After a capital dinner and a great deal of cognac drunk at Bartnyansky’s, Stepan Arkadyevitch, only a little later than the appointed time, went in to Countess Lidia Ivanovna’s.
После прекрасного обеда и большого количества коньяку, выпитого у Бартнянского, Степан Аркадьич, только немного опоздав против назначенного времени, входил к графине Лидии Ивановне.
“Who else is with the countess?—a Frenchman?” Stepan Arkadyevitch asked the hall-porter, as he glanced at the familiar overcoat of Alexey Alexandrovitch and a queer, rather artless-looking overcoat with clasps.
— Кто еще у графини? Француз? — спросил Степан Аркадьич швейцара, оглядывая знакомое пальто Алексея Александровича и странное, наивное пальто с застежками.
“Alexey Alexandrovitch Karenin and Count Bezzubov,” the porter answered severely.
— Алексей Александрович Каренин и граф Беззубов, — строго отвечал швейцар.
“Princess Myakaya guessed right,” thought Stepan Arkadyevitch, as he went upstairs. “Curious! It would be quite as well, though, to get on friendly terms with her. She has immense influence. If she would say a word to Pomorsky, the thing would be a certainty.”
«Княгиня Мягкая угадала, — подумал Степан Аркадьич, входя на лестницу. — Странно! Однако хорошо было бы сблизиться с ней. Она имеет огромное влияние. Если она замолвит словечко Поморскому, то уже верно».
It was still quite light out-of-doors, but in Countess Lidia Ivanovna’s little drawing-room the blinds were drawn and the lamps lighted. At a round table under a lamp sat the countess and Alexey Alexandrovitch, talking softly. A short, thinnish man, very pale and handsome, with feminine hips and knock-kneed legs, with fine brilliant eyes and long hair lying on the collar of his coat, was standing at the end of the room gazing at the portraits on the wall. After greeting the lady of the house and Alexey Alexandrovitch, Stepan Arkadyevitch could not resist glancing once more at the unknown man.
Было еще совершенно светло на дворе, но в маленькой гостиной графини Лидии Ивановны с опущенными шторами уже горели лампы. У круглого стола под лампой сидели графиня и Алексей Александрович, о чем-то тихо разговаривая. Невысокий, худощавый человек с женским тазом, с вогнутыми в коленках ногами, очень бледный, красивый, с блестящими, прекрасными глазами и длинными волосами, лежавшими на воротнике его сюртука, стоял на другом конце, оглядывая стену с портретами. Поздоровавшись с хозяйкой и с Алексеем Александровичем, Степан Аркадьич невольно взглянул еще раз на незнакомого человека.
“Monsieur Landau!” the countess addressed him with a softness and caution that impressed Oblonsky. And she introduced them.
— Monsieur Landau! — обратилась к нему графиня с поразившею Облонского мягкостью и осторожностью. И она познакомила их.
Landau looked round hurriedly, came up, and smiling, laid his moist, lifeless hand in Stepan Arkadyevitch’s outstretched hand and immediately walked away and fell to gazing at the portraits again. The countess and Alexey Alexandrovitch looked at each other significantly.
Landau поспешно оглянулся, подошел и, улыбнувшись, вложил в протянутую руку Степана Аркадьича неподвижную потную руку и тотчас же опять отошел и стал смотреть на портреты. Графиня и Алексей Александрович значительно переглянулись.
“I am very glad to see you, particularly today,” said Countess Lidia Ivanovna, pointing Stepan Arkadyevitch to a seat beside Karenin.
— Я очень рада видеть вас, в особенности нынче, — сказала графиня Лидия Ивановна, указывая Степану Аркадьичу место подле Каренина.
“I introduced you to him as Landau,” she said in a soft voice, glancing at the Frenchman and again immediately after at Alexey Alexandrovitch, “but he is really Count Bezzubov, as you’re probably aware. Only he does not like the title.”
— Я вас познакомила с ним как с Landau, — сказала она тихим голосом, взглянув на Француза и потом тотчас на Алексея Александровича, — но он собственно граф Беззубов, как вы, вероятно, знаете. Только он не любит этого титула.
“Yes, I heard so,” answered Stepan Arkadyevitch; “they say he completely cured Countess Bezzubova.”
— Да, я слышал, — отвечал Степан Аркадьич, — говорят, он совершенно исцелил графиню Беззубову.
“She was here today, poor thing!” the countess said, turning to Alexey Alexandrovitch. “This separation is awful for her. It’s such a blow to her!”
— Она была нынче у меня, она так жалка! — обратилась графиня к Алексею Александровичу. Разлука эта для нее ужасна. Для нее это такой удар!
“And he positively is going?” queried Alexey Alexandrovitch.
— А он положительно едет? — спросил Алексей Александрович.
“Yes, he’s going to Paris. He heard a voice yesterday,” said Countess Lidia Ivanovna, looking at Stepan Arkadyevitch.
— Да, он едет в Париж. Он вчера слышал голос, — сказала графиня Лидия Ивановна, глядя на Степана Аркадьича.
“Ah, a voice!” repeated Oblonsky, feeling that he must be as circumspect as he possibly could in this society, where something peculiar was going on, or was to go on, to which he had not the key.
— Ах, голос! — повторил Облонский, чувствуя, что надо быть как можно осторожнее в этом обществе, в котором происходит или должно происходить что-то особенное, к чему он не имеет еще ключа.
A moment’s silence followed, after which Countess Lidia Ivanovna, as though approaching the main topic of conversation, said with a fine smile to Oblonsky:
Наступило минутное молчание, после которого графиня Лидия Ивановна, как бы приступая к главному предмету разговора, с тонкой улыбкой сказала Облонскому.
“I’ve known you for a long while, and am very glad to make a closer acquaintance with you. Les amis de nos amis sont nos amis. But to be a true friend, one must enter into the spiritual state of one’s friend, and I fear that you are not doing so in the case of Alexey Alexandrovitch. You understand what I mean?” she said, lifting her fine pensive eyes.
— Я вас давно знаю и очень рада узнать вас ближе. Les amis de nos amis sont nos amis. Но для того чтобы быть другом, надо вдумываться в состояние души друга, а я боюсь, что вы этого не делаете в отношении к Алексею Александровичу. Вы понимаете, о чем я говорю, — сказала она, поднимая свои прекрасные задумчивые глаза.
“In part, countess, I understand the position of Alexey Alexandrovitch....” said Oblonsky. Having no clear idea what they were talking about, he wanted to confine himself to generalities.
— Отчасти, графиня, я понимаю, что положение Алексея Александровича... — сказал Облонский, не понимая хорошенько, в чем дело, и потому желая оставаться в общем.
“The change is not in his external position,” Countess Lidia Ivanovna said sternly, following with eyes of love the figure of Alexey Alexandrovitch as he got up and crossed over to Landau; “his heart is changed, a new heart has been vouchsafed him, and I fear you don’t fully apprehend the change that has taken place in him.”
— Перемена не во внешнем положении, — строго сказала графиня Лидия Ивановна, вместе с тем следя влюбленным взглядом за вставшим и перешедшим к Landau Алексеем Александровичем, — сердце его изменилось, ему дано новое сердце, и я боюсь, что вы не вполне вдумались в ту перемену, которая произошла в нем.
“Oh, well, in general outlines I can conceive the change. We have always been friendly, and now....” said Stepan Arkadyevitch, responding with a sympathetic glance to the expression of the countess, and mentally balancing the question with which of the two ministers she was most intimate, so as to know about which to ask her to speak for him.
— То есть я в общих чертах могу представить себе эту перемену. Мы всегда были дружны, и теперь... — отвечая нежным взглядом на взгляд графини, сказал Степан Аркадьич, соображая, с которым из двух министров она ближе, чтобы знать, о ком из двух придется просить ее.
“The change that has taken place in him cannot lessen his love for his neighbors; on the contrary, that change can only intensify love in his heart. But I am afraid you do not understand me. Won’t you have some tea?” she said, with her eyes indicating the footman, who was handing round tea on a tray.
— Та перемена, которая произошла в нем, не может ослабить его чувства любви к ближним; напротив, перемена, которая произошла в нем, должна увеличить любовь. Но я боюсь, что вы не понимаете меня. Не хотите ли чаю? — сказала она, указывая глазами на лакея, подавшего на подносе чай.
“Not quite, countess. Of course, his misfortune....”
— Не совсем, графиня. Разумеется, его несчастье...
“Yes, a misfortune which has proved the highest happiness, when his heart was made new, was filled full of it,” she said, gazing with eyes full of love at Stepan Arkadyevitch.
— Да, несчастье, которое стало высшим счастьем, когда сердце стало новое, исполнилось Им, — сказала она, влюбленно глядя на Степана Аркадьича.
“I do believe I might ask her to speak to both of them,” thought Stepan Arkadyevitch.
«Я думаю, что можно будет попросить замолвить обоим», думал Степан Аркадьич.
“Oh, of course, countess,” he said; “but I imagine such changes are a matter so private that no one, even the most intimate friend, would care to speak of them.”
— О, конечно, графиня, — сказал он, — но я думаю, что эти перемены так интимны, что никто, даже самый близкий человек, не любит говорить.
“On the contrary! We ought to speak freely and help one another.”
— Напротив! Мы должны говорить и помогать друг другу.
“Yes, undoubtedly so, but there is such a difference of convictions, and besides....” said Oblonsky with a soft smile.
— Да, без сомнения, но бывает такая разница убеждений, и притом... — с мягкою улыбкой сказал Облонский.
“There can be no difference where it is a question of holy truth.”
— Не может быть разницы в деле святой истины.
“Oh, no, of course; but....” and Stepan Arkadyevitch paused in confusion. He understood at last that they were talking of religion.
— О, да, конечно, но... — и, смутившись, Степан Аркадьич замолчал. Он понял, что дело шло о религии.
“I fancy he will fall asleep immediately,” said Alexey Alexandrovitch in a whisper full of meaning, going up to Lidia Ivanovna.
— Мне кажется, он сейчас заснет, — значительным шопотом проговорил Алексей Александрович, подходя к Лидии Ивановне.
Stepan Arkadyevitch looked round. Landau was sitting at the window, leaning on his elbow and the back of his chair, his head drooping. Noticing that all eyes were turned on him he raised his head and smiled a smile of childlike artlessness.
Степан Аркадьич оглянулся. Landau сидел у окна, облокотившись на ручку и спинку кресла, опустив голову. Заметив обращенные на него взгляды, он поднял голову и улыбнулся детски-наивною улыбкой.
“Don’t take any notice,” said Lidia Ivanovna, and she lightly moved a chair up for Alexey Alexandrovitch. “I have observed....” she was beginning, when a footman came into the room with a letter. Lidia Ivanovna rapidly ran her eyes over the note, and excusing herself, wrote an answer with extraordinary rapidity, handed it to the man, and came back to the table. “I have observed,” she went on, “that Moscow people, especially the men, are more indifferent to religion than anyone.”
— Не обращайте внимания, — сказала Лидия Ивановна и легким движением подвинула стул Алексею Александровичу. — Я замечала... — начала она что-то, как в комнату вошел лакей с письмом. Лидия Ивановна быстро пробежала записку и, извинившись, с чрезвычайною быстротой написала и отдала ответ и вернулась к столу. — Я замечала, — продолжала она начатый разговор, — что Москвичи, в особенности мужчины, самые равнодушные к религии люди.
“Oh, no, countess, I thought Moscow people had the reputation of being the firmest in the faith,” answered Stepan Arkadyevitch.
— О нет, графиня, мне кажется, что Москвичи имеют репутацию быть самыми твердыми, — отвечал Степан Аркадьич.
“But as far as I can make out, you are unfortunately one of the indifferent ones,” said Alexey Alexandrovitch, turning to him with a weary smile.
— Да, насколько я понимаю, вы, к сожалению, из равнодушных, — с усталою улыбкой, обращаясь к нему, сказал Алексей Александрович.
“How anyone can be indifferent!” said Lidia Ivanovna.
— Как можно быть равнодушным! — сказала Лидия Ивановна.
“I am not so much indifferent on that subject as I am waiting in suspense,” said Stepan Arkadyevitch, with his most deprecating smile. “I hardly think that the time for such questions has come yet for me.”
— Я в этом отношении не то что равнодушен, но в ожидании, — сказал Степан Аркадьич с своею самою смягчающею улыбкой. — Я не думаю, чтобы для меня наступило время этих вопросов.
Alexey Alexandrovitch and Lidia Ivanovna looked at each other.
Алексей Александрович и Лидия Ивановна переглянулись.
“We can never tell whether the time has come for us or not,” said Alexey Alexandrovitch severely. “We ought not to think whether we are ready or not ready. God’s grace is not guided by human considerations: sometimes it comes not to those that strive for it, and comes to those that are unprepared, like Saul.”
— Мы не можем знать никогда, наступило или нет для нас время, — сказал Алексей Александрович строго. — Мы не должны думать о том, готовы ли мы или не готовы: благодать не руководствуется человеческими соображениями; она иногда не сходит на трудящихся и сходит на неприготовленных, как на Савла.
“No, I believe it won’t be just yet,” said Lidia Ivanovna, who had been meanwhile watching the movements of the Frenchman. Landau got up and came to them.
— Нет, кажется, не теперь еще, — сказала Лидия Ивановна, следившая в это время за движениями Француза. Landau встал и подошел к ним.
“Do you allow me to listen?” he asked.
— Вы мне позволите слушать? — спросил он.
“Oh, yes; I did not want to disturb you,” said Lidia Ivanovna, gazing tenderly at him; “sit here with us.”
— О, да, я не хотела вам мешать, — нежно глядя на него, сказала Лидия Ивановна, — садитесь с нами.
“One has only not to close one’s eyes to shut out the light,” Alexey Alexandrovitch went on.
— Надо только не закрывать глаз, чтобы не лишиться света, — продолжал Алексей Александрович.
“Ah, if you knew the happiness we know, feeling His presence ever in our hearts!” said Countess Lidia Ivanovna with a rapturous smile.
— Ах, если бы вы знали то счастье, которое мы испытываем, чувствуя всегдашнее Его присутствие в своей душе! — сказала графиня Лидия Ивановна, блаженно улыбаясь.
“But a man may feel himself unworthy sometimes to rise to that height,” said Stepan Arkadyevitch, conscious of hypocrisy in admitting this religious height, but at the same time unable to bring himself to acknowledge his free-thinking views before a person who, by a single word to Pomorsky, might procure him the coveted appointment.
— Но человек может чувствовать себя неспособным иногда подняться на эту высоту, — сказал Степан Аркадьич, чувствуя, что он кривит душою, признавая религиозную высоту, но вместе с тем не решаясь признаться в своем свободомыслии перед особой, которая одним словом Поморскому может доставить ему желаемое место.
“That is, you mean that sin keeps him back?” said Lidia Ivanovna. “But that is a false idea. There is no sin for believers, their sin has been atoned for. Pardon,” she added, looking at the footman, who came in again with another letter. She read it and gave a verbal answer: “Tomorrow at the Grand Duchess’s, say.” “For the believer sin is not,” she went on.
— То есть вы хотите сказать, что грех мешает ему? — сказала Лидия Ивановна. — Но это ложное мнение. Греха нет для верующих, грех уже искуплен. Pardon, — прибавила она, глядя на опять вошедшего с другой запиской лакея. Она прочла и на словах ответила: «завтра у Великой Княгини, скажите». — Для верующего нет греха, — продолжала она разговор.
“Yes, but faith without works is dead,” said Stepan Arkadyevitch, recalling the phrase from the catechism, and only by his smile clinging to his independence.
— Да, но вера без дел мертва есть, — сказал Степан Аркадьич, вспомнив эту фразу из катихизиса, одной улыбкой уже отстаивая свою независимость.
“There you have it—from the epistle of St. James,” said Alexey Alexandrovitch, addressing Lidia Ivanovna, with a certain reproachfulness in his tone. It was unmistakably a subject they had discussed more than once before. “What harm has been done by the false interpretation of that passage! Nothing holds men back from belief like that misinterpretation. ‘I have not works, so I cannot believe,’ though all the while that is not said. But the very opposite is said.”
— Вот оно, из послания Апостола Иакова, — сказал Алексей Александрович, с некоторым упреком обращаясь к Лидии Ивановне, очевидно как о деле, о котором они не раз уже говорили. — Сколько вреда сделало ложное толкование этого места! Ничто так не отталкивает от веры, как это толкование. «У меня нет дел, я не могу верить», тогда как это нигде не сказано. А сказано обратное.
“Striving for God, saving the soul by fasting,” said Countess Lidia Ivanovna, with disgusted contempt, “those are the crude ideas of our monks.... Yet that is nowhere said. It is far simpler and easier,” she added, looking at Oblonsky with the same encouraging smile with which at court she encouraged youthful maids of honor, disconcerted by the new surroundings of the court.
— Трудиться для Бога, трудами, постом спасать душу, — с гадливым презрением сказала графиня Лидия Ивановна, — это дикие понятия наших монахов... Тогда как это нигде не сказано. Это гораздо проще и легче, — прибавила она, глядя на Облонского с тою самою ободряющею улыбкой, с которою она при Дворе ободряла молодых, смущенных новою обстановкой фрейлин.
“We are saved by Christ who suffered for us. We are saved by faith,” Alexey Alexandrovitch chimed in, with a glance of approval at her words.
— Мы спасены Христом, пострадавшим за нас. Мы спасены верой, — ободряя взглядом ее слова, подтвердил Алексей Александрович.
“Vous comprenez l’anglais?” asked Lidia Ivanovna, and receiving a reply in the affirmative, she got up and began looking through a shelf of books.
— Vous comprenez l’anglais? — спросила Лидия Ивановна и, получив утвердительный ответ, встала и начала перебирать на полочке книги.
“I want to read him ‘Safe and Happy,’ or ‘Under the Wing,’” she said, looking inquiringly at Karenin. And finding the book, and sitting down again in her place, she opened it. “It’s very short. In it is described the way by which faith can be reached, and the happiness, above all earthly bliss, with which it fills the soul. The believer cannot be unhappy because he is not alone. But you will see.” She was just settling herself to read when the footman came in again. “Madame Borozdina? Tell her, tomorrow at two o’clock. Yes,” she said, putting her finger in the place in the book, and gazing before her with her fine pensive eyes, “that is how true faith acts. You know Marie Sanina? You know about her trouble? She lost her only child. She was in despair. And what happened? She found this comforter, and she thanks God now for the death of her child. Such is the happiness faith brings!”
— Я хочу прочесть «Safe and Happy», или «Under the wing» — сказала она, вопросительно взглянув на Каренина. И, найдя книгу и опять сев на место, она открыла ее. — Это очень коротко. Тут описан путь, которым приобретается вера, и то счастье превыше всего земного, которое при этом наполняет душу. Человек верующий не может быть несчастлив, потому что он не один. Да вот вы увидите. — Она собралась уже читать, как опять вошел лакей. — Бороздина? Скажите, завтра в два часа. — Да, сказала она, заложив пальцем место в книге и со вздохом взглянув пред собой задумчивыми прекрасными глазами. — Вот как действует вера настоящая. Вы знаете Санину Мари? Вы знаете ее несчастье? Она потеряла единственного ребенка. Она была в отчаяньи. Ну, и что ж? Она нашла этого друга, и она благодарит Бога теперь за смерть своего ребенка. Вот счастье, которое дает вера!
“Oh, yes, that is most....” said Stepan Arkadyevitch, glad they were going to read, and let him have a chance to collect his faculties. “No, I see I’d better not ask her about anything today,” he thought. “If only I can get out of this without putting my foot in it!”
— О, да, это очень... — сказал Степан Аркадьич, довольный тем, что будут читать и дадут ему немножко опомниться. «Нет, уж видно лучше ни о чем не просить нынче» — думал он, — только бы, не напутав, выбраться отсюда».
“It will be dull for you,” said Countess Lidia Ivanovna, addressing Landau; “you don’t know English, but it’s short.”
— Вам будет скучно, — сказала графиня Лидия Ивановна, обращаясь к Landau, — вы не знаете по-английски, но это коротко.
“Oh, I shall understand,” said Landau, with the same smile, and he closed his eyes. Alexey Alexandrovitch and Lidia Ivanovna exchanged meaningful glances, and the reading began.
— О, я пойму, — сказал с той же улыбкой Landau и закрыл глаза. Алексей Александрович и Лидия Ивановна значительно переглянулись, и началось чтение.