During the time of the children’s tea the grown-up people sat in the balcony and talked as though nothing had happened, though they all, especially Sergey Ivanovitch and Varenka, were very well aware that there had happened an event which, though negative, was of very great importance. They both had the same feeling, rather like that of a schoolboy after an examination, which has left him in the same class or shut him out of the school forever. Everyone present, feeling too that something had happened, talked eagerly about extraneous subjects. Levin and Kitty were particularly happy and conscious of their love that evening. And their happiness in their love seemed to imply a disagreeable slur on those who would have liked to feel the same and could not—and they felt a prick of conscience.
Во время детского чая большие сидели на балконе и разговаривали так, как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей Иванович и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но очень важное обстоятельство. Они испытывали оба одинаковое чувство, подобное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена, оставшись в том же классе или навсегда исключенный из заведения. Все присутствующие, чувствуя тоже, что что-то случилось, говорили оживленно о посторонних предметах. Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливыми и любовными в нынешний вечер. И что они были счастливы своею любовью, это заключало в себе неприятный намек на тех, которые того же хотели и не могли, — и им было совестно.
“Mark my words, Alexander will not come,” said the old princess.
— Попомните мое слово: Alexandre не приедет, — сказала старая княгиня.
That evening they were expecting Stepan Arkadyevitch to come down by train, and the old prince had written that possibly he might come too.
Нынче вечером ждали с поезда Степана Аркадьича, и старый князь писал, что, может быть, и он приедет.
“And I know why,” the princess went on; “he says that young people ought to be left alone for a while at first.”
— И я знаю отчего, — продолжала княгиня, — он говорит, что молодых надо оставлять одних на первое время.
“But papa has left us alone. We’ve never seen him,” said Kitty. “Besides, we’re not young people!—we’re old, married people by now.”
— Да папа и так нас оставил. Мы его не видали, — сказала Кити. — И какие же мы молодые? — мы уже такие старые.
“Only if he doesn’t come, I shall say good-bye to you children,” said the princess, sighing mournfully.
— Только если он не приедет, и я прощусь с вами, дети, — грустно вздохнув, сказала княгиня.
“What nonsense, mamma!” both the daughters fell upon her at once.
— Ну, что вам, мама! — напали на нее обе дочери.
“How do you suppose he is feeling? Why, now....”
— Ты подумай, ему-то каково? Ведь теперь...
And suddenly there was an unexpected quiver in the princess’s voice. Her daughters were silent, and looked at one another. “Maman always finds something to be miserable about,” they said in that glance. They did not know that happy as the princess was in her daughter’s house, and useful as she felt herself to be there, she had been extremely miserable, both on her own account and her husband’s, ever since they had married their last and favorite daughter, and the old home had been left empty.
И вдруг совершенно неожиданно голос старой княгини задрожал. Дочери замолчали и переглянулись. «Maman всегда найдет себе что-нибудь грустное», сказали они этим взглядом. Они не знали, что, как ни хорошо было княгине у дочери, как она ни чувствовала себя нужною тут, ей было мучительно грустно и за себя и за мужа с тех пор, как они отдали замуж последнюю любимую дочь и гнездо семейное опустело.
“What is it, Agafea Mihalovna?” Kitty asked suddenly of Agafea Mihalovna, who was standing with a mysterious air, and a face full of meaning.
— Что вам, Агафья Михайловна? — спросила вдруг Кити остановившуюся с таинственным видом и значительным лицом Агафью Михайловну.
“About supper.”
— Насчет ужина.
“Well, that’s right,” said Dolly; “you go and arrange about it, and I’ll go and hear Grisha repeat his lesson, or else he will have nothing done all day.”
— Ну вот и прекрасно, — сказала Долли, — ты поди распоряжайся, а я пойду с Гришей повторю его урок. А то он нынче ничего не делал.
“That’s my lesson! No, Dolly, I’m going,” said Levin, jumping up.
— Это мне урок! Нет, Долли, я пойду, — вскочив, проговорил Левин.
Grisha, who was by now at a high school, had to go over the lessons of the term in the summer holidays. Darya Alexandrovna, who had been studying Latin with her son in Moscow before, had made it a rule on coming to the Levins’ to go over with him, at least once a day, the most difficult lessons of Latin and arithmetic. Levin had offered to take her place, but the mother, having once overheard Levin’s lesson, and noticing that it was not given exactly as the teacher in Moscow had given it, said resolutely, though with much embarrassment and anxiety not to mortify Levin, that they must keep strictly to the book as the teacher had done, and that she had better undertake it again herself. Levin was amazed both at Stepan Arkadyevitch, who, by neglecting his duty, threw upon the mother the supervision of studies of which she had no comprehension, and at the teachers for teaching the children so badly. But he promised his sister-in-law to give the lessons exactly as she wished. And he went on teaching Grisha, not in his own way, but by the book, and so took little interest in it, and often forgot the hour of the lesson. So it had been today.
Гриша, уже поступивший в гимназию, летом должен был повторять уроки. Дарья Александровна, еще в Москве учившаяся с сыном вместе латинскому языку, приехав к Левиным, за правило себе поставила повторять с ним, хоть раз в день уроки самые трудные из арифметики и латинского. Левин вызвался заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив, что это делается не так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь и стараясь не оскорбить Левина, решительно высказала ему, что надо проходить по книге так, как учитель, и что она лучше будет опять сама это делать. Левину досадно было и на Степана Аркадьича за то, что по его беспечности не он, а мать занималась наблюдением за преподаванием, в котором она ничего не понимала, и на учителей за то, что они так дурно учат детей; но свояченице он обещался вести учение, как она этого хотела. И он продолжал заниматься с Гришей уже не по-своему, а по книге, а потому неохотно и часто забывая время урока. Так было и нынче.
“No, I’m going, Dolly, you sit still,” he said. “We’ll do it all properly, like the book. Only when Stiva comes, and we go out shooting, then we shall have to miss it.”
— Нет, я пойду, Долли, ты сиди, — сказал он. Мы всё сделаем по порядку, по книжке. Только вот, как Стива приедет, мы на охоту уедем, тогда уж пропустим.
And Levin went to Grisha.
И Левин пошел к Грише.
Varenka was saying the same thing to Kitty. Even in the happy, well-ordered household of the Levins Varenka had succeeded in making herself useful.
То же самое сказала Варенька Кити. Варенька и в счастливом благоустроенном доме Левиных сумела быть полезною.
“I’ll see to the supper, you sit still,” she said, and got up to go to Agafea Mihalovna.
— Я закажу ужин, а вы сидите, — сказала она и встала к Агафье Михайловне.
“Yes, yes, most likely they’ve not been able to get chickens. If so, ours....”
— Да, да, верно, цыплят не нашли. Тогда своих... — сказала Кити.
“Agafea Mihalovna and I will see about it,” and Varenka vanished with her.
— Мы рассудим с Агафьей Михайловной, — и Варенька скрылась с нею.
“What a nice girl!” said the princess.
— Какая милая девушка!— сказала княгиня.
“Not nice, maman; she’s an exquisite girl; there’s no one else like her.”
— Не милая, maman, а прелесть такая, каких не бывает.
“So you are expecting Stepan Arkadyevitch today?” said Sergey Ivanovitch, evidently not disposed to pursue the conversation about Varenka. “It would be difficult to find two sons-in-law more unlike than yours,” he said with a subtle smile. “One all movement, only living in society, like a fish in water; the other our Kostya, lively, alert, quick in everything, but as soon as he is in society, he either sinks into apathy, or struggles helplessly like a fish on land.”
— Так вы нынче ждете Степана Аркадьича? — сказал Сергей Иванович, очевидно не желая продолжать разговор о Вареньке. — Трудно найти двух свояков, менее похожих друг на друга, — сказал он с тонкою улыбкой. — Один подвижной, живущий только в обществе, как рыба в воде; другой, наш Костя, живой, быстрый, чуткий на всё, но, как только в обществе, так или замрет или бьется бестолково, как рыба на земле.
“Yes, he’s very heedless,” said the princess, addressing Sergey Ivanovitch. “I’ve been meaning, indeed, to ask you to tell him that it’s out of the question for her” (she indicated Kitty) “to stay here; that she positively must come to Moscow. He talks of getting a doctor down....”
— Да, он легкомыслен очень, — сказала княгиня, обращаясь к Сергею Ивановичу. — Я хотела именно просить вас поговорить ему, что ей (она указала на Кити) невозможно оставаться здесь, а непременно надо приехать в Москву. Он говорит выписать доктора...
“Maman, he’ll do everything; he has agreed to everything,” Kitty said, angry with her mother for appealing to Sergey Ivanovitch to judge in such a matter.
— Maman, он всё сделает, он на всё согласен, — с досадой на мать за то, что она призывает в этом деле судьей Сергея Ивановича, сказала Кити.
In the middle of their conversation they heard the snorting of horses and the sound of wheels on the gravel. Dolly had not time to get up to go and meet her husband, when from the window of the room below, where Grisha was having his lesson, Levin leaped out and helped Grisha out after him.
В середине их разговора в аллее послышалось фырканье лошадей и звук колес по щебню. Не успела еще Долли встать, чтоб итти навстречу мужу, как внизу, из окна комнаты, в которой учился Гриша, выскочил Левин и ссадил Гришу.
“It’s Stiva!” Levin shouted from under the balcony. “We’ve finished, Dolly, don’t be afraid!” he added, and started running like a boy to meet the carriage.
— Это Стива! — из-под балкона крикнул Левин. — Мы кончили, Долли, не бойся! — прибавил он и, как мальчик, пустился бежать навстречу экипажу.
“Is ea id, ejus, ejus, ejus!” shouted Grisha, skipping along the avenue.
— Is, еа, id, ejus, ejus, ejus, — кричал Гриша, подпрыгивая по аллее.
“And someone else too! Papa, of course!” cried Levin, stopping at the entrance of the avenue. “Kitty, don’t come down the steep staircase, go round.”
— И еще кто-то. Верно, папа! — прокричал Левин, остановившись у входа в аллею. — Кити, не ходи по крутой лестнице, а кругом.
But Levin had been mistaken in taking the person sitting in the carriage for the old prince. As he got nearer to the carriage he saw beside Stepan Arkadyevitch not the prince but a handsome, stout young man in a Scotch cap, with long ends of ribbon behind. This was Vassenka Veslovsky, a distant cousin of the Shtcherbatskys, a brilliant young gentleman in Petersburg and Moscow society. “A capital fellow, and a keen sportsman,” as Stepan Arkadyevitch said, introducing him.
Но Левин ошибся, приняв того, кто сидел в коляске, за старого князя. Когда он приблизился к коляске, он увидал рядом со Степаном Аркадьичем не князя, а красивого полного молодого человека в шотландском колпачке, с длинными концами лент назади. Это был Васенька Весловский, троюродный брат Щербацких — петербургско-московский блестящий молодой человек, «отличнейший малый и страстный охотник», как его представил Степан Аркадьич.
Not a whit abashed by the disappointment caused by his having come in place of the old prince, Veslovsky greeted Levin gaily, claiming acquaintance with him in the past, and snatching up Grisha into the carriage, lifted him over the pointer that Stepan Arkadyevitch had brought with him.
Нисколько не смущенный тем разочарованием, которое он произвел, заменив собою старого князя, Весловский весело поздоровался с Левиным, напоминая прежнее знакомство, и, подхватив в коляску Гришу, перенес его через пойнтера, которого вез с собой Степан Аркадьич.
Levin did not get into the carriage, but walked behind. He was rather vexed at the non-arrival of the old prince, whom he liked more and more the more he saw of him, and also at the arrival of this Vassenka Veslovsky, a quite uncongenial and superfluous person. He seemed to him still more uncongenial and superfluous when, on approaching the steps where the whole party, children and grown-up, were gathered together in much excitement, Levin saw Vassenka Veslovsky, with a particularly warm and gallant air, kissing Kitty’s hand.
Левин не сел в коляску, а пошел сзади. Ему было немного досадно на то, что не приехал старый князь, которого он чем больше знал, тем больше любил, и на то, что явился этот Васенька Весловский, человек совершенно чужой и лишний. Он показался ему еще тем более чуждым и лишним, что, когда Левин подошел к крыльцу, у которого собралась вся оживленная толпа больших и детей, он увидал, что Васенька Весловский с особенно ласковым и галантным видом целует руку Кити.
“Your wife and I are cousins and very old friends,” said Vassenka Veslovsky, once more shaking Levin’s hand with great warmth.
— А мы cousins с вашею женой, да и старые знакомые, — сказал Васенька Весловский, опять крепко-крепко пожимая руку Левина.
“Well, are there plenty of birds?” Stepan Arkadyevitch said to Levin, hardly leaving time for everyone to utter their greetings. “We’ve come with the most savage intentions. Why, maman, they’ve not been in Moscow since! Look, Tanya, here’s something for you! Get it, please, it’s in the carriage, behind!” he talked in all directions. “How pretty you’ve grown, Dolly,” he said to his wife, once more kissing her hand, holding it in one of his, and patting it with the other.
— Ну, что, дичь есть? — обратился к Левину Степан Аркадьич, едва поспевавший каждому сказать приветствие. — Мы вот с ним имеем самые жестокие намерения. — Как же, maman, они с тех пор не были в Москве. — Ну, Таня, вот тебе! — Достань, пожалуйста, в коляске сзади, — на все стороны говорил он. — Как ты посвежела, Долленька, — говорил он жене, еще раз целуя ее руку, удерживая ее в своей и по трепливая сверху другою.
Levin, who a minute before had been in the happiest frame of mind, now looked darkly at everyone, and everything displeased him.
Левин, за минуту тому назад бывший в самом веселом расположении духа, теперь мрачно смотрел на всех, и всё ему не нравилось.
“Who was it he kissed yesterday with those lips?” he thought, looking at Stepan Arkadyevitch’s tender demonstrations to his wife. He looked at Dolly, and he did not like her either.
«Кого он вчера целовал этими губами?» думал он, глядя на нежности Степана Аркадьича с женой. Он посмотрел на Долли, и она тоже не понравилась ему.
“She doesn’t believe in his love. So what is she so pleased about? Revolting!” thought Levin.
«Ведь она не верит его любви. Так чему же она так рада? Отвратительно!» думал Левин.
He looked at the princess, who had been so dear to him a minute before, and he did not like the manner in which she welcomed this Vassenka, with his ribbons, just as though she were in her own house.
Он посмотрел на княгиню, которая так мила была ему минуту тому назад, и ему не понравилась та манера, с которою она, как к себе в дом, приветствовала этого Васеньку с его лентами.
Even Sergey Ivanovitch, who had come out too onto the steps, seemed to him unpleasant with the show of cordiality with which he met Stepan Arkadyevitch, though Levin knew that his brother neither liked nor respected Oblonsky.
Даже Сергеи Иванович, который тоже вышел на крыльцо, показался ему неприятен тем притворным дружелюбием, с которым он встретил Степана Аркадьича, тогда как Левин знал, что брат его не любил и не уважал Облонского.
And Varenka, even she seemed hateful, with her air sainte nitouche making the acquaintance of this gentleman, while all the while she was thinking of nothing but getting married.
И Варенька, и та ему была противна тем, как она с своим видом sainte nitouche знакомилась с этим господином, тогда как только и думала о том, как бы ей выйти замуж.
And more hateful than anyone was Kitty for falling in with the tone of gaiety with which this gentleman regarded his visit in the country, as though it were a holiday for himself and everyone else. And, above all, unpleasant was that particular smile with which she responded to his smile.
И противнее всех была Кити тем, как она поддалась тому тону веселья, с которым этот господин, как на праздник для себя и для всех, смотрел на свой приезд в деревню, и в особенности неприятна была тою особенною улыбкой, которою она отвечала на его улыбки.
Noisily talking, they all went into the house; but as soon as they were all seated, Levin turned and went out.
Шумно разговаривая, все пошли в дом; но как только все уселись, Левин повернулся и вышел.
Kitty saw something was wrong with her husband. She tried to seize a moment to speak to him alone, but he made haste to get away from her, saying he was wanted at the counting-house. It was long since his own work on the estate had seemed to him so important as at that moment. “It’s all holiday for them,” he thought; “but these are no holiday matters, they won’t wait, and there’s no living without them.”
Кити видела, что с мужем что-то сделалось. Она хотела улучить минутку поговорить с ним наедине, но он поспешил уйти от нее, сказав, что ему нужно в контору. Давно уже ему хозяйственные дела не казались так важны, как нынче. «Им там всё праздник — думал он, — а тут дела не праздничные, которые не ждут и без которых жить нельзя».