The Countess Lidia Ivanovna had, as a very young and sentimental girl, been married to a wealthy man of high rank, an extremely good-natured, jovial, and extremely dissipated rake. Two months after marriage her husband abandoned her, and her impassioned protestations of affection he met with a sarcasm and even hostility that people knowing the count’s good heart, and seeing no defects in the sentimental Lidia, were at a loss to explain. Though they were divorced and lived apart, yet whenever the husband met the wife, he invariably behaved to her with the same malignant irony, the cause of which was incomprehensible.
Графиня Лидия Ивановна очень молодою восторженною девушкой была выдана замуж за богатого, знатного, добродушнейшего и распутнейшего весельчака. На второй месяц муж бросил ее и на восторженные ее уверения в нежности отвечал только насмешкой и даже враждебностью, которую люди, знавшие и доброе сердце графа и не видевшие никаких недостатков в восторженной Лидии, никак не могли объяснить себе. С тех пор, хотя они не были в разводе, они жили врозь, и когда муж встречался с женою, то всегда относился к ней с неизменною ядовитою насмешкой, причину которой нельзя было понять.
Countess Lidia Ivanovna had long given up being in love with her husband, but from that time she had never given up being in love with someone. She was in love with several people at once, both men and women; she had been in love with almost everyone who had been particularly distinguished in any way. She was in love with all the new princes and princesses who married into the imperial family; she had been in love with a high dignitary of the Church, a vicar, and a parish priest; she had been in love with a journalist, three Slavophiles, with Komissarov, with a minister, a doctor, an English missionary and Karenin. All these passions constantly waning or growing more ardent, did not prevent her from keeping up the most extended and complicated relations with the court and fashionable society. But from the time that after Karenin’s trouble she took him under her special protection, from the time that she set to work in Karenin’s household looking after his welfare, she felt that all her other attachments were not the real thing, and that she was now genuinely in love, and with no one but Karenin. The feeling she now experienced for him seemed to her stronger than any of her former feelings. Analyzing her feeling, and comparing it with former passions, she distinctly perceived that she would not have been in love with Komissarov if he had not saved the life of the Tsar, that she would not have been in love with Ristitch-Kudzhitsky if there had been no Slavonic question, but that she loved Karenin for himself, for his lofty, uncomprehended soul, for the sweet—to her—high notes of his voice, for his drawling intonation, his weary eyes, his character, and his soft white hands with their swollen veins. She was not simply overjoyed at meeting him, but she sought in his face signs of the impression she was making on him. She tried to please him, not by her words only, but in her whole person. For his sake it was that she now lavished more care on her dress than before. She caught herself in reveries on what might have been, if she had not been married and he had been free. She blushed with emotion when he came into the room, she could not repress a smile of rapture when he said anything amiable to her.
Графиня Лидия Ивановна давно уже перестала быть влюбленною в мужа, но никогда с тех пор не переставала быть влюбленною в кого-нибудь. Она бывала влюблена в нескольких вдруг, и в мужчин и в женщин; она бывала влюблена во всех почти людей, чем-нибудь особенно выдающихся. Она была влюблена во всех новых принцесс и принцев, вступавших в родство с Царскою фамилией, была влюблена в одного митрополита, одного викарного и одного священника. Была влюблена в одного журналиста, в трех славян, в Комисарова; в одного министра, одного доктора, одного английского миссионера и в Каренина. Все эти любви, то ослабевая, то усиливаясь, не мешали ей в ведении самых распространенных и сложных придворных и светских отношений. Но с тех пор как она, после несчастия, постигшего Каренина, взяла его под свое особенное покровительство, с тех пор как она потрудилась в доме Каренина, заботясь о его благосостоянии, она почувствовала, что все остальные любви не настоящие, а что она истинно влюблена теперь в одного Каренина. Чувство, которое она теперь испытывала к нему, казалось ей сильнее всех прежних чувств. Анализуя свое чувство и сравнивая его с прежними, она ясно видела, что не была бы влюблена в Комисарова, если б он не спас жизни Государя, не была бы влюблена в Ристич-Куджицкого, если бы не было Славянского вопроса, но что Каренина она любила за него самого, за его высокую непонятую душу, за милый для нее тонкий звук его голоса с его протяжными интонациями, за его усталый взгляд, за его характер и мягкие белые руки с напухшими жилами. Она не только радовалась встрече с ним, но она искала на его лице признаков того впечатления, которое она производила на него. Она хотела нравиться ему не только речами, но и всею своею особою. Она для него занималась теперь своим туалетом больше, чем когда-нибудь прежде. Она заставала себя на мечтаниях о том, что было бы, если б она не была замужем и он был бы свободен. Она краснела от волнения, когда он входил в комнату, она не могла удержать улыбку восторга, когда он говорил ей приятное.
For several days now Countess Lidia Ivanovna had been in a state of intense excitement. She had learned that Anna and Vronsky were in Petersburg. Alexey Alexandrovitch must be saved from seeing her, he must be saved even from the torturing knowledge that that awful woman was in the same town with him, and that he might meet her any minute.
Уже несколько дней графиня Лидия Ивановна находилась в сильнейшем волнении. Она узнала, что Анна с Вронским в Петербурге. Надо было спасти Алексея Александровича от свидания с нею, надо было спасти его даже от мучительного знания того, что эта ужасная женщина находится в одном городе с ним и что он каждую минуту может встретить ее.
Lidia Ivanovna made inquiries through her friends as to what those infamous people, as she called Anna and Vronsky, intended doing, and she endeavored so to guide every movement of her friend during those days that he could not come across them. The young adjutant, an acquaintance of Vronsky, through whom she obtained her information, and who hoped through Countess Lidia Ivanovna to obtain a concession, told her that they had finished their business and were going away next day. Lidia Ivanovna had already begun to calm down, when the next morning a note was brought her, the handwriting of which she recognized with horror. It was the handwriting of Anna Karenina. The envelope was of paper as thick as bark; on the oblong yellow paper there was a huge monogram, and the letter smelt of agreeable scent.
Лидия Ивановна через своих знакомых разведывала о том, что намерены делать эти отвратительные люди, как она называла Анну с Вронским, и старалась руководить в эти дни всеми движениями своего друга, чтоб он не мог встретить их. Молодой адъютант, приятель Вронского, через которого она получала сведения и который через графиню Лидию Ивановну надеялся получить концессию, сказал ей, что они кончили свои дела и уезжают на другой день. Лидия Ивановна уже стала успокоиваться, как на другое же утро ей принесли записку, почерк которой она с ужасом узнала. Это был почерк Анны Карениной. Конверт был из толстой, как лубок, бумаги; на продолговатой желтой бумаге была огромная монограмма, и от письма пахло прекрасно.
“Who brought it?”
— Кто принес?
“A commissionaire from the hotel.”
— Комиссионер из гостиницы.
It was some time before Countess Lidia Ivanovna could sit down to read the letter. Her excitement brought on an attack of asthma, to which she was subject. When she had recovered her composure, she read the following letter in French:
Графиня Лидия Ивановна долго не могла сесть, чтобы прочесть письмо. У ней от волнения сделался припадок одышки, которой она была подвержена. Когда она успокоилась, она прочла следующее французское письмо.
“Madame la Comtesse, “The Christian feelings with which your heart is filled give me the, I feel, unpardonable boldness to write to you. I am miserable at being separated from my son. I entreat permission to see him once before my departure. Forgive me for recalling myself to your memory. I apply to you and not to Alexey Alexandrovitch, simply because I do not wish to cause that generous man to suffer in remembering me. Knowing your friendship for him, I know you will understand me. Could you send Seryozha to me, or should I come to the house at some fixed hour, or will you let me know when and where I could see him away from home? I do not anticipate a refusal, knowing the magnanimity of him with whom it rests. You cannot conceive the craving I have to see him, and so cannot conceive the gratitude your help will arouse in me.
«Madame la Comtesse, — Христианские чувства, которые наполняют ваше сердце, дают мне, я чувствую, непростительную смелость писать вам. Я несчастна от разлуки с сыном. Я умоляю о позволении видеть его один раз пред моим отъездом. Простите меня, что я напоминаю вам о себе. Я обращаюсь к вам, а не к Алексею Александровичу только потому, что не хочу заставить страдать этого великодушного человека воспоминанием о себе. Зная вашу дружбу к нему, вы поймете меня. Пришлете ли вы Сережу ко мне, или мне приехать в дом в известный, назначенный час, или вы мне дадите знать, когда и где я могу его видеть вне дома? Я не предполагаю отказа, зная великодушие того, от кого оно зависит. Вы не можете себе представить ту жажду его видеть, которую я испытываю, и потому не можете представить ту благодарность, которую во мне возбудит ваша помощь.
Everything in this letter exasperated Countess Lidia Ivanovna: its contents and the allusion to magnanimity, and especially its free and easy—as she considered—tone.
Всё в этом письме раздражило графиню Лидию Ивановну: и содержание, и намек на великодушие, и в особенности развязный, как ей показалось, тон.
“Say that there is no answer,” said Countess Lidia Ivanovna, and immediately opening her blotting-book, she wrote to Alexey Alexandrovitch that she hoped to see him at one o’clock at the levee.
— Скажи, что ответа не будет, — сказала графиня Лидия Ивановна и тотчас, открыв бювар, написала Алексею Александровичу, что надеется видеть его в первом часу на поздравлении во дворце.
“I must talk with you of a grave and painful subject. There we will arrange where to meet. Best of all at my house, where I will order tea as you like it. Urgent. He lays the cross, but He gives the strength to bear it,” she added, so as to give him some slight preparation. Countess Lidia Ivanovna usually wrote some two or three letters a day to Alexey Alexandrovitch. She enjoyed that form of communication, which gave opportunity for a refinement and air of mystery not afforded by their personal interviews.
«Мне нужно переговорить с вами о важном и грустном деле. Там мы условимся, где. Лучше всего у меня, где я велю приготовить ваш чай. Необходимо. Он налагает крест, но Он дает и силы», прибавила она, чтобы хоть немного приготовить его. Графиня Лидия Ивановна писала обыкновенно по две и по три записки в день Алексею Александровичу. Она любила этот процесс сообщения с ним, имеющий в себе элегантность и таинственность, каких не доставало в ее личных сношениях.