Stepan Arkadyevitch’s affairs were in a very bad way.
Дела Степана Аркадьича находились в дурном положении.
The money for two-thirds of the forest had all been spent already, and he had borrowed from the merchant in advance at ten per cent discount, almost all the remaining third. The merchant would not give more, especially as Darya Alexandrovna, for the first time that winter insisting on her right to her own property, had refused to sign the receipt for the payment of the last third of the forest. All his salary went on household expenses and in payment of petty debts that could not be put off. There was positively no money.
Деньги за две трети леса были уже прожиты, и, за вычетом десяти процентов, он забрал у купца почти все вперед за последнюю треть. Купец больше не давал денег, тем более что в эту зиму Дарья Александровна, в первый раз прямо заявив права на свое состояние, отказалась расписаться на контракте в получении денег за последнюю треть леса. Всё жалование уходило на домашние расходы и на уплату мелких непереводившихся долгов. Денег совсем не было.
This was unpleasant and awkward, and in Stepan Arkadyevitch’s opinion things could not go on like this. The explanation of the position was, in his view, to be found in the fact that his salary was too small. The post he filled had been unmistakably very good five years ago, but it was so no longer. Petrov, the bank director, had twelve thousand; Sventitsky, a company director, had seventeen thousand; Mitin, who had founded a bank, received fifty thousand. “Clearly I’ve been napping, and they’ve overlooked me,” Stepan Arkadyevitch thought about himself. And he began keeping his eyes and ears open, and towards the end of the winter he had discovered a very good berth and had formed a plan of attack upon it, at first from Moscow through aunts, uncles, and friends, and then, when the matter was well advanced, in the spring, he went himself to Petersburg. It was one of those snug, lucrative berths of which there are so many more nowadays than there used to be, with incomes ranging from one thousand to fifty thousand roubles. It was the post of secretary of the committee of the amalgamated agency of the southern railways, and of certain banking companies. This position, like all such appointments, called for such immense energy and such varied qualifications, that it was difficult for them to be found united in any one man. And since a man combining all the qualifications was not to be found, it was at least better that the post be filled by an honest than by a dishonest man. And Stepan Arkadyevitch was not merely an honest man—unemphatically—in the common acceptation of the words, he was an honest man—emphatically—in that special sense which the word has in Moscow, when they talk of an “honest” politician, an “honest” writer, an “honest” newspaper, an “honest” institution, an “honest” tendency, meaning not simply that the man or the institution is not dishonest, but that they are capable on occasion of taking a line of their own in opposition to the authorities. Stepan Arkadyevitch moved in those circles in Moscow in which that expression had come into use, was regarded there as an honest man, and so had more right to this appointment than others.
Это было неприятно, неловко и не должно было так продолжаться, по мнению Степана Аркадьича. Причина этого, по его понятию, состояла в том, что он получал слишком мало жалованья. Место, которое он занимал, было, очевидно очень хорошо пять лет тому назад, но теперь уж было не то. Петров, директором банка, получал 12 000; Свентицкий — членом Общества — получал 17 000; Митин, основав банк, получил 50 000. «Очевидно, я заснул, и меня забыли», думал про себя Степан Аркадьич. И он стал прислушиваться, приглядываться и к концу зимы высмотрел место очень хорошее и повел на него атаку, сначала из Москвы, через теток, дядей, приятелей, а потом, когда дело созрело, весной сам поехал в Петербург. Это было одно из тех мест, которых теперь, всех размеров, от 1000 до 50 000 в год жалованья, стало больше, чем прежде было теплых взяточных мест; это было место члена от комиссии соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно- железных дорог и банковых учреждений. Место это, как и все такие места, требовало таких огромных знаний и деятельности, которые трудно было соединить в одном человеке. А так как человека, соединяющего эти качества, не было, то всё-таки лучше было, чтобы место это занимал честный, чем нечестный человек. А Степан Аркадьич был не только человек честный (без ударения), но он был чèстный человек (с ударением), с тем особенным значением, которое в Москве имеет это слово, когда говорят: чèстный деятель, чèстный писатель, чèстный журнал, чèстное учреждение, чèстное направление, и которое означает не только то, что человек или учреждение не бесчестны, но и то, что они способны при случае подпустить шпильку правительству. Степан Аркадьич вращался в Москве в тех кругах, где введено было это слово, считался там чеèтным человеком и потому имел более, чем другие, прав на это место.
The appointment yielded an income of from seven to ten thousand a year, and Oblonsky could fill it without giving up his government position. It was in the hands of two ministers, one lady, and two Jews, and all these people, though the way had been paved already with them, Stepan Arkadyevitch had to see in Petersburg. Besides this business, Stepan Arkadyevitch had promised his sister Anna to obtain from Karenin a definite answer on the question of divorce. And begging fifty roubles from Dolly, he set off for Petersburg.
Место это давало от семи до десяти тысяч в год, и Облонский мог занимать его, не оставляя своего казенного места. Оно зависело от двух министерств, от одной дамы и от двух Евреев, и всех этих людей, хотя они были уже подготовлены, Степану Аркадьичу нужно было видеть в Петербурге. Кроме того, Степан Аркадьич обещал сестре Анне добиться от Каренина решительного ответа о разводе. И, выпросив у Долли пятьдесят рублей, он уехал в Петербург.
Stepan Arkadyevitch sat in Karenin’s study listening to his report on the causes of the unsatisfactory position of Russian finance, and only waiting for the moment when he would finish to speak about his own business or about Anna.
Сидя в кабинете Каренина и слушая его проект о причинах дурного состояния русских финансов, Степан Аркадьич выжидал только минуты, когда тот кончит, чтобы заговорить о своем деле и об Анне.
“Yes, that’s very true,” he said, when Alexey Alexandrovitch took off the pince-nez, without which he could not read now, and looked inquiringly at his former brother-in-law, “that’s very true in particular cases, but still the principle of our day is freedom.”
— Да, это очень верно, — сказал он, когда Алексей Александрович, сняв pince-nez, без которого он не мог читать теперь, вопросительно посмотрел на бывшего шурина, — это очень верно в подробностях, но всё-таки принцип нашего времени — свобода.
“Yes, but I lay down another principle, embracing the principle of freedom,” said Alexey Alexandrovitch, with emphasis on the word “embracing,” and he put on his pince-nez again, so as to read the passage in which this statement was made. And turning over the beautifully written, wide-margined manuscript, Alexey Alexandrovitch read aloud over again the conclusive passage.
— Да, но я выставляю другой принцип, обнимающий принцип свободы, — сказал Алексей Александрович, ударяя на слове «обнимающий» и надевая опять pince-nez, чтобы вновь прочесть слушателю то место, где это самое было сказано. И, перебрав красиво написанную с огромными полями рукопись, Алексей Александрович вновь прочел убедительное место.
“I don’t advocate protection for the sake of private interests, but for the public weal, and for the lower and upper classes equally,” he said, looking over his pince-nez at Oblonsky. “But they cannot grasp that, they are taken up now with personal interests, and carried away by phrases.”
— Я не хочу протекционной системы не для выгоды частных лиц, но для общего блага — и для низших и для высших классов одинаково, — говорил он, поверх pince-nez глядя на Облонского. — Но они не могут понять этого, они заняты только личными интересами и увлекаются фразами.
Stepan Arkadyevitch knew that when Karenin began to talk of what they were doing and thinking, the persons who would not accept his report and were the cause of everything wrong in Russia, that it was coming near the end. And so now he eagerly abandoned the principle of free-trade, and fully agreed. Alexey Alexandrovitch paused, thoughtfully turning over the pages of his manuscript.
Степан Аркадьич знал, что когда Каренин начинал говорить о том, что делают и думают они, те самые, которые не хотели принимать его проектов и были причиной всего зла в России, что тогда уже близко было к концу; и потому охотно отказался теперь от принципа свободы и вполне согласился. Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.
“Oh, by the way,” said Stepan Arkadyevitch, “I wanted to ask you, some time when you see Pomorsky, to drop him a hint that I should be very glad to get that new appointment of secretary of the committee of the amalgamated agency of the southern railways and banking companies.” Stepan Arkadyevitch was familiar by now with the title of the post he coveted, and he brought it out rapidly without mistake.
— Ах, кстати, — сказал Степан Аркадьич, — я тебя хотел попросить при случае, когда ты увидишься с Поморским, сказать ему словечко о том, что я бы очень желал занять открывающееся место члена комиссии от соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог. Степану Аркадьичу название этого места, столь близкого его сердцу, уже было привычно, и он, не ошибаясь, быстро выговаривал его.
Alexey Alexandrovitch questioned him as to the duties of this new committee, and pondered. He was considering whether the new committee would not be acting in some way contrary to the views he had been advocating. But as the influence of the new committee was of a very complex nature, and his views were of very wide application, he could not decide this straight off, and taking off his pince-nez, he said:
Алексей Александрович расспросил, в чем состояла деятельность этой новой комиссии, и задумался. Он соображал, нет ли в деятельности этой комиссии чего-нибудь противоположного его проектам. Но, так как деятельность этого нового учреждения была очень сложна и проекты его обнимали очень большую область, он не мог сразу сообразить этого и, снимая pince-nez, сказал:
“Of course, I can mention it to him; but what is your reason precisely for wishing to obtain the appointment?”
— Без сомнения, я могу сказать ему; но для чего ты собственно желаешь занять это место?
“It’s a good salary, rising to nine thousand, and my means....”
— Жалованье хорошее, до девяти тысяч, а мои средства...
“Nine thousand!” repeated Alexey Alexandrovitch, and he frowned. The high figure of the salary made him reflect that on that side Stepan Arkadyevitch’s proposed position ran counter to the main tendency of his own projects of reform, which always leaned towards economy.
— Девять тысяч, — повторил Алексей Александрович и нахмурился. Высокая цифра этого жалованья напомнила ему, что с этой стороны предполагаемая деятельность Степана Аркадьича была противна главному смыслу его проектов, всегда клонившихся к экономии.
“I consider, and I have embodied my views in a note on the subject, that in our day these immense salaries are evidence of the unsound economic assiette of our finances.”
— Я нахожу, и написал об этом записку, что в наше время эти огромные жалованья суть признаки ложной экономической assiette нашего управления.
“But what’s to be done?” said Stepan Arkadyevitch. “Suppose a bank director gets ten thousand—well, he’s worth it; or an engineer gets twenty thousand—after all, it’s a growing thing, you know!”
— Да как же ты хочешь? — сказал Степан Аркадьич. — Ну, положим, директор банка получает десять тысяч, — ведь он стоит этого. Или инженер получает двадцать тысяч. Живое дело, как хочешь!
“I assume that a salary is the price paid for a commodity, and it ought to conform with the law of supply and demand. If the salary is fixed without any regard for that law, as, for instance, when I see two engineers leaving college together, both equally well trained and efficient, and one getting forty thousand while the other is satisfied with two; or when I see lawyers and hussars, having no special qualifications, appointed directors of banking companies with immense salaries, I conclude that the salary is not fixed in accordance with the law of supply and demand, but simply through personal interest. And this is an abuse of great gravity in itself, and one that reacts injuriously on the government service. I consider....”
— Я полагаю, что жалованье есть плата за товар, и оно должно подлежать закону требованья и предложенья. Если же назначение жалованья отступает от этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок тысяч, а другой довольствуется двумя тысячами; или что в директоры банков общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию. И тут есть злоупотребление, важное само по себе и вредно отзывающееся на государственной службе. Я полагаю...
Stepan Arkadyevitch made haste to interrupt his brother-in-law.
Степан Аркадьич поспешил перебить зятя.
“Yes; but you must agree that it’s a new institution of undoubted utility that’s being started. After all, you know, it’s a growing thing! What they lay particular stress on is the thing being carried on honestly,” said Stepan Arkadyevitch with emphasis.
— Да, но ты согласись, что открывается новое, несомненно полезное учреждение. Как хочешь, живое дело! Дорожат в особенности тем, чтобы дело ведено было честно, — сказал Степан Аркадьич с ударением.
But the Moscow significance of the word “honest” was lost on Alexey Alexandrovitch.
Но московское значение честного было непонятно для Алексея Александровича.
“Honesty is only a negative qualification,” he said.
— Честность есть только отрицательное свойство, — сказал он.
“Well, you’ll do me a great service, anyway,” said Stepan Arkadyevitch, “by putting in a word to Pomorsky—just in the way of conversation....”
— Но ты мне сделаешь большое одолжение всё-таки, — сказал Степан Аркадьич, — замолвив словечко Поморскому. Так, между разговором...
“But I fancy it’s more in Volgarinov’s hands,” said Alexey Alexandrovitch.
— Да ведь это больше от Болгаринова зависит, кажется, — сказал Алексей Александрович.
“Volgarinov has fully assented, as far as he’s concerned,” said Stepan Arkadyevitch, turning red. Stepan Arkadyevitch reddened at the mention of that name, because he had been that morning at the Jew Volgarinov’s, and the visit had left an unpleasant recollection. Stepan Arkadyevitch believed most positively that the committee in which he was trying to get an appointment was a new, genuine, and honest public body, but that morning when Volgarinov had—intentionally, beyond a doubt—kept him two hours waiting with other petitioners in his waiting room, he had suddenly felt uneasy.
— Болгаринов с своей стороны совершенно согласен, — сказал Степан Аркадьич краснея. Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он в этот же день утром был у Еврея Болгаринова, и визит этот оставил в нем неприятное воспоминание. Степан Аркадьич твердо знал, что дело, которому он хотел служить, было новое, живое и честное дело; но нынче утром, когда Болгаринов, очевидно, нарочно заставил его два часа дожидаться с другими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко.
Whether he was uncomfortable that he, a descendant of Rurik, Prince Oblonsky, had been kept for two hours waiting to see a Jew, or that for the first time in his life he was not following the example of his ancestors in serving the government, but was turning off into a new career, anyway he was very uncomfortable. During those two hours in Volgarinov’s waiting room Stepan Arkadyevitch, stepping jauntily about the room, pulling his whiskers, entering into conversation with the other petitioners, and inventing an epigram on his position, assiduously concealed from others, and even from himself, the feeling he was experiencing.
То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у Жида, или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству, а выступал на новое поприще, но ему было очень неловко. В эти два часа ожидания у Болгаринова Степан Аркадьич, бойко прохаживаясь по приемной, расправляя бакенбарды, вступая в разговор с другими просителями и придумывая каламбур, который он скажет о том, как он у Жида дожидался, старательно скрывал от других и даже от себя испытываемое чувство.
But all the time he was uncomfortable and angry, he could not have said why—whether because he could not get his epigram just right, or from some other reason. When at last Volgarinov had received him with exaggerated politeness and unmistakable triumph at his humiliation, and had all but refused the favor asked of him, Stepan Arkadyevitch had made haste to forget it all as soon as possible. And now, at the mere recollection, he blushed.
Но ему во всё это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: «было дело до Жида, и я дожида-лся», или от чего-нибудь другого. Когда же наконец Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. И, теперь только вспомнив, покраснел.