---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 181 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 181. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 181. Part Six · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/181/#p-N

[¶0] “Then there is all the more reason for you to legalize your position, if possible,” said Dolly.

> Russian: — Так тем более тебе надо устроить свое положение, если возможно, — сказала Долли.

[¶1] “Yes, if possible,” said Anna, speaking all at once in an utterly different tone, subdued and mournful.

> Russian: — Да, если возможно, — сказала Анна вдруг совершенно другим, тихим и грустным голосом.

[¶2] “Surely you don’t mean a divorce is impossible? I was told your husband had consented to it.”

> Russian: — Разве невозможен развод? Мне говорили, что муж твой согласен.

[¶3] “Dolly, I don’t want to talk about that.”

> Russian: — Долли! Мне не хочется говорить про это.

[¶4] “Oh, we won’t then,” Darya Alexandrovna hastened to say, noticing the expression of suffering on Anna’s face. “All I see is that you take too gloomy a view of things.”

> Russian: — Ну, не будем, — поспешила сказать Дарья Александровна, заметив выражение страдания на лице Анны. — Я только вижу, что ты слишком мрачно смотришь.

[¶5] “I? Not at all! I’m always bright and happy. You see, _je fais des passions._ Veslovsky....”

> Russian: — Я? нисколько. Я очень весела и довольна. Ты видела, je fais des passons. Весловский...

[¶6] “Yes, to tell the truth, I don’t like Veslovsky’s tone,” said Darya Alexandrovna, anxious to change the subject.

> Russian: — Да, если правду сказать, мне не понравился тон Весловского, — сказала Дарья Александровна, желая переменить разговор.

[¶7] “Oh, that’s nonsense! It amuses Alexey, and that’s all; but he’s a boy, and quite under my control. You know, I turn him as I please. It’s just as it might be with your Grisha.... Dolly!”—she suddenly changed the subject—“you say I take too gloomy a view of things. You can’t understand. It’s too awful! I try not to take any view of it at all.”

> Russian: — Ах, нисколько! Это щекотит Алексея и больше ничего; но он мальчик и весь у меня в руках; ты понимаешь, я им управляю как хочу. Он всё равно, что твой Гриша... Долли! — вдруг переменила она речь — ты говоришь, что я мрачно смотрю. Ты не можешь понимать. Это слишком ужасно. Я стараюсь вовсе не смотреть.

[¶8] “But I think you ought to. You ought to do all you can.”

> Russian: — Но, мне кажется, надо. Надо сделать всё, что можно.

[¶9] “But what can I do? Nothing. You tell me to marry Alexey, and say I don’t think about it. I don’t think about it!” she repeated, and a flush rose into her face. She got up, straightening her chest, and sighed heavily. With her light step she began pacing up and down the room, stopping now and then. “I don’t think of it? Not a day, not an hour passes that I don’t think of it, and blame myself for thinking of it ... because thinking of that may drive me mad. Drive me mad!” she repeated. “When I think of it, I can’t sleep without morphine. But never mind. Let us talk quietly. They tell me, divorce. In the first place, he won’t give me a divorce. He’s under the influence of Countess Lidia Ivanovna now.”

> Russian: — Но что же можно? Ничего. Ты говоришь выйти замуж за Алексея и что я не думаю об этом. Я не думаю об этом!! — повторила она, и краска выступила ей на лицо. Она встала, выпрямила грудь, тяжело вздохнула и стала ходить своею легкою походкой взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь. — Я не думаю? Нет дня и часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то, что думаю... потому что мысли об этом могут с ума свести. С ума свести, — повторила она. — Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина. Но хорошо. Будем говорить спокойно. Мне говорят — развод. Во-первых, он не даст мне его. Он теперь под влиянием графини Лидии Ивановны.

[¶10] Darya Alexandrovna, sitting erect on a chair, turned her head, following Anna with a face of sympathetic suffering.

> Russian: Дарья Александровна, прямо вытянувшись на стуле, со страдальчески-сочувствующим лицом следила, поворачивая голову, за ходившею Анной.

[¶11] “You ought to make the attempt,” she said softly.

> Russian: — Надо попытаться, — тихо сказала она.

[¶12] “Suppose I make the attempt. What does it mean?” she said, evidently giving utterance to a thought, a thousand times thought over and learned by heart. “It means that I, hating him, but still recognizing that I have wronged him—and I consider him magnanimous—that I humiliate myself to write to him.... Well, suppose I make the effort; I do it. Either I receive a humiliating refusal or consent.... Well, I have received his consent, say....” Anna was at that moment at the furthest end of the room, and she stopped there, doing something to the curtain at the window. “I receive his consent, but my ... my son? They won’t give him up to me. He will grow up despising me, with his father, whom I’ve abandoned. Do you see, I love ... equally, I think, but both more than myself—two creatures, Seryozha and Alexey.”

> Russian: — Положим, попытаться. Что это значит? — сказала она, очевидно, мысль, тысячу раз передуманную и наизусть заученную. — Это значит, мне, ненавидящей его, но всё-таки признающей себя виноватою пред ним, — и я считаю его великодушным, — мне унизиться писать ему... Ну, положим, я сделаю усилие, сделаю это. Или я получу оскорбительный ответ, или согласие. Хорошо, я получила согласие... — Анна в это время была в дальнем конце комнаты и остановилась там, что-то делая с гардиной окна. — Я получу согласие, а сы... сын? Ведь они мне не отдадут его. Ведь он вырастет, презирая меня, у отца, которого я бросила. Ты пойми, что я люблю, кажется, равно, но обоих больше себя, два существа — Сережу и Алексея.

[¶13] She came out into the middle of the room and stood facing Dolly, with her arms pressed tightly across her chest. In her white dressing gown her figure seemed more than usually grand and broad. She bent her head, and with shining, wet eyes looked from under her brows at Dolly, a thin little pitiful figure in her patched dressing jacket and nightcap, shaking all over with emotion.

> Russian: Она вышла на середину комнаты и остановилась пред Долли, сжимая руками грудь. В белом пенюаре фигура ее казалась особенно велика и широка. Она нагнула голову и исподлобья смотрела сияющими мокрыми глазами на маленькую, худенькую и жалкую в своей штопанной кофточке и ночном чепчике, всю дрожавшую от волнения Долли.

[¶14] “It is only those two creatures that I love, and one excludes the other. I can’t have them together, and that’s the only thing I want. And since I can’t have that, I don’t care about the rest. I don’t care about anything, anything. And it will end one way or another, and so I can’t, I don’t like to talk of it. So don’t blame me, don’t judge me for anything. You can’t with your pure heart understand all that I’m suffering.” She went up, sat down beside Dolly, and with a guilty look, peeped into her face and took her hand.

> Russian: — Только эти два существа я люблю, и одно исключает другое. Я не могу их соединить, а это мне одно нужно. А если этого нет, то всё равно. Всё, всё равно. И как-нибудь кончится, и потому я не могу, не люблю говорить про это. Так ты не упрекай меня, не суди меня ни в чем. Ты не можешь со своею чистотой понять всего того, чем я страдаю. Она подошла, села рядом с Долли и, с виноватым выражением вглядываясь в ее лицо, взяла ее за руку.

[¶15] “What are you thinking? What are you thinking about me? Don’t despise me. I don’t deserve contempt. I’m simply unhappy. If anyone is unhappy, I am,” she articulated, and turning away, she burst into tears.

> Russian: — Что ты думаешь? Что ты думаешь обо мне? Ты не презирай меня. Я не стою презрения. Я именно несчастна. Если кто несчастен, так это я, — выговорила она и, отвернувшись от нее, заплакала.

[¶16] Left alone, Darya Alexandrovna said her prayers and went to bed. She had felt for Anna with all her heart while she was speaking to her, but now she could not force herself to think of her. The memories of home and of her children rose up in her imagination with a peculiar charm quite new to her, with a sort of new brilliance. That world of her own seemed to her now so sweet and precious that she would not on any account spend an extra day outside it, and she made up her mind that she would certainly go back next day.

> Russian: Оставшись одна, Долли помолилась Богу и легла в постель. Ей всею душой было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она не могла себя заставить думать о ней. Воспоминания о доме и детях с особенною, новою для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении. Этот ее мир показался ей теперь так дорог и мил, что она ни за что не хотела вне его провести лишний день и решила, что завтра непременно уедет.

[¶17] Anna meantime went back to her boudoir, took a wine-glass and dropped into it several drops of a medicine, of which the principal ingredient was morphine. After drinking it off and sitting still a little while, she went into her bedroom in a soothed and more cheerful frame of mind.

> Russian: Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и, выпив и посидев несколько времени неподвижно, с успокоенным и веселым духом пошла в спальню.

[¶18] When she went into the bedroom, Vronsky looked intently at her. He was looking for traces of the conversation which he knew that, staying so long in Dolly’s room, she must have had with her. But in her expression of restrained excitement, and of a sort of reserve, he could find nothing but the beauty that always bewitched him afresh though he was used to it, the consciousness of it, and the desire that it should affect him. He did not want to ask her what they had been talking of, but he hoped that she would tell him something of her own accord. But she only said:

> Russian: Когда она вошла в спальню, Вронский внимательно посмотрел на нее. Он искал следов того разговора, который, он знал, она, так долго оставаясь в комнате Долли, должна была иметь с нею. Но в ее выражении, возбужденно-сдержанном и что-то скрывающем, он ничего не нашел, кроме хотя и привычной ему, но всё еще пленяющей его красоты, сознания ее и желания, чтоб она на него действовала. Он не хотел спросить ее о том, что они говорили, но надеялся, что она сама скажет что-нибудь. Но она сказала только:

[¶19] “I am so glad you like Dolly. You do, don’t you?”

> Russian: — Я рада, что тебе понравилась Долли. Не правда ли?

[¶20] “Oh, I’ve known her a long while, you know. She’s very good-hearted, I suppose, _mais excessivement terre-à-terre._ Still, I’m very glad to see her.”

> Russian: — Да ведь я ее давно знаю. Она очень добрая, кажется, mais excessivement terre-à-terre. Но всё-таки я ей очень был рад.

[¶21] He took Anna’s hand and looked inquiringly into her eyes.

> Russian: Он взял руку Анны и посмотрел ей вопросительно в глаза.

[¶22] Misinterpreting the look, she smiled to him. Next morning, in spite of the protests of her hosts, Darya Alexandrovna prepared for her homeward journey. Levin’s coachman, in his by no means new coat and shabby hat, with his ill-matched horses and his coach with the patched mud-guards, drove with gloomy determination into the covered gravel approach.

> Russian: Она, иначе поняв этот взгляд, улыбнулась. На другое утро, несмотря на упрашиванья хозяев, Дарья Александровна собралась ехать. Кучер Левина в своем не новом кафтане и полуямской шляпе, на разномастных лошадях, в коляске с заплатанными крыльями мрачно и решительно въехал в крытый, усыпанный песком подъезд.

[¶23] Darya Alexandrovna disliked taking leave of Princess Varvara and the gentlemen of the party. After a day spent together, both she and her hosts were distinctly aware that they did not get on together, and that it was better for them not to meet. Only Anna was sad. She knew that now, from Dolly’s departure, no one again would stir up within her soul the feelings that had been roused by their conversation. It hurt her to stir up these feelings, but yet she knew that that was the best part of her soul, and that that part of her soul would quickly be smothered in the life she was leading.

> Russian: Прощание с княжной Варварой, с мужчинами было неприятно Дарье Александровне. Пробыв день, и она и хозяева ясно чувствовали, что они не подходят друг к другу и что лучше им не сходиться. Одной Анне было грустно. Она знала, что теперь, с отъездом Долли, никто уже не растревожит в ее душе те чувства, которые поднялись в ней при этом свидании. Тревожить эти чувства ей было больно; но она всё-таки знала, что это была самая лучшая часть ее души и что эта часть ее души быстро зарастала в той жизни, которую она вела.

[¶24] As she drove out into the open country, Darya Alexandrovna had a delightful sense of relief, and she felt tempted to ask the two men how they had liked being at Vronsky’s, when suddenly the coachman, Philip, expressed himself unasked:

> Russian: Выехав в поле, Дарья Александровна испытала приятное чувство облегчения, и ей хотелось спросить у людей, как им понравилось у Вронского, как вдруг кучер Филипп сам заговорил:

[¶25] “Rolling in wealth they may be, but three pots of oats was all they gave us. Everything cleared up till there wasn’t a grain left by cockcrow. What are three pots? A mere mouthful! And oats now down to forty-five kopecks. At our place, no fear, all comers may have as much as they can eat.”

> Russian: — Богачи-то, богачи, а овса всего три меры дали. До петухов дочиста подобрали. Что ж три меры? только закусить. Ныне овес у дворников сорок пять копеек. У нас, небось, приезжим сколько поедят, столько дают.

[¶26] “The master’s a screw,” put in the counting-house clerk.

> Russian: — Скупой барин, — подтвердил конторщик.

[¶27] “Well, did you like their horses?” asked Dolly.

> Russian: — Ну, а лошади их понравились тебе? — спросила Долли.

[¶28] “The horses!—there’s no two opinions about them. And the food was good. But it seemed to me sort of dreary there, Darya Alexandrovna. I don’t know what you thought,” he said, turning his handsome, good-natured face to her.

> Russian: — Лошади — одно слово. И пища хороша. А так мне скучно что-то показалось, Дарья Александровна, не знаю как вам, — сказал он, обернув к ней свое красивое и доброе лицо.

[¶29] “I thought so too. Well, shall we get home by evening?”

> Russian: — Да и мне тоже. Что ж, к вечеру доедем?

[¶30] “Eh, we must!”

> Russian: — Надо доехать.

[¶31] On reaching home and finding everyone entirely satisfactory and particularly charming, Darya Alexandrovna began with great liveliness telling them how she had arrived, how warmly they had received her, of the luxury and good taste in which the Vronskys lived, and of their recreations, and she would not allow a word to be said against them.

> Russian: Вернувшись домой и найдя всех вполне благополучными и особенно милыми, Дарья Александровна с большим оживлением рассказывала про свою поездку, про то, как ее хорошо принимали, про роскошь и хороший вкус жизни Вронских, про их увеселения и не давала никому слова сказать против них.

[¶32] “One has to know Anna and Vronsky—I have got to know him better now—to see how nice they are, and how touching,” she said, speaking now with perfect sincerity, and forgetting the vague feeling of dissatisfaction and awkwardness she had experienced there.

> Russian: — Надо знать Анну и Вронского — я его больше узнала теперь, — чтобы понять, как они милы и трогательны, — теперь совершенно искренно говорила она, забывая то неопределенное чувство недовольства и неловкости, которое она испытывала там.