“What a marvelous, sweet and unhappy woman!” he was thinking, as he stepped out into the frosty air with Stepan Arkadyevitch.
«Какая удивительная, милая и жалкая женщина», думал он, выходя со Степаном Аркадьичем на морозный воздух.
“Well, didn’t I tell you?” said Stepan Arkadyevitch, seeing that Levin had been completely won over.
— Ну, что? Я говорил тебе, — сказал ему Степан Аркадьич, видя, что Левин был совершенно побежден.
“Yes,” said Levin dreamily, “an extraordinary woman! It’s not her cleverness, but she has such wonderful depth of feeling. I’m awfully sorry for her!”
— Да, — задумчиво отвечал Левин, — необыкновенная женщина! Не то что умна, но сердечная удивительно. Ужасно жалко ее!
“Now, please God, everything will soon be settled. Well, well, don’t be hard on people in future,” said Stepan Arkadyevitch, opening the carriage door. “Good-bye; we don’t go the same way.”
— Теперь, Бог даст, скоро всё устроится. Ну то-то, вперед не суди, — сказал Степан Аркадьич, отворяя дверцы кареты. — Прощай, нам не по дороге.
Still thinking of Anna, of everything, even the simplest phrase in their conversation with her, and recalling the minutest changes in her expression, entering more and more into her position, and feeling sympathy for her, Levin reached home.
Не переставая думать об Анне, о всех тех самых простых разговорах, которые были с нею, и вспоминая при этом все подробности выражения ее лица, всё более и более входя в ее положение и чувствуя к ней жалость, Левин приехал домой.
At home Kouzma told Levin that Katerina Alexandrovna was quite well, and that her sisters had not long been gone, and he handed him two letters. Levin read them at once in the hall, that he might not overlook them later. One was from Sokolov, his bailiff. Sokolov wrote that the corn could not be sold, that it was fetching only five and a half roubles, and that more than that could not be got for it. The other letter was from his sister. She scolded him for her business being still unsettled.
Дома Кузьма передал Левину, что Катерина Александровна здоровы, что недавно только уехали от них сестрицы, и подал два письма. Левин тут же, в передней, чтобы потом не развлекаться, прочел их. Одно было от Соколова, приказчика. Соколов писал, что пшеницу нельзя продать, дают только пять с половиной рублей, а денег больше взять неоткудова. Другое письмо было от сестры. Она упрекала его за то, что дело ее всё еще не было сделано.
“Well, we must sell it at five and a half if we can’t get more,” Levin decided the first question, which had always before seemed such a weighty one, with extraordinary facility on the spot. “It’s extraordinary how all one’s time is taken up here,” he thought, considering the second letter. He felt himself to blame for not having got done what his sister had asked him to do for her. “Today, again, I’ve not been to the court, but today I’ve certainly not had time.” And resolving that he would not fail to do it next day, he went up to his wife. As he went in, Levin rapidly ran through mentally the day he had spent. All the events of the day were conversations, conversations he had heard and taken part in. All the conversations were upon subjects which, if he had been alone at home, he would never have taken up, but here they were very interesting. And all these conversations were right enough, only in two places there was something not quite right. One was what he had said about the carp, the other was something not “quite the thing” in the tender sympathy he was feeling for Anna.
«Ну, продадим за пять с полтиной, коли не дают больше», тотчас же с необыкновенною легкостью решил Левин первый вопрос, прежде казавшийся ему столь трудным. «Удивительно, как здесь всё время занято», подумал он о втором письме. Он чувствовал себя виноватым пред сестрой за то, что до сих пор не сделал того, о чем она просила его. «Нынче опять не поехал в суд, но нынче уж точно было некогда». И, решив, что он это непременно сделает завтра, пошел к жене. Идя к ней, Левин воспоминанием быстро пробежал весь проведенный день. Все события дня были разговоры: разговоры, которые он слушал и в которых участвовал. Все разговоры были о таких предметах, которыми он, если бы был один и в деревне, никогда бы не занялся, а здесь они были очень интересны. И все разговоры были хорошие; только в двух местах было не совсем хорошо. Одно то, чтò он сказал про щуку, другое — что было что-то не то в нежной жалости, которую он испытывал к Анне.
Levin found his wife low-spirited and dull. The dinner of the three sisters had gone off very well, but then they had waited and waited for him, all of them had felt dull, the sisters had departed, and she had been left alone.
Левин застал жену грустною и скучающею. Обед трех сестер удался бы очень весело, но потом его ждали, ждали, всем стало скучно, сестры разъехались, и она осталась одна.
“Well, and what have you been doing?” she asked him, looking straight into his eyes, which shone with rather a suspicious brightness. But that she might not prevent his telling her everything, she concealed her close scrutiny of him, and with an approving smile listened to his account of how he had spent the evening.
— Ну, а ты что делал? — спросила она, глядя ему в глаза, что-то особенно подозрительно блестевшие. Но, чтобы не помешать ему всё рассказать, она скрыла свое внимание и с одобрительной улыбкой слушала его рассказ о том, как он провел вечер.
“Well, I’m very glad I met Vronsky. I felt quite at ease and natural with him. You understand, I shall try not to see him, but I’m glad that this awkwardness is all over,” he said, and remembering that by way of trying not to see him, he had immediately gone to call on Anna, he blushed. “We talk about the peasants drinking; I don’t know which drinks most, the peasantry or our own class; the peasants do on holidays, but....”
— Ну, я очень рад был, что встретил Вронского. Мне очень легко и просто было с ним. Понимаешь, теперь я постараюсь никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, — сказал он и, вспомнив, что он, стараясь никогда не видаться, тотчас же поехал к Анне, он покраснел. — Вот мы говорим, что народ пьет; не знаю, кто больше пьет, народ или наше сословие; народ хоть в праздник, но...
But Kitty took not the slightest interest in discussing the drinking habits of the peasants. She saw that he blushed, and she wanted to know why.
Но Кити неинтересно было рассуждение о том, как пьет народ. Она видела, что он покраснел, и желала знать, почему.
“Well, and then where did you go?”
— Ну, потом где ж ты был?
“Stiva urged me awfully to go and see Anna Arkadyevna.”
— Стива ужасно упрашивал меня поехать к Анне Аркадьевне.
And as he said this, Levin blushed even more, and his doubts as to whether he had done right in going to see Anna were settled once for all. He knew now that he ought not to have done so.
И, сказав это, Левин покраснел еще больше, и сомнения его о том, хорошо ли или дурно он сделал, поехав к Анне, были окончательно разрешены. Он знал теперь, что этого не надо было делать.
Kitty’s eyes opened in a curious way and gleamed at Anna’s name, but controlling herself with an effort, she concealed her emotion and deceived him.
Глаза Кити особенно раскрылись и блеснули при имени Анны, но, сделав усилие над собой, она скрыла свое волнение и обманула его.
“Oh!” was all she said.
— А! — только сказала она.
“I’m sure you won’t be angry at my going. Stiva begged me to, and Dolly wished it,” Levin went on.
— Ты, верно, не будешь сердиться, что я поехал. Стива просил, и Долли желала этого, — продолжал Левин.
“Oh, no!” she said, but he saw in her eyes a constraint that boded him no good.
— О нет, — сказала она, но в глазах ее он видел усилие над собой, не обещавшее ему ничего доброго.
“She is a very sweet, very, very unhappy, good woman,” he said, telling her about Anna, her occupations, and what she had told him to say to her.
— Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, — говорил он, рассказывая про Анну, ее занятия и про то, что она велела сказать.
“Yes, of course, she is very much to be pitied,” said Kitty, when he had finished. “Whom was your letter from?”
— Да, разумеется, она очень жалкая, — сказала Кити, когда он кончил. — От кого ты письмо получил?
He told her, and believing in her calm tone, he went to change his coat.
Он сказал ей и, поверив ее спокойному тону, пошел раздеваться.
Coming back, he found Kitty in the same easy chair. When he went up to her, she glanced at him and broke into sobs.
Вернувшись, он застал Кити на том же кресле. Когда он подошел к ней, она взглянула на него и зарыдала.
“What? what is it?” he asked, knowing beforehand what.
— Что? что? — спрашивал он, уж зная вперед, что.
“You’re in love with that hateful woman; she has bewitched you! I saw it in your eyes. Yes, yes! What can it all lead to? You were drinking at the club, drinking and gambling, and then you went ... to her of all people! No, we must go away.... I shall go away tomorrow.”
— Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя. Я видела по твоим глазам. Да, да! Что ж может выйти из этого? Ты в клубе пил, пил, играл и потом поехал... к кому? Нет, уедем... Завтра я уеду.
It was a long while before Levin could soothe his wife. At last he succeeded in calming her, only by confessing that a feeling of pity, in conjunction with the wine he had drunk, had been too much for him, that he had succumbed to Anna’s artful influence, and that he would avoid her. One thing he did with more sincerity confess to was that living so long in Moscow, a life of nothing but conversation, eating and drinking, he was degenerating. They talked till three o’clock in the morning. Only at three o’clock were they sufficiently reconciled to be able to go to sleep.
Долго Левин не мог успокоить жену. Наконец он успокоил ее, только признавшись, что чувство жалости в соединении с вином сбили его, и он поддался хитрому влиянию Анны и что он будет избегать ее. Одно, в чем он искреннее всего признавался, было то, что, живя так долго в Москве, за одними разговорами, едой и питьем, он ошалел. Они проговорили до трех часов ночи. Только в три часа они настолько примирились, что могли заснуть.