At the concert in the afternoon two very interesting things were performed. One was a fantasia, King Lear; the other was a quartette dedicated to the memory of Bach. Both were new and in the new style, and Levin was eager to form an opinion of them. After escorting his sister-in-law to her stall, he stood against a column and tried to listen as attentively and conscientiously as possible. He tried not to let his attention be distracted, and not to spoil his impression by looking at the conductor in a white tie, waving his arms, which always disturbed his enjoyment of music so much, or the ladies in bonnets, with strings carefully tied over their ears, and all these people either thinking of nothing at all or thinking of all sorts of things except the music. He tried to avoid meeting musical connoisseurs or talkative acquaintances, and stood looking at the floor straight before him, listening.
В утреннем концерте давались две очень интересные вещи. Одна была фантазия Король Лир в степи, другая был квартет, посвященный памяти Баха. Обе вещи были новые и в новом духе, и Левину хотелось составить о них свое мнение. Проводив свояченицу к ее креслу, он стал у колонны и решился как можно внимательнее и добросовестнее слушать. Он старался не развлекаться и не портить себе впечатления, глядя на махание руками белогалстучного капельмейстера, всегда так неприятно развлекающее музыкальное внимание, на дам в шляпах, старательно для концерта завязавших себе уши лентами, и на все эти лица, или ничем не занятые, или занятые самыми разнообразными интересами, но только не музыкой. Он старался избегать встреч со знатоками музыки и говорунами, а стоял, глядя вниз перед собой и слушал.
But the more he listened to the fantasia of King Lear the further he felt from forming any definite opinion of it. There was, as it were, a continual beginning, a preparation of the musical expression of some feeling, but it fell to pieces again directly, breaking into new musical motives, or simply nothing but the whims of the composer, exceedingly complex but disconnected sounds. And these fragmentary musical expressions, though sometimes beautiful, were disagreeable, because they were utterly unexpected and not led up to by anything. Gaiety and grief and despair and tenderness and triumph followed one another without any connection, like the emotions of a madman. And those emotions, like a madman’s, sprang up quite unexpectedly.
Но чем более он слушал фантазию Короля Лира, тем далее он чувствовал себя от возможности составить себе какое-нибудь определенное мнение. Беспрестанно начиналось, как будто собиралось музыкальное выражение чувства, но тотчас же оно распадалось на обрывки новых начал музыкальных выражений, а иногда просто на ничем, кроме прихоти композитора, не связанные, но чрезвычайно сложные звуки. Но и самые отрывки этих музыкальных выражений, иногда хороших, были неприятны, потому что были совершенно неожиданны и ничем не приготовлены. Веселость и грусть, и отчаяние, и нежность, и торжество являлись безо всякого на то права, точно чувства сумасшедшего. И, так же как у сумасшедшего, чувства эти проходили неожиданно.
During the whole of the performance Levin felt like a deaf man watching people dancing, and was in a state of complete bewilderment when the fantasia was over, and felt a great weariness from the fruitless strain on his attention. Loud applause resounded on all sides. Everyone got up, moved about, and began talking. Anxious to throw some light on his own perplexity from the impressions of others, Levin began to walk about, looking for connoisseurs, and was glad to see a well-known musical amateur in conversation with Pestsov, whom he knew.
Левин во всё время исполнения испытывал чувство глухого, смотрящего на танцующих. Он был в совершенном недоумении, когда кончилась пиеса, и чувствовал большую усталость от напряженного и ничем не вознагражденного внимания. Со всех сторон послышались громкие рукоплескания. Все встали, заходили, заговорили. Желая разъяснить по впечатлению других свое недоумение, Левин пошел ходить, отыскивая знатоков, и рад был, увидав одного из известных знатоков в разговоре со знакомым ему Песцовым.
“Marvelous!” Pestsov was saying in his mellow bass. “How are you, Konstantin Dmitrievitch? Particularly sculpturesque and plastic, so to say, and richly colored is that passage where you feel Cordelia’s approach, where woman, das ewig Weibliche, enters into conflict with fate. Isn’t it?”
— Удивительно! — говорил густой бас Песцова. — Здравствуйте, Константин Дмитрич. В особенности образно и скульптурно, так сказать, и богато красками то место, где вы чувствуете приближение Корделии, где женщина, das ewig Weibliche, вступает в борьбу с роком. Не правда ли?
“You mean ... what has Cordelia to do with it?” Levin asked timidly, forgetting that the fantasia was supposed to represent King Lear.
— То есть почему же тут Корделия? — робко спросил Левин, совершенно забыв, что фантазия изображала короля Лира в степи.
“Cordelia comes in ... see here!” said Pestsov, tapping his finger on the satiny surface of the program he held in his hand and passing it to Levin.
— Является Корделия... вот! — сказал Песцов, ударяя пальцами по атласной афише, которую он держал в руке, и передавая ее Левину.
Only then Levin recollected the title of the fantasia, and made haste to read in the Russian translation the lines from Shakespeare that were printed on the back of the program.
Тут только Левин вспомнил заглавие фантазии и поспешил прочесть в русском переводе стихи Шекспира, напечатанные на обороте афиши.
“You can’t follow it without that,” said Pestsov, addressing Levin, as the person he had been speaking to had gone away, and he had no one to talk to.
— Без этого нельзя следить, — сказал Песцов, обращаясь к Левину, так как собеседник его ушел, и поговорить ему больше не с кем было.
In the entr’acte Levin and Pestsov fell into an argument upon the merits and defects of music of the Wagner school. Levin maintained that the mistake of Wagner and all his followers lay in their trying to take music into the sphere of another art, just as poetry goes wrong when it tries to paint a face as the art of painting ought to do, and as an instance of this mistake he cited the sculptor who carved in marble certain poetic phantasms flitting round the figure of the poet on the pedestal. “These phantoms were so far from being phantoms that they were positively clinging on the ladder,” said Levin. The comparison pleased him, but he could not remember whether he had not used the same phrase before, and to Pestsov, too, and as he said it he felt confused.
В антракте между Левиным и Песцовым завязался спор о достоинствах и недостатках Вагнеровского направления музыки. Левин доказывал, что ошибка Вагнера и всех его последователей в том, что музыка хочет переходить в область чужого искусства, что так же ошибается поэзия, когда описывает черты лиц, что должна делать живопись, и, как пример такой ошибки, он привел скульптора, который вздумал высекать из мрамора тени поэтических образов, восстающие вокруг фигуры поэта на пьедестале. «Тени эти так мало тени у скульптора, что они даже держатся о лестницу», сказал Левин. Фраза эта понравилась ему, но он не помнил, не говорил ли он прежде эту же самую фразу и именно Песцову, и, сказав это, он смутился.
Pestsov maintained that art is one, and that it can attain its highest manifestations only by conjunction with all kinds of art.
Песцов же доказывал, что искусство одно и что оно может достигнуть высших своих проявлений только в соединении всех родов.
The second piece that was performed Levin could not hear. Pestsov, who was standing beside him, was talking to him almost all the time, condemning the music for its excessive affected assumption of simplicity, and comparing it with the simplicity of the Pre-Raphaelites in painting. As he went out Levin met many more acquaintances, with whom he talked of politics, of music, and of common acquaintances. Among others he met Count Bol, whom he had utterly forgotten to call upon.
Второй нумер концерта Левин уже не мог слушать. Песцов, остановившись подле него, почти всё время говорил с ним, осуждая эту пиесу за ее излишнюю, приторную, напущенную простоту и сравнивая ее с простотой прерафаелитов в живописи. При выходе Левин встретил еще много знакомых, с которыми он поговорил и о политике, и о музыке, и об общих знакомых; между прочим встретил графа Боля, про визит к которому он совсем забыл.
“Well, go at once then,” Madame Lvova said, when he told her; “perhaps they’ll not be at home, and then you can come to the meeting to fetch me. You’ll find me still there.”
— Ну, так поезжайте сейчас, — сказала ему Львова, которой он передал это, — может быть, вас не примут, а потом заезжайте за мной в заседание. Вы застанете еще.