Darya Alexandrovna carried out her intention and went to see Anna. She was sorry to annoy her sister and to do anything Levin disliked. She quite understood how right the Levins were in not wishing to have anything to do with Vronsky. But she felt she must go and see Anna, and show her that her feelings could not be changed, in spite of the change in her position. That she might be independent of the Levins in this expedition, Darya Alexandrovna sent to the village to hire horses for the drive; but Levin learning of it went to her to protest.
Дарья Александровна исполнила свое намерение и поехала к Анне. Ей очень жалко было огорчить сестру и сделать неприятное ее мужу; она понимала, как справедливы Левины, не желая иметь никаких сношений с Вронским; но она считала своею обязанностью побывать у Анны и показать ей, что чувства ее не могут измениться, несмотря на перемену ее положения. Чтобы не зависеть от Левиных в этой поездке, Дарья Александровна послала в деревню нанять лошадей; но Левин, узнав об этом, пришел к ней с выговором.
“What makes you suppose that I dislike your going? But, even if I did dislike it, I should still more dislike your not taking my horses,” he said. “You never told me that you were going for certain. Hiring horses in the village is disagreeable to me, and, what’s of more importance, they’ll undertake the job and never get you there. I have horses. And if you don’t want to wound me, you’ll take mine.”
— Почему же ты думаешь, что мне неприятна твоя поездка? Да если бы мне и было это неприятно, то тем более мне неприятно, что ты не берешь моих лошадей, — говорил он. — Ты мне ни разу не сказала, что ты решительно едешь. А нанимать на деревне, во-первых, неприятно для меня, а главное, они возьмутся, но не довезут. У меня лошади есть. И если ты не хочешь огорчить меня, то ты возьми моих.
Darya Alexandrovna had to consent, and on the day fixed Levin had ready for his sister-in-law a set of four horses and relays, getting them together from the farm and saddle-horses—not at all a smart-looking set, but capable of taking Darya Alexandrovna the whole distance in a single day. At that moment, when horses were wanted for the princess, who was going, and for the midwife, it was a difficult matter for Levin to make up the number, but the duties of hospitality would not let him allow Darya Alexandrovna to hire horses when staying in his house. Moreover, he was well aware that the twenty roubles that would be asked for the journey were a serious matter for her; Darya Alexandrovna’s pecuniary affairs, which were in a very unsatisfactory state, were taken to heart by the Levins as if they were their own.
Дарья Александровна должна была согласиться, и в назначенный день Левин приготовил для свояченицы четверню лошадей и подставу, собрав ее из рабочих и верховых, очень некрасивую, но которая могла довезти Дарью Александровну в один день. Теперь, когда лошади нужны были и для уезжавшей княгини и для акушерки, это было затруднительно для Левина, но по долгу гостеприимства он не мог допустить Дарью Александровну нанимать из его дома лошадей и, кроме того, знал, что двадцать рублей, которые просили с Дарьи Александровны за эту поездку, были для нее очень важны; а денежные дела Дарьи Александровны, находившиеся в очень плохом положении, чувствовались Левиными как свои собственные.
Darya Alexandrovna, by Levin’s advice, started before daybreak. The road was good, the carriage comfortable, the horses trotted along merrily, and on the box, besides the coachman, sat the counting-house clerk, whom Levin was sending instead of a groom for greater security. Darya Alexandrovna dozed and waked up only on reaching the inn where the horses were to be changed.
Дарья Александровна по совету Левина выехала до зари. Дорога была хороша, коляска покойна, лошади бежали весело, и на козлах, кроме кучера, сидел конторщик вместо лакея, посланный Левиным для безопасности. Дарья Александровна задремала и проснулась, только подъезжая уже к постоялому двору, где надо было переменять лошадей.
After drinking tea at the same well-to-do peasant’s with whom Levin had stayed on the way to Sviazhsky’s, and chatting with the women about their children, and with the old man about Count Vronsky, whom the latter praised very highly, Darya Alexandrovna, at ten o’clock, went on again. At home, looking after her children, she had no time to think. So now, after this journey of four hours, all the thoughts she had suppressed before rushed swarming into her brain, and she thought over all her life as she never had before, and from the most different points of view. Her thoughts seemed strange even to herself. At first she thought about the children, about whom she was uneasy, although the princess and Kitty (she reckoned more upon her) had promised to look after them. “If only Masha does not begin her naughty tricks, if Grisha isn’t kicked by a horse, and Lily’s stomach isn’t upset again!” she thought. But these questions of the present were succeeded by questions of the immediate future. She began thinking how she had to get a new flat in Moscow for the coming winter, to renew the drawing-room furniture, and to make her elder girl a cloak. Then questions of the more remote future occurred to her: how she was to place her children in the world. “The girls are all right,” she thought; “but the boys?”
Напившись чаю у того самого богатого мужика-хозяина, у которого останавливался Левин в свою поездку к Свияжскому, и побеседовав с бабами о детях и со стариком о графе Вронском, которого тот очень хвалил, Дарья Александровна в 10 часов поехала дальше. Дома ей, за заботами о детях, никогда не бывало времени думать. Зато уже теперь, на этом четырехчасовом переезде, все прежде задержанные мысли вдруг столпились в ее голове, и она передумала всю свою жизнь, как никогда прежде, и с самых разных сторон. Ей самой странны были ее мысли. Сначала она думала о детях, о которых, хотя княгиня, а главное Кити (она на нее больше надеялась), обещала за ними смотреть, она всё-таки беспокоилась. «Как бы Маша опять не начала шалить, Гришу как бы не ударила лошадь, да и желудок Лили как бы еще больше не расстроился». Но потом вопросы настоящего стали сменяться вопросами ближайшего будущего. Она стала думать о том, как в Москве надо на нынешнюю зиму взять новую квартиру, переменить мебель в гостиной и сделать шубку старшей дочери. Потом стали представляться ей вопросы более отдаленного будущего: как она выведет детей в люди. «Девочек еще ничего, — думала она, — но мальчики?»
“It’s very well that I’m teaching Grisha, but of course that’s only because I am free myself now, I’m not with child. Stiva, of course, there’s no counting on. And with the help of good-natured friends I can bring them up; but if there’s another baby coming?...” And the thought struck her how untruly it was said that the curse laid on woman was that in sorrow she should bring forth children. “The birth itself, that’s nothing; but the months of carrying the child—that’s what’s so intolerable,” she thought, picturing to herself her last pregnancy, and the death of the last baby. And she recalled the conversation she had just had with the young woman at the inn. On being asked whether she had any children, the handsome young woman had answered cheerfully:
«Хорошо, я занимаюсь Гришей теперь, но ведь это только оттого, что сама я теперь свободна, не рожаю. На Стиву, разумеется, нечего рассчитывать. И я с помощью добрых людей выведу их; но если опять роды»... И ей пришла мысль о том, как несправедливо сказано, что проклятие наложено на женщину, чтобы в муках родить чада. «Родить ничего, но носить — вот что мучительно», подумала она, представив себе свою последнюю беременность и смерть этого последнего ребенка. И ей вспомнился разговор с молодайкой на постоялом дворе. На вопрос, есть ли у нее дети, красивая молодайка весело отвечала:
“I had a girl baby, but God set me free; I buried her last Lent.”
— Была одна девочка, да развязал Бог, постом похоронила.
“Well, did you grieve very much for her?” asked Darya Alexandrovna.
— Что ж, тебе очень жалко ее? — спросила Дарья Александровна.
“Why grieve? The old man has grandchildren enough as it is. It was only a trouble. No working, nor nothing. Only a tie.”
— Чего жалеть? У старика внуков и так много. Только забота. Ни тебе работать, ни что. Только связа одна.
This answer had struck Darya Alexandrovna as revolting in spite of the good-natured and pleasing face of the young woman; but now she could not help recalling these words. In those cynical words there was indeed a grain of truth.
Ответ этот показался Дарье Александровне отвратителен, несмотря на добродушную миловидность молодайки; но теперь она невольно вспомнила эти слова. В этих цинических словах была и доля правды.
“Yes, altogether,” thought Darya Alexandrovna, looking back over her whole existence during those fifteen years of her married life, “pregnancy, sickness, mental incapacity, indifference to everything, and most of all—hideousness. Kitty, young and pretty as she is, even Kitty has lost her looks; and I when I’m with child become hideous, I know it. The birth, the agony, the hideous agonies, that last moment ... then the nursing, the sleepless nights, the fearful pains....”
«Да и вообще, — думала Дарья Александровна, оглянувшись на всю свою жизнь за эти пятнадцать лет замужества, — беременность, тошнота, тупость ума, равнодушие ко всему и, главное, безобразие. Кити, молоденькая, хорошенькая Кити, и та так подурнела, а я беременная делаюсь безобразна, я знаю. Роды, страдания, безобразные страдания, эта последняя минута... потом кормление, эти бессонные ночи, эти боли страшные»...
Darya Alexandrovna shuddered at the mere recollection of the pain from sore breasts which she had suffered with almost every child. “Then the children’s illnesses, that everlasting apprehension; then bringing them up; evil propensities” (she thought of little Masha’s crime among the raspberries), “education, Latin—it’s all so incomprehensible and difficult. And on the top of it all, the death of these children.” And there rose again before her imagination the cruel memory, that always tore her mother’s heart, of the death of her last little baby, who had died of croup; his funeral, the callous indifference of all at the little pink coffin, and her own torn heart, and her lonely anguish at the sight of the pale little brow with its projecting temples, and the open, wondering little mouth seen in the coffin at the moment when it was being covered with the little pink lid with a cross braided on it.
Дарья Александровна вздрогнула от одного воспоминания о боли треснувших сосков, которую она испытывала почти с каждым ребенком. «Потом болезни детей, этот страх вечный; потом воспитание, гадкие наклонности (она вспомнила преступление маленькой Маши в малине), ученье, латынь, — всё это так непонятно и трудно. И сверх всего — смерть этих же детей». И опять в воображении ее возникло вечно гнетущее ее материнское сердце жестокое воспоминание смерти последнего, грудного мальчика, умершего крупом, его похороны, всеобщее равнодушие пред этим маленьким розовым гробиком и своя разрывающая сердце одинокая боль пред бледным лобиком с вьющимися височками, пред раскрытым и удивленным ротиком, видневшимся из гроба в ту минуту, как его закрывали розовою крышечкой с галунным крестом.
“And all this, what’s it for? What is to come of it all? That I’m wasting my life, never having a moment’s peace, either with child, or nursing a child, forever irritable, peevish, wretched myself and worrying others, repulsive to my husband, while the children are growing up unhappy, badly educated, and penniless. Even now, if it weren’t for spending the summer at the Levins’, I don’t know how we should be managing to live. Of course Kostya and Kitty have so much tact that we don’t feel it; but it can’t go on. They’ll have children, they won’t be able to keep us; it’s a drag on them as it is. How is papa, who has hardly anything left for himself, to help us? So that I can’t even bring the children up by myself, and may find it hard with the help of other people, at the cost of humiliation. Why, even if we suppose the greatest good luck, that the children don’t die, and I bring them up somehow. At the very best they’ll simply be decent people. That’s all I can hope for. And to gain simply that—what agonies, what toil!... One’s whole life ruined!” Again she recalled what the young peasant woman had said, and again she was revolted at the thought; but she could not help admitting that there was a grain of brutal truth in the words.
«И всё это зачем? Что ж будет из всего этого? То, что я, не имея ни минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно сердитая, ворчливая, сама измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь, и вырастут несчастные, дурно воспитанные и нищие дети. И теперь, если бы не лето у Левиных, я не знаю, как бы мы прожили. Разумеется, Костя и Кити так деликатны, что нам незаметно; но это не может продолжаться. Пойдут у них дети, им нельзя будет помогать нам; они и теперь стеснены. Что ж, папа, который себе почти ничего не оставил, будет помогать? Так что и вывести детей я не могу сама, а разве с помощью других, с унижением. Ну, да если предположим самое счастливое: дети не будут больше умирать, и я кое-как воспитаю их. В самом лучшем случае они только не будут негодяи. Вот всё, чего я могу желать. Из-за всего этого сколько мучений, трудов... Загублена вся жизнь!» Ей опять вспомнилось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко было вспомнить про это; но она не могла не согласиться, что в этих словах была и доля грубой правды.
“Is it far now, Mihail?” Darya Alexandrovna asked the counting-house clerk, to turn her mind from thoughts that were frightening her.
— Что, далеко ли, Михайла? — спросила Дарья Александровна у конторщика, чтобы развлечься от пугавших ее мыслей.
“From this village, they say, it’s five miles.” The carriage drove along the village street and onto a bridge. On the bridge was a crowd of peasant women with coils of ties for the sheaves on their shoulders, gaily and noisily chattering. They stood still on the bridge, staring inquisitively at the carriage. All the faces turned to Darya Alexandrovna looked to her healthy and happy, making her envious of their enjoyment of life. “They’re all living, they’re all enjoying life,” Darya Alexandrovna still mused when she had passed the peasant women and was driving uphill again at a trot, seated comfortably on the soft springs of the old carriage, “while I, let out, as it were from prison, from the world of worries that fret me to death, am only looking about me now for an instant. They all live; those peasant women and my sister Natalia and Varenka and Anna, whom I am going to see—all, but not I.
— От этой деревни, сказывают, семь верст. Коляска по улице деревни съезжала на мостик. По мосту, звонко и весело переговариваясь, шла толпа веселых баб со свитыми свяслами за плечами. Бабы приостановились на мосту, любопытно оглядывая коляску. Все обращенные к ней лица показались Дарье Александровне здоровыми, веселыми, дразнящими ее радостью жизни. «Все живут, все наслаждаются жизнью, — продолжала думать Дарья Александровна, миновав баб, выехав в гору и опять на рыси приятно покачиваясь на мягких рессорах старой коляски, — а я, как из тюрьмы выпущенная из мира, убивающего меня заботами, только теперь опомнилась на мгновение. Все живут: и эти бабы, и сестра Натали, и Варенька, и Анна, к которой я еду, только не я».
“And they attack Anna. What for? am I any better? I have, anyway, a husband I love—not as I should like to love him, still I do love him, while Anna never loved hers. How is she to blame? She wants to live. God has put that in our hearts. Very likely I should have done the same. Even to this day I don’t feel sure I did right in listening to her at that terrible time when she came to me in Moscow. I ought then to have cast off my husband and have begun my life fresh. I might have loved and have been loved in reality. And is it any better as it is? I don’t respect him. He’s necessary to me,” she thought about her husband, “and I put up with him. Is that any better? At that time I could still have been admired, I had beauty left me still,” Darya Alexandrovna pursued her thoughts, and she would have liked to look at herself in the looking-glass. She had a traveling looking-glass in her handbag, and she wanted to take it out; but looking at the backs of the coachman and the swaying counting-house clerk, she felt that she would be ashamed if either of them were to look round, and she did not take out the glass.
«А они нападают на Анну. За что? Что ж, разве я лучше? У меня по крайней мере есть муж, которого я люблю. Не так, как бы я хотела любить, но я его люблю, а Анна не любила своего. В чем же она виновата? Она хочет жить. Бог вложил нам это в душу. Очень может быть, что и я бы сделала то же. И я до сих пор не знаю, хорошо ли сделала, что послушалась ее в это ужасное время, когда она приезжала ко мне в Москву. Я тогда должна была бросить мужа и начать жизнь с начала. Я бы могла любить и быть любима по-настоящему. А теперь разве лучше? Я не уважаю его. Он мне нужен, — думала она про мужа, — и я терплю его. Разве это лучше? Я тогда еще могла нравиться, у меня оставалась моя красота», продолжала думать Дарья Александровна, и ей хотелось посмотреться в зеркало. У ней было дорожное зеркальце в мешочке, и ей хотелось достать его; но, посмотрев на спины кучера и покачивавшегося конторщика, она почувствовала, что ей будет совестно, если кто-нибудь из них оглянется, и не стала доставать зеркала.
But without looking in the glass, she thought that even now it was not too late; and she thought of Sergey Ivanovitch, who was always particularly attentive to her, of Stiva’s good-hearted friend, Turovtsin, who had helped her nurse her children through the scarlatina, and was in love with her. And there was someone else, a quite young man, who—her husband had told her it as a joke—thought her more beautiful than either of her sisters. And the most passionate and impossible romances rose before Darya Alexandrovna’s imagination. “Anna did quite right, and certainly I shall never reproach her for it. She is happy, she makes another person happy, and she’s not broken down as I am, but most likely just as she always was, bright, clever, open to every impression,” thought Darya Alexandrovna,—and a sly smile curved her lips, for, as she pondered on Anna’s love affair, Darya Alexandrovna constructed on parallel lines an almost identical love affair for herself, with an imaginary composite figure, the ideal man who was in love with her. She, like Anna, confessed the whole affair to her husband. And the amazement and perplexity of Stepan Arkadyevitch at this avowal made her smile.
Но и не глядясь в зеркало, она думала, что и теперь еще не поздно, и она вспомнила Сергея Ивановича, который был особенно любезен к ней, приятеля Стивы, доброго Туровцына, который вместе с ней ухаживал за ее детьми во время скарлатины и был влюблен в нее. И еще был один совсем молодой человек, который, как ей шутя сказал муж, находил, что она красивее всех сестер. И самые страстные и невозможные романы представлялись Дарье Александровне. «Анна прекрасно поступила, и уж я никак не стану упрекать ее. Она счастлива, делает счастье другого человека и не забита, как я, а верно так же, как всегда, свежа, умна, открыта ко всему», думала Дарья Александровна, и плутовская улыбка морщила ее губы, в особенности потому, что, думая о романе Анны, параллельно с ним Дарья Александровна воображала себе свой почти такой же роман с воображаемым собирательным мужчиной, который был влюблен в нее. Она, так же как Анна, признавалась во всем мужу. И удивление и замешательство Степана Аркадьича при этом известии заставляло ее улыбаться.
In such daydreams she reached the turning of the highroad that led to Vozdvizhenskoe.
В таких мечтаниях она подъехала к повороту с большой дороги, ведшему к Воздвиженскому.