---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 183 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 183. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 183. Part Six · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/183/#p-N

[¶0] In September Levin moved to Moscow for Kitty’s confinement. He had spent a whole month in Moscow with nothing to do, when Sergey Ivanovitch, who had property in the Kashinsky province, and took great interest in the question of the approaching elections, made ready to set off to the elections. He invited his brother, who had a vote in the Seleznevsky district, to come with him. Levin had, moreover, to transact in Kashin some extremely important business relating to the wardship of land and to the receiving of certain redemption money for his sister, who was abroad.

> Russian: В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже жил без дела целый месяц в Москве, когда Сергей Иванович, имевший именье в Кашинской губернии и принимавший большое участие в вопросе предстоящих выборов, собрался ехать на выборы. Он звал с собою и брата, у которого был шар по Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина было в Кашине крайне нужное для сестры его, жившей за границей, дело по опеке и по получению денег выкупа.

[¶1] Levin still hesitated, but Kitty, who saw that he was bored in Moscow, and urged him to go, on her own authority ordered him the proper nobleman’s uniform, costing seven pounds. And that seven pounds paid for the uniform was the chief cause that finally decided Levin to go. He went to Kashin....

> Russian: Левин всё еще был в нерешительности, но Кити, видевшая, что он скучает в Москве и советовавшая ему ехать, помимо его заказала ему дворянский мундир, стоивший восемьдесят рублей. И эти восемьдесят рублей, заплаченные за мундир, были главной причиной, побудившей Левина ехать. Он поехал в Кашин.

[¶2] Levin had been six days in Kashin, visiting the assembly each day, and busily engaged about his sister’s business, which still dragged on. The district marshals of nobility were all occupied with the elections, and it was impossible to get the simplest thing done that depended upon the court of wardship. The other matter, the payment of the sums due, was met too by difficulties. After long negotiations over the legal details, the money was at last ready to be paid; but the notary, a most obliging person, could not hand over the order, because it must have the signature of the president, and the president, though he had not given over his duties to a deputy, was at the elections. All these worrying negotiations, this endless going from place to place, and talking with pleasant and excellent people, who quite saw the unpleasantness of the petitioner’s position, but were powerless to assist him—all these efforts that yielded no result, led to a feeling of misery in Levin akin to the mortifying helplessness one experiences in dreams when one tries to use physical force. He felt this frequently as he talked to his most good-natured solicitor. This solicitor did, it seemed, everything possible, and strained every nerve to get him out of his difficulties. “I tell you what you might try,” he said more than once; “go to so-and-so and so-and-so,” and the solicitor drew up a regular plan for getting round the fatal point that hindered everything. But he would add immediately, “It’ll mean some delay, anyway, but you might try it.” And Levin did try, and did go. Everyone was kind and civil, but the point evaded seemed to crop up again in the end, and again to bar the way. What was particularly trying, was that Levin could not make out with whom he was struggling, to whose interest it was that his business should not be done. That no one seemed to know; the solicitor certainly did not know. If Levin could have understood why, just as he saw why one can only approach the booking office of a railway station in single file, it would not have been so vexatious and tiresome to him. But with the hindrances that confronted him in his business, no one could explain why they existed.

> Russian: Левин был в Кашине уже шестой день, посещая каждый день собрание и хлопоча по делу сестры, которое всё не ладилось. Предводители все заняты были выборами, и нельзя было добиться того самого простого дела, которое зависело от опеки. Другое же дело — получение денег — точно так же встречало препятствия. После долгих хлопот о снятии запрещения деньги были готовы к выдаче; но нотариус, услужливейший человек, не мог выдать талона, потому что нужна была подпись председателя, а председатель, не сдав должности, был на сессии. Все эти хлопоты, хождение из места в место, разговоры с очень добрыми, хорошими людьми, понимающими вполне неприятность положения просителя, но не могущими пособить ему, всё это напряжение, не дающее никаких результатов, произвело в Левине чувство мучительное, подобное тому досадному бессилию, которое испытываешь во сне, когда хочешь употребить физическую силу. Он испытывал это часто, разговаривая со своим добродушнейшим поверенным. Этот поверенный делал, казалось, всё возможное и напрягал все свои умственные силы, чтобы вывести Левина из затруднения. «Вот что попробуйте, — не раз говорил он, — съездите туда-то и туда-то», и поверенный делал целый план, как обойти то роковое начало, которое мешало всему. Но тотчас же прибавлял: «всё-таки задержат; однако попробуйте». И Левин пробовал, ходил, ездил. Все были добры и любезны, но оказывалось, что обойденное вырастало опять на конце и опять преграждало путь. В особенности было обидно то, что Левин не мог никак понять, с кем он борется, кому выгода оттого, что его дело не кончается. Этого, казалось, никто не знал; не знал и поверенный. Если б Левин мог понять, как он понимал, почему подходить к кассе на железной дороге нельзя иначе, как становясь в ряд, ему бы не было обидно и досадно; но в препятствиях, которые он встречал по делу, никто не мог объяснить ему, для чего они существуют.

[¶3] But Levin had changed a good deal since his marriage; he was patient, and if he could not see why it was all arranged like this, he told himself that he could not judge without knowing all about it, and that most likely it must be so, and he tried not to fret.

> Russian: Но Левин много изменился со времени своей женитьбы; он был терпелив и если не понимал, для чего всё это так устроено, то говорил себе, что, не зная всего, он не может судить, что, вероятно, так надобно, и старался не возмущаться.

[¶4] In attending the elections, too, and taking part in them, he tried now not to judge, not to fall foul of them, but to comprehend as fully as he could the question which was so earnestly and ardently absorbing honest and excellent men whom he respected. Since his marriage there had been revealed to Levin so many new and serious aspects of life that had previously, through his frivolous attitude to them, seemed of no importance, that in the question of the elections too he assumed and tried to find some serious significance.

> Russian: Теперь, присутствуя на выборах и участвуя в них, он старался также не осуждать, не спорить, а сколько возможно понять то дело, которым с такою серьезностью и увлечением занимались уважаемые им честные и хорошие люди. С тех пор как он женился, Левину открылось столько новых, серьезных сторон, прежде, по легкомысленному к ним отношению, казавшихся ничтожными, что и в деле выборов он предполагал и искал серьезного значения.

[¶5] Sergey Ivanovitch explained to him the meaning and object of the proposed revolution at the elections. The marshal of the province in whose hands the law had placed the control of so many important public functions—the guardianship of wards (the very department which was giving Levin so much trouble just now), the disposal of large sums subscribed by the nobility of the province, the high schools, female, male, and military, and popular instruction on the new model, and finally, the district council—the marshal of the province, Snetkov, was a nobleman of the old school,—dissipating an immense fortune, a good-hearted man, honest after his own fashion, but utterly without any comprehension of the needs of modern days. He always took, in every question, the side of the nobility; he was positively antagonistic to the spread of popular education, and he succeeded in giving a purely party character to the district council which ought by rights to be of such an immense importance. What was needed was to put in his place a fresh, capable, perfectly modern man, of contemporary ideas, and to frame their policy so as from the rights conferred upon the nobles, not as the nobility, but as an element of the district council, to extract all the powers of self-government that could possibly be derived from them. In the wealthy Kashinsky province, which always took the lead of other provinces in everything, there was now such a preponderance of forces that this policy, once carried through properly there, might serve as a model for other provinces for all Russia. And hence the whole question was of the greatest importance. It was proposed to elect as marshal in place of Snetkov either Sviazhsky, or, better still, Nevyedovsky, a former university professor, a man of remarkable intelligence and a great friend of Sergey Ivanovitch.

> Russian: Сергей Иванович объяснил ему смысль и значение предполагавшегося на выборах переворота. Губернский предводитель, в руках которого по закону находилось столько важных общественных дел, — и опеки (те самые, от которых страдал теперь Левин), и дворянские огромные суммы, и гимназии женская, мужская и военная, и народное образование по новому положению, и наконец земство, — губернский предводитель Снетков был человек старого дворянского склада, проживший огромное состояние, добрый человек, честный в своем роде, но совершенно не понимавший потребностей нового времени. Он во всем всегда держал сторону дворянства, он прямо противодействовал распространению народного образования и придавал земству, долженствующему иметь такое громадное значение, сословный характер. Нужно было на его место поставить свежего, современного, дельного человека, совершенно нового, и повести дело так, чтоб извлечь из всех дарованных дворянству, не как дворянству, а как элементу земства, прав те выгоды самоуправления, какие только могли быть извлечены. В богатой Кашинской губернии, всегда шедшей во всем впереди других, теперь набрались такие силы, что дело, поведенное здесь как следует, могло послужить образцом для других губерний, для всей России. И потому всё дело имело большое значение. Предводителем на место Снеткова предполагалось поставить или Свияжского или, еще лучше, Неведовского, бывшего профессора, замечательно умного человека и большого приятеля Сергея Ивановича.

[¶6] The meeting was opened by the governor, who made a speech to the nobles, urging them to elect the public functionaries, not from regard for persons, but for the service and welfare of their fatherland, and hoping that the honorable nobility of the Kashinsky province would, as at all former elections, hold their duty as sacred, and vindicate the exalted confidence of the monarch.

> Russian: Собрание открыл губернатор, который сказал речь дворянам, чтоб они выбирали должностных лиц не по лицеприятию, а по заслугам и для блага отечества, и что он надеется, что Кашинское благородное дворянство, как и в прежние выборы, свято исполнит свой долг и оправдает высокое доверие Монарха.

[¶7] When he had finished with his speech, the governor walked out of the hall, and the noblemen noisily and eagerly—some even enthusiastically—followed him and thronged round him while he put on his fur coat and conversed amicably with the marshal of the province. Levin, anxious to see into everything and not to miss anything, stood there too in the crowd, and heard the governor say: “Please tell Marya Ivanovna my wife is very sorry she couldn’t come to the Home.” And thereupon the nobles in high good-humor sorted out their fur coats and all drove off to the cathedral.

> Russian: Окончив речь, губернатор пошел из залы, и дворяне шумно и оживленно, некоторые даже восторженно, последовали за ним и окружили его в то время, как он надевал шубу и дружески разговаривал с губернским предводителем. Левин, желая во всё вникнуть и ничего не пропустить, стоял тут же в толпе и слышал, как губернатор сказал: «Пожалуйста, передайте Марье Ивановне, что жена очень сожалеет, что она едет в приют». И вслед затем дворяне весело разобрали шубы, и все поехали в Собор.

[¶8] In the cathedral Levin, lifting his hand like the rest and repeating the words of the archdeacon, swore with most terrible oaths to do all the governor had hoped they would do. Church services always affected Levin, and as he uttered the words “I kiss the cross,” and glanced round at the crowd of young and old men repeating the same, he felt touched.

> Russian: В Соборе Левин, вместе с другими поднимая руку и повторяя слова протопопа, клялся самыми страшными клятвами исполнять всё то, на что надеялся губернатор. Церковная служба всегда имела влияние на Левина, и когда он произносил слова: «целую крест» и оглянулся на толпу этих молодых и старых людей, повторявших то же самое, он почувствовал себя тронутым.

[¶9] On the second and third days there was business relating to the finances of the nobility and the female high school, of no importance whatever, as Sergey Ivanovitch explained, and Levin, busy seeing after his own affairs, did not attend the meetings. On the fourth day the auditing of the marshal’s accounts took place at the high table of the marshal of the province. And then there occurred the first skirmish between the new party and the old. The committee who had been deputed to verify the accounts reported to the meeting that all was in order. The marshal of the province got up, thanked the nobility for their confidence, and shed tears. The nobles gave him a loud welcome, and shook hands with him. But at that instant a nobleman of Sergey Ivanovitch’s party said that he had heard that the committee had not verified the accounts, considering such a verification an insult to the marshal of the province. One of the members of the committee incautiously admitted this. Then a small gentleman, very young-looking but very malignant, began to say that it would probably be agreeable to the marshal of the province to give an account of his expenditures of the public moneys, and that the misplaced delicacy of the members of the committee was depriving him of this moral satisfaction. Then the members of the committee tried to withdraw their admission, and Sergey Ivanovitch began to prove that they must logically admit either that they had verified the accounts or that they had not, and he developed this dilemma in detail. Sergey Ivanovitch was answered by the spokesman of the opposite party. Then Sviazhsky spoke, and then the malignant gentleman again. The discussion lasted a long time and ended in nothing. Levin was surprised that they should dispute upon this subject so long, especially as, when he asked Sergey Ivanovitch whether he supposed that money had been misappropriated, Sergey Ivanovitch answered:

> Russian: На второй и третий день шли дела о суммах дворянских и о женской гимназии, не имевшие, как объяснил Сергей Иванович, никакой важности, и Левин, занятый своим хождением по делам, не следил за ними. На четвертый день за губернским столом шла поверка губернских сумм. И тут в первый раз произошло столкновение новой партии со старою. Комиссия, которой поручено было поверить суммы, доложила собранию, что суммы были все в целости. Губернский предводитель встал, благодаря дворянство зa доверие, и прослезился. Дворяне громко приветствовали его и жали ему руку. Но в это время один дворянин из партии Сергея Ивановича сказал, что он слышал, что комиссия не поверяла сумм, считая поверку оскорблением губернскому предводителю. Один из членов комиссии неосторожно подтвердил это. Тогда один маленький, очень молодой на вид, но очень ядовитый господин стал говорить, что губернскому предводителю, вероятно, было бы приятно дать отчет в суммах и что излишняя деликатность членов комиссии лишает его этого нравственного удовлетворения. Тогда члены комиссии отказались от своего заявления, и Сергей Иванович начал логически доказывать, что надо или признать, что суммы ими поверены, или не поверены, и подробно развил эту дилемму. Сергею Ивановичу возражал говорун противной партии. Потом говорил Свияжский и опять ядовитый господин. Прения шли долго и ничем не кончились. Левин был удивлен, что об этом так долго спорили, в особенности потому, что, когда он спросил у Сергея Ивановича, предполагает ли он, что суммы растрачены, Сергей Иванович отвечал:

[¶10] “Oh, no! He’s an honest man. But those old-fashioned methods of paternal family arrangements in the management of provincial affairs must be broken down.”

> Russian: — О, нет! Он честный человек. Но этот старинный прием отеческого семейного управления дворянскими делами надо было поколебать.

[¶11] On the fifth day came the elections of the district marshals. It was rather a stormy day in several districts. In the Seleznevsky district Sviazhsky was elected unanimously without a ballot, and he gave a dinner that evening.

> Russian: На пятый день были выборы уездных предводителей. Этот день был довольно бурный в некоторых уездах. В Селезневском уезде Свияжский был выбран без баллотирования единогласно, и у него был в этот день обед.