---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 157 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 157. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 157. Part Five · Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/157/#p-N

[¶0] Vronsky for the first time experienced a feeling of anger against Anna, almost a hatred for her willfully refusing to understand her own position. This feeling was aggravated by his being unable to tell her plainly the cause of his anger. If he had told her directly what he was thinking, he would have said: “In that dress, with a princess only too well known to everyone, to show yourself at the theater is equivalent not merely to acknowledging your position as a fallen woman, but is flinging down a challenge to society, that is to say, cutting yourself off from it forever.”

> Russian: Вронский в первый раз испытывал против Анны чувство досады, почти злобы за ее умышленное непонимание своего положения. Чувство это усиливалось еще тем, что он не мог выразить ей причину своей досады. Если б он сказал ей прямо то, что он думал, то он сказал бы: «в этом наряде, с известной всем княжной появиться в театре — значило не только признать свое положение погибшей женщины, но и бросить вызов свету, т. е. навсегда отречься от него».

[¶1] He could not say that to her. “But how can she fail to see it, and what is going on in her?” he said to himself. He felt at the same time that his respect for her was diminished while his sense of her beauty was intensified.

> Russian: Он не мог сказать ей это. «Но как она может не понимать этого, и что в ней делается?» говорил он себе. Он чувствовал, как в одно и то же время уважение его к ней уменьшалось и увеличивалось сознание ее красоты.

[¶2] He went back scowling to his rooms, and sitting down beside Yashvin, who, with his long legs stretched out on a chair, was drinking brandy and seltzer water, he ordered a glass of the same for himself.

> Russian: Нахмуренный вернулся он в свой номер и, подсев к Яшвину, вытянувшему свои длинные ноги на стул и пившему коньяк с сельтерской водой, велел себе подать того же.

[¶3] “You were talking of Lankovsky’s Powerful. That’s a fine horse, and I would advise you to buy him,” said Yashvin, glancing at his comrade’s gloomy face. “His hind-quarters aren’t quite first-rate, but the legs and head—one couldn’t wish for anything better.”

> Russian: — Ты говоришь Могучий Ланковского. Это лошадь хорошая, и я советую тебе купить, — сказал Яшвин, взглянув на мрачное лицо товарища. — У него вислозадина, но ноги и голова — желать лучше нельзя.

[¶4] “I think I will take him,” answered Vronsky.

> Russian: — Я думаю, что возьму, — отвечал Вронский.

[¶5] Their conversation about horses interested him, but he did not for an instant forget Anna, and could not help listening to the sound of steps in the corridor and looking at the clock on the chimney piece.

> Russian: Разговор о лошадях занимал его, но ни на минуту он не забывал Анны, невольно прислушивался к звукам шагов по коридору и поглядывал на часы на камине.

[¶6] “Anna Arkadyevna gave orders to announce that she has gone to the theater.”

> Russian: — Анна Аркадьевна приказала доложить, что они поехали в театр.

[¶7] Yashvin, tipping another glass of brandy into the bubbling water, drank it and got up, buttoning his coat.

> Russian: Яшвин, опрокинув еще рюмку коньяку в шипящую воду, выпил и встал, застегиваясь.

[¶8] “Well, let’s go,” he said, faintly smiling under his mustache, and showing by this smile that he knew the cause of Vronsky’s gloominess, and did not attach any significance to it.

> Russian: — Что ж? поедем, — сказал он, чуть улыбаясь под усами и показывая этою улыбкой, что понимает причину мрачности Вронского, но не придает ей значения.

[¶9] “I’m not going,” Vronsky answered gloomily.

> Russian: — Я не поеду, — мрачно отвечал Вронский.

[¶10] “Well, I must, I promised to. Good-bye, then. If you do, come to the stalls; you can take Kruzin’s stall,” added Yashvin as he went out.

> Russian: — А мне надо, я обещал. Ну, до свиданья. А то приезжай в кресла, Красинского кресло возьми, — прибавил Яшвин, выходя.

[¶11] “No, I’m busy.”

> Russian: — Нет, мне дело есть.

[¶12] “A wife is a care, but it’s worse when she’s not a wife,” thought Yashvin, as he walked out of the hotel.

> Russian: «С женою забота, с не-женою еще хуже», подумал Яшвин, выходя из гостиницы.

[¶13] Vronsky, left alone, got up from his chair and began pacing up and down the room.

> Russian: Вронский, оставшись один, встал со стула и принялся ходить по комнате.

[¶14] “And what’s today? The fourth night.... Yegor and his wife are there, and my mother, most likely. Of course all Petersburg’s there. Now she’s gone in, taken off her cloak and come into the light. Tushkevitch, Yashvin, Princess Varvara,” he pictured them to himself.... “What about me? Either that I’m frightened or have given up to Tushkevitch the right to protect her? From every point of view—stupid, stupid!... And why is she putting me in such a position?” he said with a gesture of despair.

> Russian: «Да нынче что? Четвертый абонемент... Егор с женою там и мать, вероятно. Это значит — весь Петербург там. Теперь она вошла, сняла шубку и вышла на свет. Тушкевич, Яшвин, княжна Варвара... — представлял он себе— Что ж я-то? Или я боюсь или передал покровительство над ней Тушкевичу? Как ни смотри — глупо, глупо... И зачем она ставит меня в это положение?» сказал он, махнув рукой.

[¶15] With that gesture he knocked against the table, on which there was standing the seltzer water and the decanter of brandy, and almost upset it. He tried to catch it, let it slip, and angrily kicked the table over and rang.

> Russian: Этим движением он зацепил столик, на котором стояла сельтерская вода и графин с коньяком, и чуть не столкнул его. Он хотел подхватить, уронил и с досады толкнул ногой стол и позвонил.

[¶16] “If you care to be in my service,” he said to the valet who came in, “you had better remember your duties. This shouldn’t be here. You ought to have cleared away.”

> Russian: — Если ты хочешь служить у меня, — сказал он вошедшему камердинеру, — то ты помни свое дело. Чтоб этого не было. Ты должен убрать.

[¶17] The valet, conscious of his own innocence, would have defended himself, but glancing at his master, he saw from his face that the only thing to do was to be silent, and hurriedly threading his way in and out, dropped down on the carpet and began gathering up the whole and broken glasses and bottles.

> Russian: Камердинер, чувствуя себя невиноватым, хотел оправдываться, но, взглянув на барина, понял по его лицу, что надо только молчать и, поспешно извиваясь, опустился на ковер и стал разбирать целые и разбитые рюмки и бутылки.

[¶18] “That’s not your duty; send the waiter to clear away, and get my dress coat out.”

> Russian: — Это не твое дело, пошли лакея убирать и приготовь мне фрак.

[¶19] Vronsky went into the theater at half-past eight. The performance was in full swing. The little old box-keeper, recognizing Vronsky as he helped him off with his fur coat, called him “Your Excellency,” and suggested he should not take a number but should simply call Fyodor. In the brightly lighted corridor there was no one but the box-opener and two attendants with fur cloaks on their arms listening at the doors. Through the closed doors came the sounds of the discreet _staccato_ accompaniment of the orchestra, and a single female voice rendering distinctly a musical phrase. The door opened to let the box-opener slip through, and the phrase drawing to the end reached Vronsky’s hearing clearly. But the doors were closed again at once, and Vronsky did not hear the end of the phrase and the cadence of the accompaniment, though he knew from the thunder of applause that it was over. When he entered the hall, brilliantly lighted with chandeliers and gas jets, the noise was still going on. On the stage the singer, bowing and smiling, with bare shoulders flashing with diamonds, was, with the help of the tenor who had given her his arm, gathering up the bouquets that were flying awkwardly over the footlights. Then she went up to a gentleman with glossy pomaded hair parted down the center, who was stretching across the footlights holding out something to her, and all the public in the stalls as well as in the boxes was in excitement, craning forward, shouting and clapping. The conductor in his high chair assisted in passing the offering, and straightened his white tie. Vronsky walked into the middle of the stalls, and, standing still, began looking about him. That day less than ever was his attention turned upon the familiar, habitual surroundings, the stage, the noise, all the familiar, uninteresting, particolored herd of spectators in the packed theater.

> Russian: Вронский вошел в театр в половине девятого. Спектакль был во всем разгаре. Капельдинер-старичок снял шубу с Вронского и, узнав его, назвал «ваше сиятельство» и предложил ему не брать нумерка, а просто крикнуть Федора. В светлом коридоре никого не было, кроме капельдинера и двух лакеев с шубами на руках, слушавших у двери. Из-за притворенной двери слышались звуки осторожного аккомпанемента стаккато оркестра и одного женского голоса, который отчетливо выговаривал музыкальную фразу. Дверь отворилась, пропуская прошмыгнувшего капельдинера, и фраза, подходившая к концу, ясно поразила слух Вронского. Но дверь тотчас же затворилась, и Вронский не слышал конца фразы и каданса, но понял по грому рукоплесканий из-за двери, что каданс кончился. Когда он вошел в ярко освещенную люстрами и бронзовыми газовыми рожками залу, шум еще продолжался. На сцене певица, блестя обнаженными плечами и бриллиантами, нагибаясь и улыбаясь, собирала с помощью тенора, державшего ее за руку, неловко перелетавшие через рампу букеты и подходила к господину с рядом по середине блестевших помадой волос, тянувшемуся длинными руками через рампу с какою-то вещью, — и вся публика в партере, как и в ложах, суетилась, тянулась вперед, кричала и хлопала. Капельмейстер на своем возвышении помогал в передаче и оправлял свой белый галстук. Вронский вошел в середину партера и, остановившись, стал оглядываться. Нынче менее, чем когда-нибудь, обратил он внимание на знакомую, привычную обстановку, на сцену, на этот шум, на всё это знакомое, неинтересное, пестрое стадо зрителей в битком набитом театре.

[¶20] There were, as always, the same ladies of some sort with officers of some sort in the back of the boxes; the same gaily dressed women—God knows who—and uniforms and black coats; the same dirty crowd in the upper gallery; and among the crowd, in the boxes and in the front rows, were some forty of the _real_ people. And to those oases Vronsky at once directed his attention, and with them he entered at once into relation.

> Russian: Те же, как всегда, были по ложам какие-то дамы с какими-то офицерами в задах лож; те же, Бог знает кто, разноцветные женщины, и мундиры, и сюртуки; та же грязная толпа в райке, и во всей этой толпе, в ложах и в первых рядах, были человек сорок настоящих мужчин и женщин. И на эти оазисы Вронский тотчас обратил внимание и с ними тотчас же вошел в сношение.

[¶21] The act was over when he went in, and so he did not go straight to his brother’s box, but going up to the first row of stalls stopped at the footlights with Serpuhovskoy, who, standing with one knee raised and his heel on the footlights, caught sight of him in the distance and beckoned to him, smiling.

> Russian: Акт кончился, когда он вошел, и потому он, не заходя в ложу брата, прошел до первого ряда и остановился у рампы с Серпуховским, который, согнув колено и постукивая каблуком в рампу и издалека увидав его, подозвал к себе улыбкой.

[¶22] Vronsky had not yet seen Anna. He purposely avoided looking in her direction. But he knew by the direction of people’s eyes where she was. He looked round discreetly, but he was not seeking her; expecting the worst, his eyes sought for Alexey Alexandrovitch. To his relief Alexey Alexandrovitch was not in the theater that evening.

> Russian: Вронский еще не видал Анны, он нарочно не смотрел в ее сторону. Но он знал по направлению взглядов, где она. Он незаметно оглядывался, но не искал ее; ожидая худшего, он искал глазами Алексея Александровича. На его счастие, Алексея Александровича нынешний раз не было в театре.

[¶23] “How little of the military man there is left in you!” Serpuhovskoy was saying to him. “A diplomat, an artist, something of that sort, one would say.”

> Russian: — Как в тебе мало осталось военного! — сказал ему Серпуховской. — Дипломат, артист, вот этакое что-то.

[¶24] “Yes, it was like going back home when I put on a black coat,” answered Vronsky, smiling and slowly taking out his opera-glass.

> Russian: — Да, я как домой вернулся, так надел фрак, — отвечал Вронский, улыбаясь и медленно вынимая бинокль.

[¶25] “Well, I’ll own I envy you there. When I come back from abroad and put on this,” he touched his epaulets, “I regret my freedom.”

> Russian: — Вот в этом я, признаюсь, тебе завидую. Я когда возвращаюсь из-за границы и надеваю это, — он тронул эксельбанты, — мне жалко свободы.

[¶26] Serpuhovskoy had long given up all hope of Vronsky’s career, but he liked him as before, and was now particularly cordial to him.

> Russian: Серпуховской уже давно махнул рукой на служебную деятельность Вронского, но любил его попрежнему и теперь был с ним особенно любезен.

[¶27] “What a pity you were not in time for the first act!”

> Russian: — Жалко, ты опоздал к первому акту.

[¶28] Vronsky, listening with one ear, moved his opera-glass from the stalls and scanned the boxes. Near a lady in a turban and a bald old man, who seemed to wave angrily in the moving opera-glass, Vronsky suddenly caught sight of Anna’s head, proud, strikingly beautiful, and smiling in the frame of lace. She was in the fifth box, twenty paces from him. She was sitting in front, and slightly turning, was saying something to Yashvin. The setting of her head on her handsome, broad shoulders, and the restrained excitement and brilliance of her eyes and her whole face reminded him of her just as he had seen her at the ball in Moscow. But he felt utterly different towards her beauty now. In his feeling for her now there was no element of mystery, and so her beauty, though it attracted him even more intensely than before, gave him now a sense of injury. She was not looking in his direction, but Vronsky felt that she had seen him already.

> Russian: Вронский, слушая одним ухом, переводил бинокль с бенуара на бель-этаж и оглядывал ложи. Подле дамы в тюрбане и плешивого старичка, сердито мигавшего в стекле подвигавшегося бинокля, Вронский вдруг увидал голову Анны, гордую, поразительно красивую и улыбающуюся в рамке кружев. Она была в пятом бенуаре, в двадцати шагах от него. Сидела она спереди и, слегка оборотившись, говорила что-то Яшвину. Постанов ее головы на красивых и широких плечах и сдержанно-возбужденное сияние ее глаз и всего лица напомнили ему ее такою совершенно, какою он увидел ее на бале в Москве. Но он совсем иначе теперь ощущал эту красоту. В чувстве его к ней теперь не было ничего таинственного, и потому красота ее, хотя и сильнее, чем прежде, привлекала его, вместе с тем теперь оскорбляла его. Она не смотрела в его сторону, но Вронский чувствовал, что она уже видела его.

[¶29] When Vronsky turned the opera-glass again in that direction, he noticed that Princess Varvara was particularly red, and kept laughing unnaturally and looking round at the next box. Anna, folding her fan and tapping it on the red velvet, was gazing away and did not see, and obviously did not wish to see, what was taking place in the next box. Yashvin’s face wore the expression which was common when he was losing at cards. Scowling, he sucked the left end of his mustache further and further into his mouth, and cast sidelong glances at the next box.

> Russian: Когда Вронский опять навел в ту сторону бинокль, он заметил, что княжна Варвара особенно красна, неестественно смеется и беспрестанно оглядывается на соседнюю ложу; Анна же, сложив веер и постукивая им по красному бархату, приглядывается куда-то, но не видит и, очевидно, не хочет видеть того, что происходит в соседней ложе. На лице Яшвина было то выражение, которое бывало на нем, когда он проигрывал. Он насупившись засовывал всё глубже и глубже в рот свой левый ус и косился на ту же соседнюю ложу.

[¶30] In that box on the left were the Kartasovs. Vronsky knew them, and knew that Anna was acquainted with them. Madame Kartasova, a thin little woman, was standing up in her box, and, her back turned upon Anna, she was putting on a mantle that her husband was holding for her. Her face was pale and angry, and she was talking excitedly. Kartasov, a fat, bald man, was continually looking round at Anna, while he attempted to soothe his wife. When the wife had gone out, the husband lingered a long while, and tried to catch Anna’s eye, obviously anxious to bow to her. But Anna, with unmistakable intention, avoided noticing him, and talked to Yashvin, whose cropped head was bent down to her. Kartasov went out without making his salutation, and the box was left empty.

> Russian: В ложе этой, слева, были Картасовы. Вронский знал их и знал, что Анна с ними была знакома. Картасова, худая, маленькая женщина, стояла в своей ложе и, спиной оборотившись к Анне, надевала накидку, подаваемую ей мужем. Лицо ее было бледно и сердито, и она что-то взволнованно говорила. Картасов, толстый, плешивый господин, беспрестанно оглядываясь на Анну, старался успокоить жену. Когда жена вышла, муж долго медлил, отыскивая глазами взгляда Анны и, видимо, желая ей поклониться. Но Анна, очевидно нарочно не замечая его, оборотившись назад, что-то говорила нагнувшемуся к ней стриженою головой Яшвину. Картасов вышел не поклонившись, и ложа осталась пустою.

[¶31] Vronsky could not understand exactly what had passed between the Kartasovs and Anna, but he saw that something humiliating for Anna had happened. He knew this both from what he had seen, and most of all from the face of Anna, who, he could see, was taxing every nerve to carry through the part she had taken up. And in maintaining this attitude of external composure she was completely successful. Anyone who did not know her and her circle, who had not heard all the utterances of the women expressive of commiseration, indignation, and amazement, that she should show herself in society, and show herself so conspicuously with her lace and her beauty, would have admired the serenity and loveliness of this woman without a suspicion that she was undergoing the sensations of a man in the stocks.

> Russian: Вронский не понял того, что именно произошло между Картасовыми и Анной, но он понял, что произошло что-то унизительное для Анны. Он понял это и по тому, что видел, и более всего по лицу Анны, которая, он знал, собрала свои последние силы, чтобы выдерживать взятую на себя роль. И эта роль внешнего спокойствия вполне удавалась ей. Кто не знал ее и ее круга, не слыхал всех выражений соболезнования, негодования и удивления женщин, что она позволила себе показаться в свете и показаться так заметно в своем кружевном уборе и со своей красотой, те любовались спокойствием и красотой этой женщины и не подозревали, что она испытывала чувства человека, выставляемого у позорного столба.

[¶32] Knowing that something had happened, but not knowing precisely what, Vronsky felt a thrill of agonizing anxiety, and hoping to find out something, he went towards his brother’s box. Purposely choosing the way round furthest from Anna’s box, he jostled as he came out against the colonel of his old regiment talking to two acquaintances. Vronsky heard the name of Madame Karenina, and noticed how the colonel hastened to address Vronsky loudly by name, with a meaning glance at his companions.

> Russian: Зная, что что-то случилось, но не зная, что именно, Вронский испытывал мучительную тревогу и, надеясь узнать что-нибудь, пошел в ложу брата. Нарочно выбрав противоположный от ложи Анны пролет партера, он, выходя, столкнулся с бывшим полковым командиром своим, говорившим с двумя знакомыми. Вронский слышал, как было произнесено имя Карениных, и заметил, как поспешил полковой командир громко назвать Вронского, значительно взглянув на говоривших.

[¶33] “Ah, Vronsky! When are you coming to the regiment? We can’t let you off without a supper. You’re one of the old set,” said the colonel of his regiment.

> Russian: — А, Вронский! Когда же в полк? Мы тебя не можем отпустить без пира. Ты самый коренной наш, — сказал полковой командир.

[¶34] “I can’t stop, awfully sorry, another time,” said Vronsky, and he ran upstairs towards his brother’s box.

> Russian: — Не успею, очень жалко, до другого раза, — сказал Вронский и побежал вверх по лестнице в ложу брата.

[¶35] The old countess, Vronsky’s mother, with her steel-gray curls, was in his brother’s box. Varya with the young Princess Sorokina met him in the corridor.

> Russian: Старая графиня, мать Вронского, со своими стальными букольками, была в ложе брата. Варя с княжной Сорокиной встретились ему в коридоре бель-этажа.

[¶36] Leaving the Princess Sorokina with her mother, Varya held out her hand to her brother-in-law, and began immediately to speak of what interested him. She was more excited than he had ever seen her.

> Russian: Проводив княжну Сорокину до матери, Варя подала руку деверю и тотчас же начала говорить с ним о том, что интересовало его. Она была взволнована так, как он редко видал ее.

[¶37] “I think it’s mean and hateful, and Madame Kartasova had no right to do it. Madame Karenina....” she began.

> Russian: — Я нахожу, что это низко и гадко, и madame Картасова не имела никакого права. Madame Каренина... — начала она.

[¶38] “But what is it? I don’t know.”

> Russian: — Да что? Я не знаю.

[¶39] “What? you’ve not heard?”

> Russian: — Как, ты не слышал?

[¶40] “You know I should be the last person to hear of it.”

> Russian: — Ты понимаешь, что я последний об этом услышу.

[¶41] “There isn’t a more spiteful creature than that Madame Kartasova!”

> Russian: — Есть ли злее существо, как эта Картасова?

[¶42] “But what did she do?”

> Russian: — Да что она сделала?

[¶43] “My husband told me.... She has insulted Madame Karenina. Her husband began talking to her across the box, and Madame Kartasova made a scene. She said something aloud, he says, something insulting, and went away.”

> Russian: — Мне муж рассказал... Она оскорбила Каренину. Муж ее через ложу стал говорить с ней, а Картасова сделала ему сцену. Она, говорят, громко сказала что-то оскорбительное и вышла.

[¶44] “Count, your maman is asking for you,” said the young Princess Sorokina, peeping out of the door of the box.

> Russian: — Граф, ваша maman зовет вас, — сказала княжна Сорокина, выглядывая из двери ложи.

[¶45] “I’ve been expecting you all the while,” said his mother, smiling sarcastically. “You were nowhere to be seen.”

> Russian: — А я тебя всё жду, — сказала ему мать, насмешливо улыбаясь. — Тебя совсем не видно.

[¶46] Her son saw that she could not suppress a smile of delight.

> Russian: Сын видел, что она не могла удержать улыбку радости.

[¶47] “Good evening, maman. I have come to you,” he said coldly.

> Russian: — Здравствуйте, maman. Я шел к вам, — сказал он холодно.

[¶48] “Why aren’t you going to _faire la cour à Madame Karenina?_” she went on, when Princess Sorokina had moved away. “_Elle fait sensation. On oublie la Patti pour elle_.”

> Russian: — Что же ты не идешь faire la cour à madame Karenine? прибавила она, когда княжна Сорокина отошла. — Elle fait sensation. On oublie la Patti pour elle.

[¶49] “Maman, I have asked you not to say anything to me of that,” he answered, scowling.

> Russian: — Maman, я вас просил не говорить мне про это, — отвечал он хмурясь.

[¶50] “I’m only saying what everyone’s saying.”

> Russian: — Я говорю то, что говорят все.

[¶51] Vronsky made no reply, and saying a few words to Princess Sorokina, he went away. At the door he met his brother.

> Russian: Вронский ничего не ответил и, сказав несколько слов княжне Сорокиной, вышел. В дверях он встретил брата.

[¶52] “Ah, Alexey!” said his brother. “How disgusting! Idiot of a woman, nothing else.... I wanted to go straight to her. Let’s go together.”

> Russian: — А, Алексей! — сказал брат. — Какая гадость! Дура, больше ничего... Я сейчас хотел к ней итти. Пойдем вместе.

[¶53] Vronsky did not hear him. With rapid steps he went downstairs; he felt that he must do something, but he did not know what. Anger with her for having put herself and him in such a false position, together with pity for her suffering, filled his heart. He went down, and made straight for Anna’s box. At her box stood Stremov, talking to her.

> Russian: Вронский не слушал его. Он быстрыми шагами пошел вниз: он чувствовал, что ему надо что-то сделать, но не знал что. Досада на нее за то, что она ставила себя и его в такое фальшивое положение, вместе с жалостью к ней за ее страдания, волновали его. Он сошел вниз в партер и направился прямо к бенуару Анны. У бенуара стоял Стремов и разговаривал с нею:

[¶54] “There are no more tenors. _Le moule en est brisé!_”

> Russian: — Теноров нет больше. Le moule en est brisé.

[¶55] Vronsky bowed to her and stopped to greet Stremov.

> Russian: Вронский поклонился ей и остановился, здороваясь со Стремовым.

[¶56] “You came in late, I think, and have missed the best song,” Anna said to Vronsky, glancing ironically, he thought, at him.

> Russian: — Вы, кажется, поздно приехали и не слыхали лучшей арии, — сказала Анна Вронскому, насмешливо, как ему показалось, взглянув на него.

[¶57] “I am a poor judge of music,” he said, looking sternly at her.

> Russian: — Я плохой ценитель, — сказал он, строго глядя на нее.

[¶58] “Like Prince Yashvin,” she said smiling, “who considers that Patti sings too loud.”

> Russian: — Как князь Яшвин, — сказала она улыбаясь, — который находит, что Патти поет слишком громко.

[¶59] “Thank you,” she said, her little hand in its long glove taking the playbill Vronsky picked up, and suddenly at that instant her lovely face quivered. She got up and went into the interior of the box.

> Russian: — Благодарю вас, — сказала она, взяв в маленькую руку в длинной перчатке поднятую Вронским афишу, и вдруг в это мгновение красивое лицо ее вздрогнуло. Она встала и пошла в глубь ложи.

[¶60] Noticing in the next act that her box was empty, Vronsky, rousing indignant “hushes” in the silent audience, went out in the middle of a solo and drove home.

> Russian: Заметив, что на следующий акт ложа ее осталась пустою, Вронский, возбуждая шиканье затихшего при звуках каватины театра, вышел из партера и поехал домой.

[¶61] Anna was already at home. When Vronsky went up to her, she was in the same dress as she had worn at the theater. She was sitting in the first armchair against the wall, looking straight before her. She looked at him, and at once resumed her former position.

> Russian: Анна уже была дома. Когда Вронский вошел к ней, она была одна в том самом наряде, в котором она была в театре. Она сидела на первом у стены кресле и смотрела пред собой. Она взглянула на него и тотчас же приняла прежнее положение.

[¶62] “Anna,” he said.

> Russian: — Анна, — сказал он.

[¶63] “You, you are to blame for everything!” she cried, with tears of despair and hatred in her voice, getting up.

> Russian: — Ты, ты виноват во всем! — вскрикнула она со слезами отчаяния и злости в голосе, вставая.

[¶64] “I begged, I implored you not to go, I knew it would be unpleasant....”

> Russian: — Я просил, я умолял тебя не ездить, я знал, что тебе будет неприятно...

[¶65] “Unpleasant!” she cried—“hideous! As long as I live I shall never forget it. She said it was a disgrace to sit beside me.”

> Russian: — Неприятно! — вскрикнула она. — Ужасно! Сколько бы я ни жила, я не забуду этого. Она сказала, что позорно сидеть рядом со мной.

[¶66] “A silly woman’s chatter,” he said: “but why risk it, why provoke?...”

> Russian: — Слова глупой женщины, — сказал он, — но для чего рисковать, вызывать...

[¶67] “I hate your calm. You ought not to have brought me to this. If you had loved me....”

> Russian: — Я ненавижу твое спокойствие. Ты не должен был доводить меня до этого. Если бы ты любил меня...

[¶68] “Anna! How does the question of my love come in?”

> Russian: — Анна! К чему тут вопрос о моей любви...

[¶69] “Oh, if you loved me, as I love, if you were tortured as I am!...” she said, looking at him with an expression of terror.

> Russian: — Да, если бы ты любил меня, как я, если бы ты мучался, как я... — сказала она, с выражением испуга взглядывая на него.

[¶70] He was sorry for her, and angry notwithstanding. He assured her of his love because he saw that this was the only means of soothing her, and he did not reproach her in words, but in his heart he reproached her.

> Russian: Ему жалко было ее и все-таки досадно. Он уверял ее в своей любви, потому что видел, что только одно это может теперь успокоить ее, и не упрекал ее словами, но в душе своей он упрекал ее.

[¶71] And the asseverations of his love, which seemed to him so vulgar that he was ashamed to utter them, she drank in eagerly, and gradually became calmer. The next day, completely reconciled, they left for the country.

> Russian: И те уверения в любви, которые ему казались так пошлы, что ему совестно было выговаривать их, она впивала в себя и понемногу успокоивалась. На другой день после этого, совершенно примиренные, они уехали в деревню.