---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 164 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 164. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 164. Part Six · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/164/#p-N

[¶0] Levin came back to the house only when they sent to summon him to supper. On the stairs were standing Kitty and Agafea Mihalovna, consulting about wines for supper.

> Russian: Левин вернулся домой только тогда, когда послали звать его к ужину. На лестнице стояли Кити с Агафьей Михайловной, совещаясь о винах к ужину.

[¶1] “But why are you making all this fuss? Have what we usually do.”

> Russian: — Да что вы такой fuss делаете? Подать, что обыкновенно.

[¶2] “No, Stiva doesn’t drink ... Kostya, stop, what’s the matter?” Kitty began, hurrying after him, but he strode ruthlessly away to the dining-room without waiting for her, and at once joined in the lively general conversation which was being maintained there by Vassenka Veslovsky and Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Нет, Стива не пьет.... Костя, подожди, что с тобой? — заговорила Кити, поспевая за ним, но он безжалостно, не дожидаясь ее, ушел большими шагами в столовую и тотчас же вступил в общий оживленный разговор, который поддерживали там Васенька Весловский и Степан Аркадьич.

[¶3] “Well, what do you say, are we going shooting tomorrow?” said Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Ну что же, завтра едем на охоту? — сказал Степан Аркадьич.

[¶4] “Please, do let’s go,” said Veslovsky, moving to another chair, where he sat down sideways, with one fat leg crossed under him.

> Russian: — Пожалуйста, поедем, сказал Весловский, пересаживаясь боком на другой стул и поджимая под себя жирную ногу.

[¶5] “I shall be delighted, we will go. And have you had any shooting yet this year?” said Levin to Veslovsky, looking intently at his leg, but speaking with that forced amiability that Kitty knew so well in him, and that was so out of keeping with him. “I can’t answer for our finding grouse, but there are plenty of snipe. Only we ought to start early. You’re not tired? Aren’t you tired, Stiva?”

> Russian: — Я очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? — сказал Левин Весловскому, внимательно оглядывая его ногу, но с притворною приятностью, которую так знала в нем Кити и которая так не шла ему. — Дупелей не знаю найдем ли, а бекасов много. Только надо ехать рано. Вы не устанете? Ты не устал, Стива?

[¶6] “Me tired? I’ve never been tired yet. Suppose we stay up all night. Let’s go for a walk!”

> Russian: — Я устал? Никогда еще не уставал. Давайте не спать всю ночь! Пойдемте гулять.

[¶7] “Yes, really, let’s not go to bed at all! Capital!” Veslovsky chimed in.

> Russian: — В самом деле, давайте не спать! отлично! — подтвердил Весловский.

[¶8] “Oh, we all know you can do without sleep, and keep other people up too,” Dolly said to her husband, with that faint note of irony in her voice which she almost always had now with her husband. “But to my thinking, it’s time for bed now.... I’m going, I don’t want supper.”

> Russian: — О, в этом мы уверены, что ты можешь не спать и другим не давать, — сказала Долли мужу с тою чуть заметною иронией, с которою она теперь почти всегда относилась к своему мужу. — А по-моему, уж теперь пора.... Я пойду, я не ужинаю.

[¶9] “No, do stay a little, Dolly,” said Stepan Arkadyevitch, going round to her side behind the table where they were having supper. “I’ve so much still to tell you.”

> Russian: — Нет, ты посиди, Долленька, — сказал Степан Аркадьич, переходя на ее сторону за большим столом, на котором ужинали. — Я тебе еще сколько расскажу!

[¶10] “Nothing really, I suppose.”

> Russian: — Верно, ничего.

[¶11] “Do you know Veslovsky has been at Anna’s, and he’s going to them again? You know they’re hardly fifty miles from you, and I too must certainly go over there. Veslovsky, come here!”

> Russian: — А ты знаешь, Весловский был у Анны. И он опять к ним едет. Ведь они всего в семидесяти верстах от вас. И я тоже непременно съезжу. Весловский, поди сюда!

[¶12] Vassenka crossed over to the ladies, and sat down beside Kitty.

> Russian: Васенька перешел к дамам и сел рядом с Кити.

[¶13] “Ah, do tell me, please; you have stayed with her? How was she?” Darya Alexandrovna appealed to him.

> Russian: — Ах, расскажите, пожалуйста, вы были у нее? Как она? — обратилась к нему Дарья Александровна.

[¶14] Levin was left at the other end of the table, and though never pausing in his conversation with the princess and Varenka, he saw that there was an eager and mysterious conversation going on between Stepan Arkadyevitch, Dolly, Kitty, and Veslovsky. And that was not all. He saw on his wife’s face an expression of real feeling as she gazed with fixed eyes on the handsome face of Vassenka, who was telling them something with great animation.

> Russian: Левин остался на другом конце стола и, не переставая разговаривать с княгиней и Варенькой, видел, что между Степаном Аркадьичем, Долли, Кити и Весловским шел оживленный и таинственный разговор. Мало того, что шел таинственный разговор, он видел в лице своей жены выражение серьезного чувства, когда она, не спуская глаз, смотрела в красивое лицо Васеньки, что-то оживленно рассказывавшего.

[¶15] “It’s exceedingly nice at their place,” Veslovsky was telling them about Vronsky and Anna. “I can’t, of course, take it upon myself to judge, but in their house you feel the real feeling of home.”

> Russian: — Очень у них хорошо, — рассказывал Васенька про Вронского и Анну. — Я, разумеется, не беру на себя судить, но в их доме чувствуешь себя в семье.

[¶16] “What do they intend doing?”

> Russian: — Что ж они намерены делать?

[¶17] “I believe they think of going to Moscow.”

> Russian: — Кажется, на зиму хотят ехать в Москву.

[¶18] “How jolly it would be for us all to go over to them together! When are you going there?” Stepan Arkadyevitch asked Vassenka.

> Russian: — Как бы хорошо нам вместе съехаться у них! Ты когда поедешь? — спросил Степан Аркадьич у Васеньки.

[¶19] “I’m spending July there.”

> Russian: — Я проведу у них июль.

[¶20] “Will you go?” Stepan Arkadyevitch said to his wife.

> Russian: — А ты поедешь? — обратился Степан Аркадьич к жене.

[¶21] “I’ve been wanting to a long while; I shall certainly go,” said Dolly. “I am sorry for her, and I know her. She’s a splendid woman. I will go alone, when you go back, and then I shall be in no one’s way. And it will be better indeed without you.”

> Russian: — Я давно хотела и непременно поеду, — сказала Долли. — Мне ее жалко, и я знаю ее. Она прекрасная женщина. Я поеду одна, когда ты уедешь, и никого этим не стесню. И даже лучше без тебя.

[¶22] “To be sure,” said Stepan Arkadyevitch. “And you, Kitty?”

> Russian: — И прекрасно, — сказал Степан Аркадьич. — А ты, Кити?

[¶23] “I? Why should I go?” Kitty said, flushing all over, and she glanced round at her husband.

> Russian: — Я? Зачем я поеду? — вся вспыхнув, сказала Кити. И оглянулась на мужа.

[¶24] “Do you know Anna Arkadyevna, then?” Veslovsky asked her. “She’s a very fascinating woman.”

> Russian: — А вы знакомы с Анною Аркадьевной? — спросил ее Весловский. — Она очень привлекательная женщина.

[¶25] “Yes,” she answered Veslovsky, crimsoning still more. She got up and walked across to her husband.

> Russian: — Да, — еще более краснея, отвечала она Весловскому, встала и подошла к мужу.

[¶26] “Are you going shooting, then, tomorrow?” she said.

> Russian: — Так ты завтра едешь на охоту? — сказала она.

[¶27] His jealousy had in these few moments, especially at the flush that had overspread her cheeks while she was talking to Veslovsky, gone far indeed. Now as he heard her words, he construed them in his own fashion. Strange as it was to him afterwards to recall it, it seemed to him at the moment clear that in asking whether he was going shooting, all she cared to know was whether he would give that pleasure to Vassenka Veslovsky, with whom, as he fancied, she was in love.

> Russian: Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому румянцу, который покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже далеко ушла. Теперь, слушая ее слова, он их понимал уже по-своему. Как ни странно было ему потом вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно, что если она спрашивает его, едет ли он на охоту, то это интересует ее только потому, чтобы знать, доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его понятиям, уже была влюблена.

[¶28] “Yes, I’m going,” he answered her in an unnatural voice, disagreeable to himself.

> Russian: — Да, я поеду, — ненатуральным, самому себе противным голосом отвечал он ей.

[¶29] “No, better spend the day here tomorrow, or Dolly won’t see anything of her husband, and set off the day after,” said Kitty.

> Russian: — Нет, лучше пробудьте завтра день, а то Долли не видала мужа совсем, а послезавтра поезжайте, — сказала Кити.

[¶30] The motive of Kitty’s words was interpreted by Levin thus: “Don’t separate me from _him_. I don’t care about _your_ going, but do let me enjoy the society of this delightful young man.”

> Russian: Смысл слов Кити теперь уже переводился Левиным так: «Не разлучай меня с ним. Что ты уедешь — мне всё равно, но дай мне насладиться обществом этого прелестного молодого человека».

[¶31] “Oh, if you wish, we’ll stay here tomorrow,” Levin answered, with peculiar amiability.

> Russian: — Ах, если ты хочешь, то мы завтра пробудем, — с особенной приятностью отвечал Левин.

[¶32] Vassenka meanwhile, utterly unsuspecting the misery his presence had occasioned, got up from the table after Kitty, and watching her with smiling and admiring eyes, he followed her.

> Russian: Васенька между тем, нисколько и не подозревая того страдания, которое причинялось его присутствием, вслед за Кити встал от стола и, следя за ней улыбающимся ласковым взглядом, пошел за нею.

[¶33] Levin saw that look. He turned white, and for a minute he could hardly breathe. “How dare he look at my wife like that!” was the feeling that boiled within him.

> Russian: Левин видел этот взгляд. Он побледнел и с минуту не мог перевести дыхания. «Как позволить себе смотреть так на мою жену!» кипело в нем.

[¶34] “Tomorrow, then? Do, please, let us go,” said Vassenka, sitting down on a chair, and again crossing his leg as his habit was.

> Russian: — Так завтра? Поедем, пожалуйста, — сказал Васенька, присаживаясь на стуле и опять подворачивая ногу по своей привычке.

[¶35] Levin’s jealousy went further still. Already he saw himself a deceived husband, looked upon by his wife and her lover as simply necessary to provide them with the conveniences and pleasures of life.... But in spite of that he made polite and hospitable inquiries of Vassenka about his shooting, his gun, and his boots, and agreed to go shooting next day.

> Russian: Ревность Левина еще дальше ушла. Уже он видел себя обманутым мужем, в котором нуждаются жена и любовник только для того, чтобы доставлять им удобства жизни и удовольствия... Но, несмотря на то, он любезно и гостеприимно расспрашивал Васеньку об его охотах, ружье, сапогах и согласился ехать завтра.

[¶36] Happily for Levin, the old princess cut short his agonies by getting up herself and advising Kitty to go to bed. But even at this point Levin could not escape another agony. As he said good-night to his hostess, Vassenka would again have kissed her hand, but Kitty, reddening, drew back her hand and said with a naïve bluntness, for which the old princess scolded her afterwards:

> Russian: На счастье Левина, старая княгиня прекратила его страдания тем, что сама встала и посоветовала Кити итти спать. Но и тут не обошлось без нового страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять хотел поцеловать ее руку, но Кити, покраснев, с наивною грубостью, за которую ей потом выговаривала мать, сказала, отстраняя руку:

[¶37] “We don’t like that fashion.”

> Russian: — Это у нас не принято.

[¶38] In Levin’s eyes she was to blame for having allowed such relations to arise, and still more to blame for showing so awkwardly that she did not like them.

> Russian: В глазах Левина она была виновата в том, что она допустила такие отношения, и еще больше виновата в том, что так неловко показала, что они ей не нравятся.

[¶39] “Why, how can one want to go to bed!” said Stepan Arkadyevitch, who, after drinking several glasses of wine at supper, was now in his most charming and sentimental humor. “Look, Kitty,” he said, pointing to the moon, which had just risen behind the lime trees—“how exquisite! Veslovsky, this is the time for a serenade. You know, he has a splendid voice; we practiced songs together along the road. He has brought some lovely songs with him, two new ones. Varvara Andreevna and he must sing some duets.”

> Russian: — Ну что за охота спать! — сказал Степан Аркадьич, после выпитых за ужином нескольких стаканов вина пришедший в свое самое милое и поэтическое настроение. — Смотри, Кити, — говорил он, указывая на поднимавшуюся из-за лип луну, — что за прелесть! Весловский, вот когда серенаду. Ты знаешь, у него славный голос, мы с ним спелись дорогой. Он привез с собою прекрасные романсы, новые два. С Варварой Андреевной бы спеть.

[¶40] When the party had broken up, Stepan Arkadyevitch walked a long while about the avenue with Veslovsky; their voices could be heard singing one of the new songs.

> Russian: Когда все разошлись, Степан Аркадьич еще долго ходил с Весловским по аллее, и слышались их спевавшиеся на новом романсе голоса.

[¶41] Levin hearing these voices sat scowling in an easy-chair in his wife’s bedroom, and maintained an obstinate silence when she asked him what was wrong. But when at last with a timid glance she hazarded the question: “Was there perhaps something you disliked about Veslovsky?”—it all burst out, and he told her all. He was humiliated himself at what he was saying, and that exasperated him all the more.

> Russian: Слушая эти голоса, Левин насупившись сидел на кресле в спальне жены и упорно молчал на ее вопросы о том, что с ним; но когда наконец она сама, робко улыбаясь, спросила: «Уж не что ли нибудь не понравилось тебе с Весловским?» его прорвало, и он высказал всё; то, что он высказывал, оскорбляло его и потому еще больше его раздражало.

[¶42] He stood facing her with his eyes glittering menacingly under his scowling brows, and he squeezed his strong arms across his chest, as though he were straining every nerve to hold himself in. The expression of his face would have been grim, and even cruel, if it had not at the same time had a look of suffering which touched her. His jaws were twitching, and his voice kept breaking.

> Russian: Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей глазами и прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.

[¶43] “You must understand that I’m not jealous, that’s a nasty word. I can’t be jealous, and believe that.... I can’t say what I feel, but this is awful.... I’m not jealous, but I’m wounded, humiliated that anybody dare think, that anybody dare look at you with eyes like that.”

> Russian: — Ты пойми, что я не ревную: это мерзкое слово. Я не могу ревновать и верить, чтоб... Я не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно... Я не ревную, но я оскорблен, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет смотреть на тебя такими глазами....

[¶44] “Eyes like what?” said Kitty, trying as conscientiously as possible to recall every word and gesture of that evening and every shade implied in them.

> Russian: — Да какими глазами? — говорила Кити, стараясь как можно добросовестнее вспомнить все речи и жесты нынешнего вечера и все их оттенки.

[¶45] At the very bottom of her heart she did think there had been something precisely at the moment when he had crossed over after her to the other end of the table; but she dared not own it even to herself, and would have been even more unable to bring herself to say so to him, and so increase his suffering.

> Russian: Во глубине души она находила, что было что-то именно в ту минуту, как он перешел за ней на другой конец стола, но не смела признаться в этом даже самой себе, тем более не решалась сказать это ему и усилить этим его страдание.

[¶46] “And what can there possibly be attractive about me as I am now?...”

> Russian: — И что же может быть привлекательного во мне, какая я?..

[¶47] “Ah!” he cried, clutching at his head, “you shouldn’t say that!... If you had been attractive then....”

> Russian: — Ах! — вскрикнул он, хватаясь за голову. — Ты бы не говорила!... Значит, если бы ты была привлекательна...

[¶48] “Oh, no, Kostya, oh, wait a minute, oh, do listen!” she said, looking at him with an expression of pained commiseration. “Why, what can you be thinking about! When for me there’s no one in the world, no one, no one!... Would you like me never to see anyone?”

> Russian: — Да нет, Костя, да постой, да послушай! — говорила она, с страдальчески-соболезнующим выражением глядя на него. — Ну, что же ты можешь думать? Когда для меня нет людей, нету, нету!... Ну хочешь ты, чтоб я никого не видала?

[¶49] For the first minute she had been offended at his jealousy; she was angry that the slightest amusement, even the most innocent, should be forbidden her; but now she would readily have sacrificed, not merely such trifles, but everything, for his peace of mind, to save him from the agony he was suffering.

> Russian: В первую минуту ей была оскорбительна его ревность; ей было досадно, что малейшее развлечение, и самое невинное, было ей запрещено; но теперь она охотно пожертвовала бы и не такими пустяками, а всем для его спокойствия, чтоб избавить его от страдания, которое он испытывал.

[¶50] “You must understand the horror and comedy of my position,” he went on in a desperate whisper; “that he’s in my house, that he’s done nothing improper positively except his free and easy airs and the way he sits on his legs. He thinks it’s the best possible form, and so I’m obliged to be civil to him.”

> Russian: — Ты пойми ужас и комизм моего положения, — продолжал он отчаянным шопотом, — что он у меня в доме, что он ничего неприличного собственно ведь не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.

[¶51] “But, Kostya, you’re exaggerating,” said Kitty, at the bottom of her heart rejoicing at the depth of his love for her, shown now in his jealousy.

> Russian: — Но, Костя, ты преувеличиваешь, — говорила Кити, в глубине души радуясь той силе любви к ней, которая выражалась теперь в его ревности.

[¶52] “The most awful part of it all is that you’re just as you always are, and especially now when to me you’re something sacred, and we’re so happy, so particularly happy—and all of a sudden a little wretch.... He’s not a little wretch; why should I abuse him? I have nothing to do with him. But why should my, and your, happiness....”

> Russian: — Ужаснее всего то, что ты — какая ты всегда, и теперь, когда ты такая святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы, и вдруг такая дрянь... Не дрянь, зачем я его браню? Мне до него дела нет. Но за что мое, твое счастие?..

[¶53] “Do you know, I understand now what it’s all come from,” Kitty was beginning.

> Russian: — Знаешь, я понимаю, отчего это сделалось, — начала Кити.

[¶54] “Well, what? what?”

> Russian: — Отчего? отчего?

[¶55] “I saw how you looked while we were talking at supper.”

> Russian: — Я видела, как ты смотрел, когда мы говорили за ужином.

[¶56] “Well, well!” Levin said in dismay.

> Russian: — Ну да, ну да! — испуганно сказал Левин.

[¶57] She told him what they had been talking about. And as she told him, she was breathless with emotion. Levin was silent for a space, then he scanned her pale and distressed face, and suddenly he clutched at his head.

> Russian: Она рассказала ему, о чем они говорили. И, рассказывая это, она задыхалась от волнения. Левин помолчал, потом пригляделся к ее бледному, испуганному лицу и вдруг схватился за голову.

[¶58] “Katya, I’ve been worrying you! Darling, forgive me! It’s madness! Katya, I’m a criminal. And how could you be so distressed at such idiocy?”

> Russian: — Катя, я измучал тебя! Голубчик, прости меня! Это сумасшествие! Катя, я кругом виноват. И можно ли было из такой глупости так мучаться?

[¶59] “Oh, I was sorry for you.”

> Russian: — Нет, мне тебя жалко.

[¶60] “For me? for me? How mad I am!... But why make you miserable? It’s awful to think that any outsider can shatter our happiness.”

> Russian: — Меня? Меня? Что я? Сумасшедший!.. А тебя за что? Это ужасно думать, что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.

[¶61] “It’s humiliating too, of course.”

> Russian: — Разумеется, это-то и оскорбительно...

[¶62] “Oh, then I’ll keep him here all the summer, and will overwhelm him with civility,” said Levin, kissing her hands. “You shall see. Tomorrow.... Oh, yes, we are going tomorrow.”

> Russian: — Нет, так я, напротив, оставлю его нарочно у нас всё лето и буду рассыпаться с ним в любезностях, — говорил Левин, целуя ее руки. — Вот увидишь. Завтра... Да, правда, завтра мы едем.