“Thou hast hid these things from the wise and prudent, and hast revealed them unto babes.” So Levin thought about his wife as he talked to her that evening.
«Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным». Так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в этот вечер.
Levin thought of the text, not because he considered himself “wise and prudent.” He did not so consider himself, but he could not help knowing that he had more intellect than his wife and Agafea Mihalovna, and he could not help knowing that when he thought of death, he thought with all the force of his intellect. He knew too that the brains of many great men, whose thoughts he had read, had brooded over death and yet knew not a hundredth part of what his wife and Agafea Mihalovna knew about it. Different as those two women were, Agafea Mihalovna and Katya, as his brother Nikolay had called her, and as Levin particularly liked to call her now, they were quite alike in this. Both knew, without a shade of doubt, what sort of thing life was and what was death, and though neither of them could have answered, and would even not have understood the questions that presented themselves to Levin, both had no doubt of the significance of this event, and were precisely alike in their way of looking at it, which they shared with millions of people. The proof that they knew for a certainty the nature of death lay in the fact that they knew without a second of hesitation how to deal with the dying, and were not frightened of them. Levin and other men like him, though they could have said a great deal about death, obviously did not know this since they were afraid of death, and were absolutely at a loss what to do when people were dying. If Levin had been alone now with his brother Nikolay, he would have looked at him with terror, and with still greater terror waited, and would not have known what else to do.
Левин думал о евангельском изречении не потому, чтоб он считал себя премудрым. Он не считал себя премудрым, но не мог не знать, что он был умнее жены и Агафьи Михайловны, и не мог не знать того, что, когда он думал о смерти, он думал всеми силами души. Он знал тоже, что многие мужские большие умы, мысли которых об этом он читал, думали об этом и не знали одной сотой того, что знала об этом его жена и Агафья Михайловна. Как ни различны были эти две женщины, Агафья Михайловна и Катя, как ее называл брат Николай и как теперь Левину было особенно приятно называть ее, они в этом были совершенно похожи. Обе несомненно знали, что такое была жизнь и что такое была смерть, и хотя никак не могли ответить и не поняли бы даже тех вопросов, которые представлялись Левину, обе не сомневались в значении этого явления и совершенно одинаково, не только между собой, но разделяя этот взгляд с миллионами людей, смотрели на это. Доказательство того, что они знали твердо, что такое была смерть, состояло в том, что они, ни секунды не сомневаясь, знали, как надо действовать с умирающими, и не боялись их. Левин же и другие, хотя и многое могли сказать о смерти, очевидно, не знали, потому что боялись смерти и решительно не знали, что надо делать, когда люди умирают. Если бы Левин был теперь один с братом Николаем, он бы с ужасом смотрел на него и еще с большим ужасом ждал, и больше ничего бы не умел сделать.
More than that, he did not know what to say, how to look, how to move. To talk of outside things seemed to him shocking, impossible, to talk of death and depressing subjects—also impossible. To be silent, also impossible. “If I look at him he will think I am studying him, I am afraid; if I don’t look at him, he’ll think I’m thinking of other things. If I walk on tiptoe, he will be vexed; to tread firmly, I’m ashamed.” Kitty evidently did not think of herself, and had no time to think about herself: she was thinking about him because she knew something, and all went well. She told him about herself even and about her wedding, and smiled and sympathized with him and petted him, and talked of cases of recovery and all went well; so then she must know. The proof that her behavior and Agafea Mihalovna’s was not instinctive, animal, irrational, was that apart from the physical treatment, the relief of suffering, both Agafea Mihalovna and Kitty required for the dying man something else more important than the physical treatment, and something which had nothing in common with physical conditions. Agafea Mihalovna, speaking of the man just dead, had said: “Well, thank God, he took the sacrament and received absolution; God grant each one of us such a death.” Katya in just the same way, besides all her care about linen, bedsores, drink, found time the very first day to persuade the sick man of the necessity of taking the sacrament and receiving absolution.
Мало того, он не знал, что говорить, как смотреть, как ходить. Говорить о постороннем ему казалось оскорбительным, нельзя; говорить о смерти, о мрачном — тоже нельзя. Молчать — тоже нельзя. «Смотреть — он подумает, что я изучаю его, боюсь; не смотреть — он подумает, что я о другом думаю. Ходить на цыпочках — он будет недоволен; на всю ногу — совестно». Кити же, очевидно, не думала и не имела времени думать о себе; она думала о нем, потому что знала что-то, и всё выходило хорошо. Она и про себя рассказывала и про свою свадьбу, и улыбалась, и жалела, и ласкала его, и говорила о случаях выздоровления, и всё выходило хорошо; стало быть, она знала. Доказательством того, что деятельность ее и Агафьи Михайловны была не инстинктивная, животная, неразумная, было то, что, кроме физического ухода, облегчения страданий, и Агафья Михайловна и Кити требовали для умирающего еще чего-то такого, более важного, чем физический уход, и чего-то такого, что не имело ничего общего с условиями физическими. Агафья Михайловна, говоря об умершем старике, сказала: «Что ж, слава Богу, причастили, соборовали, дай Бог каждому так умереть». Катя точно так же, кроме всех забот о белье, пролежнях, питье, в первый же день успела уговорить больного в необходимости причаститься и собороваться.
On getting back from the sick-room to their own two rooms for the night, Levin sat with hanging head not knowing what to do. Not to speak of supper, of preparing for bed, of considering what they were going to do, he could not even talk to his wife; he was ashamed to. Kitty, on the contrary, was more active than usual. She was even livelier than usual. She ordered supper to be brought, herself unpacked their things, and herself helped to make the beds, and did not even forget to sprinkle them with Persian powder. She showed that alertness, that swiftness of reflection which comes out in men before a battle, in conflict, in the dangerous and decisive moments of life—those moments when a man shows once and for all his value, and that all his past has not been wasted but has been a preparation for these moments.
Вернувшись от больного на ночь в свои два нумера, Левин сидел, опустив голову, не зная, что делать. Не говоря уже о том, чтоб ужинать, устраиваться на ночлег, обдумывать, что они будут делать, он даже и говорить с женою не мог: ему совестно было. Кити же, напротив, была деятельнее обыкновенного. Она даже была оживленнее обыкновенного. Она велела принести ужинать, сама разобрала вещи, сама помогла стлать постели и не забыла обсыпать их персидским порошком. В ней было возбуждение и быстрота соображения, которые появляются у мужчин пред сражением, борьбой, в опасные и решительные минуты жизни, те минуты, когда раз навсегда мужчина показывает свою цену и то, что всё прошедшее его было не даром, а приготовлением к этим минутам.
Everything went rapidly in her hands, and before it was twelve o’clock all their things were arranged cleanly and tidily in her rooms, in such a way that the hotel rooms seemed like home: the beds were made, brushes, combs, looking-glasses were put out, table napkins were spread.
Всё дело спорилось у нее, и еще не было двенадцати, как все вещи были разобраны чисто, аккуратно, как-то так особенно, что нумер стал похож на дом, на ее комнаты: постели постланы, щетки, гребни, зеркальца выложены, салфеточки постланы.
Levin felt that it was unpardonable to eat, to sleep, to talk even now, and it seemed to him that every movement he made was unseemly. She arranged the brushes, but she did it all so that there was nothing shocking in it.
Левин находил, что непростительно есть, спать, говорить даже теперь, и чувствовал, что каждое движение его было неприлично. Она же разбирала щеточки, но делала всё это так, что ничего в этом оскорбительного не было.
They could neither of them eat, however, and for a long while they could not sleep, and did not even go to bed.
Есть однако они ничего не могли, и долго не могли заснуть, и даже долго не ложились спать.
“I am very glad I persuaded him to receive extreme unction tomorrow,” she said, sitting in her dressing jacket before her folding looking-glass, combing her soft, fragrant hair with a fine comb. “I have never seen it, but I know, mamma has told me, there are prayers said for recovery.”
— Я очень рада, что уговорила его завтра собороваться, — говорила она, сидя в кофточке пред своим складным зеркалом и расчесывая частым гребнем мягкие душистые волосы. — Я никогда не видала этого, но знаю, мама мне говорила, что тут молитвы об исцелении.
“Do you suppose he can possibly recover?” said Levin, watching a slender tress at the back of her round little head that was continually hidden when she passed the comb through the front.
— Неужели ты думаешь, что он может выздороветь? — сказал Левин, глядя на постоянно закрывавшийся, как только она вперед проводила гребень, узкий ряд назади ее круглой головки.
“I asked the doctor; he said he couldn’t live more than three days. But can they be sure? I’m very glad, anyway, that I persuaded him,” she said, looking askance at her husband through her hair. “Anything is possible,” she added with that peculiar, rather sly expression that was always in her face when she spoke of religion.
— Я спрашивала доктора: он сказал, что он не может жить больше трех дней. Но разве они могут знать? Я всё-таки очень рада, что уговорила его, — сказала она, косясь на мужа из-за волос. — Всё может быть, — прибавила она с тем особенным, несколько хитрым выражением, которое на ее лице всегда бывало, когда она говорила о религии.
Since their conversation about religion when they were engaged neither of them had ever started a discussion of the subject, but she performed all the ceremonies of going to church, saying her prayers, and so on, always with the unvarying conviction that this ought to be so. In spite of his assertion to the contrary, she was firmly persuaded that he was as much a Christian as she, and indeed a far better one; and all that he said about it was simply one of his absurd masculine freaks, just as he would say about her broderie anglaise that good people patch holes, but that she cut them on purpose, and so on.
После их разговора о религии, когда они были еще женихом и невестой, ни он, ни она никогда не затевали разговора об этом, но она исполняла свои обряды посещения церкви, молитвы всегда с одинаковым спокойным сознанием, что это так нужно. Несмотря на его уверения в противном, она была твердо уверена, что он такой же и еще лучше христианин, чем она, и что всё то, что он говорит об этом, есть одна из его смешных мужских выходок, как то, что он говорил про broderie anglaise: будто добрые люди штопают дыры, а она их нарочно вырезывает, и т. п.
“Yes, you see this woman, Marya Nikolaevna, did not know how to manage all this,” said Levin. “And ... I must own I’m very, very glad you came. You are such purity that....” He took her hand and did not kiss it (to kiss her hand in such closeness to death seemed to him improper); he merely squeezed it with a penitent air, looking at her brightening eyes.
— Да, вот эта женщина, Марья Николаевна, не умела устроить всего этого, — сказал Левин. — И... должен признаться, что я очень, очень рад, что ты приехала. Ты такая чистота, что... — Он взял ее руку и не поцеловал (целовать ее руку в этой близости смерти ему казалось непристойным), а только пожал ее с виноватым выражением, глядя в ее просветлевшие глаза.
“It would have been miserable for you to be alone,” she said, and lifting her hands which hid her cheeks flushing with pleasure, twisted her coil of hair on the nape of her neck and pinned it there. “No,” she went on, “she did not know how.... Luckily, I learned a lot at Soden.”
— Тебе бы так мучительно было одному, — сказала она и, подняв высоко руки, которые закрывали ее покрасневшие от удовольствия щеки, свернула на затылке косы и зашпилила их. — Нет, — продолжала она, — она не знала... Я, к счастию, научилась многому в Содене.
“Surely there are not people there so ill?”
— Неужели там такие же были больные?
“What’s so awful to me is that I can’t see him as he was when he was young. You would not believe how charming he was as a youth, but I did not understand him then.”
— Для меня ужасно то, что я не могу не видеть его, каким он был молодым... Ты не поверишь, какой он был прелестный юноша, но я не понимал его тогда.
“I can quite, quite believe it. How I feel that we might have been friends!” she said; and, distressed at what she had said, she looked round at her husband, and tears came into her eyes.
— Очень, очень верю. Как я чувствую, мы бы дружны были с ним, — сказала она и испугалась за то, что сказала, оглянулась на мужа, и слезы выступили ей на глаза.
“Yes, might have been,” he said mournfully. “He’s just one of those people of whom they say they’re not for this world.”
— Да, были бы, — сказал он грустно. — Вот именно один из тех людей, о которых говорят, что они не для этого мира.
“But we have many days before us; we must go to bed,” said Kitty, glancing at her tiny watch.
— Однако нам много предстоит дней, надо ложиться, — оказала Кити, взглянув на свои крошечные часы.