The doctor was not yet up, and the footman said that “he had been up late, and had given orders not to be waked, but would get up soon.” The footman was cleaning the lamp-chimneys, and seemed very busy about them. This concentration of the footman upon his lamps, and his indifference to what was passing in Levin, at first astounded him, but immediately on considering the question he realized that no one knew or was bound to know his feelings, and that it was all the more necessary to act calmly, sensibly, and resolutely to get through this wall of indifference and attain his aim. “Don’t be in a hurry or let anything slip,” Levin said to himself, feeling a greater and greater flow of physical energy and attention to all that lay before him to do.
Доктор еще не вставал, и лакей сказал, что «поздно легли и не приказали будить, а встанут скоро». Лакей чистил ламповые стекла и казался очень занят этим. Эта внимательность лакея к стеклам и равнодушие к совершавшемуся у Левина сначала изумили его, но тотчас, одумавшись, он понял, что никто не знает и не обязан знать его чувств и что тем более надо действовать спокойно, обдуманно и решительно, чтобы пробить эту стену равнодушия и достигнуть своей цели. «Не торопиться и ничего не упускать», говорил себе Левин, чувствуя всё больший и больший подъем физических сил и внимания ко всему тому, что предстояло сделать.
Having ascertained that the doctor was not getting up, Levin considered various plans, and decided on the following one: that Kouzma should go for another doctor, while he himself should go to the chemist’s for opium, and if when he came back the doctor had not yet begun to get up, he would either by tipping the footman, or by force, wake the doctor at all hazards.
Узнав, что доктор еще не вставал, Левин из разных планов, представлявшихся ему, остановился на следующем: Кузьме ехать с запиской к другому доктору, а самому ехать в аптеку за опиумом, а если, когда он вернется, доктор еще не встанет, то, подкупив лакея или насильно, если тот не согласится, будить доктора во что бы то ни стало.
At the chemist’s the lank shopman sealed up a packet of powders for a coachman who stood waiting, and refused him opium with the same callousness with which the doctor’s footman had cleaned his lamp chimneys. Trying not to get flurried or out of temper, Levin mentioned the names of the doctor and midwife, and explaining what the opium was needed for, tried to persuade him. The assistant inquired in German whether he should give it, and receiving an affirmative reply from behind the partition, he took out a bottle and a funnel, deliberately poured the opium from a bigger bottle into a little one, stuck on a label, sealed it up, in spite of Levin’s request that he would not do so, and was about to wrap it up too. This was more than Levin could stand; he took the bottle firmly out of his hands, and ran to the big glass doors. The doctor was not even now getting up, and the footman, busy now in putting down the rugs, refused to wake him. Levin deliberately took out a ten rouble note, and, careful to speak slowly, though losing no time over the business, he handed him the note, and explained that Pyotr Dmitrievitch (what a great and important personage he seemed to Levin now, this Pyotr Dmitrievitch, who had been of so little consequence in his eyes before!) had promised to come at any time; that he would certainly not be angry! and that he must therefore wake him at once.
В аптеке худощавый провизор с тем же равнодушием, с каким лакей чистил стекла, печатал облаткой порошки для дожидавшегося кучера и отказал в опиуме. Стараясь не торопиться и не горячиться, назвав имена доктора и акушерки и объяснив, для чего нужен опиум, Левин стал убеждать его. Провизор спросил по-немецки совета, отпустить ли, и, получив из-за перегородки согласие, достал пузырек, воронку, медленно отлил из большого в маленький, наклеил ярлычок, запечатал, несмотря на просьбы Левина не делать этого, и хотел еще завертывать. Этого Левин уже не мог выдержать; он решительно вырвал у него из рук пузырек и побежал в большие стеклянные двери. Доктор не вставал еще, и лакей, занятый теперь постилкой ковра, отказался будить. Левин не торопясь достал десятирублевую бумажку и, медленно выговаривая слова, но и не теряя времени, подал ему бумажку и объяснил, что Петр Дмитрич (как велик и значителен казался теперь Левину прежде столь неважный Петр Дмитрич!) обещал быть во всякое время, что он, наверно, не рассердится, и потому чтобы он будил сейчас.
The footman agreed, and went upstairs, taking Levin into the waiting room.
Лакей согласился, пошел наверх и попросил Левина в приемную.
Levin could hear through the door the doctor coughing, moving about, washing, and saying something. Three minutes passed; it seemed to Levin that more than an hour had gone by. He could not wait any longer.
Левину слышно было за дверью, как кашлял, ходил, мылся и что-то говорил доктор. Прошло минуты три; Левину казалось, что прошло больше часа. Он не мог более дожидаться.
“Pyotr Dmitrievitch, Pyotr Dmitrievitch!” he said in an imploring voice at the open door. “For God’s sake, forgive me! See me as you are. It’s been going on more than two hours already.”
— Петр Дмитрич, Петр Дмитрич! — умоляющим голосом заговорил он в отворенную дверь. — Ради Бога, простите меня. Примите меня, как есть. Уже более двух часов.
“In a minute; in a minute!” answered a voice, and to his amazement Levin heard that the doctor was smiling as he spoke.
— Сейчас, сейчас! — отвечал голос, и Левин с изумлением слышал, что доктор говорил это улыбаясь.
“For one instant.”
— На одну минутку...
Two minutes more passed while the doctor was putting on his boots, and two minutes more while the doctor put on his coat and combed his hair.
Прошло еще две минуты, пока доктор надевал сапоги, и еще две минуты, пока доктор надевал платье и чесал голову.
“Pyotr Dmitrievitch!” Levin was beginning again in a plaintive voice, just as the doctor came in dressed and ready. “These people have no conscience,” thought Levin. “Combing his hair, while we’re dying!”
— Петр Дмитрич! — жалостным голосом начал было опять Левин, но в это время вышел доктор, одетый и причесанный. «Нет совести у этих людей, — подумал Левин. — Чесаться, пока мы погибаем!»
“Good morning!” the doctor said to him, shaking hands, and, as it were, teasing him with his composure. “There’s no hurry. Well now?”
— Доброе утро! — подавая ему руку и точно дразня его своим спокойствием, сказал ему доктор. — Не торопитесь. Ну-с?
Trying to be as accurate as possible, Levin began to tell him every unnecessary detail of his wife’s condition, interrupting his account repeatedly with entreaties that the doctor would come with him at once.
Стараясь как можно быть обстоятельнее, Левин начал рассказывать все ненужные подробности о положении жены, беспрестанно перебивая свой рассказ просьбами о том, чтобы доктор сейчас же с ним поехал.
“Oh, you needn’t be in any hurry. You don’t understand, you know. I’m certain I’m not wanted, still I’ve promised, and if you like, I’ll come. But there’s no hurry. Please sit down; won’t you have some coffee?”
— Да вы не торопитесь. Ведь вы не знаете. Я не нужен, наверное, но я обещал и, пожалуй, приеду. Но спеху нет. Вы садитесь, пожалуйста, не угодно ли кофею?
Levin stared at him with eyes that asked whether he was laughing at him; but the doctor had no notion of making fun of him.
Левин посмотрел на него, спрашивая взглядом, смеется ли он над ним. Но доктор и не думал смеяться.
“I know, I know,” the doctor said, smiling; “I’m a married man myself; and at these moments we husbands are very much to be pitied. I’ve a patient whose husband always takes refuge in the stables on such occasions.”
— Знаю-с, знаю, — сказал доктор улыбаясь, — я сам семейный человек; но мы, мужья, в эти минуты самые жалкие люди. У меня есть пациентка, так ее муж при этом всегда убегает в конюшню.
“But what do you think, Pyotr Dmitrievitch? Do you suppose it may go all right?”
— Но как вы думаете, Петр Дмитрич? Вы думаете, что может быть благополучно?
“Everything points to a favorable issue.”
— Все данные за благополучный исход.
“So you’ll come immediately?” said Levin, looking wrathfully at the servant who was bringing in the coffee.
— Так вы сейчас приедете? — сказал Левин, со злобой глядя на слугу, вносившего кофей.
“In an hour’s time.”
— Через часик.
“Oh, for mercy’s sake!”
— Нет, ради Бога!
“Well, let me drink my coffee, anyway.”
— Ну, так дайте кофею напьюсь.
The doctor started upon his coffee. Both were silent.
Доктор взялся за кофей. Оба помолчали.
“The Turks are really getting beaten, though. Did you read yesterday’s telegrams?” said the doctor, munching some roll.
— Однако Турок-то бьют решительно. Вы читали вчерашнюю телеграмму? — сказал доктор, пережевывая булку.
“No, I can’t stand it!” said Levin, jumping up. “So you’ll be with us in a quarter of an hour.”
— Нет, я не могу! — сказал Левин вскакивая. — Так через четверть часа вы будете?
“In half an hour.”
— Через полчаса.
“On your honor?”
— Честное слово?
When Levin got home, he drove up at the same time as the princess, and they went up to the bedroom door together. The princess had tears in her eyes, and her hands were shaking. Seeing Levin, she embraced him, and burst into tears.
Когда Левин вернулся домой, он съехался с княгиней, и они вместе подошли к двери спальни. У княгини были слезы на глазах, и руки ее дрожали. Увидав Левина, она обняла его и заплакала.
“Well, my dear Lizaveta Petrovna?” she queried, clasping the hand of the midwife, who came out to meet them with a beaming and anxious face.
— Ну что, душенька Лизавета Петровна, — сказала она, хватая за руку вышедшую им навстречу с сияющим и озабоченным лицом Лизавету Петровну.
“She’s going on well,” she said; “persuade her to lie down. She will be easier so.”
— Идет хорошо, — сказала она, — уговорите ее лечь. Легче будет.
From the moment when he had waked up and understood what was going on, Levin had prepared his mind to bear resolutely what was before him, and without considering or anticipating anything, to avoid upsetting his wife, and on the contrary to soothe her and keep up her courage. Without allowing himself even to think of what was to come, of how it would end, judging from his inquiries as to the usual duration of these ordeals, Levin had in his imagination braced himself to bear up and to keep a tight rein on his feelings for five hours, and it had seemed to him he could do this. But when he came back from the doctor’s and saw her sufferings again, he fell to repeating more and more frequently: “Lord, have mercy on us, and succor us!” He sighed, and flung his head up, and began to feel afraid he could not bear it, that he would burst into tears or run away. Such agony it was to him. And only one hour had passed.
С той минуты как он проснулся и понял, в чем дело, Левин приготовился на то, чтобы, не размышляя, не предусматривая ничего, заперев все мысли и чувства, твердо, не расстраивая жену, а, напротив, успокаивая и поддерживая ее храбрость, перенести то, что предстоит ему. Не позволяя себе даже думать о том, что будет, чем это кончится, судя по расспросам о том, сколько это обыкновенно продолжается, Левин в воображении своем приготовился терпеть и держать свое сердце в руках часов пять, и ему это казалось возможно. Но когда он вернулся от доктора и увидал опять ее страдания, он чаще и чаще стал повторять: «Господи, прости, помоги», вздыхать и поднимать голову кверху: и почувствовал страх, что не выдержит этого, расплачется или убежит. Так мучительно ему было. А прошел только час.
But after that hour there passed another hour, two hours, three, the full five hours he had fixed as the furthest limit of his sufferings, and the position was still unchanged; and he was still bearing it because there was nothing to be done but bear it; every instant feeling that he had reached the utmost limits of his endurance, and that his heart would break with sympathy and pain.
Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же; и он всё терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания.
But still the minutes passed by and the hours, and still hours more, and his misery and horror grew and were more and more intense.
Но проходили еще минуты, часы и еще часы, и чувства его страдания и ужаса росли и напрягались еще более.
All the ordinary conditions of life, without which one can form no conception of anything, had ceased to exist for Levin. He lost all sense of time. Minutes—those minutes when she sent for him and he held her moist hand, that would squeeze his hand with extraordinary violence and then push it away—seemed to him hours, and hours seemed to him minutes. He was surprised when Lizaveta Petrovna asked him to light a candle behind a screen, and he found that it was five o’clock in the afternoon. If he had been told it was only ten o’clock in the morning, he would not have been more surprised. Where he was all this time, he knew as little as the time of anything. He saw her swollen face, sometimes bewildered and in agony, sometimes smiling and trying to reassure him. He saw the old princess too, flushed and overwrought, with her gray curls in disorder, forcing herself to gulp down her tears, biting her lips; he saw Dolly too and the doctor, smoking fat cigarettes, and Lizaveta Petrovna with a firm, resolute, reassuring face, and the old prince walking up and down the hall with a frowning face. But why they came in and went out, where they were, he did not know. The princess was with the doctor in the bedroom, then in the study, where a table set for dinner suddenly appeared; then she was not there, but Dolly was. Then Levin remembered he had been sent somewhere. Once he had been sent to move a table and sofa. He had done this eagerly, thinking it had to be done for her sake, and only later on he found it was his own bed he had been getting ready. Then he had been sent to the study to ask the doctor something. The doctor had answered and then had said something about the irregularities in the municipal council. Then he had been sent to the bedroom to help the old princess to move the holy picture in its silver and gold setting, and with the princess’s old waiting maid he had clambered on a shelf to reach it and had broken the little lamp, and the old servant had tried to reassure him about the lamp and about his wife, and he carried the holy picture and set it at Kitty’s head, carefully tucking it in behind the pillow. But where, when, and why all this had happened, he could not tell. He did not understand why the old princess took his hand, and looking compassionately at him, begged him not to worry himself, and Dolly persuaded him to eat something and led him out of the room, and even the doctor looked seriously and with commiseration at him and offered him a drop of something.
Все те обыкновенные условия жизни, без которых нельзя себе ничего представить, не существовали более для Левина. Он потерял сознание времени. То минуты, — те минуты, когда она призывала его к себе, и он держал ее за потную, то сжимающую с необыкновенною силою, то отталкивающую его руку, — казались ему часами, то часы казались ему минутами. Он был удивлен, когда Лизавета Петровна попросила его зажечь свечу за ширмами и он узнал, что было уже 5 часов вечера. Если б ему сказали, что теперь только 10 часов утра, он так же мало был бы удивлен. Где он был в это время, он так же мало знал, как и то, когда что было. Он видел ее воспаленное, то недоумевающее и страдающее, то улыбающееся и успокаивающее его лицо. Он видел и княгиню, красную, напряженную, с распустившимися буклями седых волос и в слезах, которые она усиленно глотала, кусая губы, видел и Долли, и доктора, курившего толстые папиросы, и Лизавету Петровну, с твердым, решительным и успокаивающим лицом, и старого князя, гуляющего по зале с нахмуренным лицом. Но как они приходили и выходили, где они были, он не знал. Княгиня была то с доктором в спальне, то в кабинете, где очутился накрытый стол; то не она была, а была Долли. Потом Левин помнил, что его посылали куда-то. Раз его послали перенести стол и диван. Он с усердием сделал это, думая, что это для нее нужно, и потом только узнал, что это он для себя готовил ночлег. Потом его посылали к доктору в кабинет спрашивать что-то. Доктор ответил и потом заговорил о беспорядках в думе. Потом посылали его в спальню к княгине принесть образ в серебряной, золоченой ризе, и он со старою горничной княгини лазил на шкапчик доставать и разбил лампадку, и горничная княгини успокоивала его о жене и о лампадке, и он принес образ и поставил в головах Кити, старательно засунув его за подушки. Но где, когда и зачем это все было, он не знал. Он не понимал тоже, почему княгиня брала его за руку и, жалостно глядя на него, просила успокоиться, и Долли уговаривала его поесть и уводила из комнаты, и даже доктор серьезно и с соболезнованием смотрел на него и предлагал капель.
All he knew and felt was that what was happening was what had happened nearly a year before in the hotel of the country town at the deathbed of his brother Nikolay. But that had been grief—this was joy. Yet that grief and this joy were alike outside all the ordinary conditions of life; they were loop-holes, as it were, in that ordinary life through which there came glimpses of something sublime. And in the contemplation of this sublime something the soul was exalted to inconceivable heights of which it had before had no conception, while reason lagged behind, unable to keep up with it.
Он знал и чувствовал только, что то, что совершалось, было подобно тому, что совершалось год тому назад в гостинице губернского города на одре смерти брата Николая. Но то было горе, — это была радость. Но и то горе и эта радость одинаково были вне всех обычных условий жизни, были в этой обычной жизни как будто отверстия, сквозь которые показывалось что-то высшее. И одинаково тяжело, мучительно наступало совершающееся, и одинаково непостижимо при созерцании этого высшего поднималась душа на такую высоту, которой она никогда и не понимала прежде и куда рассудок уже не поспевал за нею.
“Lord, have mercy on us, and succor us!” he repeated to himself incessantly, feeling, in spite of his long and, as it seemed, complete alienation from religion, that he turned to God just as trustfully and simply as he had in his childhood and first youth.
«Господи, прости и помоги», не переставая твердил он себе, несмотря на столь долгое и казавшееся полным отчуждение, чувствуя, что он обращается к Богу точно так же доверчиво и просто, как и во времена детства и первой молодости.
All this time he had two distinct spiritual conditions. One was away from her, with the doctor, who kept smoking one fat cigarette after another and extinguishing them on the edge of a full ashtray, with Dolly, and with the old prince, where there was talk about dinner, about politics, about Marya Petrovna’s illness, and where Levin suddenly forgot for a minute what was happening, and felt as though he had waked up from sleep; the other was in her presence, at her pillow, where his heart seemed breaking and still did not break from sympathetic suffering, and he prayed to God without ceasing. And every time he was brought back from a moment of oblivion by a scream reaching him from the bedroom, he fell into the same strange terror that had come upon him the first minute. Every time he heard a shriek, he jumped up, ran to justify himself, remembered on the way that he was not to blame, and he longed to defend her, to help her. But as he looked at her, he saw again that help was impossible, and he was filled with terror and prayed: “Lord, have mercy on us, and help us!” And as time went on, both these conditions became more intense; the calmer he became away from her, completely forgetting her, the more agonizing became both her sufferings and his feeling of helplessness before them. He jumped up, would have liked to run away, but ran to her.
Всё это время у него были два раздельные настроения. Одно — вне ее присутствия, с доктором, курившим одну толстую папироску за другою и тушившим их о край полной пепельницы, с Долли и с князем, где шла речь об обеде, о политике, о болезни Марьи Петровны и где Левин вдруг на минуту совершенно забывал, что происходило, и чувствовал себя точно проснувшимся, и другое настроение — в ее присутствии, у ее изголовья, где сердце хотело разорваться и всё не разрывалось от сострадания, и он не переставая молился Богу. И каждый раз, когда из минуты забвения его выводил долетавший из спальни крик, он подпадал под то же самое странное заблуждение, которое в первую минуту нашло на него; каждый раз, услыхав крик, он вскакивал, бежал оправдываться, вспоминал дорогой, что он не виноват, и ему хотелось защитить, помочь. Но, глядя на нее, он опять видел, что помочь нельзя, и приходил в ужас и говорил: «Господи, прости и помоги». И чем дальше шло время, тем сильнее становились оба настроения: тем спокойнее, совершенно забывая ее, он становился вне ее присутствия, и тем мучительнее становились и самые ее страдания и чувство беспомощности пред ними. Он вскакивал, желал убежать куда-нибудь, а бежал к ней.
Sometimes, when again and again she called upon him, he blamed her; but seeing her patient, smiling face, and hearing the words, “I am worrying you,” he threw the blame on God; but thinking of God, at once he fell to beseeching God to forgive him and have mercy.
Иногда, когда опять и опять она призывала его, он обвинял ее. Но, увидав ее покорное, улыбающееся лицо и услыхав слова: «Я измучала тебя», он обвинял Бога, но, вспомнив о и Боге, он тотчас просил простить и помиловать.