When Vronsky returned home, Anna was not yet home. Soon after he had left, some lady, so they told him, had come to see her, and she had gone out with her. That she had gone out without leaving word where she was going, that she had not yet come back, and that all the morning she had been going about somewhere without a word to him—all this, together with the strange look of excitement in her face in the morning, and the recollection of the hostile tone with which she had before Yashvin almost snatched her son’s photographs out of his hands, made him serious. He decided he absolutely must speak openly with her. And he waited for her in her drawing-room. But Anna did not return alone, but brought with her her old unmarried aunt, Princess Oblonskaya. This was the lady who had come in the morning, and with whom Anna had gone out shopping. Anna appeared not to notice Vronsky’s worried and inquiring expression, and began a lively account of her morning’s shopping. He saw that there was something working within her; in her flashing eyes, when they rested for a moment on him, there was an intense concentration, and in her words and movements there was that nervous rapidity and grace which, during the early period of their intimacy, had so fascinated him, but which now so disturbed and alarmed him.
Когда Вронский вернулся домой, Анны не было еще дома. Вскоре после него, как ему сказали, к ней приехала какая-то дама, и она с нею вместе уехала. То, что она уехала, не сказав куда, то, что ее до сих пор не было, то, что она утром еще ездила куда-то, ничего не сказав ему, — всё это, вместе со странно возбужденным выражением ее лица нынче утром и с воспоминанием того враждебного тона, с которым она при Яшвине почти вырвала из его рук карточки сына, заставило его задуматься. Он решил, что необходимо объясниться с ней. И он ждал ее в ее гостиной. Но Анна вернулась не одна, а привезла с собой свою тетку, старую деву, княжну Облонскую. Это была та самая, которая приезжала утром и с которою Анна ездила за покупками. Анна как будто не замечала выражения лица Вронского, озабоченного и вопросительного, и весело рассказывала ему, что она купила нынче утром. Он видел, что в ней происходило что-то особенное: в блестящих глазах, когда они мельком останавливались на нем, было напряженное внимание, и в речи и движениях была та нервная быстрота и грация, которые в первое время их сближения так прельщали его, а теперь тревожили и пугали.
The dinner was laid for four. All were gathered together and about to go into the little dining-room when Tushkevitch made his appearance with a message from Princess Betsy. Princess Betsy begged her to excuse her not having come to say good-bye; she had been indisposed, but begged Anna to come to her between half-past six and nine o’clock. Vronsky glanced at Anna at the precise limit of time, so suggestive of steps having been taken that she should meet no one; but Anna appeared not to notice it.
Обед был накрыт на четырех. Все уже собрались, чтобы выйти в маленькую столовую, как приехал Тушкевич с поручением к Анне от княгини Бетси. Княгиня Бетси просила извинить, что она не приехала проститься; она нездорова, но просила Анну приехать к ней между половиной седьмого и девятью часами. Вронский взглянул на Анну при этом определении времени, показывавшем, что были приняты меры, чтоб она никого не встретила; но Анна как будто не заметила этого.
“Very sorry that I can’t come just between half-past six and nine,” she said with a faint smile.
— Очень жалко, что я именно не могу между половиной седьмого и девятью, — сказала она, чуть улыбаясь.
“The princess will be very sorry.”
— Княгиня очень будет жалеть.
“And so am I.”
— И я тоже.
“You’re going, no doubt, to hear Patti?” said Tushkevitch.
— Вы, верно, едете слушать Патти? — сказал Тушкевич.
“Patti? You suggest the idea to me. I would go if it were possible to get a box.”
— Патти? Вы мне даете мысль. Я поехала бы, если бы можно было достать ложу.
“I can get one,” Tushkevitch offered his services.
— Я могу достать, — вызвался Тушкевич.
“I should be very, very grateful to you,” said Anna. “But won’t you dine with us?”
— Я бы очень, очень была вам благодарна, — сказала Анна.— Да не хотите ли с нами обедать?
Vronsky gave a hardly perceptible shrug. He was at a complete loss to understand what Anna was about. What had she brought the old Princess Oblonskaya home for, what had she made Tushkevitch stay to dinner for, and, most amazing of all, why was she sending him for a box? Could she possibly think in her position of going to Patti’s benefit, where all the circle of her acquaintances would be? He looked at her with serious eyes, but she responded with that defiant, half-mirthful, half-desperate look, the meaning of which he could not comprehend. At dinner Anna was in aggressively high spirits—she almost flirted both with Tushkevitch and with Yashvin. When they got up from dinner and Tushkevitch had gone to get a box at the opera, Yashvin went to smoke, and Vronsky went down with him to his own rooms. After sitting there for some time he ran upstairs. Anna was already dressed in a low-necked gown of light silk and velvet that she had had made in Paris, and with costly white lace on her head, framing her face, and particularly becoming, showing up her dazzling beauty.
Вронский пожал чуть заметно плечами. Он решительно не понимал, что делала Анна. Зачем она привезла эту старую княжну, зачем оставляла обедать Тушкевича и, удивительнее всего, зачем посылала его за ложей? Разве возможно было думать, чтобы в ее положении ехать в абонемент Патти, где будет весь ей знакомый свет? Он серьезным взглядом посмотрел на нее, но она ответила ему тем же вызывающим, не то веселым, не то отчаянным взглядом, значение которого он не мог понять. За обедом Анна была наступательно весела: она как будто кокетничала и с Тушкевичем и с Яшвиным. Когда встали от обеда и Тушкевич поехал за ложей, а Яшвин пошел курить, Вронский сошел вместе с ним к себе. Посидев несколько времени, он взбежал наверх. Анна уже была одета в светлое шелковое с бархатом платье, которое она сшила в Париже, с открытою грудью, и с белым дорогим кружевом на голове, обрамлявшим ее лицо и особенно выгодно выставлявшим ее яркую красоту.
“Are you really going to the theater?” he said, trying not to look at her.
— Вы точно поедете в театр? — сказал он, стараясь не смотреть на нее.
“Why do you ask with such alarm?” she said, wounded again at his not looking at her. “Why shouldn’t I go?”
— Отчего же вы так испуганно спрашиваете? — вновь оскорбленная тем, что он не смотрел на нее, сказала она. — Отчего же мне не ехать?
She appeared not to understand the motive of his words.
Она как будто не понимала значения его слов.
“Oh, of course, there’s no reason whatever,” he said, frowning.
— Разумеется, нет никакой причины, — нахмурившись сказал он.
“That’s just what I say,” she said, willfully refusing to see the irony of his tone, and quietly turning back her long, perfumed glove.
— Вот это самое я и говорю, — сказала она, умышленно не понимая иронии его тона и спокойно заворачивая длинную душистую перчатку.
“Anna, for God’s sake! what is the matter with you?” he said, appealing to her exactly as once her husband had done.
— Анна, ради Бога! что с вами? — сказал он, будя ее, точно так же, как говорил ей когда-то ее муж.
“I don’t understand what you are asking.”
— Я не понимаю, о чем вы спрашиваете.
“You know that it’s out of the question to go.”
— Вы знаете, что нельзя ехать.
“Why so? I’m not going alone. Princess Varvara has gone to dress, she is going with me.”
— Отчего? Я поеду не одна. Княжна Варвара поехала одеваться, она поедет со мной.
He shrugged his shoulders with an air of perplexity and despair.
Он пожал плечами с видом недоумения и отчаяния.
“But do you mean to say you don’t know?...” he began.
— Но разве вы не знаете... — начал было он.
“But I don’t care to know!” she almost shrieked. “I don’t care to. Do I regret what I have done? No, no, no! If it were all to do again from the beginning, it would be the same. For us, for you and for me, there is only one thing that matters, whether we love each other. Other people we need not consider. Why are we living here apart and not seeing each other? Why can’t I go? I love you, and I don’t care for anything,” she said in Russian, glancing at him with a peculiar gleam in her eyes that he could not understand. “If you have not changed to me, why don’t you look at me?”
— Да я не хочу знать! — почти вскрикнула она. — Не хочу. Раскаиваюсь я в том, что сделала? Нет, нет и нет. И если б опять то же, сначала, то было бы то же. Для нас, для меня и для вас, важно только одно: любим ли мы друг друга. А других нет соображений. Для чего мы живем здесь врозь и не видимся? Почему я не могу ехать? Я тебя люблю, и мне всё равно, — сказала она по-русски, с особенным, непонятным ему блеском глаз взглянув на него, — если ты не изменился. Отчего ты не смотришь на меня?
He looked at her. He saw all the beauty of her face and full dress, always so becoming to her. But now her beauty and elegance were just what irritated him.
Он посмотрел на нее. Он видел всю красоту ее лица и наряда, всегда так шедшего к ней. Но теперь именно красота и элегантность ее были то самое, что раздражало его.
“My feeling cannot change, you know, but I beg you, I entreat you,” he said again in French, with a note of tender supplication in his voice, but with coldness in his eyes.
— Чувство мое не может измениться, вы знаете, но я прошу не ездить, умоляю вас, — сказал он опять по-французски с нежною мольбой в голосе, но с холодностью во взгляде.
She did not hear his words, but she saw the coldness of his eyes, and answered with irritation:
Она не слышала слов, но видела холодность взгляда и с раздражением отвечала:
“And I beg you to explain why I should not go.”
— А я прошу вас объявить, почему я не должна ехать.
“Because it might cause you....” he hesitated.
— Потому, что это может причинить вам то... — Он замялся.
“I don’t understand. Yashvin n’est pas compromettant, and Princess Varvara is no worse than others. Oh, here she is!”
— Ничего не понимаю. Яшвин n’est pas compromettant и княжна Варвара ничем не хуже других. А вот и она.