Stepan Arkadyevitch was about to go away when Korney came in to announce:
Степан Аркадьич хотел уже уходить, когда Корней пришел доложить:
“Sergey Alexyevitch!”
— Сергей Алексеич!
“Who’s Sergey Alexyevitch?” Stepan Arkadyevitch was beginning, but he remembered immediately.
— Кто это Сергей Алексеич? — начал было Степан Аркадьич, но тотчас же вспомнил.
“Ah, Seryozha!” he said aloud. “Sergey Alexyevitch! I thought it was the director of a department. Anna asked me to see him too,” he thought.
— Ах, Сережа! — сказал он.— «Сергей Алексеич» — я думал, директор департамента. «Анна и просила меня повидать его», вспомнил он.
And he recalled the timid, piteous expression with which Anna had said to him at parting: “Anyway, you will see him. Find out exactly where he is, who is looking after him. And Stiva ... if it were possible! Could it be possible?” Stepan Arkadyevitch knew what was meant by that “if it were possible,”—if it were possible to arrange the divorce so as to let her have her son.... Stepan Arkadyevitch saw now that it was no good to dream of that, but still he was glad to see his nephew.
И он вспомнил то робкое, жалостное выражение, с которым Анна, отпуская его, сказала: «Всё-таки ты увидишь его. Узнай подробно, где он, кто при нем. И Стива... если бы возможно! Ведь возможно?» Степан Аркадьич понял, что означало это: «если бы возможно» — если бы возможно сделать развод так, чтоб отдать ей сына... Теперь Степан Аркадьич видел, что об этом и думать нечего, но всё-таки рад был увидеть племянника.
Alexey Alexandrovitch reminded his brother-in-law that they never spoke to the boy of his mother, and he begged him not to mention a single word about her.
Алексей Александрович напомнил шурину, что сыну никогда не говорят про мать и что он просит его ни слова не упоминать про нее.
“He was very ill after that interview with his mother, which we had not foreseen,” said Alexey Alexandrovitch. “Indeed, we feared for his life. But with rational treatment, and sea-bathing in the summer, he regained his strength, and now, by the doctor’s advice, I have let him go to school. And certainly the companionship of school has had a good effect on him, and he is perfectly well, and making good progress.”
— Он был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели, — сказал Алексей Александрович. — Мы боялись даже за его жизнь. Но разумное лечение и морские купанья летом исправили его здоровье, и теперь я по совету доктора отдал его в школу. Действительно, влияние товарищей оказало на него хорошее действие, и он совершенно здоров и учится хорошо.
“What a fine fellow he’s grown! He’s not Seryozha now, but quite full-fledged Sergey Alexyevitch!” said Stepan Arkadyevitch, smiling, as he looked at the handsome, broad-shouldered lad in blue coat and long trousers, who walked in alertly and confidently. The boy looked healthy and good-humored. He bowed to his uncle as to a stranger, but recognizing him, he blushed and turned hurriedly away from him, as though offended and irritated at something. The boy went up to his father and handed him a note of the marks he had gained in school.
— Экой молодец стал! И то не Сережа, а целый Сергей Алексеич! — улыбаясь сказал Степан Аркадьич, глядя на бойко и развязно вошедшего красивого, широкого мальчика в синей курточке и длинных панталонах. Мальчик имел вид здоровый и веселый. Он поклонился дяде, как чужому, но, узнав его, покраснел и, точно обиженный и рассерженный чем-то, поспешно отвернулся от него. Мальчик подошел к отцу и подал ему записку о баллах, полученных в школе.
“Well, that’s very fair,” said his father, “you can go.”
— Ну, это порядочно, — сказал отец, — можешь итти.
“He’s thinner and taller, and has grown out of being a child into a boy; I like that,” said Stepan Arkadyevitch. “Do you remember me?”
— Он похудел и вырос и перестал быть ребенком, а стал мальчишкой; я это люблю,—сказал Степан Аркадьич.—Да ты помнишь меня?
The boy looked back quickly at his uncle.
Мальчик быстро оглянулся на отца.
“Yes, mon oncle,” he answered, glancing at his father, and again he looked downcast.
— Помню, mon oncle, — отвечал он, взглянув на дядю, и опять потупился.
His uncle called him to him, and took his hand.
Дядя подозвал мальчика и взял его за руку.
“Well, and how are you getting on?” he said, wanting to talk to him, and not knowing what to say.
— Ну что ж, как дела? — сказал он, желая разговориться и не зная, что сказать.
The boy, blushing and making no answer, cautiously drew his hand away. As soon as Stepan Arkadyevitch let go his hand, he glanced doubtfully at his father, and like a bird set free, he darted out of the room.
Мальчик, краснея и не отвечая, осторожно потягивал свою руку из руки дяди. Как только Степан Аркадьич выпустил его руку, он, как птица, выпущенная на волю, вопросительно взглянув на отца, быстрым шагом вышел из комнаты.
A year had passed since the last time Seryozha had seen his mother. Since then he had heard nothing more of her. And in the course of that year he had gone to school, and made friends among his schoolfellows. The dreams and memories of his mother, which had made him ill after seeing her, did not occupy his thoughts now. When they came back to him, he studiously drove them away, regarding them as shameful and girlish, below the dignity of a boy and a schoolboy. He knew that his father and mother were separated by some quarrel, he knew that he had to remain with his father, and he tried to get used to that idea.
Прошел год с тех пор, как Сережа видел в последний раз свою мать. С того времени он никогда не слыхал более про нее. И в этот же год он был отдан в школу и узнал и полюбил товарищей. Те мечты и воспоминания о матери, которые после свидания с нею сделали его больным, теперь уже не занимали его. Когда они приходили, он старательно отгонял их от себя, считая их стыдными и свойственными только девочкам, а не мальчику и товарищу. Он знал, что между отцом и матерью была ссора, разлучившая их, знал, что ему суждено оставаться с отцом, и старался привыкнуть к этой мысли.
He disliked seeing his uncle, so like his mother, for it called up those memories of which he was ashamed. He disliked it all the more as from some words he had caught as he waited at the study door, and still more from the faces of his father and uncle, he guessed that they must have been talking of his mother. And to avoid condemning the father with whom he lived and on whom he was dependent, and, above all, to avoid giving way to sentimentality, which he considered so degrading, Seryozha tried not to look at his uncle who had come to disturb his peace of mind, and not to think of what he recalled to him.
Увидать дядю, похожего на мать, ему было неприятно, потому что это вызвало в нем те самые воспоминания, которые он считал стыдными. Это было ему тем более неприятно, что по некоторым словам, которые он слышал, дожидаясь у двери кабинета, и в особенности по выражению лица отца и дяди он догадывался, что между ними должна была итти речь о матери. И чтобы не осуждать того отца, с которым он жил и от которого зависел и, главное, не предаваться чувствительности, которую он считал столь унизительною, Сережа старался не смотреть на этого дядю, приехавшего нарушать его спокойствие, и не думать про то, что он напоминал.
But when Stepan Arkadyevitch, going out after him, saw him on the stairs, and calling to him, asked him how he spent his playtime at school, Seryozha talked more freely to him away from his father’s presence.
Но когда вышедший вслед за ним Степан Аркадьич, увидав его на лестнице, подозвал к себе и спросил, как он в школе проводит время между классами, Сережа, вне присутствия отца, разговорился с ним.
“We have a railway now,” he said in answer to his uncle’s question. “It’s like this, do you see: two sit on a bench—they’re the passengers; and one stands up straight on the bench. And all are harnessed to it by their arms or by their belts, and they run through all the rooms—the doors are left open beforehand. Well, and it’s pretty hard work being the conductor!”
— У нас теперь идет железная дорога, — сказал он, отвечая на его вопрос. — Это видите ли как: двое садятся на лавку. Это пассажиры. А один становится стоя на лавку же. И все запрягаются. Можно и руками, можно и поясами, и пускаются чрез все залы. Двери уже вперед отворяются. Ну, и тут кондуктором очень трудно быть!
“That’s the one that stands?” Stepan Arkadyevitch inquired, smiling.
— Это который стоя? — спросил Степан Аркадьич улыбаясь.
“Yes, you want pluck for it, and cleverness too, especially when they stop all of a sudden, or someone falls down.”
— Да, тут надо и смелость, и ловкость, особенно как вдруг остановятся или кто-нибудь упадет.
“Yes, that must be a serious matter,” said Stepan Arkadyevitch, watching with mournful interest the eager eyes, like his mother’s; not childish now—no longer fully innocent. And though he had promised Alexey Alexandrovitch not to speak of Anna, he could not restrain himself.
— Да, это не шутка, — сказал Степан Аркадьич, с грустью вглядываясь в эти оживленные, материнские глаза, теперь уж не ребячьи, не вполне уже невинные. И, хотя он и обещал Алексею Александровичу не говорить про Анну, он не вытерпел.
“Do you remember your mother?” he asked suddenly.
— А ты помнишь мать? — вдруг спросил он.
“No, I don’t,” Seryozha said quickly. He blushed crimson, and his face clouded over. And his uncle could get nothing more out of him. His tutor found his pupil on the staircase half an hour later, and for a long while he could not make out whether he was ill-tempered or crying.
— Нет, не помню, — быстро проговорил Сережа и, багрово покраснев, потупился. И уже дядя ничего более не мог добиться от него. Славянин-гувернер через полчаса нашел своего воспитанника на лестнице и долго не мог понять, злится он или плачет.
“What is it? I expect you hurt yourself when you fell down?” said the tutor. “I told you it was a dangerous game. And we shall have to speak to the director.”
— Что ж, верно ушиблись, когда упали? — сказал гувернер. — Я говорил, что это опасная игра. И надо сказать директору.
“If I had hurt myself, nobody should have found it out, that’s certain.”
— Если б и ушибся, так никто бы не заметил. Уж это наверно.
“Well, what is it, then?”
— Ну так что же?
“Leave me alone! If I remember, or if I don’t remember?... what business is it of his? Why should I remember? Leave me in peace!” he said, addressing not his tutor, but the whole world.
— Оставьте меня! Помню, не помню... Какое ему дело? Зачем мне помнить? Оставьте меня в покое! — обратился он уже не к гувернеру, а ко всему свету.