---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 205 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 205. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 205. Part Seven · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/205/#p-N

[¶0] At ten o’clock the old prince, Sergey Ivanovitch, and Stepan Arkadyevitch were sitting at Levin’s. Having inquired after Kitty, they had dropped into conversation upon other subjects. Levin heard them, and unconsciously, as they talked, going over the past, over what had been up to that morning, he thought of himself as he had been yesterday till that point. It was as though a hundred years had passed since then. He felt himself exalted to unattainable heights, from which he studiously lowered himself so as not to wound the people he was talking to. He talked, and was all the time thinking of his wife, of her condition now, of his son, in whose existence he tried to school himself into believing. The whole world of woman, which had taken for him since his marriage a new value he had never suspected before, was now so exalted that he could not take it in in his imagination. He heard them talk of yesterday’s dinner at the club, and thought: “What is happening with her now? Is she asleep? How is she? What is she thinking of? Is he crying, my son Dmitri?” And in the middle of the conversation, in the middle of a sentence, he jumped up and went out of the room.

> Russian: В десятом часу старый князь, Сергей Иванович и Степан Аркадьич сидели у Левина и, поговорив о родильнице, разговаривали и о посторонних предметах. Левин слушал их и, невольно при этих разговорах вспоминая прошедшее, то, что было до нынешнего утра, вспоминал и себя, каким он был вчера до этого. Точно сто лет прошло с тех пор. Он чувствовал себя на какой-то недосягаемой высоте, с которой он старательно спускался, чтобы не обидеть тех, с кем говорил. Он говорил и не переставая думал о жене, о подробностях ее теперешнего состояния и о сыне, к мысли о существовании которого он старался приучить себя. Весь мир женский, получивший для него новое, неизвестное ему значение после того, как он женился, теперь в его понятиях поднялся так высоко, что он не мог воображением обнять его. Он слушал разговор о вчерашнем обеде в клубе и думал: «Что теперь делается с ней, заснула ли? Как ей? Что она думает? Кричит ли сын Дмитрий?» И в средине разговора, в средине фразы он вскочил и пошел из комнаты.

[¶1] “Send me word if I can see her,” said the prince.

> Russian: — Пришли мне сказать, можно ли к ней, — сказал князь.

[¶2] “Very well, in a minute,” answered Levin, and without stopping, he went to her room.

> Russian: — Хорошо, сейчас, — отвечал Левин и не останавливаясь пошел к ней.

[¶3] She was not asleep, she was talking gently with her mother, making plans about the christening.

> Russian: Она не спала, а тихо разговаривала с матерью, делая планы о будущих крестинах.

[¶4] Carefully set to rights, with hair well-brushed, in a smart little cap with some blue in it, her arms out on the quilt, she was lying on her back. Meeting his eyes, her eyes drew him to her. Her face, bright before, brightened still more as he drew near her. There was the same change in it from earthly to unearthly that is seen in the face of the dead. But then it means farewell, here it meant welcome. Again a rush of emotion, such as he had felt at the moment of the child’s birth, flooded his heart. She took his hand and asked him if he had slept. He could not answer, and turned away, struggling with his weakness.

> Russian: Убранная, причесанная, в нарядном чепчике с чем-то голубым, выпростав руки на одеяло, она лежала на спине и, встретив его взглядом, взглядом притягивала к себе. Взгляд ее, и так светлый, еще более светлел, по мере того как он приближался к ней. На ее лице была та самая перемена от земного к неземному, которая бывает на лице покойников; но там прощание, здесь встреча. Опять волнение, подобное тому, какое он испытал в минуту родов, подступило ему к сердцу. Она взяла его руку и спросила, спал ли он. Он не мог отвечать и отворачивался, убедясь в своей слабости.

[¶5] “I have had a nap, Kostya!” she said to him; “and I am so comfortable now.”

> Russian: — А я забылась, Костя! — сказала она ему. — И мне так хорошо теперь.

[¶6] She looked at him, but suddenly her expression changed.

> Russian: Она смотрела на него, но вдруг выражение ее изменилось.

[¶7] “Give him to me,” she said, hearing the baby’s cry. “Give him to me, Lizaveta Petrovna, and he shall look at him.”

> Russian: — Дайте мне его, — сказала она, услыхав писк ребенка. — Дайте, Лизавета Петровна, и он посмотрит.

[¶8] “To be sure, his papa shall look at him,” said Lizaveta Petrovna, getting up and bringing something red, and queer, and wriggling. “Wait a minute, we’ll make him tidy first,” and Lizaveta Petrovna laid the red wobbling thing on the bed, began untrussing and trussing up the baby, lifting it up and turning it over with one finger and powdering it with something.

> Russian: — Ну вот, пускай папа посмотрит, — сказала Лизавета Петровна, поднимая и поднося что-то красное, странное и колеблющееся. — Постойте, мы прежде уберемся, — и Лизавета Петровна положила это колеблющееся и красное на кровать, стала развертывать и завертывать ребенка, одним пальцем поднимая и переворачивая его и чем-то посыпая.

[¶9] Levin, looking at the tiny, pitiful creature, made strenuous efforts to discover in his heart some traces of fatherly feeling for it. He felt nothing towards it but disgust. But when it was undressed and he caught a glimpse of wee, wee, little hands, little feet, saffron-colored, with little toes, too, and positively with a little big toe different from the rest, and when he saw Lizaveta Petrovna closing the wide-open little hands, as though they were soft springs, and putting them into linen garments, such pity for the little creature came upon him, and such terror that she would hurt it, that he held her hand back.

> Russian: Левин, глядя на это крошечное жалкое существо, делал тщетные усилия, чтобы найти в своей душе какие-нибудь признаки к нему отеческого чувства. Он чувствовал к нему только гадливость. Но когда его обнажили и мелькнули тоненькие-тоненькие ручки, ножки, шафранные, тоже с пальчиками, и даже с большим пальцем, отличающимся от других, и когда он увидал, как, точно мягкие пружинки, Лизавета Петровна прижимала эти таращившиеся ручки, заключая их в полотняные одежды, на него нашла такая жалость к этому существу и такой страх, что она повредит ему, что он удержал ее за руку.

[¶10] Lizaveta Petrovna laughed.

> Russian: Лизавета Петровна засмеялась.

[¶11] “Don’t be frightened, don’t be frightened!”

> Russian: — Не бойтесь, не бойтесь!

[¶12] When the baby had been put to rights and transformed into a firm doll, Lizaveta Petrovna dandled it as though proud of her handiwork, and stood a little away so that Levin might see his son in all his glory.

> Russian: Когда ребенок был убран и превращен в твердую куколку, Лизавета Петровна перекачнула его, как бы гордясь своею работой, и отстранилась, чтобы Левин мог видеть сына во всей его красоте.

[¶13] Kitty looked sideways in the same direction, never taking her eyes off the baby. “Give him to me! give him to me!” she said, and even made as though she would sit up.

> Russian: Кити, не спуская глаз, косясь, смотрела туда же. — Дайте, дайте! — сказала она и даже поднялась было.

[¶14] “What are you thinking of, Katerina Alexandrovna, you mustn’t move like that! Wait a minute. I’ll give him to you. Here we’re showing papa what a fine fellow we are!”

> Russian: — Что вы, Катерина Александровна, это нельзя такие движения! Погодите, я подам. Вот мы папаше покажемся, какие мы молодцы!

[¶15] And Lizaveta Petrovna, with one hand supporting the wobbling head, lifted up on the other arm the strange, limp, red creature, whose head was lost in its swaddling clothes. But it had a nose, too, and slanting eyes and smacking lips.

> Russian: И Лизавета Петровна подняла к Левину на одной руке (другая только пальцами подпирала качающийся затылок) это странное, качающееся и прячущее свою голову за края пеленки красное существо. Но были тоже нос, косившие глаза и чмокающие губы.

[¶16] “A splendid baby!” said Lizaveta Petrovna.

> Russian: — Прекрасный ребенок! — сказала Лизавета Петровна.

[¶17] Levin sighed with mortification. This splendid baby excited in him no feeling but disgust and compassion. It was not at all the feeling he had looked forward to.

> Russian: Левин с огорчением вздохнул. Этот прекрасный ребенок внушал ему только чувство гадливости и жалости. Это было совсем не то чувство, которого он ожидал.

[¶18] He turned away while Lizaveta Petrovna put the baby to the unaccustomed breast.

> Russian: Он отвернулся, пока Лизавета Петровна устраивала его к непривычной груди.

[¶19] Suddenly laughter made him look round. The baby had taken the breast.

> Russian: Вдруг смех заставил его поднять голову. Это Кити засмеялась. Ребенок взялся за грудь.

[¶20] “Come, that’s enough, that’s enough!” said Lizaveta Petrovna, but Kitty would not let the baby go. He fell asleep in her arms.

> Russian: — Ну, довольно, довольно! — говорила Лизавета Петровна, но Кити не отпускала его. Он заснул на ее руках.

[¶21] “Look, now,” said Kitty, turning the baby so that he could see it. The aged-looking little face suddenly puckered up still more and the baby sneezed.

> Russian: — Посмотри теперь, — сказала Кити, поворачивая к нему ребенка так, чтобы он мог видеть его. Личико старческое вдруг еще более сморщилось, и ребенок чихнул.

[¶22] Smiling, hardly able to restrain his tears, Levin kissed his wife and went out of the dark room. What he felt towards this little creature was utterly unlike what he had expected. There was nothing cheerful and joyous in the feeling; on the contrary, it was a new torture of apprehension. It was the consciousness of a new sphere of liability to pain. And this sense was so painful at first, the apprehension lest this helpless creature should suffer was so intense, that it prevented him from noticing the strange thrill of senseless joy and even pride that he had felt when the baby sneezed.

> Russian: Улыбаясь и едва удерживая слезы умиления, Левин поцеловал жену и вышел из темной комнаты. Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве; напротив, это был новый мучительный страх. Это было сознание новой области уязвимости. И это сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и не заметно было странное чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.