---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 154 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 154. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 154. Part Five · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/154/#p-N

[¶0] Meanwhile Vassily Lukitch had not at first understood who this lady was, and had learned from their conversation that it was no other person than the mother who had left her husband, and whom he had not seen, as he had entered the house after her departure. He was in doubt whether to go in or not, or whether to communicate with Alexey Alexandrovitch. Reflecting finally that his duty was to get Seryozha up at the hour fixed, and that it was therefore not his business to consider who was there, the mother or anyone else, but simply to do his duty, he finished dressing, went to the door and opened it.

> Russian: Василий Лукич между тем, не понимавший сначала, кто была эта дама, и узнав из разговора, что это была та самая мать, которая бросила мужа и которую он не знал, так как поступил в дом уже после нее, был в сомнении, войти ли ему или нет, или сообщить Алексею Александровичу. Сообразив наконец то, что его обязанность состоит в том, чтобы поднимать Сережу в определенный час и что поэтому ему нечего разбирать, кто там сидит, мать или другой кто, а нужно исполнять свою обязанность, он оделся, подошел к двери и отворил ее.

[¶1] But the embraces of the mother and child, the sound of their voices, and what they were saying, made him change his mind. He shook his head, and with a sigh he closed the door. “I’ll wait another ten minutes,” he said to himself, clearing his throat and wiping away tears.

> Russian: Но ласки матери и сына, звуки их голосов и то, что они говорили, — всё это заставило его изменить намерение. Он покачал головой и, вздохнув, затворил дверь. «Подожду еще десять минут», сказал он себе, откашливаясь и утирая слезы.

[¶2] Among the servants of the household there was intense excitement all this time. All had heard that their mistress had come, and that Kapitonitch had let her in, and that she was even now in the nursery, and that their master always went in person to the nursery at nine o’clock, and everyone fully comprehended that it was impossible for the husband and wife to meet, and that they must prevent it. Korney, the valet, going down to the hall-porter’s room, asked who had let her in, and how it was he had done so, and ascertaining that Kapitonitch had admitted her and shown her up, he gave the old man a talking-to. The hall-porter was doggedly silent, but when Korney told him he ought to be sent away, Kapitonitch darted up to him, and waving his hands in Korney’s face, began:

> Russian: Между прислугой дома в это же время происходило сильное волнение. Все узнали, что приехала барыня, и что Капитоныч пустил ее, и что она теперь в детской, а между тем барин всегда в девятом часу сам заходит в детскую, и все понимали, что встреча супругов невозможна и что надо помешать ей. Корней, камердинер, сойдя в швейцарскую, спрашивал, кто и как пропустил ее, и, узнав, что Капитоныч принял и проводил ее, выговаривал старику. Швейцар упорно молчал, но когда Корней сказал ему, что за это его согнать следует, Капитоныч подскочил к нему и, замахав руками пред лицом Корнея, заговорил:

[¶3] “Oh yes, to be sure you’d not have let her in! After ten years’ service, and never a word but of kindness, and there you’d up and say, ‘Be off, go along, get away with you!’ Oh yes, you’re a shrewd one at politics, I dare say! You don’t need to be taught how to swindle the master, and to filch fur coats!”

> Russian: — Да, вот ты бы не впустил! Десять лет служил да кроме милости ничего не видал, да ты бы пошел теперь да и сказал: пожалуйте, мол, вон! Ты политику-то тонко понимаешь! Так- то! Ты бы про себя помнил, как барина обирать, да енотовые шубы таскать!

[¶4] “Soldier!” said Korney contemptuously, and he turned to the nurse who was coming in. “Here, what do you think, Marya Efimovna: he let her in without a word to anyone,” Korney said addressing her. “Alexey Alexandrovitch will be down immediately—and go into the nursery!”

> Russian: — Солдат! — презрительно сказал Корней и повернулся ко входившей няне. — Вот судите, Марья Ефимовна: впустил, никому не сказал, — обратился к ней Корней. — Алексей Александрович сейчас выйдут, пойдут в детскую.

[¶5] “A pretty business, a pretty business!” said the nurse. “You, Korney Vassilievitch, you’d best keep him some way or other, the master, while I’ll run and get her away somehow. A pretty business!”

> Russian: — Дела, дела! — говорила няня. — Вы бы, Корней Васильевич, как-нибудь задержали его, барина-то, а я побегу, как-нибудь ее уведу. Дела, дела!

[¶6] When the nurse went into the nursery, Seryozha was telling his mother how he and Nadinka had had a fall in sledging downhill, and had turned over three times. She was listening to the sound of his voice, watching his face and the play of expression on it, touching his hand, but she did not follow what he was saying. She must go, she must leave him,—this was the only thing she was thinking and feeling. She heard the steps of Vassily Lukitch coming up to the door and coughing; she heard, too, the steps of the nurse as she came near; but she sat like one turned to stone, incapable of beginning to speak or to get up.

> Russian: Когда няня вошла в детскую, Сережа рассказывал матери о том, как они упали вместе с Наденькой, покатившись с горы, и три раза перекувырнулись. Она слушала звуки его голоса, видела его лицо и игру выражения, ощущала его руку, но не понимала того, что он говорил. Надо было уходить, надо было оставить его, — только одно это и думала и чувствовала она. Она слышала и шаги Василия Лукича, подходившего к двери и кашлявшего, слышала и шаги подходившей няни; но сидела, как окаменелая, не в силах ни начать говорить, ни встать.

[¶7] “Mistress, darling!” began the nurse, going up to Anna and kissing her hands and shoulders. “God has brought joy indeed to our boy on his birthday. You aren’t changed one bit.”

> Russian: — Барыня, голубушка! — заговорила няня, подходя к Анне и целуя ее руки и плечи. — Вот Бог привел радость нашему новорожденному. Ничего-то вы не переменились.

[¶8] “Oh, nurse dear, I didn’t know you were in the house,” said Anna, rousing herself for a moment.

> Russian: — Ах, няня, милая, я не знала, что вы в доме, — на минуту очнувшись, сказала Анна.

[¶9] “I’m not living here, I’m living with my daughter. I came for the birthday, Anna Arkadyevna, darling!”

> Russian: — Я не живу, я с дочерью живу, я поздравить пришла, Анна Аркадьевна, голубушка!

[¶10] The nurse suddenly burst into tears, and began kissing her hand again.

> Russian: Няня вдруг заплакала и опять стала целовать ее руку.

[¶11] Seryozha, with radiant eyes and smiles, holding his mother by one hand and his nurse by the other, pattered on the rug with his fat little bare feet. The tenderness shown by his beloved nurse to his mother threw him into an ecstasy.

> Russian: Сережа, сияя глазами и улыбкой и держась одною рукой за мать, другою за няню, топотал по ковру жирными голыми ножками. Нежность любимой няни к матери приводила его в восхищенье.

[¶12] “Mother! She often comes to see me, and when she comes....” he was beginning, but he stopped, noticing that the nurse was saying something in a whisper to his mother, and that in his mother’s face there was a look of dread and something like shame, which was so strangely unbecoming to her.

> Russian: — Мама! Она часто ходит ко мне, и когда придет... — начал было он, но остановился, заметив, что няня шопотом что- то сказала матери и что на лице матери выразились испуг и что-то похожее на стыд, что так не шло к матери.

[¶13] She went up to him.

> Russian: Она подошла к нему.

[¶14] “My sweet!” she said.

> Russian: — Милый мой! — сказала она.

[¶15] She could not say _good-bye_, but the expression on her face said it, and he understood. “Darling, darling Kootik!” she used the name by which she had called him when he was little, “you won’t forget me? You....” but she could not say more.

> Russian: Она не могла сказать прощай, но выражение ее лица сказало это, и он понял. — Милый, милый Кутик! — проговорила она имя, которым звала его маленьким, — ты не забудешь меня? Ты... — но больше она не могла говорить.

[¶16] How often afterwards she thought of words she might have said. But now she did not know how to say it, and could say nothing. But Seryozha knew all she wanted to say to him. He understood that she was unhappy and loved him. He understood even what the nurse had whispered. He had caught the words “always at nine o’clock,” and he knew that this was said of his father, and that his father and mother could not meet. That he understood, but one thing he could not understand—why there should be a look of dread and shame in her face?... She was not in fault, but she was afraid of him and ashamed of something. He would have liked to put a question that would have set at rest this doubt, but he did not dare; he saw that she was miserable, and he felt for her. Silently he pressed close to her and whispered, “Don’t go yet. He won’t come just yet.”

> Russian: Сколько потом она придумывала слов, которые она могла сказать ему! А теперь она ничего не умела и не могла сказать. Но Сережа понял всё, что она хотела сказать ему. Он понял, что она была несчастлива и любила его. Он понял даже то, что шопотом говорила няня. Он слышал слова: «всегда в девятом часу», и он понял, что это говорилось про отца и что матери с отцом нельзя встречаться. Это он понимал, но одного он не мог понять: почему на ее лице показались испуг и стыд?.. Она не виновата, а боится его и стыдится чего-то. Он хотел сделать вопрос, который разъяснил бы ему это сомнение, но не смел этого сделать: он видел, что она страдает, и ему было жаль ее. Он молча прижался к ней и шопотом сказал: — Еще не уходи. Он не скоро придет.

[¶17] The mother held him away from her to see what he was thinking, what to say to him, and in his frightened face she read not only that he was speaking of his father, but, as it were, asking her what he ought to think about his father.

> Russian: Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит, и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об отце думать.

[¶18] “Seryozha, my darling,” she said, “love him; he’s better and kinder than I am, and I have done him wrong. When you grow up you will judge.”

> Russian: — Сережа, друг мой, — сказала она, — люби его, он лучше и добрее меня, и я пред ним виновата. Когда ты вырастешь, ты рассудишь.

[¶19] “There’s no one better than you!...” he cried in despair through his tears, and, clutching her by the shoulders, he began squeezing her with all his force to him, his arms trembling with the strain.

> Russian: — Лучше тебя нет!.. — с отчаянием закричал он сквозь слезы и, схватив ее за плечи, изо всех сил стал прижимать ее к себе дрожащими от напряжения руками.

[¶20] “My sweet, my little one!” said Anna, and she cried as weakly and childishly as he.

> Russian: — Душечка, маленький мой! — проговорила Анна и заплакала так же слабо, по-детски, как плакал он.

[¶21] At that moment the door opened. Vassily Lukitch came in. At the other door there was the sound of steps, and the nurse in a scared whisper said, “He’s coming,” and gave Anna her hat.

> Russian: В это время дверь отворилась, вошел Василий Лукич. У другой двери послышались шаги, и няня испуганным шопотом сказала «идет» и подала шляпу Анне.

[¶22] Seryozha sank onto the bed and sobbed, hiding his face in his hands. Anna removed his hands, once more kissed his wet face, and with rapid steps went to the door. Alexey Alexandrovitch walked in, meeting her. Seeing her, he stopped short and bowed his head.

> Russian: Сережа опустился в постель и зарыдал, закрыв лицо руками. Анна отняла эти руки, еще раз поцеловала его мокрое лицо и быстрыми шагами вышла в дверь. Алексей Александрович шел ей навстречу. Увидав ее, он остановился и наклонил голову.

[¶23] Although she had just said he was better and kinder than she, in the rapid glance she flung at him, taking in his whole figure in all its details, feelings of repulsion and hatred for him and jealousy over her son took possession of her. With a swift gesture she put down her veil, and, quickening her pace, almost ran out of the room.

> Russian: Несмотря на то, что она только что говорила, что он лучше и добрее ее, при быстром взгляде, который она бросила на него, охватив всю его фигуру со всеми подробностями, чувства отвращения и злобы к нему и зависти за сына охватили ее. Она быстрым движением опустила вуаль и, прибавив шагу, почти выбежала из комнаты.

[¶24] She had not time to undo, and so carried back with her, the parcel of toys she had chosen the day before in a toy shop with such love and sorrow.

> Russian: Она не успела и вынуть и так и привезла домой те игрушки, которые она с такою любовью и грустью выбирала вчера в лавке.