him. Are your things sent off?” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — А мы сейчас с ним приедем. Вещи отправлены? — сказал Степан Аркадьич.

[¶53] “Yes,” answered Levin, and he told Kouzma to put out his clothes for him to dress.

> Russian: — Отправлены, — отвечал Левин и велел Кузьме подавать одеваться.