--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 207 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 207. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 207. Part Seven · Chapter XVIII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/207/#p-N [¶0] “Now there is something I want to talk about, and you know what it is. About Anna,” Stepan Arkadyevitch said, pausing for a brief space, and shaking off the unpleasant impression. > Russian: — Теперь у меня еще дело, и ты знаешь какое. Об Анне — сказал, помолчав немного и стряхнув с себя это неприятное впечатление, Степан Аркадьич. [¶1] As soon as Oblonsky uttered Anna’s name, the face of Alexey Alexandrovitch was completely transformed; all the life was gone out of it, and it looked weary and dead. > Russian: Как только Облонский произнес имя Анны, лицо Алексея Александровича совершенно изменилось: вместо прежнего оживления оно выразило усталость и мертвенность. [¶2] “What is it exactly that you want from me?” he said, moving in his chair and snapping his pince-nez. > Russian: — Что собственно вы хотите от меня? — повертываясь на кресле и защелкивая свой pince-nez, сказал он. [¶3] “A definite settlement, Alexey Alexandrovitch, some settlement of the position. I’m appealing to you” (“not as an injured husband,” Stepan Arkadyevitch was going to say, but afraid of wrecking his negotiation by this, he changed the words) “not as a statesman” (which did not sound _à propos_), “but simply as a man, and a good-hearted man and a Christian. You must have pity on her,” he said. > Russian: — Решения, какого-нибудь решения, Алексей Александрович. Я обращаюсь к тебе теперь («не как к оскорбленному мужу», хотел сказать Степан Аркадьич, но, побоявшись испортить этим дело, заменил это словами:) не как к государственному человеку (чтò вышло не кстати), а просто как к человеку, и доброму человеку и христианину. Ты должен пожалеть ее, — сказал он. [¶4] “That is, in what way precisely?” Karenin said softly. > Russian: — То есть в чем же собственно? — тихо сказал Каренин. [¶5] “Yes, pity on her. If you had seen her as I have!—I have been spending all the winter with her—you would have pity on her. Her position is awful, simply awful!” > Russian: — Да, пожалеть ее. Если бы ты ее видел, как я, — я провел всю зиму с нею, — ты бы сжалился над нею. Положение ее ужасно, именно ужасно. [¶6] “I had imagined,” answered Alexey Alexandrovitch in a higher, almost shrill voice, “that Anna Arkadyevna had everything she had desired for herself.” > Russian: — Мне казалось, — отвечал Алексей Александрович более тонким, почти визгливым голосом, — что Анна Аркадьевна имеет всё то, чего она сама хотела. [¶7] “Oh, Alexey Alexandrovitch, for heaven’s sake, don’t let us indulge in recriminations! What is past is past, and you know what she wants and is waiting for—divorce.” > Russian: — Ах, Алексей Александрович, ради Бога, не будем делать рекриминаций! Что прошло, то прошло, и ты знаешь, чего она желает и ждет, — развода. [¶8] “But I believe Anna Arkadyevna refuses a divorce, if I make it a condition to leave me my son. I replied in that sense, and supposed that the matter was ended. I consider it at an end,” shrieked Alexey Alexandrovitch. > Russian: — Но я полагал, что Анна Аркадьевна отказывается от развода в том случае, если я требую обязательства оставить мне сына. Я так и отвечал и думал, что дело это кончено. И считаю его оконченным, — взвизгнул Алексей Александрович. [¶9] “But, for heaven’s sake, don’t get hot!” said Stepan Arkadyevitch, touching his brother-in-law’s knee. “The matter is not ended. If you will allow me to recapitulate, it was like this: when you parted, you were as magnanimous as could possibly be; you were ready to give her everything—freedom, divorce even. She appreciated that. No, don’t think that. She did appreciate it—to such a degree that at the first moment, feeling how she had wronged you, she did not consider and could not consider everything. She gave up everything. But experience, time, have shown that her position is unbearable, impossible.” > Russian: — Но, ради Бога, не горячись, — сказал Степан Аркадьич, дотрагиваясь до коленки зятя. —Дело не кончено. Если ты позволить мне рекапитюлировать, дело было так: когда вы расстались, ты был велик, как можно быть великодушным: ты отдал ей всё — свободу, развод даже. Она оценила это. Нет, ты не думай. Именно оценила. До такой степени, что в эти первые минуты, чувствуя свою вину пред тобой, она не обдумала и не могла обдумать всего. Она от всего отказалась. Но действительность, время показали, что ее положение мучительно и невозможно. [¶10] “The life of Anna Arkadyevna can have no interest for me,” Alexey Alexandrovitch put in, lifting his eyebrows. > Russian: — Жизнь Анны Аркадьевны не может интересовать меня, — перебил Алексей Александрович, поднимая брови. [¶11] “Allow me to disbelieve that,” Stepan Arkadyevitch replied gently. “Her position is intolerable for her, and of no benefit to anyone whatever. She has deserved it, you will say. She knows that and asks you for nothing; she says plainly that she dare not ask you. But I, all of us, her relatives, all who love her, beg you, entreat you. Why should she suffer? Who is any the better for it?” > Russian: — Позволь мне не верить, — мягко возразил Степан Аркадьич. — Положение ее и мучительно для нее и безо всякой выгоды для кого бы то ни было. Она заслужила его, ты скажешь. Она знает это и не просит тебя; она прямо говорит, что она ничего не смеет просить. Но я, мы все родные, все любящие ее просим, умоляем тебя. За что она мучается? Кому от этого лучше? [¶12] “Excuse me, you seem to put me in the position of the guilty party,” observed Alexey Alexandrovitch. > Russian: — Позвольте, вы, кажется, ставите меня в положение обвиняемого, — проговорил Алексей Александрович. [¶13] “Oh, no, oh, no, not at all! please understand me,” said Stepan Arkadyevitch, touching his hand again, as though feeling sure this physical contact would soften his brother-in-law. “All I say is this: her position is intolerable, and it might be alleviated by you, and you will lose nothing by it. I will arrange it all for you, so that you’ll not notice it. You did promise it, you know.” > Russian: — Да нет, да нет, нисколько, ты пойми меня, — опять дотрогиваясь до его руки, сказал Степан Аркадьич, как будто он был уверен, что это прикосновение смягчает зятя. — Я только говорю одно: ее положение мучительно, и оно может быть облегчено тобой, и ты ничего не потеряешь. Я тебе всё так устрою, что ты не заметишь. Ведь ты обещал. [¶14] “The promise was given before. And I had supposed that the question of my son had settled the matter. Besides, I had hoped that Anna Arkadyevna had enough generosity....” Alexey Alexandrovitch articulated with difficulty, his lips twitching and his face white. > Russian: — Обещание дано было прежде. И я полагал, что вопрос о сыне решал дело. Кроме того, я надеялся, что у Анны Аркадьевны достанет великодушия... — с трудом, трясущимися губами, выговорил побледневший Алексей Александрович. [¶15] “She leaves it all to your generosity. She begs, she implores one thing of you—to extricate her from the impossible position in which she is placed. She does not ask for her son now. Alexey Alexandrovitch, you are a good man. Put yourself in her position for a minute. The question of divorce for her in her position is a question of life and death. If you had not promised it once, she would have reconciled herself to her position, she would have gone on living in the country. But you promised it, and she wrote to you, and moved to Moscow. And here she’s been for six months in Moscow, where every chance meeting cuts her to the heart, every day expecting an answer. Why, it’s like keeping a condemned criminal for six months with the rope round his neck, promising him perhaps death, perhaps mercy. Have pity on her, and I will undertake to arrange everything. _Vos scrupules_....” “I am not talking about that, about that....” Alexey Alexandrovitch interrupted with disgust. “But, perhaps, I promised what I had no right to promise.” > Russian: — Она и предоставляет всё твоему великодушию. Она просит, умоляет об одном — вывести ее из того невозможного положения, в котором она находится. Она уже не просит сына. Алексей Александрович, ты добрый человек. Войди на мгновение в ее положение. Вопрос развода для нее, в ее положении, вопрос жизни и смерти. Если бы ты не обещал прежде, она бы помирилась с своим положением, жила бы в деревне. Но ты обещал, она написала тебе и переехала в Москву. И вот в Москве, где каждая встреча ей нож в сердце, она живет шесть месяцев, с каждым днем ожидая решения. Ведь это всё равно, что приговоренного к смерти держать месяцы с петлей на шее, обещая, может быть, смерть, может быть, помилование. Сжалься над ней, и потом я берусь всё так устроить.... Vos scrupules... — Я не говорю об этом, об этом... — гадливо перебил его Алексей Александрович. — Но, может быть, я обещал то, чего я не имел права обещать. [¶16] “So you go back from your promise?” > Russian: — Так ты отказываешь в том, что обещал? [¶17] “I have never refused to do all that is possible, but I want time to consider how much of what I promised is possible.” > Russian: — Я никогда не отказывал в исполнении возможного, но я желаю иметь время обдумать, насколько обещанное возможно. [¶18] “No, Alexey Alexandrovitch!” cried Oblonsky, jumping up, “I won’t believe that! She’s unhappy as only an unhappy woman can be, and you cannot refuse in such....” > Russian: — Нет, Алексей Александрович! — вскакивая заговорил Облонский, — я не хочу верить этому! Она так несчастна, как только может быть несчастна женщина, и ты не можешь отказать в такой.... [¶19] “As much of what I promised as is possible. _Vous professez d’être libre penseur._ But I as a believer cannot, in a matter of such gravity, act in opposition to the Christian law.” > Russian: — Насколько обещанное возможно. Vous professez d’être un libre penseur. Но я, как человек верующий, не могу в таком важном деле поступить противно христианскому закону. [¶20] “But in Christian societies and among us, as far as I’m aware, divorce is allowed,” said Stepan Arkadyevitch. “Divorce is sanctioned even by our church. And we see....” > Russian: — Но в христианских обществах и у нас, сколько я знаю, развод допущен, — сказал Степан Аркадьич. — Развод допущен и нашею церковью. И мы видим.... [¶21] “It is allowed, but not in the sense....” > Russian: — Допущен, но не в этом смысле. [¶22] “Alexey Alexandrovitch, you are not like yourself,” said Oblonsky, after a brief pause. “Wasn’t it you (and didn’t we all appreciate it in you?) who forgave everything, and moved simply by Christian feeling was ready to make any sacrifice? You said yourself: if a man take thy coat, give him thy cloak also, and now....” > Russian: — Алексей Александрович, я не узнаю тебя, — помолчав, сказал Облонский. — Не ты ли (и мы ли не оценили этого?) всё простил и, движимый именно христианским чувством, готов был всем пожертвовать? Ты сам сказал: отдать кафтан, когда берут рубашку, и теперь... [¶23] “I beg,” said Alexey Alexandrovitch shrilly, getting suddenly onto his feet, his face white and his jaws twitching, “I beg you to drop this ... to drop ... this subject!” > Russian: — Я прошу, — вдруг вставая на ноги, бледный и с трясущеюся челюстью, пискливым голосом заговорил Алексей Александрович, — прошу вас прекратить, прекратить.... этот разговор. [¶24] “Oh, no! Oh, forgive me, forgive me if I have wounded you,” said Stepan Arkadyevitch, holding out his hand with a smile of embarrassment; “but like a messenger I have simply performed the commission given me.” > Russian: — Ах, нет! Ну, прости, прости меня, если я огорчил тебя, — сконфуженно улыбаясь, заговорил Степан Аркадьич, протягивая руку, — но я всё-таки, как посол, только передавал свое поручение. [¶25] Alexey Alexandrovitch gave him his hand, pondered a little, and said: > Russian: Алексей Александрович подал свою руку, задумался и проговорил: [¶26] “I must think it over and seek for guidance. The day after tomorrow I will give you a final answer,” he said, after considering a moment. > Russian: — Я должен обдумать и поискать указаний. Послезавтра я дам вам решительный ответ, — сообразив что-то, сказал он.