In order to carry through any undertaking in family life, there must necessarily be either complete division between the husband and wife, or loving agreement. When the relations of a couple are vacillating and neither one thing nor the other, no sort of enterprise can be undertaken.
Для того чтобы предпринять что-нибудь в семейной жизни, необходимы или совершенный раздор между супругами или любовное согласие. Когда же отношения супругов неопределенны и нет ни того, ни другого, никакое дело не может быть предпринято.
Many families remain for years in the same place, though both husband and wife are sick of it, simply because there is neither complete division nor agreement between them.
Многие семьи по годам остаются на старых местах, постылых обоим супругам, только потому, что нет ни полного раздора ни согласия.
Both Vronsky and Anna felt life in Moscow insupportable in the heat and dust, when the spring sunshine was followed by the glare of summer, and all the trees in the boulevards had long since been in full leaf, and the leaves were covered with dust. But they did not go back to Vozdvizhenskoe, as they had arranged to do long before; they went on staying in Moscow, though they both loathed it, because of late there had been no agreement between them.
И Вронскому и Анне московская жизнь в жару и пыли, когда солнце светило уже не по-весеннему, а по-летнему, и все деревья на бульварах уже давно были в листьях, и листья уже были покрыты пылью, была невыносима; но они, не переезжая в Воздвиженское, как это давно было решено, продолжали жить в опостылевшей им обоим Москве, потому что в последнее время согласия не было между ними.
The irritability that kept them apart had no external cause, and all efforts to come to an understanding intensified it, instead of removing it. It was an inner irritation, grounded in her mind on the conviction that his love had grown less; in his, on regret that he had put himself for her sake in a difficult position, which she, instead of lightening, made still more difficult. Neither of them gave full utterance to their sense of grievance, but they considered each other in the wrong, and tried on every pretext to prove this to one another.
Раздражение, разделявшее их, не имело никакой внешней причины, и все попытки объяснения не только не устраняли, но увеличивали его. Это было раздражение внутреннее, имевшее для нее основанием уменьшение его любви, для него — раскаяние в том, что он поставил себя ради ее в тяжелое положение, которое она, вместо того чтоб облегчить, делает еще более тяжелым. Ни тот, ни другой не высказывали причины своего раздражения, но они считали друг друга неправыми и при каждом предлоге старались доказать это друг другу.
In her eyes the whole of him, with all his habits, ideas, desires, with all his spiritual and physical temperament, was one thing—love for women, and that love, she felt, ought to be entirely concentrated on her alone. That love was less; consequently, as she reasoned, he must have transferred part of his love to other women or to another woman—and she was jealous. She was jealous not of any particular woman but of the decrease of his love. Not having got an object for her jealousy, she was on the lookout for it. At the slightest hint she transferred her jealousy from one object to another. At one time she was jealous of those low women with whom he might so easily renew his old bachelor ties; then she was jealous of the society women he might meet; then she was jealous of the imaginary girl whom he might want to marry, for whose sake he would break with her. And this last form of jealousy tortured her most of all, especially as he had unwarily told her, in a moment of frankness, that his mother knew him so little that she had had the audacity to try and persuade him to marry the young Princess Sorokina.
Для нее весь он, со всеми его привычками, мыслями, желаниями, со всем его душевным и физическим складом, был одно — любовь к женщинам, и эта любовь, которая, по ее чувству, должна была быть вся сосредоточена на ней одной, любовь эта уменьшилась; следовательно, по ее рассуждению, он должен был часть любви перенести на других или на другую женщину, — и она ревновала. Она ревновала его не к какой-нибудь женщине, а к уменьшению его любви. Не имея еще предмета для ревности, она отыскивала его. По малейшему намеку она переносила свою ревность с одного предмета на другой. То она ревновала его к тем грубым женщинам, с которыми, благодаря своим холостым связям, он так легко мог войти в сношения; то она ревновала его к светским женщинам, с которыми он мог встретиться; то она ревновала его к воображаемой девушке, на которой он хотел, разорвав с ней связь, жениться. И эта последняя ревность более всего мучала ее, в особенности потому, что он сам неосторожно в откровенную минуту сказал ей, что его мать так мало понимает его, что позволила себе уговаривать его жениться на княжне Сорокиной.
And being jealous of him, Anna was indignant against him and found grounds for indignation in everything. For everything that was difficult in her position she blamed him. The agonizing condition of suspense she had passed in Moscow, the tardiness and indecision of Alexey Alexandrovitch, her solitude—she put it all down to him. If he had loved her he would have seen all the bitterness of her position, and would have rescued her from it. For her being in Moscow and not in the country, he was to blame too. He could not live buried in the country as she would have liked to do. He must have society, and he had put her in this awful position, the bitterness of which he would not see. And again, it was his fault that she was forever separated from her son.
И, ревнуя его, Анна негодовала на него и отыскивала во всем поводы к негодованию. Во всем, что было тяжелого в ее положении, она обвиняла его. Мучительное состояние ожидания, которое она между небом и землей прожила в Москве, медленность и нерешительность Алексея Александровича, свое уединение — она всё приписывала ему. Если б он любил, он понимал бы всю тяжесть ее положения и вывел бы ее из него. В том, что она жила в Москве, а не в деревне, он же был виноват. Он не мог жить, зарывшись в деревне, как она того хотела. Ему необходимо было общество, и он поставил ее в это ужасное положение, тяжесть которого он не хотел понимать. И опять он же был виноват в том, что она навеки разлучена с сыном.
Even the rare moments of tenderness that came from time to time did not soothe her; in his tenderness now she saw a shade of complacency, of self-confidence, which had not been of old, and which exasperated her.
Даже те редкие минуты нежности, которые наступали между ними, не успокоивали ее: в нежности его теперь она видела оттенок спокойствия, уверенности, которых не было прежде и которые раздражали ее.
It was dusk. Anna was alone, and waiting for him to come back from a bachelor dinner. She walked up and down in his study (the room where the noise from the street was least heard), and thought over every detail of their yesterday’s quarrel. Going back from the well-remembered, offensive words of the quarrel to what had been the ground of it, she arrived at last at its origin. For a long while she could hardly believe that their dissension had arisen from a conversation so inoffensive, of so little moment to either. But so it actually had been. It all arose from his laughing at the girls’ high schools, declaring they were useless, while she defended them. He had spoken slightingly of women’s education in general, and had said that Hannah, Anna’s English protégée, had not the slightest need to know anything of physics.
Были уже сумерки. Анна одна, ожидая его возвращения с холостого обеда, на который он поехал, ходила взад и вперед по его кабинету (комната, где менее был слышен шум мостовой) и во всех подробностях передумывала выражения вчерашней ссоры. Возвращаясь всё назад от памятных оскорбительных слов спора к тому, что было их поводом, она добралась наконец до начала разговора. Она долго не могла поверить тому, чтобы раздор начался с такого безобидного, не близкого ничьему сердцу разговора. А действительно это было так. Всё началось с того, что он посмеялся над женскими гимназиями, считая их ненужными, а она заступилась за них. Он неуважительно отнесся к женскому образованию вообще и сказал, что Ганна, покровительствуемая Анной Англичанка, вовсе не нуждалась в знании физики.
This irritated Anna. She saw in this a contemptuous reference to her occupations. And she bethought her of a phrase to pay him back for the pain he had given her. “I don’t expect you to understand me, my feelings, as anyone who loved me might, but simple delicacy I did expect,” she said.
Это раздражило Анну. Она видела в этом презрительный намек на свои занятия. И она придумала и сказала такую фразу, которая бы отплатила ему за сделанную ей боль. — Я не жду того, чтобы вы помнили меня, мои чувства, как может их помнить любящий человек, но я ожидала просто деликатности, — сказала она.
And he had actually flushed with vexation, and had said something unpleasant. She could not recall her answer, but at that point, with an unmistakable desire to wound her too, he had said:
И действительно, он покраснел от досады и что-то сказал неприятное. Она не помнила, что она ответила ему, но только тут к чему-то он, очевидно с желанием тоже сделать ей больно, сказал:
“I feel no interest in your infatuation over this girl, that’s true, because I see it’s unnatural.”
— Мне неинтересно ваше пристрастие к этой девочке, это правда, потому что я вижу, что оно ненатурально.
The cruelty with which he shattered the world she had built up for herself so laboriously to enable her to endure her hard life, the injustice with which he had accused her of affectation, of artificiality, aroused her.
Эта жестокость его, с которой он разрушал мир, с таким трудом состроенный ею себе, чтобы переносить свою тяжелую жизнь, эта несправедливость его, с которой он обвинял ее в притворстве, в ненатуральности, взорвали ее.
“I am very sorry that nothing but what’s coarse and material is comprehensible and natural to you,” she said and walked out of the room.
— Очень жалею, что одно грубое и материальное вам понятно и натурально, — сказала она и вышла из комнаты.
When he had come in to her yesterday evening, they had not referred to the quarrel, but both felt that the quarrel had been smoothed over, but was not at an end.
Когда вчера вечером он пришел к ней, они не поминали о бывшей ссоре, но оба чувствовали, что ссора заглажена, а не прошла.
Today he had not been at home all day, and she felt so lonely and wretched in being on bad terms with him that she wanted to forget it all, to forgive him, and be reconciled with him; she wanted to throw the blame on herself and to justify him.
Нынче он целый день не был дома, и ей было так одиноко и тяжело чувствовать себя с ним в ссоре, что она хотела всё забыть, простить и примириться с ним, хотела обвинить себя и оправдать его.
“I am myself to blame. I’m irritable, I’m insanely jealous. I will make it up with him, and we’ll go away to the country; there I shall be more at peace.”
«Я сама виновата. Я раздражительна, я бессмысленно ревнива. Я примирюсь с ним, и уедем в деревню, там я буду спокойнее», — говорила она себе.
“Unnatural!” She suddenly recalled the word that had stung her most of all, not so much the word itself as the intent to wound her with which it was said. “I know what he meant; he meant—unnatural, not loving my own daughter, to love another person’s child. What does he know of love for children, of my love for Seryozha, whom I’ve sacrificed for him? But that wish to wound me! No, he loves another woman, it must be so.”
«Ненатурально», — вспомнила она вдруг более всего оскорбившее ее не столько слово, сколько намерение сделать ей больно. — «Я знаю, что он хотел сказать; он хотел сказать: ненатурально, не любя свою дочь, любить чужого ребенка. Что он понимает в любви к детям, в моей любви к Сереже, которым я для него пожертвовала? Но это желание сделать мне больно! Нет, он любит другую женщину, это не может быть иначе».
And perceiving that, while trying to regain her peace of mind, she had gone round the same circle that she had been round so often before, and had come back to her former state of exasperation, she was horrified at herself. “Can it be impossible? Can it be beyond me to control myself?” she said to herself, and began again from the beginning. “He’s truthful, he’s honest, he loves me. I love him, and in a few days the divorce will come. What more do I want? I want peace of mind and trust, and I will take the blame on myself. Yes, now when he comes in, I will tell him I was wrong, though I was not wrong, and we will go away tomorrow.”
И увидав, что, желая успокоить себя, она совершила опять столько раз уже пройденный ею круг и вернулась к прежнему раздражению, она ужаснулась на самое себя. «Неужели нельзя? Неужели я не могу взять на себя? — сказала она себе и начала опять сначала. — Он правдив, он честен, он любит меня. Я люблю его, на-днях выйдет развод. Чего же еще нужно? Нужно спокойствие, доверие, и я возьму на себя. Да, теперь, как он приедет, скажу, что я была виновата, хотя я и не была виновата, и мы уедем».
And to escape thinking any more, and being overcome by irritability, she rang, and ordered the boxes to be brought up for packing their things for the country.
И чтобы не думать более и не поддаваться раздражению, она позвонила и велела внести сундуки для укладки вещей в деревню.
At ten o’clock Vronsky came in.
В десять часов Вронский приехал.