--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 134 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 134. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 134. Part Five · Chapter X Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/134/#p-N [¶0] The artist Mihailov was, as always, at work when the cards of Count Vronsky and Golenishtchev were brought to him. In the morning he had been working in his studio at his big picture. On getting home he flew into a rage with his wife for not having managed to put off the landlady, who had been asking for money. > Russian: Художник Михайлов, как и всегда, был за работой, когда ему принесли карточки графа Вронского и Голенищева. Утро он работал в студии над большою картиной. Придя к себе, он рассердился на жену за то, что она не умела обойтись с хозяйкой, требовавшею денег. [¶1] “I’ve said it to you twenty times, don’t enter into details. You’re fool enough at all times, and when you start explaining things in Italian you’re a fool three times as foolish,” he said after a long dispute. > Russian: — Двадцать раз тебе говорил, не входи в объяснения. Ты и так дура, а начнешь по-итальянски объясняться, то выйдешь тройная дура, — сказал он ей после долгого спора. [¶2] “Don’t let it run so long; it’s not my fault. If I had the money....” > Russian: — Так ты не запускай, я не виновата. Если б у меня были деньги... [¶3] “Leave me in peace, for God’s sake!” Mihailov shrieked, with tears in his voice, and, stopping his ears, he went off into his working room, the other side of a partition wall, and closed the door after him. “Idiotic woman!” he said to himself, sat down to the table, and, opening a portfolio, he set to work at once with peculiar fervor at a sketch he had begun. > Russian: — Оставь меня в покое, ради Бога! — воскликнул со слезами в голосе Михайлов и, заткнув уши, ушел в свою рабочую комнату за перегородкой и запер за собою дверь. «Бестолковая!» сказал он себе, сел за стол и, раскрыв папку, тотчас о особенным жаром принялся за начатый рисунок. [¶4] Never did he work with such fervor and success as when things went ill with him, and especially when he quarreled with his wife. “Oh! damn them all!” he thought as he went on working. He was making a sketch for the figure of a man in a violent rage. A sketch had been made before, but he was dissatisfied with it. “No, that one was better ... where is it?” He went back to his wife, and scowling, and not looking at her, asked his eldest little girl, where was that piece of paper he had given them? The paper with the discarded sketch on it was found, but it was dirty, and spotted with candle-grease. Still, he took the sketch, laid it on his table, and, moving a little away, screwing up his eyes, he fell to gazing at it. All at once he smiled and gesticulated gleefully. > Russian: Никогда он с таким жаром и успехом не работал, как когда жизнь его шла плохо и в особенности когда он ссорился с женой. «Ах! провалиться бы куда-нибудь!» думал он, продолжая работать. Он делал рисунок для фигуры человека, находящегося в припадке гнева. Рисунок был сделан прежде; но он был недоволен им. «Нет, тот был лучше.... Где он?» Он пошел к жене и, насупившись, не глядя на нее, спросил у старшей девочки, где та бумага, которую он дал им. Бумага с брошенным рисунком нашлась, но была испачкана и закапана стеарином. Он всё-таки взял рисунок, положил к себе на стол и, отдалившись и прищурившись, стал смотреть на него. Вдруг он улыбнулся и радостно взмахнул руками. [¶5] “That’s it! that’s it!” he said, and, at once picking up the pencil, he began rapidly drawing. The spot of tallow had given the man a new pose. > Russian: — Так, так! —проговорил он и тотчас же, взяв карандаш, начал быстро рисовать. Пятно стеарина давало человеку новую позу. [¶6] He had sketched this new pose, when all at once he recalled the face of a shopkeeper of whom he had bought cigars, a vigorous face with a prominent chin, and he sketched this very face, this chin on to the figure of the man. He laughed aloud with delight. The figure from a lifeless imagined thing had become living, and such that it could never be changed. That figure lived, and was clearly and unmistakably defined. The sketch might be corrected in accordance with the requirements of the figure, the legs, indeed, could and must be put differently, and the position of the left hand must be quite altered; the hair too might be thrown back. But in making these corrections he was not altering the figure but simply getting rid of what concealed the figure. He was, as it were, stripping off the wrappings which hindered it from being distinctly seen. Each new feature only brought out the whole figure in all its force and vigor, as it had suddenly come to him from the spot of tallow. He was carefully finishing the figure when the cards were brought him. > Russian: Он рисовал эту новую позу, и вдруг ему вспомнилось с выдающимся подбородком энергическое лицо купца, у которого он брал сигары, и он это самое лицо, этот подбородок нарисовал человеку. Он засмеялся от радости. Фигура вдруг из мертвой, выдуманной стала живая и такая, которой нельзя уже было изменить. Фигура эта жила и была ясно и несомненно определена. Можно было поправить рисунок сообразно с требованиями этой фигуры, можно и должно даже было иначе расставить ноги, совсем переменить положение левой руки, откинуть волосы. Но, делая эти поправки, он не изменял фигуры, а только откидывал то, что скрывало фигуру. Он как бы снимал с нее те покровы, из-за которых она не вся была видна; каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру во всей ее энергической силе, такою, какою она явилась ему вдруг от произведенного стеарином пятна. Он осторожно доканчивал фигуру, когда ему принесли карточки. [¶7] “Coming, coming!” > Russian: — Сейчас, сейчас! [¶8] He went in to his wife. > Russian: Он прошел к жене. [¶9] “Come, Sasha, don’t be cross!” he said, smiling timidly and affectionately at her. “You were to blame. I was to blame. I’ll make it all right.” And having made peace with his wife he put on an olive-green overcoat with a velvet collar and a hat, and went towards his studio. The successful figure he had already forgotten. Now he was delighted and excited at the visit of these people of consequence, Russians, who had come in their carriage. > Russian: — Ну полно, Саша, не сердись! — сказал он ей, робко и нежно улыбаясь. — Ты была виновата. Я был виноват. Я всё устрою. — И, помирившись с женой, он надел оливковое с бархатным воротничком пальто и шляпу и пошел в студию. Удавшаяся фигура уже была забыта им. Теперь его радовало и волновало посещение его студии этими важными Русскими, приехавшими в коляске. [¶10] Of his picture, the one that stood now on his easel, he had at the bottom of his heart one conviction—that no one had ever painted a picture like it. He did not believe that his picture was better than all the pictures of Raphael, but he knew that what he tried to convey in that picture, no one ever had conveyed. This he knew positively, and had known a long while, ever since he had begun to paint it. But other people’s criticisms, whatever they might be, had yet immense consequence in his eyes, and they agitated him to the depths of his soul. Any remark, the most insignificant, that showed that the critic saw even the tiniest part of what he saw in the picture, agitated him to the depths of his soul. He always attributed to his critics a more profound comprehension than he had himself, and always expected from them something he did not himself see in the picture. And often in their criticisms he fancied that he had found this. > Russian: О своей картине, той, которая стояла теперь на его мольберте, у него в глубине души было одно суждение — то, что подобной картины никто никогда не писал. Он не думал, чтобы картина его была лучше всех Рафаелевых, но он знал, что того, что он хотел передать и передал в этой картине, никто никогда не передавал. Это он знал твердо и знал уже давно, с тех пор как начал писать ее; но суждения людей, какие бы они ни были, имели для него всё-таки огромную важность и до глубины души волновали его. Всякое замечание, самое ничтожное, показывающее, что судьи видят хоть маленькую часть того, что он видел в этой картине, до глубины души волновало его. Судьям своим он приписывал всегда глубину понимания больше той, какую он сам имел, и всегда ждал от них чего-нибудь такого, чего он сам не видал в своей картине. И часто в суждениях зрителей, ему казалось, он находил это. [¶11] He walked rapidly to the door of his studio, and in spite of his excitement he was struck by the soft light on Anna’s figure as she stood in the shade of the entrance listening to Golenishtchev, who was eagerly telling her something, while she evidently wanted to look round at the artist. He was himself unconscious how, as he approached them, he seized on this impression and absorbed it, as he had the chin of the shopkeeper who had sold him the cigars, and put it away somewhere to be brought out when he wanted it. The visitors, not agreeably impressed beforehand by Golenishtchev’s account of the artist, were still less so by his personal appearance. Thick-set and of middle height, with nimble movements, with his brown hat, olive-green coat and narrow trousers—though wide trousers had been a long while in fashion,—most of all, with the ordinariness of his broad face, and the combined expression of timidity and anxiety to keep up his dignity, Mihailov made an unpleasant impression. > Russian: Он подходил быстрым шагом к своей двери студии, и, несмотря на свое волнение, мягкое освещение фигуры Анны, стоявшей в тени подъезда и слушавшей горячо говорившего ей что-то Голенищева и в то же время, очевидно, желавшей оглядеть подходящего художника, поразило его. Он и сам не заметил, как он, подходя к ним, схватил и проглотил это впечатление, так же как и подбородок купца, продававшего сигары, и спрятал его куда-то, откуда он вынет его, когда понадобится. Посетители, разочарованные уже вперед рассказом Голенищева о художнике, еще более разочаровались его внешностью. Среднего роста, плотный, с вертлявою походкой, Михайлов, в своей коричневой шляпе, оливковом пальто и в узких панталонах, тогда как уже давно носили широкие, в особенности обыкновенностью своего широкого лица и соединением выражения робости и желания соблюсти свое достоинство произвел неприятное впечатление. [¶12] “Please step in,” he said, trying to look indifferent, and going into the passage he took a key out of his pocket and opened the door. > Russian: — Прошу покорно, — сказал он, стараясь иметь равнодушный вид и, войдя в сени, достал ключ из кармана и отпер дверь.