---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 137 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 137. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 137. Part Five · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/137/#p-N

[¶0] Mihailov sold Vronsky his picture, and agreed to paint a portrait of Anna. On the day fixed he came and began the work.

> Russian: Михайлов продал Вронскому свою картинку и согласился делать портрет Анны. В назначенный день он пришел и начал работу.

[¶1] From the fifth sitting the portrait impressed everyone, especially Vronsky, not only by its resemblance, but by its characteristic beauty. It was strange how Mihailov could have discovered just her characteristic beauty. “One needs to know and love her as I have loved her to discover the very sweetest expression of her soul,” Vronsky thought, though it was only from this portrait that he had himself learned this sweetest expression of her soul. But the expression was so true that he, and others too, fancied they had long known it.

> Russian: Портрет с пятого сеанса поразил всех, в особенности Вронского, не только сходством, но и особенною красотою. Странно было, как мог Михайлов найти ту ее особенную красоту. «Надо было знать и любить ее, как я любил, чтобы найти это самое милое ее душевное выражение», думал Вронский, хотя он по этому портрету только узнал это самое милое ее душевное выражение. Но выражение это было так правдиво, что ему и другим казалось, что они давно знали его.

[¶2] “I have been struggling on for ever so long without doing anything,” he said of his own portrait of her, “and he just looked and painted it. That’s where technique comes in.”

> Russian: — Я сколько времени бьюсь и ничего не сделал, — говорил он про свой портрет, — а он посмотрел и написал. Вот что значит техника.

[¶3] “That will come,” was the consoling reassurance given him by Golenishtchev, in whose view Vronsky had both talent, and what was most important, culture, giving him a wider outlook on art. Golenishtchev’s faith in Vronsky’s talent was propped up by his own need of Vronsky’s sympathy and approval for his own articles and ideas, and he felt that the praise and support must be mutual.

> Russian: — Это придет, — утешал его Голенищев, в понятии которого Вронский имел и талант и, главное, образование, дающее возвышенный взгляд на искусство. Убеждение Голенищева в таланте Вронского поддерживалось еще и тем, что ему нужно было сочувствие и похвалы Вронского его статьям и мыслям, и он чувствовал, что похвалы и поддержка должны быть взаимны.

[¶4] In another man’s house, and especially in Vronsky’s palazzo, Mihailov was quite a different man from what he was in his studio. He behaved with hostile courtesy, as though he were afraid of coming closer to people he did not respect. He called Vronsky “your excellency,” and notwithstanding Anna’s and Vronsky’s invitations, he would never stay to dinner, nor come except for the sittings. Anna was even more friendly to him than to other people, and was very grateful for her portrait. Vronsky was more than cordial with him, and was obviously interested to know the artist’s opinion of his picture. Golenishtchev never let slip an opportunity of instilling sound ideas about art into Mihailov. But Mihailov remained equally chilly to all of them. Anna was aware from his eyes that he liked looking at her, but he avoided conversation with her. Vronsky’s talk about his painting he met with stubborn silence, and he was as stubbornly silent when he was shown Vronsky’s picture. He was unmistakably bored by Golenishtchev’s conversation, and he did not attempt to oppose him. Altogether Mihailov, with his reserved and disagreeable, as it were, hostile attitude, was quite disliked by them as they got to know him better; and they were glad when the sittings were over, and they were left with a magnificent portrait in their possession, and he gave up coming. Golenishtchev was the first to give expression to an idea that had occurred to all of them, which was that Mihailov was simply jealous of Vronsky.

> Russian: В чужом доме и в особенности в палаццо у Вронского Михайлов был совсем другим человеком, чем у себя в студии. Он был неприязненно почтителен, как бы боясь сближения с людьми, которых он не уважал. Он называл Вронского — ваше сиятельство и никогда, несмотря на приглашения Анны и Вронского, не оставался обедать и не приходил иначе, как для сеансов. Анна была более, чем к другим, ласкова к нему и благодарна за свой портрет. Вронский был с ним более чем учтив и, очевидно, интересовался суждением художника о своей картине. Голенищев не пропускал случая внушать Михайлову настоящие понятия об искусстве. Но Михайлов оставался одинаково холоден ко всем. Анна чувствовала по его взгляду, что он любил смотреть на нее; но он избегал разговоров с нею. На разговоры Вронского о его живописи он упорно молчал и так же упорно молчал, когда ему показали картину Вронского, и, очевидно, тяготился разговорами Голенищева и не возражал ему. Вообще Михайлов своим сдержанным и неприятным, как бы враждебным, отношением очень не понравился им, когда они узнали его ближе. И они рады были, когда сеансы кончились, в руках их остался прекрасный портрет, а он перестал ходить. Голенищев первый высказал мысль, которую все имели, именно, что Михайлов просто завидовал Вронскому.

[¶5] “Not envious, let us say, since he has _talent_; but it annoys him that a wealthy man of the highest society, and a count, too (you know they all detest a title), can, without any particular trouble, do as well, if not better, than he who has devoted all his life to it. And more than all, it’s a question of culture, which he is without.”

> Russian: — Положим, не завидует, потому что у него талант; но ему досадно, что придворный и богатый человек, еще граф (ведь они всё это ненавидят) без особенного труда делает то же, если не лучше, чем он, посвятивший на это всю жизнь. Главное, образование, которого у него нет.

[¶6] Vronsky defended Mihailov, but at the bottom of his heart he believed it, because in his view a man of a different, lower world would be sure to be envious.

> Russian: Вронский защищал Михайлова, но в глубине души он верил этому, потому что, по его понятию, человек другого, низшего мира должен был завидовать.

[¶7] Anna’s portrait—the same subject painted from nature both by him and by Mihailov—ought to have shown Vronsky the difference between him and Mihailov; but he did not see it. Only after Mihailov’s portrait was painted he left off painting his portrait of Anna, deciding that it was now not needed. His picture of mediæval life he went on with. And he himself, and Golenishtchev, and still more Anna, thought it very good, because it was far more like the celebrated pictures they knew than Mihailov’s picture.

> Russian: Портрет Анны, одно и то же и писанное с натуры им и Михайловым, должно бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним и Михайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать свой портрет Анны, решив, что это теперь было излишне. Картину же свою из средневековой жизни он продолжал. И он сам, и Голенищев, и в особенности Анна находили, что она была очень хороша, потому что была гораздо более похожа на знаменитые картины, чем картина Михайлова.

[¶8] Mihailov meanwhile, although Anna’s portrait greatly fascinated him, was even more glad than they were when the sittings were over, and he had no longer to listen to Golenishtchev’s disquisitions upon art, and could forget about Vronsky’s painting. He knew that Vronsky could not be prevented from amusing himself with painting; he knew that he and all dilettanti had a perfect right to paint what they liked, but it was distasteful to him. A man could not be prevented from making himself a big wax doll, and kissing it. But if the man were to come with the doll and sit before a man in love, and begin caressing his doll as the lover caressed the woman he loved, it would be distasteful to the lover. Just such a distasteful sensation was what Mihailov felt at the sight of Vronsky’s painting: he felt it both ludicrous and irritating, both pitiable and offensive.

> Russian: Михайлов между тем, несмотря на то, что портрет Анны очень увлек его, был еще более рад, чем они, когда сеансы кончились и ему не надо было больше слушать толки Голенищева об искусстве и можно забыть про живопись Вронского. Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать что им угодно, но ему было неприятно. Нельзя запретить человеку сделать себе большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой пришел и сел пред влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно. Такое же неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронского; ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.

[¶9] Vronsky’s interest in painting and the Middle Ages did not last long. He had enough taste for painting to be unable to finish his picture. The picture came to a standstill. He was vaguely aware that its defects, inconspicuous at first, would be glaring if he were to go on with it. The same experience befell him as Golenishtchev, who felt that he had nothing to say, and continually deceived himself with the theory that his idea was not yet mature, that he was working it out and collecting materials. This exasperated and tortured Golenishtchev, but Vronsky was incapable of deceiving and torturing himself, and even more incapable of exasperation. With his characteristic decision, without explanation or apology, he simply ceased working at painting.

> Russian: Увлечение Вронского живописью и Средними Веками продолжалось недолго. Он имел настолько вкуса к живописи, что не мог докончить своей картины. Картина остановилась. Он смутно чувствовал, что недостатки ее, мало заметные при начале, будут поразительны, если он будет продолжать. С ним случилось то же, что и с Голенищевым, чувствующим, что ему нечего сказать, и постоянно обманывающим себя тем, что мысль не созрела, что он вынашивает ее и готовит материалы. Но Голенищева это озлобило и измучало, Вронский же не мог обманывать и мучать себя и в особенности озлобляться. Он со свойственною ему решительностью характера, ничего не объясняя и не оправдываясь, перестал заниматься живописью.

[¶10] But without this occupation, the life of Vronsky and of Anna, who wondered at his loss of interest in it, struck them as intolerably tedious in an Italian town. The palazzo suddenly seemed so obtrusively old and dirty, the spots on the curtains, the cracks in the floors, the broken plaster on the cornices became so disagreeably obvious, and the everlasting sameness of Golenishtchev, and the Italian professor and the German traveler became so wearisome, that they had to make some change. They resolved to go to Russia, to the country. In Petersburg Vronsky intended to arrange a partition of the land with his brother, while Anna meant to see her son. The summer they intended to spend on Vronsky’s great family estate.

> Russian: Но без этого занятия жизнь его и Анны, удивлявшейся его разочарованию, показалась ему так скучна в итальянском городе, палаццо вдруг стал так очевидно стар и грязен, так неприятно пригляделись пятна на гардинах, трещины на полах, отбитая штукатурка на карнизах и так скучен стал всё один и тот же Голенищев, итальянский профессор и Немец-путешественник, что надо было переменить жизнь. Они решили ехать в Россию, в деревню. В Петербурге Вронский намеревался сделать раздел с братом, а Анна повидать сына. Лето же они намеревались прожить в большом родовом имении Вронского.