On the terrace were assembled all the ladies of the party. They always liked sitting there after dinner, and that day they had work to do there too. Besides the sewing and knitting of baby clothes, with which all of them were busy, that afternoon jam was being made on the terrace by a method new to Agafea Mihalovna, without the addition of water. Kitty had introduced this new method, which had been in use in her home. Agafea Mihalovna, to whom the task of jam-making had always been intrusted, considering that what had been done in the Levin household could not be amiss, had nevertheless put water with the strawberries, maintaining that the jam could not be made without it. She had been caught in the act, and was now making jam before everyone, and it was to be proved to her conclusively that jam could be very well made without water.
На террасе собралось всё женское общество. Они и вообще любили сидеть там после обеда, но нынче там было еще и дело. Кроме шитья распашенок и вязанья свивальников, которым все были заняты, нынче там варилось варенье по новой для Агафьи Михайловны методе, без прибавления воды. Кити вводила эту новую методу, употреблявшуюся у них дома. Агафья Михайловна, которой прежде было поручено это дело, считая, что то, что делалось в доме Левиных, не могло быть дурно, всё-таки налила воды в клубнику и землянику, утверждая, что это невозможно иначе; она была уличена в этом, и теперь варилась малина при всех, и Агафья Михайловна должна была быть приведена к убеждению, что и без воды варенье выйдет хорошо.
Agafea Mihalovna, her face heated and angry, her hair untidy, and her thin arms bare to the elbows, was turning the preserving-pan over the charcoal stove, looking darkly at the raspberries and devoutly hoping they would stick and not cook properly. The princess, conscious that Agafea Mihalovna’s wrath must be chiefly directed against her, as the person responsible for the raspberry jam-making, tried to appear to be absorbed in other things and not interested in the jam, talked of other matters, but cast stealthy glances in the direction of the stove.
Агафья Михайловна с разгоряченным и огорченным лицом, спутанными волосами и обнаженными по локоть худыми руками кругообразно покачивала тазик над жаровней и мрачно смотрела на малину, от всей души желая, чтоб она застыла и не проварилась. Княгиня, чувствуя, что на нее, как на главную советницу по варке малины, должен быть направлен гнев Агафьи Михайловны, старалась сделать вид, что она занята другим и не интересуется малиной, говорила о постороннем, но искоса поглядывала на жаровню.
“I always buy my maids’ dresses myself, of some cheap material,” the princess said, continuing the previous conversation. “Isn’t it time to skim it, my dear?” she added, addressing Agafea Mihalovna. “There’s not the slightest need for you to do it, and it’s hot for you,” she said, stopping Kitty.
— Я на дешевом товаре всегда платья девушкам покупаю сама, — говорила княгиня, продолжая начатый разговор... Не снять ли теперь пенок, голубушка? — прибавила она, обращаясь к Агафье Михайловне. — Совсем тебе не нужно это делать самой, и жарко, — остановила она Кити.
“I’ll do it,” said Dolly, and getting up, she carefully passed the spoon over the frothing sugar, and from time to time shook off the clinging jam from the spoon by knocking it on a plate that was covered with yellow-red scum and blood-colored syrup. “How they’ll enjoy this at tea-time!” she thought of her children, remembering how she herself as a child had wondered how it was the grown-up people did not eat what was best of all—the scum of the jam.
— Я сделаю, — сказала Долли и, встав, осторожно стала водить ложкой по пенящемуся сахару, изредка, чтоб отлепить от ложки приставшее к ней, постукивая ею по тарелке, покрытой уже разноцветными, желто-розовыми, с подтекающим кровяным сиропом, пенками. «Как они будут это лизать с чаем!» думала она о своих детях, вспоминая, как она сама, бывши ребенком, удивлялась, что большие не едят самого лучшего — пенок.
“Stiva says it’s much better to give money.” Dolly took up meanwhile the weighty subject under discussion, what presents should be made to servants. “But....”
— Стива говорит, что гораздо лучше давать деньги, — продолжала между тем Долли начатый занимательный разговор о том, как лучше дарить людей, — но...
“Money’s out of the question!” the princess and Kitty exclaimed with one voice. “They appreciate a present....”
— Как можно деньги! — в один голос заговорили княгиня и Кити. — Они ценят это.
“Well, last year, for instance, I bought our Matrona Semyenovna, not a poplin, but something of that sort,” said the princess.
— Ну, я, например, в прошлом году купила нашей Матрене Семеновне не поплин, а в роде этого, — сказала княгиня.
“I remember she was wearing it on your nameday.”
— Я помню, она в ваши именины в нем была.
“A charming pattern—so simple and refined,—I should have liked it myself, if she hadn’t had it. Something like Varenka’s. So pretty and inexpensive.”
— Премиленький узор; так просто и благородно. Я сама хотела себе сделать, если б у ней не было. В роде как у Вареньки. Так мило и дешево.
“Well, now I think it’s done,” said Dolly, dropping the syrup from the spoon.
— Ну, теперь, кажется, готово, — сказала Долли, спуская сироп с ложки.
“When it sets as it drops, it’s ready. Cook it a little longer, Agafea Mihalovna.”
— Когда крендельками, тогда готово. Еще поварите, Агафья Михайловна.
“The flies!” said Agafea Mihalovna angrily. “It’ll be just the same,” she added.
— Эти мухи! — сердито сказала Агафья Михайловна. — Всё то же будет, — прибавила она.
“Ah! how sweet it is! don’t frighten it!” Kitty said suddenly, looking at a sparrow that had settled on the step and was pecking at the center of a raspberry.
— Ах, как он мил, не пугайте его!— неожиданно сказала Кити, глядя на воробья, который сел на перила и, перевернув стерженек малины, стал клевать его.
“Yes, but you keep a little further from the stove,” said her mother.
— Да, но ты бы подальше от жаровни, — сказала мать.
“À propos de Varenka,” said Kitty, speaking in French, as they had been doing all the while, so that Agafea Mihalovna should not understand them, “you know, mamma, I somehow expect things to be settled today. You know what I mean. How splendid it would be!”
— A propos de Варенька, — сказала Кити по-французски, как они и всё время говорили, чтоб Агафья Михайловна не понимала их. — Вы знаете, maman, что я нынче почему-то жду решения. Вы понимаете какое. Как бы хорошо было!
“But what a famous matchmaker she is!” said Dolly. “How carefully and cleverly she throws them together!...”
— Однако какова мастерица сваха! — сказала Долли.— Как она осторожно и ловко сводит их...
“No; tell me, mamma, what do you think?”
— Нет, скажите, maman, что вы думаете?
“Why, what is one to think? He” (he meant Sergey Ivanovitch) “might at any time have been a match for anyone in Russia; now, of course, he’s not quite a young man, still I know ever so many girls would be glad to marry him even now.... She’s a very nice girl, but he might....”
— Да что же думать? Он (он разумелся Сергей Иванович) мог всегда сделать первую партию в России; теперь он уж не так молод, но всё-таки, я знаю, за него и теперь пошли бы многие... Она очень добрая, но он мог бы...
“Oh, no, mamma, do understand why, for him and for her too, nothing better could be imagined. In the first place, she’s charming!” said Kitty, crooking one of her fingers.
— Нет, вы поймите, мама, почему для него и для нее лучше нельзя придумать. Первое — она прелесть! — сказала Кити, загнув один палец.
“He thinks her very attractive, that’s certain,” assented Dolly.
— Она очень нравится ему, это верно, — подтвердила Долли.
“Then he occupies such a position in society that he has no need to look for either fortune or position in his wife. All he needs is a good, sweet wife—a restful one.”
— Потом он такое занимает положение в свете, что ему ни состояние, ни положение в свете его жены совершенно не нужны. Ему нужно одно — хорошую, милую жену, спокойную.
“Well, with her he would certainly be restful,” Dolly assented.
— Да, уж с ней можно быть спокойным, — подтвердила Долли.
“Thirdly, that she should love him. And so it is ... that is, it would be so splendid!... I look forward to seeing them coming out of the forest—and everything settled. I shall see at once by their eyes. I should be so delighted! What do you think, Dolly?”
— Третье, чтоб она его любила. И это есть... То есть это так бы хорошо было!.. Жду, что вот они явятся из леса, и всё решится. Я сейчас увижу по глазам. Я бы так рада была! Как ты думаешь, Долли?
“But don’t excite yourself. It’s not at all the thing for you to be excited,” said her mother.
— Да ты не волнуйся. Тебе совсем не нужно волноваться, — сказала мать.
“Oh, I’m not excited, mamma. I fancy he will make her an offer today.”
— Да я не волнуюсь, мама. Мне кажется, что он нынче сделает предложение.
“Ah, that’s so strange, how and when a man makes an offer!... There is a sort of barrier, and all at once it’s broken down,” said Dolly, smiling pensively and recalling her past with Stepan Arkadyevitch.
— Ах, это так странно, как и когда мужчина делает предложение... Есть какая-то преграда, и вдруг она прорвется. — сказала Долли, задумчиво улыбаясь и вспоминая свое прошедшее со Степаном Аркадьичем.
“Mamma, how did papa make you an offer?” Kitty asked suddenly.
— Мама, как вам папа сделал предложение? — вдруг спросила Кити.
“There was nothing out of the way, it was very simple,” answered the princess, but her face beamed all over at the recollection.
— Ничего необыкновенного не было, очень просто, — отвечала княгиня, но лицо ее всё просияло от этого воспоминания.
“Oh, but how was it? You loved him, anyway, before you were allowed to speak?”
— Нет, но как? Вы всё-таки его любили, прежде чем вам позволили говорить?
Kitty felt a peculiar pleasure in being able now to talk to her mother on equal terms about those questions of such paramount interest in a woman’s life.
Кити испытывала особенную прелесть в том, что она с матерью теперь могла говорить, как с равною, об этих самых главных вопросах в жизни женщины.
“Of course I did; he had come to stay with us in the country.”
— Разумеется, любила; он ездил к нам в деревню.
“But how was it settled between you, mamma?”
— Но как решилось? Мама?
“You imagine, I dare say, that you invented something quite new? It’s always just the same: it was settled by the eyes, by smiles....”
— Ты думаешь, верно, что вы что-нибудь новое выдумали? Всё одно и то же: решилось глазами, улыбками...
“How nicely you said that, mamma! It’s just by the eyes, by smiles that it’s done,” Dolly assented.
— Как вы это хорошо сказали, мама! Именно глазами и улыбками, — подтвердила Долли.
“But what words did he say?”
— Но какие слова он говорил?
“What did Kostya say to you?”
— Какие тебе Костя говорил?
“He wrote it in chalk. It was wonderful.... How long ago it seems!” she said.
— Он писал мелом. Это было удивительно... Как это мне давно кажется! — сказала она.
And the three women all fell to musing on the same thing. Kitty was the first to break the silence. She remembered all that last winter before her marriage, and her passion for Vronsky.
И три женщины задумались об одном и том же. Кити первая прервала молчание. Ей вспомнилась вся эта последняя пред ее замужеством зима и ее увлечение Вронским.
“There’s one thing ... that old love affair of Varenka’s,” she said, a natural chain of ideas bringing her to this point. “I should have liked to say something to Sergey Ivanovitch, to prepare him. They’re all—all men, I mean,” she added, “awfully jealous over our past.”
— Одно.... это прежняя пассия Вареньки, — сказала она, по естественной связи мысли вспомнив об этом. — Я хотела сказать как-нибудь Сергею Ивановичу, приготовить его. Они, все мужчины. — прибавила она, — ужасно ревнивы к нашему прошедшему.
“Not all,” said Dolly. “You judge by your own husband. It makes him miserable even now to remember Vronsky. Eh? that’s true, isn’t it?” “Yes,” Kitty answered, a pensive smile in her eyes.
— Не все, — сказала Долли. — Ты это судишь по своему мужу. Он до сих пор мучается воспоминанием о Вронском. Да? Правда ведь? — Правда, — задумчиво улыбаясь глазами, отвечала Кити.
“But I really don’t know,” the mother put in in defense of her motherly care of her daughter, “what there was in your past that could worry him? That Vronsky paid you attentions—that happens to every girl.” “Oh, yes, but we didn’t mean that,” Kitty said, flushing a little.
— Только я не знаю, — вступилась княгиня-мать за свое материнское наблюдение за дочерью, — какое же твое прошедшее могло его беспокоить? Что Вронский ухаживал за тобой? Это бывает с каждою девушкой. — Ну, да не про это мы говорим, — покраснев сказала Кити.
“No, let me speak,” her mother went on, “why, you yourself would not let me have a talk to Vronsky. Don’t you remember?”
— Нет, позволь, — продолжала мать,— и потом ты сама мне не хотела позволить переговорить с Вронским. Помнишь?
“Oh, mamma!” said Kitty, with an expression of suffering.
— Ах, мама! — с выражением страдания сказала Кити.
“There’s no keeping you young people in check nowadays.... Your friendship could not have gone beyond what was suitable. I should myself have called upon him to explain himself. But, my darling, it’s not right for you to be agitated. Please remember that, and calm yourself.”
— Теперь вас не удержишь.... Отношения твои и не могли зайти дальше, чем должно; я бы сама вызвала его. Впрочем, тебе, моя душа, не годится волноваться. Пожалуйста, помни это и успокойся.
“I’m perfectly calm, maman.”
— Я совершенно спокойна, maman.
“How happy it was for Kitty that Anna came then,” said Dolly, “and how unhappy for her. It turned out quite the opposite,” she said, struck by her own ideas. “Then Anna was so happy, and Kitty thought herself unhappy. Now it is just the opposite. I often think of her.”
— Как счастливо вышло тогда для Кити, что приехала Анна, — сказала Долли, — и как несчастливо для нее. Вот именно наоборот, — прибавила она, пораженная своею мыслью. — Тогда Анна так была счастлива, а Кити себя считала несчастливой. Как совсем наоборот! Я часто о ней думаю.
“A nice person to think about! Horrid, repulsive woman—no heart,” said her mother, who could not forget that Kitty had married not Vronsky, but Levin.
— Есть о ком думать! Гадкая, отвратительная женщина, без сердца, — сказала мать, не могшая забыть, что Кити вышла не за Вронского, a зa Левина.
“What do you want to talk of it for?” Kitty said with annoyance. “I never think about it, and I don’t want to think of it.... And I don’t want to think of it,” she said, catching the sound of her husband’s well-known step on the steps of the terrace.
— Что за охота про это говорить, — с досадой сказала Кити, — я об этом не думаю и не хочу думать... И не хочу думать, — повторила она, прислушиваясь к знакомым шагам мужа по лестнице террасы.
“What’s that you don’t want to think about?” inquired Levin, coming onto the terrace.
— О чем это: и не хочу думать? — спросил Левин, входя на террасу.
But no one answered him, and he did not repeat the question.
Но никто не ответил ему, и он не повторил вопроса.
“I’m sorry I’ve broken in on your feminine parliament,” he said, looking round on everyone discontentedly, and perceiving that they had been talking of something which they would not talk about before him.
— Мне жалко, что я расстроил ваше женское царство, — сказал он, недовольно оглянув всех и поняв, что говорили о чем-то таком, чего бы не стали говорить при нем.
For a second he felt that he was sharing the feeling of Agafea Mihalovna, vexation at their making jam without water, and altogether at the outside Shtcherbatsky element. He smiled, however, and went up to Kitty.
На секунду он почувствовал, что разделяет чувство Агафьи Михайловны, недовольство на то, что варят малину без воды, и вообще на чуждое Щербацкое влияние. Он улыбнулся однако и подошел к Кити.
“Well, how are you?” he asked her, looking at her with the expression with which everyone looked at her now.
— Ну, что? — спросил он ее, с тем самым выражением глядя на нее, с которым теперь все обращались к ней.
“Oh, very well,” said Kitty, smiling, “and how have things gone with you?”
— Ничего, прекрасно, — улыбаясь сказала Кити, — а у тебя как?
“The wagons held three times as much as the old carts did. Well, are we going for the children? I’ve ordered the horses to be put in.”
— Да втрое больше везут, чем телега. Так ехать за детьми? Я велел закладывать.
“What! you want to take Kitty in the wagonette?” her mother said reproachfully.
— Что ж, ты хочешь Кити на линейке везти? — с упреком сказала мать.
“Yes, at a walking pace, princess.”
— Да ведь шагом, княгиня.
Levin never called the princess “maman” as men often do call their mothers-in-law, and the princess disliked his not doing so. But though he liked and respected the princess, Levin could not call her so without a sense of profaning his feeling for his dead mother.
Левин никогда не называл княгиню maman, как это делают зятья, и это было неприятно княгине. Но Левин, несмотря на то, что он очень любил и уважал княгиню, не мог, не осквернив чувства к своей умершей матери, называть ее так.
“Come with us, maman,” said Kitty.
— Пойдемте с нами, maman, — сказала Кити.
“I don’t like to see such imprudence.”
— Не хочу я смотреть на эти безрассудства.
“Well, I’ll walk then, I’m so well.” Kitty got up and went to her husband and took his hand.
— Ну, я пешком пойду. Ведь мне здорово. — Кити встала, подошла к мужу и взяла его за руку.
“You may be well, but everything in moderation,” said the princess.
— Здорово, но всё в меру, — сказала княгиня.
“Well, Agafea Mihalovna, is the jam done?” said Levin, smiling to Agafea Mihalovna, and trying to cheer her up. “Is it all right in the new way?”
— Ну что, Агафья Михайловна, готово варенье? — сказал Левин, улыбаясь Агафье Михайловне и желая развеселить ее. — Хорошо по-новому?
“I suppose it’s all right. For our notions it’s boiled too long.”
— Должно быть, хорошо. По нашему, переварено.
“It’ll be all the better, Agafea Mihalovna, it won’t mildew, even though our ice has begun to thaw already, so that we’ve no cool cellar to store it,” said Kitty, at once divining her husband’s motive, and addressing the old housekeeper with the same feeling; “but your pickle’s so good, that mamma says she never tasted any like it,” she added, smiling, and putting her kerchief straight.
— Оно и лучше, Агафья Михайловна, не прокиснет, а то у нас лед теперь уж растаял, а беречь негде, — сказала Кити, тотчас же поняв намерение мужа и с тем же чувством обращаясь к старухе. — Зато ваше соленье такое, что мама говорит, нигде такого не едала, — прибавила она, улыбаясь и поправляя на ней косынку.
Agafea Mihalovna looked angrily at Kitty.
Агафья Михайловна посмотрела на Кити сердито.
“You needn’t try to console me, mistress. I need only to look at you with him, and I feel happy,” she said, and something in the rough familiarity of that with him touched Kitty.
— Вы меня не утешайте, барыня. Я вот посмотрю на вас с ним, мне и весело, — сказала она, и это грубое выражение с ним, а не с ними тронуло Кити.
“Come along with us to look for mushrooms, you will show us the best places.” Agafea Mihalovna smiled and shook her head, as though to say: “I should like to be angry with you too, but I can’t.”
— Поедемте с нами за грибами, вы нам местà покажете. — Агафья Михайловна улыбнулась, покачала головой, как бы говоря: «и рада бы посердиться на вас, да нельзя».
“Do it, please, by my receipt,” said the princess; “put some paper over the jam, and moisten it with a little rum, and without even ice, it will never go mildewy.”
— Сделайте, пожалуйста, по моему совету, — сказала старая княгиня, — сверх варенья положите бумажку и ромом намочите: и безо льда никогда плесени не будет.