---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 168 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 168. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 168. Part Six · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/168/#p-N

[¶0] When Levin and Stepan Arkadyevitch reached the peasant’s hut where Levin always used to stay, Veslovsky was already there. He was sitting in the middle of the hut, clinging with both hands to the bench from which he was being pulled by a soldier, the brother of the peasant’s wife, who was helping him off with his miry boots. Veslovsky was laughing his infectious, good-humored laugh.

> Russian: Когда Левин со Степаном Аркадьичем пришли в избу мужика, у которого всегда останавливался Левин, Весловский уже был там. Он сидел в средине избы и, держась обеими руками зa лавку, с которой его стаскивал солдат, брат хозяйки, за облитые тиной сапоги, смеялся своим заразительно-веселым смехом.

[¶1] “I’ve only just come. _Ils ont été charmants_. Just fancy, they gave me drink, fed me! Such bread, it was exquisite! _Délicieux!_ And the vodka, I never tasted any better. And they would not take a penny for anything. And they kept saying: ‘Excuse our homely ways.’”

> Russian: — Я только что пришел. Ils ont été charmants. Представьте себе, напоили меня, накормили. Какой хлеб, это чудо! Délicieux! И водка — я никогда вкуснее не пил! И ни за что не хотели взять деньги. И все говорили: «не обсудись», как-то.

[¶2] “What should they take anything for? They were entertaining you, to be sure. Do you suppose they keep vodka for sale?” said the soldier, succeeding at last in pulling the soaked boot off the blackened stocking.

> Russian: — Зачем же деньги брать? Они вас, значит, поштовали. Разве у них продажная водка? — сказал солдат, стащив наконец с почерневшим чулком замокший сапог.

[¶3] In spite of the dirtiness of the hut, which was all muddied by their boots and the filthy dogs licking themselves clean, and the smell of marsh mud and powder that filled the room, and the absence of knives and forks, the party drank their tea and ate their supper with a relish only known to sportsmen. Washed and clean, they went into a hay-barn swept ready for them, where the coachman had been making up beds for the gentlemen.

> Russian: Несмотря на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников и грязными, облизывавшимися собаками, на болотный и пороховой запах, которым она наполнилась, и на отсутствие ножей и вилок, охотники напились чаю и поужинали с таким вкусом, как едят только на охоте. Умытые и чистые, они пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.

[¶4] Though it was dusk, not one of them wanted to go to sleep.

> Russian: Хотя уж смерклось, никому из охотников не хотелось спать.

[¶5] After wavering among reminiscences and anecdotes of guns, of dogs, and of former shooting parties, the conversation rested on a topic that interested all of them. After Vassenka had several times over expressed his appreciation of this delightful sleeping place among the fragrant hay, this delightful broken cart (he supposed it to be broken because the shafts had been taken out), of the good nature of the peasants that had treated him to vodka, of the dogs who lay at the feet of their respective masters, Oblonsky began telling them of a delightful shooting party at Malthus’s, where he had stayed the previous summer. Malthus was a well-known capitalist, who had made his money by speculation in railway shares. Stepan Arkadyevitch described what grouse moors this Malthus had bought in the Tver province, and how they were preserved, and of the carriages and dogcarts in which the shooting party had been driven, and the luncheon pavilion that had been rigged up at the marsh.

> Russian: Поколебавшись между воспоминаниями и рассказами о стрельбе, о собаках, о прежних охотах, разговор напал на заинтересовавшую всех тему. По случаю несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о прелести этого ночлега и запаха сена, о прелести сломанной телеги (ему она казалась сломанною, потому что была снята с передков), о добродушии мужиков, напоивших его водкой, о собаках, лежавших каждая у ног своего хозяина, Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он был прошлым летом. Мальтус был известный железнодорожный богач. Степан Аркадьич рассказывал, какие у этого Мальтуса были в Тверской губернии откуплены болота, и как сбережены, и о том, какие экипажи, догкарты, подвезли охотников, и какая палатка с завтраком была раскинута у болота.

[¶6] “I don’t understand you,” said Levin, sitting up in the hay; “how is it such people don’t disgust you? I can understand a lunch with Lafitte is all very pleasant, but don’t you dislike just that very sumptuousness? All these people, just like our spirit monopolists in old days, get their money in a way that gains them the contempt of everyone. They don’t care for their contempt, and then they use their dishonest gains to buy off the contempt they have deserved.”

> Russian: — Не понимаю тебя, — сказал Левин, поднимаясь на своем сене, — как тебе не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак с лафитом очень приятен, но неужели тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как прежде наши откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презрение людей, пренебрегают этим презрением, а потом бесчестно нажитым откупаются от прежнего презрения.

[¶7] “Perfectly true!” chimed in Vassenka Veslovsky. “Perfectly! Oblonsky, of course, goes out of _bonhomie_, but other people say: ‘Well, Oblonsky stays with them.’...”

> Russian: — Совершенно справедливо! — отозвался Васенька Вес- ловский. — Совершенно! Разумеется, Облонский делает это из bonhomie, а другие говорят: «Облонский же ездит»...

[¶8] “Not a bit of it.” Levin could hear that Oblonsky was smiling as he spoke. “I simply don’t consider him more dishonest than any other wealthy merchant or nobleman. They’ve all made their money alike—by their work and their intelligence.”

> Russian: — Нисколько, — Левин слышал, что Облонский улыбался, говоря это, — я просто не считаю его более бесчестным, чем кого бы то ни было из богатых купцов и дворян. И те и эти нажили одинаково трудом и умом.

[¶9] “Oh, by what work? Do you call it work to get hold of concessions and speculate with them?”

> Russian: — Да, но каким трудом? Разве это труд, чтобы добыть концессию и перепродать?

[¶10] “Of course it’s work. Work in this sense, that if it were not for him and others like him, there would have been no railways.”

> Russian: — Разумеется, труд. Труд в том смысле, что если бы не было его или других ему подобных, то и дорог бы не было.

[¶11] “But that’s not work, like the work of a peasant or a learned profession.”

> Russian: — Но труд не такой, как труд мужика или ученого.

[¶12] “Granted, but it’s work in the sense that his activity produces a result—the railways. But of course you think the railways useless.”

> Russian: — Положим, но труд в том смысле, что деятельность его дает результат — дорогу. Но ведь ты находишь, что дороги бесполезны.

[¶13] “No, that’s another question; I am prepared to admit that they’re useful. But all profit that is out of proportion to the labor expended is dishonest.”

> Russian: — Нет, это другой вопрос; я готов признать, что они полезны. Но всякое приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.

[¶14] “But who is to define what is proportionate?”

> Russian: — Да кто ж определит соответствие?

[¶15] “Making profit by dishonest means, by trickery,” said Levin, conscious that he could not draw a distinct line between honesty and dishonesty. “Such as banking, for instance,” he went on. “It’s an evil—the amassing of huge fortunes without labor, just the same thing as with the spirit monopolies, it’s only the form that’s changed. _Le roi est mort, vive le roi_. No sooner were the spirit monopolies abolished than the railways came up, and banking companies; that, too, is profit without work.”

> Russian: — Приобретение нечестным путем, хитростью, — сказал Левин, чувствуя, что он не умеет ясно определить черту между честным и бесчестным, — так, как приобретение банкирских контор, — продолжал он. — Это зло, приобретение громадных состояний без труда, как это было при откупах, только переменило форму. Le roi est mort, vive le roi!  Только что успели уничтожить откупа, как явились желевные дороги, банки: тоже нажива без труда.

[¶16] “Yes, that may all be very true and clever.... Lie down, Krak!” Stepan Arkadyevitch called to his dog, who was scratching and turning over all the hay. He was obviously convinced of the correctness of his position, and so talked serenely and without haste. “But you have not drawn the line between honest and dishonest work. That I receive a bigger salary than my chief clerk, though he knows more about the work than I do—that’s dishonest, I suppose?”

> Russian: — Да, это всё может быть верно и остроумно... Лежать, Крак! — крикнул Степан Аркадьич на чесавшуюся и ворочавшую всё сено собаку, очевидно уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо.— Но ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я получаю жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня знает дело, — это бесчестно?

[¶17] “I can’t say.”

> Russian: — Я не знаю.

[¶18] “Well, but I can tell you: your receiving some five thousand, let’s say, for your work on the land, while our host, the peasant here, however hard he works, can never get more than fifty roubles, is just as dishonest as my earning more than my chief clerk, and Malthus getting more than a station-master. No, quite the contrary; I see that society takes up a sort of antagonistic attitude to these people, which is utterly baseless, and I fancy there’s envy at the bottom of it....”

> Russian: — Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд в хозяйстве лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни трудился, не получит больше пятидесяти рублей, точно так же бесчестно, как то, что я получаю больше столоначальника и что Мальтус получает больше дорожного мастера. Напротив, я вижу какое-то враждебное, ни на чем не основанное отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть...

[¶19] “No, that’s unfair,” said Veslovsky; “how could envy come in? There is something not nice about that sort of business.”

> Russian: — Нет, это несправедливо, — сказал Весловский, — зависти не может быть, а что-то есть нечистое в этом деле.

[¶20] “You say,” Levin went on, “that it’s unjust for me to receive five thousand, while the peasant has fifty; that’s true. It is unfair, and I feel it, but....”

> Russian: — Нет, позволь, — продолжал Левин. — Ты говоришь, что несправедливо, что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда. Это несправедливо, и я чувствую это, но...

[¶21] “It really is. Why is it we spend our time riding, drinking, shooting, doing nothing, while they are forever at work?” said Vassenka Veslovsky, obviously for the first time in his life reflecting on the question, and consequently considering it with perfect sincerity.

> Russian: — Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем, а он вечно, вечно в труде? — сказал Васенька Весловский, очевидно в первый раз в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.

[¶22] “Yes, you feel it, but you don’t give him your property,” said Stepan Arkadyevitch, intentionally, as it seemed, provoking Levin.

> Russian: — Да, ты чувствуешь, но ты не отдаешь ему своего именья,— сказал Степан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.

[¶23] There had arisen of late something like a secret antagonism between the two brothers-in-law; as though, since they had married sisters, a kind of rivalry had sprung up between them as to which was ordering his life best, and now this hostility showed itself in the conversation, as it began to take a personal note.

> Russian: В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок разговоре.

[¶24] “I don’t give it away, because no one demands that from me, and if I wanted to, I could not give it away,” answered Levin, “and have no one to give it to.”

> Russian: — Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и если бы я хотел, то мне нельзя отдать, — отвечал Левин, — и некому.

[¶25] “Give it to this peasant, he would not refuse it.”

> Russian: — Отдай этому мужику; он не откажется.

[¶26] “Yes, but how am I to give it up? Am I to go to him and make a deed of conveyance?”

> Russian: — Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?

[¶27] “I don’t know; but if you are convinced that you have no right....”

> Russian: — Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права...

[¶28] “I’m not at all convinced. On the contrary, I feel I have no right to give it up, that I have duties both to the land and to my family.”

> Russian: — Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права отдать, что у меня есть обязанности и к земле и к семье.

[¶29] “No, excuse me, but if you consider this inequality is unjust, why is it you don’t act accordingly?...”

> Russian: — Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо, то почему же ты не действуешь так...

[¶30] “Well, I do act negatively on that idea, so far as not trying to increase the difference of position existing between him and me.”

> Russian: — Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду стараться увеличить ту разницу положения, которая существует между мною и им.

[¶31] “No, excuse me, that’s a paradox.”

> Russian: — Нет, уж извини меня; это парадокс.

[¶32] “Yes, there’s something of a sophistry about that,” Veslovsky agreed. “Ah! our host; so you’re not asleep yet?” he said to the peasant who came into the barn, opening the creaking door. “How is it you’re not asleep?”

> Russian: — Да это что-то софистическое объяснение, — подтвердил Весловский.— А! хозяин,— сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в сарай. — Что, не спишь еще?

[¶33] “No, how’s one to sleep! I thought our gentlemen would be asleep, but I heard them chattering. I want to get a hook from here. She won’t bite?” he added, stepping cautiously with his bare feet.

> Russian: — Нет, какой сон! Я думал, господа наши спят, да слышу гуторят. Мне крюк взять тута. Не укусит она? — прибавил он, осторожно ступая босыми ногами.

[¶34] “And where are you going to sleep?”

> Russian: — А ты где же спать будешь?

[¶35] “We are going out for the night with the beasts.”

> Russian: — Мы в ночное.

[¶36] “Ah, what a night!” said Veslovsky, looking out at the edge of the hut and the unharnessed wagonette that could be seen in the faint light of the evening glow in the great frame of the open doors. “But listen, there are women’s voices singing, and, on my word, not badly too. Who’s that singing, my friend?”

> Russian: — Ах, какая ночь! — сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряженных катков. — Да слушайте, это женские голоса поют и, право, недурно. Это кто поет, хозяин?

[¶37] “That’s the maids from hard by here.”

> Russian: — А это дворовые девки, тут рядом.

[¶38] “Let’s go, let’s have a walk! We shan’t go to sleep, you know. Oblonsky, come along!”

> Russian: — Пойдемте погуляем! Ведь не заснем. Облонский, пойдем!

[¶39] “If one could only do both, lie here and go,” answered Oblonsky, stretching. “It’s capital lying here.”

> Russian: — Как бы это и лежать и пойти, — потягиваясь отвечал Облонский. — Лежать отлично.

[¶40] “Well, I shall go by myself,” said Veslovsky, getting up eagerly, and putting on his shoes and stockings. “Good-bye, gentlemen. If it’s fun, I’ll fetch you. You’ve treated me to some good sport, and I won’t forget you.”

> Russian: — Ну, я один пойду, — живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. — До свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я вас не забуду.

[¶41] “He really is a capital fellow, isn’t he?” said Stepan Arkadyevitch, when Veslovsky had gone out and the peasant had closed the door after him.

> Russian: — Не правда ли, славный малый? — сказал Облонский, когда Весловский ушел и мужик за ним затворил ворота.

[¶42] “Yes, capital,” answered Levin, still thinking of the subject of their conversation just before. It seemed to him that he had clearly expressed his thoughts and feelings to the best of his capacity, and yet both of them, straightforward men and not fools, had said with one voice that he was comforting himself with sophistries. This disconcerted him.

> Russian: — Да, славный, — ответил Левин, продолжая думать о предмете только что бывшего разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в один голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.

[¶43] “It’s just this, my dear boy. One must do one of two things: either admit that the existing order of society is just, and then stick up for one’s rights in it; or acknowledge that you are enjoying unjust privileges, as I do, and then enjoy them and be satisfied.”

> Russian: — Так так-то, мой друг. Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.

[¶44] “No, if it were unjust, you could not enjoy these advantages and be satisfied—at least I could not. The great thing for me is to feel that I’m not to blame.”

> Russian: — Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы. Мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват.

[¶45] “What do you say, why not go after all?” said Stepan Arkadyevitch, evidently weary of the strain of thought. “We shan’t go to sleep, you know. Come, let’s go!”

> Russian: — А что, в самом деле, не пойти ли? — сказал Степан Аркадьич, очевидно устав от напряжения мысли. — Ведь не заснем. Право, пойдем!

[¶46] Levin did not answer. What they had said in the conversation, that he acted justly only in a negative sense, absorbed his thoughts. “Can it be that it’s only possible to be just negatively?” he was asking himself.

> Russian: Левин не отвечал. Сказанное ими в разговоре слово о том, что он действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его. «Неужели только отрицательно можно быть справедливым?» спрашивал он себя.

[¶47] “How strong the smell of the fresh hay is, though,” said Stepan Arkadyevitch, getting up. “There’s not a chance of sleeping. Vassenka has been getting up some fun there. Do you hear the laughing and his voice? Hadn’t we better go? Come along!”

> Russian: — Однако как сильно пахнет свежее сено! — сказал Степан Аркадьич, приподнимаясь. — Не засну ни за что. Васенька что-то затеял там. Слышишь хохот и его голос? Не пойти ли? Пойдем!

[¶48] “No, I’m not coming,” answered Levin.

> Russian: — Нет, я не пойду, — отвечал Левин.

[¶49] “Surely that’s not a matter of principle too,” said Stepan Arkadyevitch, smiling, as he felt about in the dark for his cap.

> Russian: — Неужели ты это тоже из принципа? —улыбаясь сказал Степан Аркадьич, отыскивая в темноте свою фуражку.

[¶50] “It’s not a matter of principle, but why should I go?”

> Russian: — Не из принципа, а зачем я пойду?

[¶51] “But do you know you are preparing trouble for yourself,” said Stepan Arkadyevitch, finding his cap and getting up.

> Russian: — А знаешь, ты себе наделаешь бед, — сказал Степан Аркадьич, найдя фуражку и вставая.

[¶52] “How so?”

> Russian: — Отчего?

[¶53] “Do you suppose I don’t see the line you’ve taken up with your wife? I heard how it’s a question of the greatest consequence, whether or not you’re to be away for a couple of days’ shooting. That’s all very well as an idyllic episode, but for your whole life that won’t answer. A man must be independent; he has his masculine interests. A man has to be manly,” said Oblonsky, opening the door.

> Russian: — Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою? Я слышал, как у вас вопрос первой важности — поедешь ли ты или нет на два дня на охоту. Всё это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен, — сказал Облонский, отворяя ворота.

[¶54] “In what way? To go running after servant girls?” said Levin.

> Russian: — То есть что же? Пойти ухаживать за дворовыми девками? — спросил Левин.

[¶55] “Why not, if it amuses him? _Ça ne tire pas à conséquence_. It won’t do my wife any harm, and it’ll amuse me. The great thing is to respect the sanctity of the home. There should be nothing in the home. But don’t tie your own hands.”

> Russian: — Отчего же и не пойти, если весело. Ça ne tire pas à conséquence. Жене моей от этого не хуже будет, а мне будет весело. Главное дело — блюди святыню дома. В доме чтобы ничего не было. А рук себе не завязывай.

[¶56] “Perhaps so,” said Levin dryly, and he turned on his side. “Tomorrow, early, I want to go shooting, and I won’t wake anyone, and shall set off at daybreak.”

> Russian: — Может быть, — сухо сказал Левин и повернулся на бок. — Завтра рано надо итти, и я не бужу никого, а иду на рассвете.

[¶57] “_Messieurs, venez vite!_” they heard the voice of Veslovsky coming back. “_Charmante!_ I’ve made such a discovery. _Charmante!_ a perfect Gretchen, and I’ve already made friends with her. Really, exceedingly pretty,” he declared in a tone of approval, as though she had been made pretty entirely on his account, and he was expressing his satisfaction with the entertainment that had been provided for him.

> Russian: — Messieurs, venez vite! — послышался голос возвратившегося Весловского. — Charmante! Это я открыл. Charmante, совершенная Гретхен, и мы с ней уж познакомились. Право, прехорошенькая! — рассказывал он с таким одобряющим видом, как будто именно для него сделана она была хорошенькою, и он был доволен тем, кто приготовил это для него.

[¶58] Levin pretended to be asleep, while Oblonsky, putting on his slippers, and lighting a cigar, walked out of the barn, and soon their voices were lost.

> Russian: Левин притворился спящим, а Облонский, надев туфли и закурив сигару, пошел из сарая, и скоро голоса их затихли.

[¶59] For a long while Levin could not get to sleep. He heard the horses munching hay, then he heard the peasant and his elder boy getting ready for the night, and going off for the night watch with the beasts, then he heard the soldier arranging his bed on the other side of the barn, with his nephew, the younger son of their peasant host. He heard the boy in his shrill little voice telling his uncle what he thought about the dogs, who seemed to him huge and terrible creatures, and asking what the dogs were going to hunt next day, and the soldier in a husky, sleepy voice, telling him the sportsmen were going in the morning to the marsh, and would shoot with their guns; and then, to check the boy’s questions, he said, “Go to sleep, Vaska; go to sleep, or you’ll catch it,” and soon after he began snoring himself, and everything was still. He could only hear the snort of the horses, and the guttural cry of a snipe. “Is it really only negative?” he repeated to himself. “Well, what of it? It’s not my fault.” And he began thinking about the next day.

> Russian: Левин долго не мог спать. Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим малым собирался и уехал в ночное; потом слышал, как солдат укладывался спать с другой стороны сарая с племянником, маленьким сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса. «Неужели только отрицательно? — повторил он себе. — Ну и что ж? Я не виноват». И он стал думать о завтрашном дне.

[¶60] “Tomorrow I’ll go out early, and I’ll make a point of keeping cool. There are lots of snipe; and there are grouse too. When I come back there’ll be the note from Kitty. Yes, Stiva may be right, I’m not manly with her, I’m tied to her apron-strings.... Well, it can’t be helped! Negative again....”

> Russian: «Завтра пойду рано утром и возьму на себя не горячиться. Бекасов пропасть. И дупеля есть. А приду домой, записка от Кити. Да, Стива, пожалуй, и прав: я не мужествен с нею, я обабился... Но что ж делать! Опять отрицательно!»

[¶61] Half asleep, he heard the laughter and mirthful talk of Veslovsky and Stepan Arkadyevitch. For an instant he opened his eyes: the moon was up, and in the open doorway, brightly lighted up by the moonlight, they were standing talking. Stepan Arkadyevitch was saying something of the freshness of one girl, comparing her to a freshly peeled nut, and Veslovsky with his infectious laugh was repeating some words, probably said to him by a peasant: “Ah, you do your best to get round her!” Levin, half asleep, said:

> Russian: Сквозь сон он услыхал смех и веселый говор Весловекого и Степана Аркадьича. Он на мгновенье открыл глаза: луна взошла, и в отворенных воротах, ярко освещенные лунным светом, они стояли разговаривая. Что-то Степан Аркадьич говорил про свежесть девушки, сравнивая ее с только что вылупленным свежим орешком, и что-то Весловский, смеясь своим заразительным смехом, повторял, вероятно, сказанные ему мужиком слова: «Ты своей как можно домогайся!» Левин сквозь сон проговорил:

[¶62] “Gentlemen, tomorrow before daylight!” and fell asleep.

> Russian: — Господа, завтра чем свет! — и заснул.