Stepan Arkadyevitch was a truthful man in his relations with himself. He was incapable of deceiving himself and persuading himself that he repented of his conduct. He could not at this date repent of the fact that he, a handsome, susceptible man of thirty-four, was not in love with his wife, the mother of five living and two dead children, and only a year younger than himself. All he repented of was that he had not succeeded better in hiding it from his wife. But he felt all the difficulty of his position and was sorry for his wife, his children, and himself. Possibly he might have managed to conceal his sins better from his wife if he had anticipated that the knowledge of them would have had such an effect on her. He had never clearly thought out the subject, but he had vaguely conceived that his wife must long ago have suspected him of being unfaithful to her, and shut her eyes to the fact. He had even supposed that she, a worn-out woman no longer young or good-looking, and in no way remarkable or interesting, merely a good mother, ought from a sense of fairness to take an indulgent view. It had turned out quite the other way.
Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцати-четырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя. Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует. Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы. Ему даже казалось, что она, истощенная, состаревшаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное.
“Oh, it’s awful! oh dear, oh dear! awful!” Stepan Arkadyevitch kept repeating to himself, and he could think of nothing to be done. “And how well things were going up till now! how well we got on! She was contented and happy in her children; I never interfered with her in anything; I let her manage the children and the house just as she liked. It’s true it’s bad her having been a governess in our house. That’s bad! There’s something common, vulgar, in flirting with one’s governess. But what a governess!” (He vividly recalled the roguish black eyes of Mlle. Roland and her smile.) “But after all, while she was in the house, I kept myself in hand. And the worst of it all is that she’s already ... it seems as if ill-luck would have it so! Oh, oh! But what, what is to be done?”
«Ах, ужасно! ай, ай, ай! ужасно! — твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. — И как хорошо всё это было до этого, как мы хорошо жили! Она была довольна, счастлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела. Правда, нехорошо, что она была гувернанткой у нас в доме. Нехорошо! Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживаньи за своею гувернанткой. Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил черные плутовские глаза М-llе Roland и ее улыбку.) Но ведь пока она была у нас в доме, я не позволял себе ничего. И хуже всего то, что она уже... Надо же это всё как нарочно! Ай, ай, ай! Но что же, что же делать?»
There was no solution, but that universal solution which life gives to all questions, even the most complex and insoluble. That answer is: one must live in the needs of the day—that is, forget oneself. To forget himself in sleep was impossible now, at least till nighttime; he could not go back now to the music sung by the decanter-women; so he must forget himself in the dream of daily life.
Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы. Ответ этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере, до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни.
“Then we shall see,” Stepan Arkadyevitch said to himself, and getting up he put on a gray dressing-gown lined with blue silk, tied the tassels in a knot, and, drawing a deep breath of air into his broad, bare chest, he walked to the window with his usual confident step, turning out his feet that carried his full frame so easily. He pulled up the blind and rang the bell loudly. It was at once answered by the appearance of an old friend, his valet, Matvey, carrying his clothes, his boots, and a telegram. Matvey was followed by the barber with all the necessaries for shaving.
«Там видно будет», сказал себе Степан Аркадьич и, встав, надел серый халат на голубой шелковой подкладке, закинул кисти узлом и, вдоволь забрав воздуха в свой широкий грудной ящик, привычным бодрым шагом вывернутых ног, так легко носивших его полное тело, подошел к окну, поднял стору и громко позвонил. На звонок тотчас же вошел старый друг, камердинер Матвей, неся платье, сапоги и телеграмму. Вслед за Матвеем вошел и цирюльник с припасами для бритья.
“Are there any papers from the office?” asked Stepan Arkadyevitch, taking the telegram and seating himself at the looking-glass.
— Из присутствия есть бумаги? — спросил Степан Аркадьич, взяв телеграмму и садясь к зеркалу.
“On the table,” replied Matvey, glancing with inquiring sympathy at his master; and, after a short pause, he added with a sly smile, “They’ve sent from the carriage-jobbers.”
— На столе, — отвечал Матвей, взглянул вопросительно, с участием, на барина и, подождав немного, прибавил с хитрою улыбкой: — От хозяина извозчика приходили.
Stepan Arkadyevitch made no reply, he merely glanced at Matvey in the looking-glass. In the glance, in which their eyes met in the looking-glass, it was clear that they understood one another. Stepan Arkadyevitch’s eyes asked: “Why do you tell me that? don’t you know?”
Степан Аркадьич ничего не ответил и только в зеркало взглянул на Матвея; во взгляде, которым они встретились в зеркале, видно было, как они понимают друг друга. Взгляд Степана Аркадьича как будто спрашивал: «это зачем ты говоришь? разве ты не знаешь?»
Matvey put his hands in his jacket pockets, thrust out one leg, and gazed silently, good-humoredly, with a faint smile, at his master.
Матвей положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть улыбаясь, посмотрел на своего барина.
“I told them to come on Sunday, and till then not to trouble you or themselves for nothing,” he said. He had obviously prepared the sentence beforehand.
— Я приказал прийти в то воскресенье, а до тех пор чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну, — сказал он видимо приготовленную фразу.
Stepan Arkadyevitch saw Matvey wanted to make a joke and attract attention to himself. Tearing open the telegram, he read it through, guessing at the words, misspelt as they always are in telegrams, and his face brightened.
Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и обратить на себя внимание. Разорвав телеграмму, он прочел ее, догадкой поправляя перевранные, как всегда, слова, и лицо его просияло.
“Matvey, my sister Anna Arkadyevna will be here tomorrow,” he said, checking for a minute the sleek, plump hand of the barber, cutting a pink path through his long, curly whiskers.
— Матвей, сестра Анна Аркадьевна будет завтра, — сказал он, остановив на минуту глянцовитую, пухлую ручку цирюльника, расчищавшего розовую дорогу между длинными кудрявыми бакенбардами.
“Thank God!” said Matvey, showing by this response that he, like his master, realized the significance of this arrival—that is, that Anna Arkadyevna, the sister he was so fond of, might bring about a reconciliation between husband and wife.
— Славу Богу, — сказал Матвей, этим ответом показывая, что он понимает так же, как и барин, значение этого приезда, то есть что Анна Аркадьевна, любимая сестра Степана Аркадьича, может содействовать примирению мужа с женой.
“Alone, or with her husband?” inquired Matvey.
— Одни или с супругом? — спросил Матвей.
Stepan Arkadyevitch could not answer, as the barber was at work on his upper lip, and he raised one finger. Matvey nodded at the looking-glass.
Степан Аркадьич не мог говорить, так как цирюльник занят был верхнею губой, и поднял один палец. Матвей в зеркало кивнул головой.
“Alone. Is the room to be got ready upstairs?”
— Одни. Наверху приготовить?
“Inform Darya Alexandrovna: where she orders.”
— Дарье Александровне доложи, где прикажут.
“Darya Alexandrovna?” Matvey repeated, as though in doubt.
— Дарье Александровне? — как бы с сомнением повторил Матвей.
“Yes, inform her. Here, take the telegram; give it to her, and then do what she tells you.”
— Да, доложи. И вот возьми телеграмму, передай, что они скажут.
“You want to try it on,” Matvey understood, but he only said, “Yes, sir.”
«Попробовать хотите», понял Матвей, но он сказал только: — Слушаю-с.
Stepan Arkadyevitch was already washed and combed and ready to be dressed, when Matvey, stepping deliberately in his creaky boots, came back into the room with the telegram in his hand. The barber had gone.
Степан Аркадьич уже был умыт и расчесан и сбирался одеваться, когда Матвей, медленно ступая поскрипывающими сапогами, с телеграммой в руке, вернулся в комнату. Цирюльника уже не было.
“Darya Alexandrovna told me to inform you that she is going away. Let him do—that is you—as he likes,” he said, laughing only with his eyes, and putting his hands in his pockets, he watched his master with his head on one side. Stepan Arkadyevitch was silent a minute. Then a good-humored and rather pitiful smile showed itself on his handsome face.
— Дарья Александровна приказали доложить, что они уезжают. Пускай делают, как им, вам то есть, угодно, — сказал он, смеясь только глазами, и, положив руки в карманы и склонив голову на бок, уставился на барина. Степан Аркадьич помолчал. Потом добрая и несколько жалкая улыбка показалась на его красивом лице.
“Eh, Matvey?” he said, shaking his head.
— А? Матвей? — сказал он, покачивая головой.
“It’s all right, sir; she will come round,” said Matvey.
— Ничего, сударь, образуется, — сказал Матвей.
“Come round?”
— Образуется?
“Yes, sir.”
— Так точно-с.
“Do you think so? Who’s there?” asked Stepan Arkadyevitch, hearing the rustle of a woman’s dress at the door.
— Ты думаешь? Это кто там? — спросил Степан Аркадьич, услыхав за дверью шум женского платья.
“It’s I,” said a firm, pleasant, woman’s voice, and the stern, pockmarked face of Matrona Philimonovna, the nurse, was thrust in at the doorway.
— Это я-с, — сказал твердый и приятный женский голос, и из-за двери высунулось строгое рябое лицо Матрены Филимоновны, нянюшки.
“Well, what is it, Matrona?” queried Stepan Arkadyevitch, going up to her at the door.
— Ну что, Матреша? — спросил Степан Аркадьич, выходя к ней в дверь.
Although Stepan Arkadyevitch was completely in the wrong as regards his wife, and was conscious of this himself, almost everyone in the house (even the nurse, Darya Alexandrovna’s chief ally) was on his side.
Несмотря на то, что Степан Аркадьич был кругом виноват перед женой и сам чувствовал это, почти все в доме, даже нянюшка, главный друг Дарьи Александровны, были на его стороне.
“Well, what now?” he asked disconsolately.
— Ну что? — сказал он уныло.
“Go to her, sir; own your fault again. Maybe God will aid you. She is suffering so, it’s sad to see her; and besides, everything in the house is topsy-turvy. You must have pity, sir, on the children. Beg her forgiveness, sir. There’s no help for it! One must take the consequences....”
— Вы сходите, сударь, повинитесь еще. Авось Бог даст. Очень мучаются, и смотреть жалости, да и всё в доме навынтараты пошло. Детей, сударь, пожалеть надо. Повинитесь, сударь. Что делать! Люби кататься...
“But she won’t see me.”
— Да ведь не примет...
“You do your part. God is merciful; pray to God, sir, pray to God.”
— А вы свое сделайте. Бог милостив, Богу молитесь, сударь, Богу молитесь.
“Come, that’ll do, you can go,” said Stepan Arkadyevitch, blushing suddenly. “Well now, do dress me.” He turned to Matvey and threw off his dressing-gown decisively.
— Ну, хорошо, ступай, — сказал Степан Аркадьич, вдруг покраснев. — Ну, так давай одеваться, — обратился он к Матвею и решительно скинул халат.
Matvey was already holding up the shirt like a horse’s collar, and, blowing off some invisible speck, he slipped it with obvious pleasure over the well-groomed body of his master.
Матвей уже держал, сдувая что-то невидимое, хомутом приготовленную рубашку и с очевидным удовольствием облек в нее холеное тело барина.