---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 176 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 176. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 176. Part Six · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/176/#p-N

[¶0] Left alone, Darya Alexandrovna, with a good housewife’s eye, scanned her room. All she had seen in entering the house and walking through it, and all she saw now in her room, gave her an impression of wealth and sumptuousness and of that modern European luxury of which she had only read in English novels, but had never seen in Russia and in the country. Everything was new from the new French hangings on the walls to the carpet which covered the whole floor. The bed had a spring mattress, and a special sort of bolster and silk pillowcases on the little pillows. The marble washstand, the dressing table, the little sofa, the tables, the bronze clock on the chimney piece, the window curtains, and the _portières_ were all new and expensive.

> Russian: Оставшись одна, Дарья Александровна взглядом хозяйки осмотрела свою комнату. Всё, что она видела, подъезжая к дому и проходя через него, и теперь в своей комнате, всё производило в ней впечатление изобилия и щегольства и той новой европейской роскоши, про которые она читала только в английских романах, но никогда не видала еще в России и в деревне. Всё было ново, начиная от французских новых обой до ковра, которым была обтянута вся комната. Постель была пружинная с матрасиком и с особенным изголовьем и канаусовыми наволочками на маленьких подушках. Мраморный умывальник, туалет, кушетка, столы, бронзовые часы на камине, гардины и портьеры — всё это было дорогое и новое.

[¶1] The smart maid, who came in to offer her services, with her hair done up high, and a gown more fashionable than Dolly’s, was as new and expensive as the whole room. Darya Alexandrovna liked her neatness, her deferential and obliging manners, but she felt ill at ease with her. She felt ashamed of her seeing the patched dressing jacket that had unluckily been packed by mistake for her. She was ashamed of the very patches and darned places of which she had been so proud at home. At home it had been so clear that for six dressing jackets there would be needed twenty-four yards of nainsook at sixteen pence the yard, which was a matter of thirty shillings besides the cutting-out and making, and these thirty shillings had been saved. But before the maid she felt, if not exactly ashamed, at least uncomfortable.

> Russian: Пришедшая предложить свои услуги франтиха-горничная в прическе и платье моднее, чем у Долли, была такая же новая и дорогая, как и вся комната. Дарье Александровне были приятны ее учтивость, опрятность и услужливость, но было неловко с ней; было совестно пред ней за свою, как на беду, по ошибке уложенную ей заплатанную кофточку. Ей стыдно было за те самые заплатки и заштопанные места, которыми она так гордилась дома. Дома было ясно, что на шесть кофточек нужно было двадцать четыре аршина нансуку по 65 копеек, что составляло больше 15 рублей, кроме отделки и работы, и эти 15 рублей были выгаданы. Но пред горничной было не то что стыдно, а неловко.

[¶2] Darya Alexandrovna had a great sense of relief when Annushka, whom she had known for years, walked in. The smart maid was sent for to go to her mistress, and Annushka remained with Darya Alexandrovna.

> Russian: Дарья Александровна почувствовала большое облегчение, когда в комнату вошла давнишняя ее знакомая, Аннушка. Франтиха-горничная требовалась к барыне, и Аннушка осталась с Дарьей Александровной.

[¶3] Annushka was obviously much pleased at that lady’s arrival, and began to chatter away without a pause. Dolly observed that she was longing to express her opinion in regard to her mistress’s position, especially as to the love and devotion of the count to Anna Arkadyevna, but Dolly carefully interrupted her whenever she began to speak about this.

> Russian: Аннушка была, очевидно, очень рада приезду барыни и без умолку разговаривала. Долли заметила, что ей хотелось высказать свое мнение насчет положения барыни, в особенности насчет любви и преданности графа к Анне Аркадьевне, но Долли старательно останавливала ее, как только та начинала говорить об этом.

[¶4] “I grew up with Anna Arkadyevna; my lady’s dearer to me than anything. Well, it’s not for us to judge. And, to be sure, there seems so much love....”

> Russian: — Я с Анной Аркадьевной выросла, они мне дороже всего. Что ж, не нам судить. А уж так, кажется, любить...

[¶5] “Kindly pour out the water for me to wash now, please,” Darya Alexandrovna cut her short.

> Russian: — Так, пожалуйста, отдай вымыть, если можно, — перебивала ее Дарья Александровна.

[¶6] “Certainly. We’ve two women kept specially for washing small things, but most of the linen’s done by machinery. The count goes into everything himself. Ah, what a husband!...”

> Russian: — Слушаю-с. У нас на постирушечки две женщины приставлены особо, а белье всё машиной. Граф сами до всего доходят. Уж какой муж...

[¶7] Dolly was glad when Anna came in, and by her entrance put a stop to Annushka’s gossip.

> Russian: Долли была рада, когда Анна вошла к ней и своим приходом прекратила болтовню Аннушки.

[¶8] Anna had put on a very simple batiste gown. Dolly scrutinized that simple gown attentively. She knew what it meant, and the price at which such simplicity was obtained.

> Russian: Анна переоделась в очень простое батистовое платье. Долли внимательно осмотрела это простое платье. Она знала, что значит и за какие деньги приобретается эта простота.

[¶9] “An old friend,” said Anna of Annushka.

> Russian: — Старая знакомая, — сказала Анна на Аннушку.

[¶10] Anna was not embarrassed now. She was perfectly composed and at ease. Dolly saw that she had now completely recovered from the impression her arrival had made on her, and had assumed that superficial, careless tone which, as it were, closed the door on that compartment in which her deeper feelings and ideas were kept.

> Russian: Анна теперь уж не смущалась. Она была совершенно свободна и спокойна. Долли видела, что она теперь вполне уже оправилась от того впечатления, которое произвел на нее приезд, и взяла на себя тот поверхностный, равнодушный тон, при котором как будто дверь в тот отдел, где находились ее чувства и задушевные мысли, была заперта.

[¶11] “Well, Anna, and how is your little girl?” asked Dolly.

> Russian: — Ну, а что твоя девочка, Анна? — спросила Долли.

[¶12] “Annie?” (This was what she called her little daughter Anna.) “Very well. She has got on wonderfully. Would you like to see her? Come, I’ll show her to you. We had a terrible bother,” she began telling her, “over nurses. We had an Italian wet-nurse. A good creature, but so stupid! We wanted to get rid of her, but the baby is so used to her that we’ve gone on keeping her still.”

> Russian: — Ани? (так звала она дочь свою Анну) Здорова. Очень поправилась. Ты хочешь видеть ее? Пойдем, я тебе покажу ее. Ужасно много было хлопот, — начала она рассказывать, — с нянями. У нас Итальянка была кормилицей. Хорошая, но так глупа! Мы ее хотели отправить, но девочка так привыкла к ней, что всё еще держим.

[¶13] “But how have you managed?...” Dolly was beginning a question as to what name the little girl would have; but noticing a sudden frown on Anna’s face, she changed the drift of her question. “How did you manage? have you weaned her yet?”

> Russian: — Но как же вы устроились?.. — начала было Долли вопрос о том, какое имя будет носить девочка; но, заметив вдруг нахмурившееся лицо Анны, она переменила смысл вопроса. — Как же вы устроили? отняли ее уже?

[¶14] But Anna had understood.

> Russian: Но Анна поняла.

[¶15] “You didn’t mean to ask that? You meant to ask about her surname. Yes? That worries Alexey. She has no name—that is, she’s a Karenina,” said Anna, dropping her eyelids till nothing could be seen but the eyelashes meeting. “But we’ll talk about all that later,” her face suddenly brightening. “Come, I’ll show you her. _Elle est très gentille_. She crawls now.”

> Russian: — Ты не то хотела спросить? Ты хотела спросить про ее имя? Правда? Это мучает Алексея. У ней нет имени. То есть она Каренина, — сказала Анна, сощурив глаза так, что только видны были сошедшиеся ресницы. — Впрочем, — вдруг просветлев лицом, — об этом мы всё переговорим после. Пойдем, я тебе покажу ее. Elle est très gentille. Она ползает уже.

[¶16] In the nursery the luxury which had impressed Dolly in the whole house struck her still more. There were little go-carts ordered from England, and appliances for learning to walk, and a sofa after the fashion of a billiard table, purposely constructed for crawling, and swings and baths, all of special pattern, and modern. They were all English, solid, and of good make, and obviously very expensive. The room was large, and very light and lofty.

> Russian: В детской роскошь, которая во всем доме поражала Дарью Александровну, еще более поразила ее. Тут были и тележечки, выписанные из Англии, и инструменты для обучения ходить, и нарочно устроенный диван в роде бильярда, для ползания, и качалки, и ванны особенные, новые. Всё это было английское, прочное и добротное и, очевидно, очень дорогое. Комната была большая, очень высокая и светлая.

[¶17] When they went in, the baby, with nothing on but her little smock, was sitting in a little elbow chair at the table, having her dinner of broth, which she was spilling all over her little chest. The baby was being fed, and the Russian nursery maid was evidently sharing her meal. Neither the wet-nurse nor the head-nurse were there; they were in the next room, from which came the sound of their conversation in the queer French which was their only means of communication.

> Russian: Когда они вошли, девочка в одной рубашечке сидела в креслице у стола и обедала бульоном, которым она облила всю свою грудку. Девочку кормила и, очевидно, с ней вместе сама ела девушка русская, прислуживавшая в детской. Ни кормилицы, ни няни не было; они были в соседней комнате, и оттуда слышался их говор на странном французском языке, на котором они только и могли между собой изъясняться.

[¶18] Hearing Anna’s voice, a smart, tall, English nurse with a disagreeable face and a dissolute expression walked in at the door, hurriedly shaking her fair curls, and immediately began to defend herself though Anna had not found fault with her. At every word Anna said, the English nurse said hurriedly several times, “Yes, my lady.”

> Russian: Услыхав голос Анны, нарядная, высокая, с неприятным лицом и нечистым выражением Англичанка, поспешно потряхивая белокурыми буклями, вошла в дверь и тотчас же начала оправдываться, хотя Анна ни в чем не обвиняла ее. На каждое слово Анны Англичанка поспешно несколько раз приговаривала: «yes, my lady».

[¶19] The rosy baby with her black eyebrows and hair, her sturdy red little body with tight goose-flesh skin, delighted Darya Alexandrovna in spite of the cross expression with which she stared at the stranger. She positively envied the baby’s healthy appearance. She was delighted, too, at the baby’s crawling. Not one of her own children had crawled like that. When the baby was put on the carpet and its little dress tucked up behind, it was wonderfully charming. Looking round like some little wild animal at the grown-up big people with her bright black eyes, she smiled, unmistakably pleased at their admiring her, and holding her legs sideways, she pressed vigorously on her arms, and rapidly drew her whole back up after, and then made another step forward with her little arms.

> Russian: Чернобровая, черноволосая, румяная девочка, с крепеньким, обтянутым куриною кожей, красным тельцем, несмотря на суровое выражение, с которым она посмотрела на новое лицо, очень понравилась Дарье Александровне; она даже позавидовала ее здоровому виду. То, как ползала эта девочка, тоже очень понравилось ей. Ни один из ее детей так не ползал. Эта девочка, когда ее посадили на ковер и подоткнули сзади платьице, была удивительно мила. Она, как зверок, оглядываясь на больших своими блестящими черными глазами, очевидно радуясь тому, что ею любуются, улыбаясь и боком держа ноги, энергически упиралась на руки и быстро подтягивала весь задок и опять вперед перехватывала ручонками.

[¶20] But the whole atmosphere of the nursery, and especially the English nurse, Darya Alexandrovna did not like at all. It was only on the supposition that no good nurse would have entered so irregular a household as Anna’s that Darya Alexandrovna could explain to herself how Anna with her insight into people could take such an unprepossessing, disreputable-looking woman as nurse to her child. Besides, from a few words that were dropped, Darya Alexandrovna saw at once that Anna, the two nurses, and the child had no common existence, and that the mother’s visit was something exceptional. Anna wanted to get the baby her plaything, and could not find it.

> Russian: Но общий дух детской и в особенности Англичанка очень не понравились Дарье Александровне. Только тем, что в такую неправильную семью, как Аннина, не пошла бы хорошая, Дарья Александровна и объяснила себе то, что Анна, с своим знанием людей, могла взять к своей девочке такую несимпатичную, нереспектабельную Англичанку. Кроме того, тотчас же по нескольким словам Дарья Александровна поняла, что Анна, кормилица, нянька и ребенок не сжились вместе и что посещение матерью было дело необычайное. Анна хотела достать девочке ее игрушку и не могла найти ее.

[¶21] Most amazing of all was the fact that on being asked how many teeth the baby had, Anna answered wrong, and knew nothing about the two last teeth.

> Russian: Удивительнее же всего было то, что на вопрос о том, сколько у ней зубов, Анна ошиблась и совсем не знала про два последние зуба.

[¶22] “I sometimes feel sorry I’m so superfluous here,” said Anna, going out of the nursery and holding up her skirt so as to escape the plaything standing in the doorway. “It was very different with my first child.”

> Russian: — Мне иногда тяжело, что я как лишняя здесь, — сказала Анна, выходя из детской и занося свой шлейф, чтобы миновать стоявшие у двери игрушки. — Не то было с первым.

[¶23] “I expected it to be the other way,” said Darya Alexandrovna shyly.

> Russian: — Я думала, напротив, — робко сказала Дарья Александровна.

[¶24] “Oh, no! By the way, do you know I saw Seryozha?” said Anna, screwing up her eyes, as though looking at something far away. “But we’ll talk about that later. You wouldn’t believe it, I’m like a hungry beggar woman when a full dinner is set before her, and she does not know what to begin on first. The dinner is you, and the talks I have before me with you, which I could never have with anyone else; and I don’t know which subject to begin upon first. _Mais je ne vous ferai grâce de rien_. I must have everything out with you.” “Oh, I ought to give you a sketch of the company you will meet with us,” she went on. “I’ll begin with the ladies. Princess Varvara—you know her, and I know your opinion and Stiva’s about her. Stiva says the whole aim of her existence is to prove her superiority over Auntie Katerina Pavlovna: that’s all true; but she’s a good-natured woman, and I am so grateful to her. In Petersburg there was a moment when a chaperon was absolutely essential for me. Then she turned up. But really she is good-natured. She did a great deal to alleviate my position. I see you don’t understand all the difficulty of my position ... there in Petersburg,” she added. “Here I’m perfectly at ease and happy. Well, of that later on, though. Then Sviazhsky—he’s the marshal of the district, and he’s a very good sort of a man, but he wants to get something out of Alexey. You understand, with his property, now that we are settled in the country, Alexey can exercise great influence. Then there’s Tushkevitch—you have seen him, you know—Betsy’s admirer. Now he’s been thrown over and he’s come to see us. As Alexey says, he’s one of those people who are very pleasant if one accepts them for what they try to appear to be, _et puis il est comme il faut_, as Princess Varvara says. Then Veslovsky ... you know him. A very nice boy,” she said, and a sly smile curved her lips. “What’s this wild story about him and the Levins? Veslovsky told Alexey about it, and we don’t believe it. _Il est très gentil et naïf_,” she said again with the same smile. “Men need occupation, and Alexey needs a circle, so I value all these people. We have to have the house lively and gay, so that Alexey may not long for any novelty. Then you’ll see the steward—a German, a very good fellow, and he understands his work. Alexey has a very high opinion of him. Then the doctor, a young man, not quite a Nihilist perhaps, but you know, eats with his knife ... but a very good doctor. Then the architect.... _Une petite cour!_”

> Russian: — О нет! Ведь ты знаешь, я его видела, Сережу, — сказала Анна сощурившись, точно вглядываясь во что-то далекое. — Впрочем, это мы переговорим после. Ты не поверишь, я точно голодная, которой вдруг поставили полный обед, и она не знает, за что взяться. Полный обед — это ты и предстоящие мне разговоры с тобой, которых я ни с кем не могла иметь; и я не знаю, за какой разговор прежде взяться. Mais je ne vous ferai grâce de rien. Мне все надо высказать. Да, надо тебе сделать очерк того общества, которое ты найдешь у нас, — начала она. — Начинаю с дам. Княжна Варвара. Ты знаешь ее, и я знаю твое мнение и Стивы о ней. Стива говорит, что вся цель ее жизни состоит в том, чтобы доказать свое преимущество над тетушкой Катериной Павловной; это всё правда; но она добрая, и я ей так благодарна. В Петербурге была минута, когда мне был необходим un chaperon. Тут она подвернулась. Но, право, она добрая. Она много мне облегчила мое положение. Я вижу, что ты не понимаешь всей тяжести моего положения... там в Петербурге, — прибавила она. — Здесь я совершенно спокойна и счастлива. Ну, да это после. Надо перечислить. Потом Свияжский, — он предводитель и он очень порядочный человек, но ему что-то нужно от Алексея. Ты понимаешь, с его состоянием, теперь, как мы поселились в деревне, Алексей может иметь большое влияние. Потом Тушкевич, — ты его видела, он был при Бетси. Теперь его отставили, и он приехал к нам. Он, как Алексей говорит, один из тех людей, которые очень приятны, если их принимать за то, чем они хотят казаться, et puis, il est comme il faut, как говорит княжна Варвара. Потом Весловский... этого ты знаешь. Очень милый мальчик, — сказала она, и плутовская улыбка сморщила ее губы. — Что это зa дикая история с Левиным? Весловский рассказывал Алексею, и мы не верим. Ilest très gentil et naïf, — сказала она опять с тою же улыбкой. — Мужчинам нужно развлечение, и Алексею нужна публика, поэтому я дорожу всем этим обществом. Надо, чтоб у нас было оживленно и весело и чтоб Алексей не желал ничего нового. Потом увидишь управляющего. Немец, очень хороший и знает свое дело. Алексей очень ценит его. Потом доктор, молодой человек, не то что совсем нигилист, но, знаешь, ест ножом... но очень хороший доктор. Потом архитектор... Une petite cour.