---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 213 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 213. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 213. Part Seven · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/213/#p-N

[¶0] “Well, was it nice?” she asked, coming out to meet him with a penitent and meek expression.

> Russian: — Что ж, было весело? — спросила она, с виноватым и кротким выражением на лице выходя к нему навстречу.

[¶1] “Just as usual,” he answered, seeing at a glance that she was in one of her good moods. He was used by now to these transitions, and he was particularly glad to see it today, as he was in a specially good humor himself.

> Russian: — Как обыкновенно, — отвечал он, тотчас же по одному взгляду на нее поняв, что она в одном из своих хороших расположений. Он уже привык к этим переходам и нынче был особенно рад ему, потому что сам был в самом хорошем расположении духа.

[¶2] “What do I see? Come, that’s good!” he said, pointing to the boxes in the passage.

> Russian: — Что я вижу! Вот это хорошо! — сказал он, указывая на сундуки в передней.

[¶3] “Yes, we must go. I went out for a drive, and it was so fine I longed to be in the country. There’s nothing to keep you, is there?”

> Russian: — Да, надо ехать. Я ездила кататься, и так хорошо, что в деревню захотелось. Ведь тебя ничто не задерживает?

[¶4] “It’s the one thing I desire. I’ll be back directly, and we’ll talk it over; I only want to change my coat. Order some tea.”

> Russian: — Только одного желаю. Сейчас я приду и поговорим, только переоденусь. Вели чаю дать.

[¶5] And he went into his room.

> Russian: И он прошел в свой кабинет.

[¶6] There was something mortifying in the way he had said “Come, that’s good,” as one says to a child when it leaves off being naughty, and still more mortifying was the contrast between her penitent and his self-confident tone; and for one instant she felt the lust of strife rising up in her again, but making an effort she conquered it, and met Vronsky as good-humoredly as before.

> Russian: Было что-то оскорбительное в том, что он сказал: «вот это хорошо», как говорят ребенку, когда он перестал капризничать, и еще более была оскорбительна та противоположность между ее виноватым и его самоуверенным тоном; и она на мгновенье почувствовала в себе поднимающееся желание борьбы; но, сделав усилие над собой, она подавила его и встретила Вронского так же весело.

[¶7] When he came in she told him, partly repeating phrases she had prepared beforehand, how she had spent the day, and her plans for going away.

> Russian: Когда он вышел к ней, она рассказала ему, отчасти повторяя приготовленные слова, свой день и свои планы на отъезд.

[¶8] “You know it came to me almost like an inspiration,” she said. “Why wait here for the divorce? Won’t it be just the same in the country? I can’t wait any longer! I don’t want to go on hoping, I don’t want to hear anything about the divorce. I have made up my mind it shall not have any more influence on my life. Do you agree?”

> Russian: — Знаешь, на меня нашло почти вдохновение, — говорила она. — Зачем ждать здесь развода? Разве не все равно в деревне? Я не могу больше ждать. Я не хочу надеяться, не хочу ничего слышать про развод. Я решила, что это не будет больше иметь влияния на мою жизнь. И ты согласен?

[¶9] “Oh, yes!” he said, glancing uneasily at her excited face.

> Russian: — О, да! — сказал он, с беспокойством взглянув в ее взволнованное лицо.

[¶10] “What did you do? Who was there?” she said, after a pause.

> Russian: — Что же вы там делали, кто был? — сказала она, помолчав.

[¶11] Vronsky mentioned the names of the guests. “The dinner was first rate, and the boat race, and it was all pleasant enough, but in Moscow they can never do anything without something _ridicule_. A lady of a sort appeared on the scene, teacher of swimming to the Queen of Sweden, and gave us an exhibition of her skill.”

> Russian: Вронский назвал гостей. — Обед был прекрасный, и гонка лодок, и всё это было довольно мило, но в Москве не могут без ridicule. Явилась какая-то дама, учительница плаванья Шведской королевы, и показывала свое искусство.

[¶12] “How? did she swim?” asked Anna, frowning.

> Russian: — Как? плавала? — хмурясь спросила Анна.

[¶13] “In an absurd red _costume de natation;_ she was old and hideous too. So when shall we go?”

> Russian: — В каком-то красном costume de natation, старая, безобразная. Так когда же едем?

[¶14] “What an absurd fancy! Why, did she swim in some special way, then?” said Anna, not answering.

> Russian: — Что за глупая фантазия! Что же, она особенно как-нибудь плавает? — не отвечая, сказала Анна.

[¶15] “There was absolutely nothing in it. That’s just what I say, it was awfully stupid. Well, then, when do you think of going?”

> Russian: — Решительно ничего особенного. Я и говорю, глупо ужасно. Так когда же ты думаешь ехать?

[¶16] Anna shook her head as though trying to drive away some unpleasant idea.

> Russian: Анна встряхнула головой, как бы желая отогнать неприятную мысль.

[¶17] “When? Why, the sooner the better! By tomorrow we shan’t be ready. The day after tomorrow.”

> Russian: — Когда ехать? Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. Послезавтра.

[¶18] “Yes ... oh, no, wait a minute! The day after tomorrow’s Sunday, I have to be at maman’s,” said Vronsky, embarrassed, because as soon as he uttered his mother’s name he was aware of her intent, suspicious eyes. His embarrassment confirmed her suspicion. She flushed hotly and drew away from him. It was now not the Queen of Sweden’s swimming-mistress who filled Anna’s imagination, but the young Princess Sorokina. She was staying in a village near Moscow with Countess Vronskaya.

> Russian: — Да... нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, — сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула и отстранилась от него. Теперь уже не учительница Шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.

[¶19] “Can’t you go tomorrow?” she said.

> Russian: — Ты можешь поехать завтра? — сказала она.

[¶20] “Well, no! The deeds and the money for the business I’m going there for I can’t get by tomorrow,” he answered.

> Russian: — Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, — отвечал он.

[¶21] “If so, we won’t go at all.”

> Russian: — Если так, то мы не уедем совсем.

[¶22] “But why so?”

> Russian: — Да отчего же?

[¶23] “I shall not go later. Monday or never!”

> Russian: — Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!

[¶24] “What for?” said Vronsky, as though in amazement. “Why, there’s no meaning in it!”

> Russian: — Почему же? — как бы с удивлением сказал Вронский. — Ведь это не имеет смысла!

[¶25] “There’s no meaning in it to you, because you care nothing for me. You don’t care to understand my life. The one thing that I cared for here was Hannah. You say it’s affectation. Why, you said yesterday that I don’t love my daughter, that I love this English girl, that it’s unnatural. I should like to know what life there is for me that could be natural!”

> Russian: — Для тебя это не имеет смысла, потому что до меня тебе никакого дела нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, — Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту Англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть натуральна!

[¶26] For an instant she had a clear vision of what she was doing, and was horrified at how she had fallen away from her resolution. But even though she knew it was her own ruin, she could not restrain herself, could not keep herself from proving to him that he was wrong, could not give way to him.

> Russian: На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не могла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.

[¶27] “I never said that; I said I did not sympathize with this sudden passion.”

> Russian: — Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви.

[¶28] “How is it, though you boast of your straightforwardness, you don’t tell the truth?”

> Russian: — Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?

[¶29] “I never boast, and I never tell lies,” he said slowly, restraining his rising anger. “It’s a great pity if you can’t respect....”

> Russian: — Я никогда не хвастаюсь и никогда не говорю неправду, — сказал он тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. — Очень жаль, если ты не уважаешь...

[¶30] “Respect was invented to cover the empty place where love should be. And if you don’t love me any more, it would be better and more honest to say so.”

> Russian: — Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать.

[¶31] “No, this is becoming unbearable!” cried Vronsky, getting up from his chair; and stopping short, facing her, he said, speaking deliberately: “What do you try my patience for?” looking as though he might have said much more, but was restraining himself. “It has limits.”

> Russian: — Нет, это становится невыносимо! — вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: — Для чего ты испытываешь мое терпение? — сказал он с таким видом, как будто мог бы сказать еще многое, но удерживался. — Оно имеет пределы.

[¶32] “What do you mean by that?” she cried, looking with terror at the undisguised hatred in his whole face, and especially in his cruel, menacing eyes.

> Russian: — Что вы хотите этим сказать? — вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в жестоких грозных глазах.

[¶33] “I mean to say....” he was beginning, but he checked himself. “I must ask what it is you want of me?”

> Russian: — Я хочу сказать,... — начал было он, но остановился. — Я должен спросить, чего вы от меня хотите.

[¶34] “What can I want? All I can want is that you should not desert me, as you think of doing,” she said, understanding all he had not uttered. “But that I don’t want; that’s secondary. I want love, and there is none. So then all is over.”

> Russian: — Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, — сказала она, поняв всё то, чего он не досказал. — Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, всё кончено!

[¶35] She turned towards the door.

> Russian: Она направилась к двери.

[¶36] “Stop! sto-op!” said Vronsky, with no change in the gloomy lines of his brows, though he held her by the hand. “What is it all about? I said that we must put off going for three days, and on that you told me I was lying, that I was not an honorable man.”

> Russian: — Постой! По...стой! — сказал Вронский, не раздвигая мрачной складки бровей, но останавливая ее за руку. — В чем дело? Я сказал, что отъезд надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный человек.

[¶37] “Yes, and I repeat that the man who reproaches me with having sacrificed everything for me,” she said, recalling the words of a still earlier quarrel, “that he’s worse than a dishonorable man—he’s a heartless man.”

> Russian: — Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем пожертвовал для меня, — сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, — что это хуже, чем нечестный человек, — это человек без сердца.

[¶38] “Oh, there are limits to endurance!” he cried, and hastily let go her hand.

> Russian: — Нет, есть границы терпению! — вскрикнул он и быстро выпустил ее руку.

[¶39] “He hates me, that’s clear,” she thought, and in silence, without looking round, she walked with faltering steps out of the room. “He loves another woman, that’s even clearer,” she said to herself as she went into her own room. “I want love, and there is none. So, then, all is over.” She repeated the words she had said, “and it must be ended.”

> Russian: «Он ненавидит меня, это ясно», подумала она и молча, не оглядываясь, неверными шагами вышла из комнаты. «Он любит другую женщину, это еще яснее, — говорила она себе, входя в свою комнату. — Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, всё кончено, — повторила она сказанные ею слова, — и надо кончить».

[¶40] “But how?” she asked herself, and she sat down in a low chair before the looking-glass.

> Russian: «Но как?» спросила она себя и села на кресло пред зеркалом.

[¶41] Thoughts of where she would go now, whether to the aunt who had brought her up, to Dolly, or simply alone abroad, and of what _he_ was doing now alone in his study; whether this was the final quarrel, or whether reconciliation were still possible; and of what all her old friends at Petersburg would say of her now; and of how Alexey Alexandrovitch would look at it, and many other ideas of what would happen now after this rupture, came into her head; but she did not give herself up to them with all her heart. At the bottom of her heart was some obscure idea that alone interested her, but she could not get clear sight of it. Thinking once more of Alexey Alexandrovitch, she recalled the time of her illness after her confinement, and the feeling which never left her at that time. “Why didn’t I die?” and the words and the feeling of that time came back to her. And all at once she knew what was in her soul. Yes, it was that idea which alone solved all. “Yes, to die!... And the shame and disgrace of Alexey Alexandrovitch and of Seryozha, and my awful shame, it will all be saved by death. To die! and he will feel remorse; will be sorry; will love me; he will suffer on my account.” With the trace of a smile of commiseration for herself she sat down in the armchair, taking off and putting on the rings on her left hand, vividly picturing from different sides his feelings after her death.

> Russian: Мысли о том, куда она поедет теперь, — к тетке ли, у которой она воспитывалась, к Долли или просто одна за границу, и о том, что он делает теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще примирение, и о том, что теперь будут говорить про нее все ее петербургские бывшие знакомые, как посмотрит на это Алексей Александрович, и много других мыслей о том, что будет теперь, после разрыва, приходили ей в голову, но она не всею душой отдавалась этим мыслям. В душе ее была какая-то неясная мысль, которая одна интересовала ее, но она не могла ее сознать. Вспомнив еще раз об Алексее Александровиче, она вспоминала и время своей болезни после родов и то чувство, которое тогда не оставляло ее. «Зачем я не умерла?» вспомнились ей тогдашние ее слова и тогдашнее ее чувство. И она вдруг поняла то, что было в ее душе. Да, это была та мысль, которая одна разрешала всё. «Да, умереть!..» «И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой ужасный стыд — всё спасается смертью. Умереть — и он будет раскаиваться, будет жалеть, будет любить, будет страдать за меня». С остановившеюся улыбкой сострадания к себе она сидела на кресле, снимая и надевая кольца с левой руки, живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее смерти.

[¶42] Approaching footsteps—his steps—distracted her attention. As though absorbed in the arrangement of her rings, she did not even turn to him.

> Russian: Приближающиеся шаги, его шаги, развлекли ее. Как бы занятая укладываньем своих колец, она не обратилась даже к нему.

[¶43] He went up to her, and taking her by the hand, said softly:

> Russian: Он подошел к ней и, взяв ее за руку, тихо сказал:

[¶44] “Anna, we’ll go the day after tomorrow, if you like. I agree to everything.”

> Russian: — Анна, поедем послезавтра, если хочешь. Я на всё согласен.

[¶45] She did not speak.

> Russian: Она молчала.

[¶46] “What is it?” he urged.

> Russian: — Что же? — спросил он.

[¶47] “You know,” she said, and at the same instant, unable to restrain herself any longer, she burst into sobs.

> Russian: — Ты сам знаешь, — сказала она и в ту же минуту, не в силах удерживаться более, она зарыдала.

[¶48] “Cast me off!” she articulated between her sobs. “I’ll go away tomorrow ... I’ll do more. What am I? An immoral woman! A stone round your neck. I don’t want to make you wretched, I don’t want to! I’ll set you free. You don’t love me; you love someone else!”

> Russian: — Брось меня, брось! — выговаривала она между рыданьями. — Я уеду завтра... Я больше сделаю. Кто я? развратная женщина. Камень на твоей шее. Я не хочу мучать тебя, не хочу! Я освобожу тебя. Ты не любишь, ты любишь другую!

[¶49] Vronsky besought her to be calm, and declared that there was no trace of foundation for her jealousy; that he had never ceased, and never would cease, to love her; that he loved her more than ever.

> Russian: Вронский умолял ее успокоиться и уверял, что нет призрака основания ее ревности, что он никогда не переставал и не перестанет любить ее, что он любит больше, чем прежде.

[¶50] “Anna, why distress yourself and me so?” he said to her, kissing her hands. There was tenderness now in his face, and she fancied she caught the sound of tears in his voice, and she felt them wet on her hand. And instantly Anna’s despairing jealousy changed to a despairing passion of tenderness. She put her arms round him, and covered with kisses his head, his neck, his hands.

> Russian: — Анна, за что так мучать себя и меня? — говорил он, целуя ее руки. В лице его теперь выражалась нежность, и ей казалось, что она слышала ухом звук слез в его голосе и на руке своей чувствовала их влагу. И мгновенно отчаянная ревность Анны перешла в отчаянную, страстную нежность; она обнимала его, покрывала поцелуями его голову, шею, руки.