---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 146 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 146. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 146. Part Five · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/146/#p-N

[¶0] Alexey Alexandrovitch had forgotten the Countess Lidia Ivanovna, but she had not forgotten him. At the bitterest moment of his lonely despair she came to him, and without waiting to be announced, walked straight into his study. She found him as he was sitting with his head in both hands.

> Russian: Алексей Александрович забыл о графине Лидии Ивановне, но она не забыла его. В эту самую тяжелую минуту одинокого отчаяния она приехала к нему и без доклада вошла в его кабинет. Она застала его в том же положении, в котором он сидел, опершись головой на обе руки.

[¶1] “_J’ai forcé la consigne_,” she said, walking in with rapid steps and breathing hard with excitement and rapid exercise. “I have heard all! Alexey Alexandrovitch! Dear friend!” she went on, warmly squeezing his hand in both of hers and gazing with her fine pensive eyes into his.

> Russian: — J’ai forcé la consigne, — сказала она, входя быстрыми шагами и тяжело дыша от волнения и быстрого движения. — Я всё слышала! Алексей Александрович! Друг мой! — продолжала она, крепко обеими руками пожимая его руку и глядя ему в глаза своими прекрасными задумчивыми глазами.

[¶2] Alexey Alexandrovitch, frowning, got up, and disengaging his hand, moved her a chair.

> Russian: Алексей Александрович хмурясь привстал и, выпростав от нее руку, подвинул ей стул.

[¶3] “Won’t you sit down, countess? I’m seeing no one because I’m unwell, countess,” he said, and his lips twitched.

> Russian: — Не угодно ли, графиня? Я не принимаю, потому что я болен, графиня, — сказал он, и губы его задрожали.

[¶4] “Dear friend!” repeated Countess Lidia Ivanovna, never taking her eyes off his, and suddenly her eyebrows rose at the inner corners, describing a triangle on her forehead, her ugly yellow face became still uglier, but Alexey Alexandrovitch felt that she was sorry for him and was preparing to cry. And he too was softened; he snatched her plump hand and proceeded to kiss it.

> Russian: — Друг мой! — повторила графиня Лидия Ивановна, не спуская с него глаз, и вдруг брови ее поднялись внутренними сторонами, образуя треугольник на лбу; некрасивое желтое лицо ее стало еще некрасивее; но Алексей Александрович почувствовал, что она жалеет его и готова плакать. И на него нашло умиление: он схватил ее пухлую руку и стал целовать ее.

[¶5] “Dear friend!” she said in a voice breaking with emotion. “You ought not to give way to grief. Your sorrow is a great one, but you ought to find consolation.”

> Russian: — Друг мой! — сказала она прерывающимся от волнения голосом. — Вы не должны отдаваться горю. Горе ваше велико, но вы должны найти утешение.

[¶6] “I am crushed, I am annihilated, I am no longer a man!” said Alexey Alexandrovitch, letting go her hand, but still gazing into her brimming eyes. “My position is so awful because I can find nowhere, I cannot find within me strength to support me.”

> Russian: — Я разбит, я убит, я не человек более! — сказал Алексей Александрович, выпуская ее руку, но продолжая глядеть в ее наполненные слезами глаза. — Положение мое тем ужасно, что я не нахожу нигде, в самом себе не нахожу точки опоры.

[¶7] “You will find support; seek it—not in me, though I beseech you to believe in my friendship,” she said, with a sigh. “Our support is love, that love that He has vouchsafed us. His burden is light,” she said, with the look of ecstasy Alexey Alexandrovitch knew so well. “He will be your support and your succor.”

> Russian: — Вы найдете опору, ищите ее не во мне, хотя я прошу вас верить в мою дружбу, — сказала она со вздохом. — Опора наша есть любовь, та любовь, которую Он завещал нам. Бремя Его легко, — сказала она с тем восторженным взглядом, который так знал Алексей Александрович. — Он поддержит вас и поможет вам.

[¶8] Although there was in these words a flavor of that sentimental emotion at her own lofty feelings, and that new mystical fervor which had lately gained ground in Petersburg, and which seemed to Alexey Alexandrovitch disproportionate, still it was pleasant to him to hear this now.

> Russian: Несмотря на то, что в этих словах было то умиление пред своими высокими чувствами и было то, казавшееся Алексею Александровичу излишним, новое, восторженное, недавно распространившееся в Петербурге мистическое настроение, Алексею Александровичу приятно было это слышать теперь.

[¶9] “I am weak. I am crushed. I foresaw nothing, and now I understand nothing.”

> Russian: — Я слаб. Я уничтожен. Я ничего не предвидел и теперь ничего не понимаю.

[¶10] “Dear friend,” repeated Lidia Ivanovna.

> Russian: — Друг мой, — повторяла Лидия Ивановна.

[¶11] “It’s not the loss of what I have not now, it’s not that!” pursued Alexey Alexandrovitch. “I do not grieve for that. But I cannot help feeling humiliated before other people for the position I am placed in. It is wrong, but I can’t help it, I can’t help it.”

> Russian: — Не потеря того, чего нет теперь, не это, — продолжал Алексей Александрович. — Я не жалею. Но я не могу не стыдиться пред людьми за то положение, в котором нахожусь. Это дурно, но я не могу, я не могу.

[¶12] “Not you it was performed that noble act of forgiveness, at which I was moved to ecstasy, and everyone else too, but He, working within your heart,” said Countess Lidia Ivanovna, raising her eyes rapturously, “and so you cannot be ashamed of your act.”

> Russian: — Не вы совершили тот высокий поступок прощения, которым я восхищаюсь и все, но Он, обитая в вашем сердце, — сказала графиня Лидия Ивановна, восторженно поднимая глаза, — и потому вы не можете стыдиться своего поступка.

[¶13] Alexey Alexandrovitch knitted his brows, and crooking his hands, he cracked his fingers.

> Russian: Алексей Александрович нахмурился и, загнув руки, стал трещать пальцами.

[¶14] “One must know all the facts,” he said in his thin voice. “A man’s strength has its limits, countess, and I have reached my limits. The whole day I have had to be making arrangements, arrangements about household matters arising” (he emphasized the word _arising_) “from my new, solitary position. The servants, the governess, the accounts.... These pinpricks have stabbed me to the heart, and I have not the strength to bear it. At dinner ... yesterday, I was almost getting up from the dinner-table. I could not bear the way my son looked at me. He did not ask me the meaning of it all, but he wanted to ask, and I could not bear the look in his eyes. He was afraid to look at me, but that is not all....” Alexey Alexandrovitch would have referred to the bill that had been brought him, but his voice shook, and he stopped. That bill on blue paper, for a hat and ribbons, he could not recall without a rush of self-pity.

> Russian: — Надо знать все подробности, — сказал он тонким голосом. — Силы человека имеют пределы, графиня, и я нашел предел своих. Целый день нынче я должен был делать распоряжения, распоряжения по дому, вытекавшие (он налег на слово вытекавшие) из моего нового, одинокого положения. Прислуга, гувернантка, счеты... Этот мелкий огонь сжег меня, я не в силах был выдержать. За обедом... я вчера едва не ушел от обеда. Я не мог перенести того, как сын мой смотрел на меня. Он не спрашивал меня о значении всего этого, но он хотел спросить, и я не мог выдержать этого взгляда. Он боялся смотреть на меня, но этого мало... Алексей Александрович хотел упомянуть про счет, который принесли ему, но голос его задрожал, и он остановился. Про этот счет, на синей бумаге, за шляпку, ленты, он не мог вспомнить без жалости к самому себе.

[¶15] “I understand, dear friend,” said Lidia Ivanovna. “I understand it all. Succor and comfort you will find not in me, though I have come only to aid you if I can. If I could take from off you all these petty, humiliating cares ... I understand that a woman’s word, a woman’s superintendence is needed. You will intrust it to me?”

> Russian: — Я понимаю, друг мой, — сказала графиня Лидия Ивановна. — Я всё понимаю. Помощь и утешение вы найдете не во мне, но я всё-таки приехала только затем, чтобы помочь вам, если могу. Если б я могла снять с вас все эти мелкие унижающие заботы... Я понимаю, что нужно женское слово, женское распоряжение. Вы поручаете мне?

[¶16] Silently and gratefully Alexey Alexandrovitch pressed her hand.

> Russian: Алексей Александрович молча и благодарно пожал ее руку.

[¶17] “Together we will take care of Seryozha. Practical affairs are not my strong point. But I will set to work. I will be your housekeeper. Don’t thank me. I do it not from myself....”

> Russian: — Мы вместе займемся Сережей. Я не сильна в практических делах. Но я возьмусь, я буду ваша экономка. Не благодарите меня. Я делаю это не сама...

[¶18] “I cannot help thanking you.”

> Russian: — Я не могу не благодарить.

[¶19] “But, dear friend, do not give way to the feeling of which you spoke—being ashamed of what is the Christian’s highest glory: _he who humbles himself shall be exalted_. And you cannot thank me. You must thank Him, and pray to Him for succor. In Him alone we find peace, consolation, salvation, and love,” she said, and turning her eyes heavenwards, she began praying, as Alexey Alexandrovitch gathered from her silence.

> Russian: — Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству, о котором вы говорили — стыдиться того, что есть высшая высота христианина: кто унижает себя, тот возвысится. И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и любовь, — сказала она и, подняв глаза к небу, начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.

[¶20] Alexey Alexandrovitch listened to her now, and those expressions which had seemed to him, if not distasteful, at least exaggerated, now seemed to him natural and consolatory. Alexey Alexandrovitch had disliked this new enthusiastic fervor. He was a believer, who was interested in religion primarily in its political aspect, and the new doctrine which ventured upon several new interpretations, just because it paved the way to discussion and analysis, was in principle disagreeable to him. He had hitherto taken up a cold and even antagonistic attitude to this new doctrine, and with Countess Lidia Ivanovna, who had been carried away by it, he had never argued, but by silence had assiduously parried her attempts to provoke him into argument. Now for the first time he heard her words with pleasure, and did not inwardly oppose them.

> Russian: Алексей Александрович слушал ее теперь, и те выражения, которые прежде не то что были неприятны ему, а казались излишними, теперь показались естественны и утешительны. Алексей Александрович не любил этот новый восторженный дух. Он был верующий человек, интересовавшийся религией преимущественно в политическом смысле, а новое учение, позволявшее себе некоторые новые толкования, потому именно, что оно открывало двери спору и анализу, по принципу было неприятно ему. Он прежде относился холодно и даже враждебно к этому новому учению и с графиней Лидией Ивановной, увлекавшеюся им, никогда не спорил, а старательно обходил молчанием ее вызовы. Теперь же в первый раз он слушал ее слова с удовольствием и внутренно не возражал им.

[¶21] “I am very, very grateful to you, both for your deeds and for your words,” he said, when she had finished praying.

> Russian: — Я очень, очень благодарен вам и за дела и за слова ваши,— сказал он, когда она кончила молиться.

[¶22] Countess Lidia Ivanovna once more pressed both her friend’s hands.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна еще раз пожала обе руки своего друга.

[¶23] “Now I will enter upon my duties,” she said with a smile after a pause, as she wiped away the traces of tears. “I am going to Seryozha. Only in the last extremity shall I apply to you.” And she got up and went out.

> Russian: — Теперь я приступаю к делу, — сказала она с улыбкой, помолчав и отирая с лица остатки слез. — Я иду к Сереже. Только в крайнем случае я обращусь к вам. — И она встала и вышла.

[¶24] Countess Lidia Ivanovna went into Seryozha’s part of the house, and dropping tears on the scared child’s cheeks, she told him that his father was a saint and his mother was dead.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что отец его святой и что мать его умерла.

[¶25] Countess Lidia Ivanovna kept her promise. She did actually take upon herself the care of the organization and management of Alexey Alexandrovitch’s household. But she had not overstated the case when saying that practical affairs were not her strong point. All her arrangements had to be modified because they could not be carried out, and they were modified by Korney, Alexey Alexandrovitch’s valet, who, though no one was aware of the fact, now managed Karenin’s household, and quietly and discreetly reported to his master while he was dressing all it was necessary for him to know. But Lidia Ivanovna’s help was none the less real; she gave Alexey Alexandrovitch moral support in the consciousness of her love and respect for him, and still more, as it was soothing to her to believe, in that she almost turned him to Christianity—that is, from an indifferent and apathetic believer she turned him into an ardent and steadfast adherent of the new interpretation of Christian doctrine, which had been gaining ground of late in Petersburg. It was easy for Alexey Alexandrovitch to believe in this teaching. Alexey Alexandrovitch, like Lidia Ivanovna indeed, and others who shared their views, was completely devoid of vividness of imagination, that spiritual faculty in virtue of which the conceptions evoked by the imagination become so vivid that they must needs be in harmony with other conceptions, and with actual fact. He saw nothing impossible and inconceivable in the idea that death, though existing for unbelievers, did not exist for him, and that, as he was possessed of the most perfect faith, of the measure of which he was himself the judge, therefore there was no sin in his soul, and he was experiencing complete salvation here on earth.

> Russian: Графиня Лидия Ивановна исполнила свое обещание. Она действительно взяла на себя все заботы по устройству и ведению дома Алексея Александровича. Но она не преувеличивала, говоря, что она не сильна в практических делах. Все ее распоряжения надо было изменять, так как они были неисполнимы, и изменялись они Корнеем, камердинером Алексея Александровича, который незаметно для всех повел теперь весь дом Каренина и спокойно и осторожно во время одеванья барина докладывал ему, что было нужно. Но помощь Лидии Ивановны всё-таки была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в сознании ее любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно было думать, она почти обратила его в христианство, то есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге. Алексею Александровичу легко было убедиться в этом. Алексей Александрович, так же как и Лидия Ивановна и другие люди, разделявшие их воззрения, был вовсе лишен глубины воображения, той душевной способности, благодаря которой представления, вызываемые воображением, становятся так действительны, что требуют соответствия с другими представлениями и с действительностью. Он не видел ничего невозможного и несообразного в представлении о том, что смерть, существующая для неверующих, для него не существует, и что так как он обладает полнейшею верой, судьей меры которой он сам, то и греха уже нет в его душе, и он испытывает здесь на земле уже полное спасение.

[¶26] It is true that the erroneousness and shallowness of this conception of his faith was dimly perceptible to Alexey Alexandrovitch, and he knew that when, without the slightest idea that his forgiveness was the action of a higher power, he had surrendered directly to the feeling of forgiveness, he had felt more happiness than now when he was thinking every instant that Christ was in his heart, and that in signing official papers he was doing His will. But for Alexey Alexandrovitch it was a necessity to think in that way; it was such a necessity for him in his humiliation to have some elevated standpoint, however imaginary, from which, looked down upon by all, he could look down on others, that he clung, as to his one salvation, to his delusion of salvation.

> Russian: Правда, что легкость и ошибочность этого представления о своей вере смутно чувствовалась Алексею Александровичу, и он знал, что когда он, вовсе не думая о том, что его прощение есть действие высшей силы, отдался этому непосредственному чувству, он испытал больше счастья, чем когда он, как теперь, каждую минуту думал, что в его душе живет Христос и что, подписывая бумаги, он исполняет Его волю; но для Алексея Александровича было необходимо так думать, ему было так необходимо в его унижении иметь ту, хотя бы и выдуманную, высоту, с которой он, презираемый всеми, мог бы презирать других, что он держался, как за спасение, за свое мнимое спасение.