Anna looked at Dolly’s thin, care-worn face, with its wrinkles filled with dust from the road, and she was on the point of saying what she was thinking, that is, that Dolly had got thinner. But, conscious that she herself had grown handsomer, and that Dolly’s eyes were telling her so, she sighed and began to speak about herself.
Анна смотрела на худое, измученное, с засыпавшеюся в морщинки пылью, лицо Долли и хотела сказать то, что она думала, именно, что Долли похудела; но, вспомнив, что она сама похорошела и что взгляд Долли сказал ей это, она вздохнула и заговорила о себе.
“You are looking at me,” she said, “and wondering how I can be happy in my position? Well! it’s shameful to confess, but I ... I’m inexcusably happy. Something magical has happened to me, like a dream, when you’re frightened, panic-stricken, and all of a sudden you wake up and all the horrors are no more. I have waked up. I have lived through the misery, the dread, and now for a long while past, especially since we’ve been here, I’ve been so happy!...” she said, with a timid smile of inquiry looking at Dolly.
— Ты смотришь на меня, — сказала она, — и думаешь, могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и что ж! Стыдно признаться; но я... я непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь, что всех этих страхов нет. Я проснулась. Я пережила мучительное, страшное и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. — сказала она, с робкою улыбкой вопроса глядя на Долли.
“How glad I am!” said Dolly smiling, involuntarily speaking more coldly than she wanted to. “I’m very glad for you. Why haven’t you written to me?”
— Как я рада! — улыбаясь сказала Долли, невольно холоднее, чем она хотела. — Я очень рада за тебя. Отчего ты не писала мне?
“Why?... Because I hadn’t the courage.... You forget my position....”
— Отчего?.. Оттого что я не смела... ты забываешь мое положение...
“To me? Hadn’t the courage? If you knew how I ... I look at....”
— Мне? Не смела? Если бы ты знала, как я... Я считаю...
Darya Alexandrovna wanted to express her thoughts of the morning, but for some reason it seemed to her now out of place to do so.
Дарья Александровна хотела сказать свои мысли нынешнего утра, но почему-то ей теперь это показалось не у места.
“But of that we’ll talk later. What’s this, what are all these buildings?” she asked, wanting to change the conversation and pointing to the red and green roofs that came into view behind the green hedges of acacia and lilac. “Quite a little town.”
— Впрочем, об этом после. Это что же эти все строения? — спросила она, желая переменить разговор и указывая на красные и зеленые крыши, видневшиеся из-за зелени живых изгородей акации и сирени. — Точно городок.
But Anna did not answer.
Но Анна не отвечала ей.
“No, no! How do you look at my position, what do you think of it?” she asked. “I consider....” Darya Alexandrovna was beginning, but at that instant Vassenka Veslovsky, having brought the cob to gallop with the right leg foremost, galloped past them, bumping heavily up and down in his short jacket on the chamois leather of the side saddle. “He’s doing it, Anna Arkadyevna!” he shouted.
— Нет, нет! Что же ты считаешь о моем положении, что ты думаешь, что? — спросила она. — Я полагаю... — начала было Дарья Александровна, но в это время Васенька Весловский, наладив коба на галоп с правой ноги, грузно шлепаясь в своей коротенькой жакетке о замшу дамского седла, прогалопировал мимо них. — Идет, Анна Аркадьевна! — прокричал он.
Anna did not even glance at him; but again it seemed to Darya Alexandrovna out of place to enter upon such a long conversation in the carriage, and so she cut short her thought.
Анна даже и не взглянула на него; но опять Дарье Александровне показалось, что в коляске неудобно начинать этот длинный разговор, и потому она сократила свою мысль.
“I don’t think anything,” she said, “but I always loved you, and if one loves anyone, one loves the whole person, just as they are and not as one would like them to be....”
— Я ничего не считаю, — сказала она, — а всегда любила тебя, а если любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб он был.
Anna, taking her eyes off her friend’s face and dropping her eyelids (this was a new habit Dolly had not seen in her before), pondered, trying to penetrate the full significance of the words. And obviously interpreting them as she would have wished, she glanced at Dolly.
Анна, отведя глаза от лица друга и сощурившись (это была новая привычка, которой не знала за ней Долли), задумалась, желая вполне понять значение этих слов. И, очевидно, поняв их так, как хотела, она взглянула на Долли.
“If you had any sins,” she said, “they would all be forgiven you for your coming to see me and these words.”
— Если у тебя есть грехи, — сказала она, — они все простились бы тебе за твой приезд и эти слова.
And Dolly saw that tears stood in her eyes. She pressed Anna’s hand in silence.
И Долли видела, что слезы выступили ей на глаза. Она молча пожала руку Анны.
“Well, what are these buildings? How many there are of them!” After a moment’s silence she repeated her question.
— Так что ж эти строения? Как их много! — после минуты молчания повторила она свой вопрос.
“These are the servants’ houses, barns, and stables,” answered Anna. “And there the park begins. It had all gone to ruin, but Alexey had everything renewed. He is very fond of this place, and, what I never expected, he has become intensely interested in looking after it. But his is such a rich nature! Whatever he takes up, he does splendidly. So far from being bored by it, he works with passionate interest. He—with his temperament as I know it—he has become careful and businesslike, a first-rate manager, he positively reckons every penny in his management of the land. But only in that. When it’s a question of tens of thousands, he doesn’t think of money.” She spoke with that gleefully sly smile with which women often talk of the secret characteristics only known to them—of those they love. “Do you see that big building? that’s the new hospital. I believe it will cost over a hundred thousand; that’s his hobby just now. And do you know how it all came about? The peasants asked him for some meadowland, I think it was, at a cheaper rate, and he refused, and I accused him of being miserly. Of course it was not really because of that, but everything together, he began this hospital to prove, do you see, that he was not miserly about money. C’est une petitesse, if you like, but I love him all the more for it. And now you’ll see the house in a moment. It was his grandfather’s house, and he has had nothing changed outside.”
— Это дома служащих, завод, конюшни, — отвечала Анна. — А это парк начинается. Всё это было запущено, но Алексей всё возобновил. Он очень любит это именье, и, чего я никак не ожидала, он страстно увлекся хозяйством. Впрочем, это такая богатая натура! За что ни возьмется, он всё делает отлично. Он не только не скучает, но он со страстью занимается. Он — каким я его знаю — он сделался расчетливый, прекрасный хозяин, он даже скуп в хозяйстве. Но только в хозяйстве. Там, где дело идет о десятках тысяч, он не считает, — говорила она с тою радостно-хитрою улыбкой, с которою часто говорят женщины о тайных, ими одними открытых свойствах любимого человека. — Вот видишь это большое строение? Это новая больница. — Я думаю, что это будет стоить больше ста тысяч. Это его dada теперь. И знаешь, отчего это взялось? Мужики у него просили уступить им дешевле луга, кажется, а он отказал, и я упрекнула его в скупости. Разумеется, не от этого, но всё вместе — он начал эту больницу, чтобы показать, понимаешь, как он не скуп. Если хочешь, c’est une petitesse; но я еще больше его люблю за это. А вот сейчас ты увидишь дом. Это еще дедовский дом, и он ничего не изменен снаружи.
“How beautiful!” said Dolly, looking with involuntary admiration at the handsome house with columns, standing out among the different-colored greens of the old trees in the garden.
— Как хорош! — сказала Долли, с невольным удивлением глядя на прекрасный с колоннами дом, выступающий из разноцветной зелени старых деревьев сада.
“Isn’t it fine? And from the house, from the top, the view is wonderful.”
— Неправда ли, хорош? И из дома, сверху, вид удивительный.
They drove into a courtyard strewn with gravel and bright with flowers, in which two laborers were at work putting an edging of stones round the light mould of a flower bed, and drew up in a covered entry.
Они въехали в усыпанный щебнем и убранный цветником двор, на котором два работника обкладывали взрыхленную цветочную клумбу необделанными ноздреватыми камнями, и остановились в крытом подъезде.
“Ah, they’re here already!” said Anna, looking at the saddle horses, which were just being led away from the steps. “It is a nice horse, isn’t it? It’s my cob; my favorite. Lead him here and bring me some sugar. Where is the count?” she inquired of two smart footmen who darted out. “Ah, there he is!” she said, seeing Vronsky coming to meet her with Veslovsky.
— А, они уже приехали! — сказала Анна, глядя на верховых лошадей, которых только что отводили от крыльца. — Не правда ли, хороша эта лошадь? Это коб. Моя любимая. Подведи сюда, и дайте сахару. Граф где? — спросила она у выскочивших двух парадных лакеев. — А, вот и он! — сказала она, увидев выходившего навстречу ей Вронского с Весловским.
“Where are you going to put the princess?” said Vronsky in French, addressing Anna, and without waiting for a reply, he once more greeted Darya Alexandrovna, and this time he kissed her hand. “I think the big balcony room.”
— Где вы поместите княгиню? — сказал Вронский по-французски, обращаясь к Анне, и, не дождавшись ответа, еще раз поздоровался с Дарьей Александровной и теперь поцеловал ее руку. — Я думаю, в большой балконной?
“Oh, no, that’s too far off! Better in the corner room, we shall see each other more. Come, let’s go up,” said Anna, as she gave her favorite horse the sugar the footman had brought her.
— О, нет, это далеко! Лучше в угловой, мы больше будем видеться. Ну, пойдем, — сказала Анна, дававшая вынесенный ей лакеем сахар любимой лошади.
“Et vous oubliez votre devoir,” she said to Veslovsky, who came out too on the steps.
— Et vous oubliez votre devoir, — сказала она вышедшему тоже на крыльцо Весловскому.
“Pardon, j’en ai tout plein les poches,” he answered, smiling, putting his fingers in his waistcoat pocket.
— Pardon, j’en ai tout plein les poches, — улыбаясь отвечал он, опуская пальцы в жилетный карман.
“Mais vous venez trop tard,” she said, rubbing her handkerchief on her hand, which the horse had made wet in taking the sugar. Anna turned to Dolly. “You can stay some time? For one day only? That’s impossible!”
— Mais vous venez trop tard, — сказала она, обтирая платком руку, которую ей намочила лошадь, бравшая сахар. Анна обратилась к Долли: — Ты надолго ли? На один день? Это невозможно!
“I promised to be back, and the children....” said Dolly, feeling embarrassed both because she had to get her bag out of the carriage, and because she knew her face must be covered with dust.
— Я так обещала, и дети... — сказала Долли, чувствуя себя смущенною и оттого, что ей надо было взять мешочек из коляски, и оттого, что она знала, что лицо ее должно быть очень запылено.
“No, Dolly, darling!... Well, we’ll see. Come along, come along!” and Anna led Dolly to her room.
— Нет, Долли, душенька... Ну, увидим. Пойдем, пойдем! — и Анна повела Долли в ее комнату.
That room was not the smart guest chamber Vronsky had suggested, but the one of which Anna had said that Dolly would excuse it. And this room, for which excuse was needed, was more full of luxury than any in which Dolly had ever stayed, a luxury that reminded her of the best hotels abroad.
Комната эта была не та парадная, которую предлагал Вронский, а такая, за которую Анна сказала, что Долли извинит ее. И эта комната, за которую надо было извиняться, была преисполнена роскоши, в какой никогда не жила Долли и которая напомнила ей лучшие гостиницы за границей.
“Well, darling, how happy I am!” Anna said, sitting down in her riding habit for a moment beside Dolly. “Tell me about all of you. Stiva I had only a glimpse of, and he cannot tell one about the children. How is my favorite, Tanya? Quite a big girl, I expect?”
— Ну, душенька, как я счастлива! — на минутку присев в своей амазонке подле Долли, сказала Анна. — Расскажи же мне про своих. Стиву я видела мельком. Но он не может рассказать про детей. Что моя любимица Таня? Большая девочка, я думаю?
“Yes, she’s very tall,” Darya Alexandrovna answered shortly, surprised herself that she should respond so coolly about her children. “We are having a delightful stay at the Levins’,” she added.
— Да, очень большая, — коротко отвечала Дарья Александровна, сама удивляясь, что она так холодно отвечает о своих детях. — Мы прекрасно живем у Левиных, — прибавила она.
“Oh, if I had known,” said Anna, “that you do not despise me!... You might have all come to us. Stiva’s an old friend and a great friend of Alexey’s, you know,” she added, and suddenly she blushed.
— Вот если б я знала, — сказала Анна, — что ты меня не презираешь... Вы бы все приехали к нам. Ведь Стива старый и большой друг Алексея, — прибавила она и вдруг покраснела.
“Yes, but we are all....” Dolly answered in confusion.
— Да, но мы так хорошо... — смутясь отвечала Долли.
“But in my delight I’m talking nonsense. The one thing, darling, is that I am so glad to have you!” said Anna, kissing her again. “You haven’t told me yet how and what you think about me, and I keep wanting to know. But I’m glad you will see me as I am. The chief thing I shouldn’t like would be for people to imagine I want to prove anything. I don’t want to prove anything; I merely want to live, to do no one harm but myself. I have the right to do that, haven’t I? But it is a big subject, and we’ll talk over everything properly later. Now I’ll go and dress and send a maid to you.”
— Да впрочем, это я от радости говорю глупости. Одно, душенька, как я тебе рада! — сказала Анна, опять целуя ее. — Ты еще мне не сказала, как и что ты думаешь обо мне, а я всё хочу знать. Но я рада, что ты меня увидишь какая я есть. Мне, главное, не хотелось бы, чтобы думали, что я что-нибудь хочу доказать. Я ничего не хочу доказывать, я просто хочу жить; никому не делать зла, кроме себя. Это я имею право, не правда ли? Впрочем, это длинный разговор, и мы еще обо всем хорошо переговорим. Теперь пойду одеваться, а тебе пришлю девушку.