---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 136 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 136. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 136. Part Five · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/136/#p-N

[¶0] Anna and Vronsky had long been exchanging glances, regretting their friend’s flow of cleverness. At last Vronsky, without waiting for the artist, walked away to another small picture.

> Russian: Анна с Вронским уже давно переглядывались, сожалея об умной говорливости своего приятеля, и наконец Вронский перешел, не дожидаясь хозяина, к другой, небольшой картине.

[¶1] “Oh, how exquisite! What a lovely thing! A gem! How exquisite!” they cried with one voice.

> Russian: — Ах, какая прелесть, что за прелесть! Чудо! Какая прелесть! — заговорили они в один голос.

[¶2] “What is it they’re so pleased with?” thought Mihailov. He had positively forgotten that picture he had painted three years ago. He had forgotten all the agonies and the ecstasies he had lived through with that picture when for several months it had been the one thought haunting him day and night. He had forgotten, as he always forgot, the pictures he had finished. He did not even like to look at it, and had only brought it out because he was expecting an Englishman who wanted to buy it.

> Russian: «Что им так понравилось?» подумал Михайлов. Он и забыл про эту, три года назад писанную, картину. Забыл все страдания и восторги, которые он пережил с этою картиной, когда она несколько месяцев одна неотступно день и ночь занимала его, забыл, как он всегда забывал про оконченные картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что ждал Англичанина, желавшего купить ее.

[¶3] “Oh, that’s only an old study,” he said.

> Russian: — Это так, этюд давнишний, — сказал он.

[¶4] “How fine!” said Golenishtchev, he too, with unmistakable sincerity, falling under the spell of the picture.

> Russian: — Как хорошо! — сказал Голенищев, тоже, очевидно, искренно подпавший под прелесть картины.

[¶5] Two boys were angling in the shade of a willow-tree. The elder had just dropped in the hook, and was carefully pulling the float from behind a bush, entirely absorbed in what he was doing. The other, a little younger, was lying in the grass leaning on his elbows, with his tangled, flaxen head in his hands, staring at the water with his dreamy blue eyes. What was he thinking of?

> Russian: Два мальчика в тени ракиты ловили удочками рыбу. Один, старший, только что закинул удочку и старательно выводил поплавок из-за куста, весь поглощенный этим делом; другой, помоложе, лежал на траве, облокотив спутанную белокурую голову на руки, и смотрел задумчивыми голубыми глазами на воду. О чем он думал?

[¶6] The enthusiasm over this picture stirred some of the old feeling for it in Mihailov, but he feared and disliked this waste of feeling for things past, and so, even though this praise was grateful to him, he tried to draw his visitors away to a third picture.

> Russian: Восхищение пред этою его картиной шевельнуло в Михайлове прежнее волнение, но он боялся и не любил этого праздного чувства к прошедшему, и потому, хотя ему и радостны были эти похвалы, он хотел отвлечь посетителей к третьей картине.

[¶7] But Vronsky asked whether the picture was for sale. To Mihailov at that moment, excited by visitors, it was extremely distasteful to speak of money matters.

> Russian: Но Вронский спросил, не продается ли картина. Для Михайлова теперь, взволнованного посетителями, речь о денежном деле была весьма неприятна.

[¶8] “It is put up there to be sold,” he answered, scowling gloomily.

> Russian: — Она выставлена для продажи, — отвечал он, мрачно насупливаясь.

[¶9] When the visitors had gone, Mihailov sat down opposite the picture of Pilate and Christ, and in his mind went over what had been said, and what, though not said, had been implied by those visitors. And, strange to say, what had had such weight with him, while they were there and while he mentally put himself at their point of view, suddenly lost all importance for him. He began to look at his picture with all his own full artist vision, and was soon in that mood of conviction of the perfectibility, and so of the significance, of his picture—a conviction essential to the most intense fervor, excluding all other interests—in which alone he could work.

> Russian: Когда посетители уехали, Михайлов сел против картины Пилата и Христа и в уме своем повторял то, что было сказано, и хотя и не сказано, но подразумеваемо этими посетителями. И странно: то, что имело такой вес для него, когда они были тут и когда он мысленно переносился на их точку зрения, вдруг потеряло для него всякое значение. Он стал смотреть на свою картину всем своим полным художественным взглядом и пришел в то состояние уверенности в совершенстве и потому в значительности своей картины, которое нужно было ему для того исключающего все другие интересы напряжения, при котором одном он мог работать.

[¶10] Christ’s foreshortened leg was not right, though. He took his palette and began to work. As he corrected the leg he looked continually at the figure of John in the background, which his visitors had not even noticed, but which he knew was beyond perfection. When he had finished the leg he wanted to touch that figure, but he felt too much excited for it. He was equally unable to work when he was cold and when he was too much affected and saw everything too much. There was only one stage in the transition from coldness to inspiration, at which work was possible. Today he was too much agitated. He would have covered the picture, but he stopped, holding the cloth in his hand, and, smiling blissfully, gazed a long while at the figure of John. At last, as it were regretfully tearing himself away, he dropped the cloth, and, exhausted but happy, went home.

> Russian: Нога Христа в ракурсе всё-таки была не то. Он взял палитру и принялся работать. Исправляя ногу, он беспрестанно всматривался в фигуру Иоанна на заднем плане, которой посетители не заметили, но которая, он знал, была верх совершенства. Окончив ногу, он хотел взяться за эту фигуру, но почувствовал себя слишком взволнованным для этого. Он одинаково не мог работать, когда был холоден, как и тогда, когда был слишком размягчен и слишком видел всё. Была только одна ступень на этом переходе от холодности ко вдохновению, на которой возможна была работа. А нынче он слишком был взволнован. Он хотел закрыть картину, но остановился и, держа рукой простыню, блаженно улыбаясь, долго смотрел на фигуру Иоанна. Наконец, как бы с грустью отрываясь, опустил простыню и, усталый, но счастливый, пошел к себе.

[¶11] Vronsky, Anna, and Golenishtchev, on their way home, were particularly lively and cheerful. They talked of Mihailov and his pictures. The word _talent_, by which they meant an inborn, almost physical, aptitude apart from brain and heart, and in which they tried to find an expression for all the artist had gained from life, recurred particularly often in their talk, as though it were necessary for them to sum up what they had no conception of, though they wanted to talk of it. They said that there was no denying his talent, but that his talent could not develop for want of education—the common defect of our Russian artists. But the picture of the boys had imprinted itself on their memories, and they were continually coming back to it. “What an exquisite thing! How he has succeeded in it, and how simply! He doesn’t even comprehend how good it is. Yes, I mustn’t let it slip; I must buy it,” said Vronsky.

> Russian: Вронский, Анна и Голенищев, возвращаясь домой, были особенно оживлены и веселы. Они говорили о Михайлове и его картинах. Слово талант, под которым они разумели прирожденную, почти физическую способность, независимую от ума и сердца, и которым они хотели назвать всё, что переживаемо было художником, особенно часто встречалось в их разговоре, так как оно им было необходимо, для того чтобы называть то, о чем они не имели никакого понятия, но хотели говорить. Они говорили, что в таланте ему нельзя отказать, но что талант его не мог развиться от недостатка образования — общего несчастия наших русских художников. Но картина мальчиков запала в их памяти, и нет-нет они возвращались к ней. — Что за прелесть! Как это удалось ему и как просто! Он и не понимает, как это хорошо. Да, надо не упустить и купить ее, — говорил Вронский.