Varenka, with her white kerchief on her black hair, surrounded by the children, gaily and good-humoredly looking after them, and at the same time visibly excited at the possibility of receiving a declaration from the man she cared for, was very attractive. Sergey Ivanovitch walked beside her, and never left off admiring her. Looking at her, he recalled all the delightful things he had heard from her lips, all the good he knew about her, and became more and more conscious that the feeling he had for her was something special that he had felt long, long ago, and only once, in his early youth. The feeling of happiness in being near her continually grew, and at last reached such a point that, as he put a huge, slender-stalked agaric fungus in her basket, he looked straight into her face, and noticing the flush of glad and alarmed excitement that overspread her face, he was confused himself, and smiled to her in silence a smile that said too much.
Варенька в своем белом платке на черных волосах, окруженная детьми, добродушно и весело занятая ими и, очевидно, взволнованная возможностью объяснения с нравящимся ей мужчиной, была очень привлекательна. Сергей Иванович ходил рядом с ней и не переставая любовался ею. Глядя на нее, он вспоминал все те милые речи, которые он слышал от нее, всё, что знал про нее хорошего, и всё более и более сознавал, что чувство, которое он испытывает к ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и один только раз, в первой молодости. Чувство радости от близости к ней, всё усиливаясь, дошло до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный им огромный на тонком корне с завернувшимися краями березовый гриб, он взглянул ей в глаза и, заметив краску радостного и испуганного волнения, покрывшую ее лицо, сам смутился и улыбнулся ей молча такою улыбкой, которая слишком много говорила.
“If so,” he said to himself, “I ought to think it over and make up my mind, and not give way like a boy to the impulse of a moment.”
«Если так, — сказал он себе,— я должен обдумать и решить, а не отдаваться, как мальчик, увлеченью минуты».
“I’m going to pick by myself apart from all the rest, or else my efforts will make no show,” he said, and he left the edge of the forest where they were walking on low silky grass between old birch trees standing far apart, and went more into the heart of the wood, where between the white birch trunks there were gray trunks of aspen and dark bushes of hazel. Walking some forty paces away, Sergey Ivanovitch, knowing he was out of sight, stood still behind a bushy spindle-tree in full flower with its rosy red catkins. It was perfectly still all round him. Only overhead in the birches under which he stood, the flies, like a swarm of bees, buzzed unceasingly, and from time to time the children’s voices were floated across to him. All at once he heard, not far from the edge of the wood, the sound of Varenka’s contralto voice, calling Grisha, and a smile of delight passed over Sergey Ivanovitch’s face. Conscious of this smile, he shook his head disapprovingly at his own condition, and taking out a cigar, he began lighting it. For a long while he could not get a match to light against the trunk of a birch tree. The soft scales of the white bark rubbed off the phosphorus, and the light went out. At last one of the matches burned, and the fragrant cigar smoke, hovering uncertainly in flat, wide coils, stretched away forwards and upwards over a bush under the overhanging branches of a birch tree. Watching the streak of smoke, Sergey Ivanovitch walked gently on, deliberating on his position.
— Пойду теперь независимо от всех собирать грибы, а то мои приобретения незаметны, — сказал он и пошел один с опушки леса, где они ходили по шелковистой низкой траве между редкими старыми березами, в середину леса, где между белыми березовыми стволами серели стволы осины и темнели кусты орешника. Отойдя шагов 40 и зайдя за куст бересклета в полном цвету с его розовокрасными сережками, Сергей Иванович, зная, что его не видят, остановился. Вокруг него было совершенно тихо. Только вверху берез, под которыми он стоял, как рой пчел, неумолкаемо шумели мухи, и изредка доносились голоса детей. Вдруг недалеко с края леса прозвучал контральтовый голос Вареньки, звавший Гришу, и радостная улыбка выступила на лицо Сергей Ивановича, Сознав эту улыбку, Сергей Иванович покачал неодобрительно головой на свое состояние и, достав сигару, стал закуривать. Он долго не мог зажечь спичку о ствол березы. Нежная пленка белой коры облепляла фосфор, и огонь тух. Наконец одна из спичек загорелась, и пахучий дым сигары колеблющеюся широкою скатертью определенно потянулся вперед и вверх над кустом под спускавшиеся ветки березы. Следя глазами за полосой дыма, Сергей Иванович пошел тихим шагом, обдумывая свое состояние.
“Why not?” he thought. “If it were only a passing fancy or a passion, if it were only this attraction—this mutual attraction (I can call it a mutual attraction), but if I felt that it was in contradiction with the whole bent of my life—if I felt that in giving way to this attraction I should be false to my vocation and my duty ... but it’s not so. The only thing I can say against it is that, when I lost Marie, I said to myself that I would remain faithful to her memory. That’s the only thing I can say against my feeling.... That’s a great thing,” Sergey Ivanovitch said to himself, feeling at the same time that this consideration had not the slightest importance for him personally, but would only perhaps detract from his romantic character in the eyes of others. “But apart from that, however much I searched, I should never find anything to say against my feeling. If I were choosing by considerations of suitability alone, I could not have found anything better.”
«Отчего же и нет? — думал он. — Если б это была вспышка или страсть, если б я испытывал только это влечение — это взаимное влечение (я могу сказать взаимное), но чувствовал бы, что оно идет в разрез со всем складом моей жизни, если б я чувствовал, что, отдавшись этому влечению, я изменяю своему призванию и долгу... но этого нет. Одно, что я могу сказать против, это то, что, потеряв Marie, я говорил себе, что останусь верен ее памяти. Одно это я могу сказать против своего чувства... Это важно», говорил себе Сергей Иванович, чувствуя вместе с тем, что это соображение для него лично не могло иметь никакой важности, а разве только портило в глазах других людей его поэтическую роль. «Но, кроме этого, сколько бы я ни искал, я ничего не найду, что бы сказать против моего чувства. Если бы я выбирал одним разумом, я ничего не мог бы найти лучше».
However many women and girls he thought of whom he knew, he could not think of a girl who united to such a degree all, positively all, the qualities he would wish to see in his wife. She had all the charm and freshness of youth, but she was not a child; and if she loved him, she loved him consciously as a woman ought to love; that was one thing. Another point: she was not only far from being worldly, but had an unmistakable distaste for worldly society, and at the same time she knew the world, and had all the ways of a woman of the best society, which were absolutely essential to Sergey Ivanovitch’s conception of the woman who was to share his life. Thirdly: she was religious, and not like a child, unconsciously religious and good, as Kitty, for example, was, but her life was founded on religious principles. Even in trifling matters, Sergey Ivanovitch found in her all that he wanted in his wife: she was poor and alone in the world, so she would not bring with her a mass of relations and their influence into her husband’s house, as he saw now in Kitty’s case. She would owe everything to her husband, which was what he had always desired too for his future family life. And this girl, who united all these qualities, loved him. He was a modest man, but he could not help seeing it. And he loved her. There was one consideration against it—his age. But he came of a long-lived family, he had not a single gray hair, no one would have taken him for forty, and he remembered Varenka’s saying that it was only in Russia that men of fifty thought themselves old, and that in France a man of fifty considers himself dans la force de l’âge, while a man of forty is un jeune homme. But what did the mere reckoning of years matter when he felt as young in heart as he had been twenty years ago? Was it not youth to feel as he felt now, when coming from the other side to the edge of the wood he saw in the glowing light of the slanting sunbeams the gracious figure of Varenka in her yellow gown with her basket, walking lightly by the trunk of an old birch tree, and when this impression of the sight of Varenka blended so harmoniously with the beauty of the view, of the yellow oatfield lying bathed in the slanting sunshine, and beyond it the distant ancient forest flecked with yellow and melting into the blue of the distance? His heart throbbed joyously. A softened feeling came over him. He felt that he had made up his mind. Varenka, who had just crouched down to pick a mushroom, rose with a supple movement and looked round. Flinging away the cigar, Sergey Ivanovitch advanced with resolute steps towards her.
Сколько он ни вспоминал женщин и девушек, которых он знал, он не мог вспомнить девушки, которая бы до такой степени соединяла все, именно все качества, которые он, холодно рассуждая, желал видеть в своей жене. Она имела всю прелесть и свежесть молодости, но не была ребенком, и если любила его, то любила сознательно, как должна любить женщина: это было одно. Другое: она была не только далека от светскости, но, очевидно, имела отвращение к свету, а вместе с тем знала свет и имела все те приемы женщины хорошего общества, без которых для Сергея Ивановича была немыслима подруга жизни. Третье: она была религиозна и не как ребенок безотчетно религиозна и добра, какою была, например, Кити; но жизнь ее была основана на религиозных убеждениях. Даже до мелочей Сергей Иванович находил в ней всё то, чего он желал от жены: она была бедна и одинока, так что она не приведет с собой кучу родных и их влияние в дом мужа, как его он видел на Кити, а будет всем обязана мужу, чего он тоже всегда желал для своей будущей семейной жизни. И эта девушка, соединявшая в себе все эти качества, любила его. Он был скромен, но не мог не видеть этого. И он любил ее. Одно соображение против — были его года. Но его порода долговечна, у него не было ни одного седого волоса, ему никто не давал сорока лет, и он помнил, что Варенька говорила, что только в России люди в пятьдесят лет считают себя стариками, а что во Франции пятидесятилетний человек считает себя dans la force de l’âge, a сорокалетний — un jeune homme. Но что значил счет годов, когда он чувствовал себя молодым душой, каким он был двадцать лет тому назад? Разве не молодость было то чувство, которое он испытывал теперь, когда, выйдя с другой стороны опять на край леса, он увидел на ярком свете косых лучей солнца грациозную фигуру Вареньки, в желтом платье и с корзинкой шедшей легким шагом мимо ствола старой березы, и когда это впечатление вида Вареньки слилось в одно с поразившим его своею красотой видом облитого косыми лучами желтеющего овсяного поля и за полем далекого старого леса, испещренного желтизною, тающего в синей дали? Сердце его радостно сжалось. Чувство умиления охватило его. Он почувствовал, что решился. Варенька, только что присевшая, чтобы поднять гриб, гибким движением поднялась и оглянулась. Бросив сигару, Сергей Иванович решительными шагами направился к ней.