On entering the studio, Mihailov once more scanned his visitors and noted down in his imagination Vronsky’s expression too, and especially his jaws. Although his artistic sense was unceasingly at work collecting materials, although he felt a continually increasing excitement as the moment of criticizing his work drew nearer, he rapidly and subtly formed, from imperceptible signs, a mental image of these three persons. That fellow (Golenishtchev) was a Russian living here. Mihailov did not remember his surname nor where he had met him, nor what he had said to him. He only remembered his face as he remembered all the faces he had ever seen; but he remembered, too, that it was one of the faces laid by in his memory in the immense class of the falsely consequential and poor in expression. The abundant hair and very open forehead gave an appearance of consequence to the face, which had only one expression—a petty, childish, peevish expression, concentrated just above the bridge of the narrow nose. Vronsky and Madame Karenina must be, Mihailov supposed, distinguished and wealthy Russians, knowing nothing about art, like all those wealthy Russians, but posing as amateurs and connoisseurs. “Most likely they’ve already looked at all the antiques, and now they’re making the round of the studios of the new people, the German humbug, and the cracked Pre-Raphaelite English fellow, and have only come to me to make the point of view complete,” he thought. He was well acquainted with the way dilettanti have (the cleverer they were the worse he found them) of looking at the works of contemporary artists with the sole object of being in a position to say that art is a thing of the past, and that the more one sees of the new men the more one sees how inimitable the works of the great old masters have remained. He expected all this; he saw it all in their faces, he saw it in the careless indifference with which they talked among themselves, stared at the lay figures and busts, and walked about in leisurely fashion, waiting for him to uncover his picture. But in spite of this, while he was turning over his studies, pulling up the blinds and taking off the sheet, he was in intense excitement, especially as, in spite of his conviction that all distinguished and wealthy Russians were certain to be beasts and fools, he liked Vronsky, and still more Anna.
Войдя в студию, художник Михайлов еще раз оглянул гостей и отметил в своем воображении еще выражение лица Вронского, в особенности его скул. Несмотря на то, что его художественное чувство не переставая работало, собирая себе материал, несмотря на то, что он чувствовал всё большее и большее волнение оттого, что приближалась минута суждений о его работе, он быстро и тонко из незаметных признаков составлял себе понятие об этих трех лицах. Тот (Голенищев) был здешний Русский. Михайлов не помнил ни его фамилии, ни того, где встретил его и что с ним говорил. Он помнил только его лицо, как помнил все лица, которые он когда-либо видел, но он помнил тоже, что это было одно из лиц, отложенных в его воображении в огромный отдел фальшиво-значительных и бедных по выражению. Большие волосы и очень открытый лоб давали внешнюю значительность лицу, в котором было одно маленькое детское беспокойное выражение, сосредоточившееся над узкою переносицей. Вронский и Каренина, по соображениям Михайлова, должны были быть знатные и богатые Русские, ничего не понимающие в искусстве, как и все богатые Русские, но прикидывавшиеся любителями и ценителями. «Верно, уже осмотрели всю старину и теперь объезжают студии новых, шарлатана Немца и дурака прерафаелита Англичанина, и ко мне приехали только для полноты обозрения», думал он. Он знал очень хорошо манеру дилетантов (чем умнее они были, тем хуже) осматривать студии современных художников только с той целью, чтоб иметь право сказать, что искусство пало и что чем больше смотришь на новых, тем более видишь, как неподражаемы остались великие древние мастера. Он всего этого ждал, всё это видел в их лицах, видел в той равнодушной небрежности, с которою они говорили между собой, смотрели на манекены и бюсты и свободно прохаживались, ожидая того, чтоб он открыл картину. Но, несмотря на это, в то время как он перевертывал свои этюды, поднимал сторы и снимал простыню, он чувствовал сильное волнение, и тем больше, что, несмотря на то, что все знатные и богатые Русские должны были быть скоты и дураки в его понятии, и Вронский и в особенности Анна нравились ему.
“Here, if you please,” he said, moving on one side with his nimble gait and pointing to his picture, “it’s the exhortation to Pilate. Matthew, chapter xxvii,” he said, feeling his lips were beginning to tremble with emotion. He moved away and stood behind them.
— Вот, не угодно ли? — сказал он, вертлявою походкой отходя к стороне и указывая на картину. — Это увещание Пилатом. Матфея глава XXVII, — сказал он, чувствуя, что губы его начинают трястись от волнения. Он отошел и стал позади их.
For the few seconds during which the visitors were gazing at the picture in silence Mihailov too gazed at it with the indifferent eye of an outsider. For those few seconds he was sure in anticipation that a higher, juster criticism would be uttered by them, by those very visitors whom he had been so despising a moment before. He forgot all he had thought about his picture before during the three years he had been painting it; he forgot all its qualities which had been absolutely certain to him—he saw the picture with their indifferent, new, outside eyes, and saw nothing good in it. He saw in the foreground Pilate’s irritated face and the serene face of Christ, and in the background the figures of Pilate’s retinue and the face of John watching what was happening. Every face that, with such agony, such blunders and corrections had grown up within him with its special character, every face that had given him such torments and such raptures, and all these faces so many times transposed for the sake of the harmony of the whole, all the shades of color and tones that he had attained with such labor—all of this together seemed to him now, looking at it with their eyes, the merest vulgarity, something that had been done a thousand times over. The face dearest to him, the face of Christ, the center of the picture, which had given him such ecstasy as it unfolded itself to him, was utterly lost to him when he glanced at the picture with their eyes. He saw a well-painted (no, not even that—he distinctly saw now a mass of defects) repetition of those endless Christs of Titian, Raphael, Rubens, and the same soldiers and Pilate. It was all common, poor, and stale, and positively badly painted—weak and unequal. They would be justified in repeating hypocritically civil speeches in the presence of the painter, and pitying him and laughing at him when they were alone again.
В те несколько секунд, во время которых посетители молча смотрели на картину, Михайлов тоже смотрел на нее и смотрел равнодушным, посторонним глазом. В эти несколько секунд он вперед верил тому, что высший, справедливейший суд будет произнесен ими, именно этими посетителями, которых он так презирал минуту тому назад. Он забыл всё то, что он думал о своей картине прежде, в те три года, когда он писал ее; он забыл все те ее достоинства, которые были для него несомненны, — он видел картину их равнодушным, посторонним, новым взглядом и не видел в ней ничего хорошего. Он видел на первом плане досадовавшее лицо Пилата и спокойное лицо Христа и на втором плане фигуры прислужников Пилата и вглядывавшееся в то, что происходило, лицо Иоанна. Всякое лицо, с таким исканием, с такими ошибками, поправками выросшее в нем с своим особенным характером, каждое лицо, доставлявшее ему столько мучений и радости, и все эти лица, столько раз перемещаемые для соблюдения общего, все оттенки колорита и тонов, с таким трудом достигнутые им, — всё это вместе теперь, глядя их глазами, казалось ему пошлостью, тысячу раз повторенною. Самое дорогое ему лицо, лицо Христа, средоточие картины, доставившее ему такой восторг при своем открытии, всё было потеряно для него, когда он взглянул на картину их глазами. Он видел хорошо написанное (и то даже не хорошо, — он ясно видел теперь кучу недостатков) повторение тех бесконечных Христов Тициана, Рафаеля, Рубенса и тех же воинов и Пилата. Всё это было пошло, бедно и старо и даже дурно написано — пестро и слабо. Они будут правы, говоря притворно-учтивые фразы в присутствии художника и жалея его и смеясь над ним, когда останутся одни.
The silence (though it lasted no more than a minute) became too intolerable to him. To break it, and to show he was not agitated, he made an effort and addressed Golenishtchev.
Ему стало слишком тяжело это молчание (хотя оно продолжалось не более минуты). Чтобы прервать его и показать, что он не взволнован, он, сделав усилие над собой, обратился к Голенищеву.
“I think I’ve had the pleasure of meeting you,” he said, looking uneasily first at Anna, then at Vronsky, in fear of losing any shade of their expression.
— Я, кажется, имел удовольствие встречаться, — сказал он ему, беспокойно оглядываясь то на Анну, то на Вронского, чтобы не проронить ни одной черты из выражения их лиц.
“To be sure! We met at Rossi’s, do you remember, at that soirée when that Italian lady recited—the new Rachel?” Golenishtchev answered easily, removing his eyes without the slightest regret from the picture and turning to the artist.
— Как же! мы виделись у Росси, помните, на этом вечере, где декламировала эта итальянская барышня — новая Рашель, — свободно заговорил Голенищев, без малейшего сожаления отводя взгляд от картины и обращаясь к художнику.
Noticing, however, that Mihailov was expecting a criticism of the picture, he said:
Заметив однако, что Михайлов ждет суждения о картине, он сказал:
“Your picture has got on a great deal since I saw it last time; and what strikes me particularly now, as it did then, is the figure of Pilate. One so knows the man: a good-natured, capital fellow, but an official through and through, who does not know what it is he’s doing. But I fancy....”
— Картина ваша очень подвинулась с тех пор, как я последний раз видел ее. И как тогда, так и теперь меня необыкновенно поражает фигура Пилата. Так понимаешь этого человека, доброго, славного малого, но чиновника до глубины души, который не ведает, что творит. Но мне кажется...
All Mihailov’s mobile face beamed at once; his eyes sparkled. He tried to say something, but he could not speak for excitement, and pretended to be coughing. Low as was his opinion of Golenishtchev’s capacity for understanding art, trifling as was the true remark upon the fidelity of the expression of Pilate as an official, and offensive as might have seemed the utterance of so unimportant an observation while nothing was said of more serious points, Mihailov was in an ecstasy of delight at this observation. He had himself thought about Pilate’s figure just what Golenishtchev said. The fact that this reflection was but one of millions of reflections, which as Mihailov knew for certain would be true, did not diminish for him the significance of Golenishtchev’s remark. His heart warmed to Golenishtchev for this remark, and from a state of depression he suddenly passed to ecstasy. At once the whole of his picture lived before him in all the indescribable complexity of everything living. Mihailov again tried to say that that was how he understood Pilate, but his lips quivered intractably, and he could not pronounce the words. Vronsky and Anna too said something in that subdued voice in which, partly to avoid hurting the artist’s feelings and partly to avoid saying out loud something silly—so easily said when talking of art—people usually speak at exhibitions of pictures. Mihailov fancied that the picture had made an impression on them too. He went up to them.
Всё подвижное лицо Михайлова вдруг просияло: глаза засветились. Он хотел что-то сказать, но не мог выговорить от волнения и притворился, что откашливается. Как ни низко он ценил способность понимания искусства Голенищевым, как ни ничтожно было то справедливое замечание о верности выражения лица Пилата как чиновника, как ни обидно могло бы ему показаться высказывание первого такого ничтожного замечания, тогда как не говорилось о важнейших, Михайлов был в восхищении от этого замечания. Он сам думал о фигуре Пилата то же, что сказал Голенищев. То, что это соображение было одно из миллионов других соображений, которые, как Михайлов твердо знал это, все были бы верны, не уменьшило для него значения замечания Голенищева. Он полюбил Голенищева за это замечание и от состояния уныния вдруг перешел к восторгу. Тотчас же вся картина его ожила пред ним со всею невыразимою сложностью всего живого. Михайлов опять попытался сказать, что он так понимал Пилата; но губы его непокорно тряслись, и он не мог выговорить. Вронский и Анна тоже что-то говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить художника, отчасти чтобы не сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об искусстве, обыкновенно говорят на выставках картин. Михайлову казалось, что картина и на них произвела впечатление. Он подошел к ним.
“How marvelous Christ’s expression is!” said Anna. Of all she saw she liked that expression most of all, and she felt that it was the center of the picture, and so praise of it would be pleasant to the artist. “One can see that He is pitying Pilate.”
— Как удивительно выражение Христа! — сказала Анна. Из всего, что она видела, это выражение ей больше всего понравилось, и она чувствовала, что это центр картины, и потому похвала этого будет приятна художнику. — Видно, что ему жалко Пилата.
This again was one of the million true reflections that could be found in his picture and in the figure of Christ. She said that He was pitying Pilate. In Christ’s expression there ought to be indeed an expression of pity, since there is an expression of love, of heavenly peace, of readiness for death, and a sense of the vanity of words. Of course there is the expression of an official in Pilate and of pity in Christ, seeing that one is the incarnation of the fleshly and the other of the spiritual life. All this and much more flashed into Mihailov’s thoughts. “Yes, and how that figure is done—what atmosphere! One can walk round it,” said Golenishtchev, unmistakably betraying by this remark that he did not approve of the meaning and idea of the figure.
Это было опять одно из того миллиона верных соображений, которые можно было найти в его картине и в фигуре Христа. Она сказала, что ему жалко Пилата. В выражении Христа должно быть и выражение жалости, потому что в нем есть выражение любви, неземного спокойствия, готовности к смерти и сознания тщеты слов. Разумеется, есть выражение чиновника в Пилате и жалости в Христе, так как один олицетворение плотской, другой духовной жизни. Всё это и многое другое промелькнуло в мысли Михайлова. И опять лицо его просияло восторгом. — Да, и как сделана эта фигура, сколько воздуха. Обойти можно, — сказал Голенищев, очевидно этим замечанием показывая, что он не одобряет содержания и мысли фигуры.
“Yes, there’s a wonderful mastery!” said Vronsky. “How those figures in the background stand out! There you have technique,” he said, addressing Golenishtchev, alluding to a conversation between them about Vronsky’s despair of attaining this technique.
— Да, удивительное мастерство! — сказал Вронский. — Как эти фигуры на заднем плане выделяются! Вот техника, — сказал он, обращаясь к Голенищеву и этим намекая на бывший между ними разговор о том, что Вронский отчаивался приобрести эту технику.
“Yes, yes, marvelous!” Golenishtchev and Anna assented. In spite of the excited condition in which he was, the sentence about technique had sent a pang to Mihailov’s heart, and looking angrily at Vronsky he suddenly scowled. He had often heard this word technique, and was utterly unable to understand what was understood by it. He knew that by this term was understood a mechanical facility for painting or drawing, entirely apart from its subject. He had noticed often that even in actual praise technique was opposed to essential quality, as though one could paint well something that was bad. He knew that a great deal of attention and care was necessary in taking off the coverings, to avoid injuring the creation itself, and to take off all the coverings; but there was no art of painting—no technique of any sort—about it. If to a little child or to his cook were revealed what he saw, it or she would have been able to peel the wrappings off what was seen. And the most experienced and adroit painter could not by mere mechanical facility paint anything if the lines of the subject were not revealed to him first. Besides, he saw that if it came to talking about technique, it was impossible to praise him for it. In all he had painted and repainted he saw faults that hurt his eyes, coming from want of care in taking off the wrappings—faults he could not correct now without spoiling the whole. And in almost all the figures and faces he saw, too, remnants of the wrappings not perfectly removed that spoiled the picture.
— Да, да, удивительно! — подтвердили Голенищев и Анна. Несмотря на возбужденное состояние, в котором он находился, замечание о технике больно заскребло на сердце Михайлова, и он, сердито посмотрев на Вронского, вдруг насупился. Он часто слышал это слово техника и решительно не понимал, что такое под этим разумели. Он знал, что под этим словом разумели механическую способность писать и рисовать, совершенно независимую от содержания. Часто он замечал, как и в настоящей похвале, что технику противополагали внутреннему достоинству, как будто можно было написать хорошо то, что было дурно. Он знал, что надо было много внимания и осторожности для того, чтобы, снимая покров, не повредить самого произведения, и для того, чтобы снять все покровы; но искусства писать, техники тут никакой не было. Если бы малому ребенку или его кухарке также открылось то, что он видел, то и она сумела бы вылущить то, что она видит. А самый опытный и искусный живописец-техник одною механическою способностью не мог бы написать ничего, если бы ему не открылись прежде границы содержания. Кроме того, он видел, что если уже говорить о технике, то нельзя было его хвалить за нее. Во всем, что он писал и написал, он видел режущие ему глаза недостатки, происходившие от неосторожности, с которою он снимал покровы, и которых он теперь уже не мог исправить, не испортив всего произведения. И почти на всех фигурах и лицах он видел еще остатки не вполне снятых покровов, портившие картину.
“One thing might be said, if you will allow me to make the remark....” observed Golenishtchev.
— Одно, что можно сказать, если вы позволите сделать это замечание... — заметил Голенищев.
“Oh, I shall be delighted, I beg you,” said Mihailov with a forced smile.
— Ах, я очень рад и прошу вас, — сказал Михайлов, притворно улыбаясь.
“That is, that you make Him the man-god, and not the God-man. But I know that was what you meant to do.”
— Это то, что Он у вас человекобог, а не Богочеловек. Впрочем, я знаю, что вы этого и хотели.
“I cannot paint a Christ that is not in my heart,” said Mihailov gloomily.
— Я не мог писать того Христа, которого у меня нет в душе. — сказал Михайлов мрачно.
“Yes; but in that case, if you will allow me to say what I think.... Your picture is so fine that my observation cannot detract from it, and, besides, it is only my personal opinion. With you it is different. Your very motive is different. But let us take Ivanov. I imagine that if Christ is brought down to the level of an historical character, it would have been better for Ivanov to select some other historical subject, fresh, untouched.”
— Да, но в таком случае, если вы позволите сказать свою мысль... Картина ваша так хороша, что мое замечание не может повредить ей, и потом это мое личное мнение. У вас это другое. Самый мотив другой. Но возьмем хоть Иванова. Я полагаю, что если Христос сведен на степень исторического лица, то лучше было бы Иванову и избрать другую историческую тему, свежую, нетронутую.
“But if this is the greatest subject presented to art?”
— Но если это величайшая тема, которая представляется искусству?
“If one looked one would find others. But the point is that art cannot suffer doubt and discussion. And before the picture of Ivanov the question arises for the believer and the unbeliever alike, ‘Is it God, or is it not God?’ and the unity of the impression is destroyed.”
— Если поискать, то найдутся другие. Но дело в том, что искусство не терпит спора и рассуждений. А при картине Иванова для верующего и для неверующего является вопрос: Бог это или не Бог? и разрушает единство впечатления.
“Why so? I think that for educated people,” said Mihailov, “the question cannot exist.”
— Почему же? Мне кажется, что для образованных людей, — сказал Михайлов, — спора уже не может существовать.
Golenishtchev did not agree with this, and confounded Mihailov by his support of his first idea of the unity of the impression being essential to art.
Голенищев не согласился с этим и, держась своей первой мысли о единстве впечатления, нужного для искусства, разбил Михайлова.
Mihailov was greatly perturbed, but he could say nothing in defense of his own idea.
Михайлов волновался, но не умел ничего сказать в защиту своей мысли.