--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 219 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 219. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 219. Part Seven · Chapter XXX Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/219/#p-N [¶0] “Here it is again! Again I understand it all!” Anna said to herself, as soon as the carriage had started and swaying lightly, rumbled over the tiny cobbles of the paved road, and again one impression followed rapidly upon another. > Russian: «Вот она опять! Опять я понимаю всё», сказала себе Анна, как только коляска тронулась и покачиваясь загремела по мелкой мостовой, и опять одно за другим стали сменяться впечатления. [¶1] “Yes; what was the last thing I thought of so clearly?” she tried to recall it. “‘_Tiutkin, coiffeur?_’—no, not that. Yes, of what Yashvin says, the struggle for existence and hatred is the one thing that holds men together. No, it’s a useless journey you’re making,” she said, mentally addressing a party in a coach and four, evidently going for an excursion into the country. “And the dog you’re taking with you will be no help to you. You can’t get away from yourselves.” Turning her eyes in the direction Pyotr had turned to look, she saw a factory-hand almost dead-drunk, with hanging head, being led away by a policeman. “Come, he’s found a quicker way,” she thought. “Count Vronsky and I did not find that happiness either, though we expected so much from it.” And now for the first time Anna turned that glaring light in which she was seeing everything on to her relations with him, which she had hitherto avoided thinking about. “What was it he sought in me? Not love so much as the satisfaction of vanity.” She remembered his words, the expression of his face, that recalled an abject setter-dog, in the early days of their connection. And everything now confirmed this. “Yes, there was the triumph of success in him. Of course there was love too, but the chief element was the pride of success. He boasted of me. Now that’s over. There’s nothing to be proud of. Not to be proud of, but to be ashamed of. He has taken from me all he could, and now I am no use to him. He is weary of me and is trying not to be dishonorable in his behavior to me. He let that out yesterday—he wants divorce and marriage so as to burn his ships. He loves me, but how? The zest is gone, as the English say. That fellow wants everyone to admire him and is very much pleased with himself,” she thought, looking at a red-faced clerk, riding on a riding-school horse. “Yes, there’s not the same flavor about me for him now. If I go away from him, at the bottom of his heart he will be glad.” > Russian: «Да, о чем я последнем так хорошо думала?» старалась вспомнить она. «Тютькин, coiffeur? Нет, не то. Да, про то, что говорит Яшвин: борьба за существование и ненависть — одно, что связывает людей. Нет, вы напрасно едете, — мысленно обратилась она к компании в коляске четверней, которая, очевидно, ехала веселиться за город.— И собака, которую вы везете с собой, не поможет вам. От себя не уйдете». Кинув взгляд в ту сторону, куда оборачивался Петр, она увидала полумертвопьяного фабричного с качающеюся головой, которого вез куда-то городовой. Вот этот — скорее, — подумала она. — Мы с графом Вронским также не нашли этого удовольствия, хотя и много ожидали от него». И Анна обратила теперь в первый раз тот яркий свет, при котором она видела всё, на свои отношения с ним, о которых прежде она избегала думать. «Чего он искал во мне? Любви не столько, сколько удовлетворения тщеславия». Она вспоминала его слова, выражение лица его, напоминающее покорную лягавую собаку, в первое время их связи. И всё теперь подтверждало это. «Да, в нем было торжество тщеславного успеха. Разумеется, была и любовь, но бòльшая доля была гордость успеха. Он хвастался мной. Теперь это прошло. Гордиться нечем. Не гордиться, а стыдиться. Он взял от меня всё, что мог, и теперь я не нужна ему. Он тяготится мною и старается не быть в отношении меня бесчестным. Он проговорился вчера — он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли. Он любит меня — но как? The zest is gone. Этот хочет всех удивить и очень доволен собой, — подумала она, глядя на румяного приказчика, ехавшего на манежной лошади. — Да, того вкуса уж нет для него во мне. Если я уеду от него, он в глубине души будет рад». [¶2] This was not mere supposition, she saw it distinctly in the piercing light, which revealed to her now the meaning of life and human relations. > Russian: Это было не предположение, — она ясно видела это в том пронзительном свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений. [¶3] “My love keeps growing more passionate and egoistic, while his is waning and waning, and that’s why we’re drifting apart.” She went on musing. “And there’s no help for it. He is everything for me, and I want him more and more to give himself up to me entirely. And he wants more and more to get away from me. We walked to meet each other up to the time of our love, and then we have been irresistibly drifting in different directions. And there’s no altering that. He tells me I’m insanely jealous, and I have told myself that I am insanely jealous; but it’s not true. I’m not jealous, but I’m unsatisfied. But....” she opened her lips, and shifted her place in the carriage in the excitement, aroused by the thought that suddenly struck her. “If I could be anything but a mistress, passionately caring for nothing but his caresses; but I can’t and I don’t care to be anything else. And by that desire I rouse aversion in him, and he rouses fury in me, and it cannot be different. Don’t I know that he wouldn’t deceive me, that he has no schemes about Princess Sorokina, that he’s not in love with Kitty, that he won’t desert me! I know all that, but it makes it no better for me. If without loving me, from _duty_ he’ll be good and kind to me, without what I want, that’s a thousand times worse than unkindness! That’s—hell! And that’s just how it is. For a long while now he hasn’t loved me. And where love ends, hate begins. I don’t know these streets at all. Hills it seems, and still houses, and houses.... And in the houses always people and people.... How many of them, no end, and all hating each other! Come, let me try and think what I want, to make me happy. Well? Suppose I am divorced, and Alexey Alexandrovitch lets me have Seryozha, and I marry Vronsky.” Thinking of Alexey Alexandrovitch, she at once pictured him with extraordinary vividness as though he were alive before her, with his mild, lifeless, dull eyes, the blue veins in his white hands, his intonations and the cracking of his fingers, and remembering the feeling which had existed between them, and which was also called love, she shuddered with loathing. “Well, I’m divorced, and become Vronsky’s wife. Well, will Kitty cease looking at me as she looked at me today? No. And will Seryozha leave off asking and wondering about my two husbands? And is there any new feeling I can awaken between Vronsky and me? Is there possible, if not happiness, some sort of ease from misery? No, no!” she answered now without the slightest hesitation. “Impossible! We are drawn apart by life, and I make his unhappiness, and he mine, and there’s no altering him or me. Every attempt has been made, the screw has come unscrewed. Oh, a beggar woman with a baby. She thinks I’m sorry for her. Aren’t we all flung into the world only to hate each other, and so to torture ourselves and each other? Schoolboys coming—laughing Seryozha?” she thought. “I thought, too, that I loved him, and used to be touched by my own tenderness. But I have lived without him, I gave him up for another love, and did not regret the exchange till that love was satisfied.” And with loathing she thought of what she meant by that love. And the clearness with which she saw life now, her own and all men’s, was a pleasure to her. “It’s so with me and Pyotr, and the coachman, Fyodor, and that merchant, and all the people living along the Volga, where those placards invite one to go, and everywhere and always,” she thought when she had driven under the low-pitched roof of the Nizhigorod station, and the porters ran to meet her. > Russian: «Моя любовь всё делается страстнее и себялюбивее, а его всё гаснет и гаснет, и вот отчего мы расходимся, — продолжала она думать. — И помочь этому нельзя. У меня всё в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и больше отдавался мне. А он всё больше и больше хочет уйти от меня. Мы именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные стороны. И изменить этого нельзя. Он говорит мне, что я бессмысленно ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неправда. Я не ревнива, а я недовольна. Но... — она открыла рот и переместилась в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг мыслью. — Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может быть иначе. Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит мне? Я всё это знаю, но мне от этого не легче. Если он, не любя меня, из долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, — да это хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это — ад! А это-то и есть. Он уж давно не любит меня. А где кончается любовь, там начинается ненависть. Этих улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и всё дома, дома... И в домах всё люди, люди... Сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга. Ну, пусть я придумаю себе то, чего я хочу, чтобы быть счастливой. Ну? Я получаю развод, Алексей Александрович отдает мне Сережу, и я выхожу замуж за Вронского». Вспомнив об Алексее Александровиче, она тотчас с необыкновенною живостью представила себе его как живого пред собой, с его кроткими, безжизненными, потухшими глазами, синими жилами на белых руках, интонациями и треском пальцев и, вспомнив то чувство, которое было между ними и которое тоже называлось любовью, вздрогнула от отвращения. «Ну, я получу развод и буду женой Вронского. Что же, Кити перестанет так смотреть на меня, как она смотрела нынче? Нет. А Сережа перестанет спрашивать или думать о моих двух мужьях? А между мною и Вронским какое же я придумаю новое чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а только не мученье? Нет и нет! — ответила она себе теперь без малейшего колебания. — Невозможно! Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье, он мое, и переделать ни его, ни меня нельзя. Все попытки были сделаны, винт свинтился. Да, нищая с ребенком. Она думает, что жалко ее. Разве все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и потому мучать себя и других? Гимназисты идут, смеются. Сережа? — вспомнила она. — Я тоже думала, что любила его, и умилялась над своею нежностью. А жила же я без него, променяла же его на другую любовь и не жаловалась на этот промен, пока удовлетворялась той любовью». И она с отвращением вспомнила про то, что называла той любовью. И ясность, с которою она видела теперь свою и всех людей жизнь, радовала ее. «Так и я, и Петр, и кучер Федор, и этот купец, и все те люди, которые живут там по Волге, куда приглашают эти объявления, и везде, и всегда», думала она, когда уже подъехала к низкому строению Нижегородской станции и к ней навстречу выбежали артельщики. [¶4] “A ticket to Obiralovka?” said Pyotr. > Russian: — Прикажете до Обираловки? — сказал Петр. [¶5] She had utterly forgotten where and why she was going, and only by a great effort she understood the question. > Russian: Она совсем забыла, куда и зачем она ехала, и только с большим усилием могла понять вопрос. [¶6] “Yes,” she said, handing him her purse, and taking a little red bag in her hand, she got out of the carriage. > Russian: — Да, — сказала она ему, подавая кошелек с деньгами, и, взяв на руку маленький красный мешочек, вышла из коляски. [¶7] Making her way through the crowd to the first-class waiting-room, she gradually recollected all the details of her position, and the plans between which she was hesitating. And again at the old sore places, hope and then despair poisoned the wounds of her tortured, fearfully throbbing heart. As she sat on the star-shaped sofa waiting for the train, she gazed with aversion at the people coming and going (they were all hateful to her), and thought how she would arrive at the station, would write him a note, and what she would write to him, and how he was at this moment complaining to his mother of his position, not understanding her sufferings, and how she would go into the room, and what she would say to him. Then she thought that life might still be happy, and how miserably she loved and hated him, and how fearfully her heart was beating. > Russian: Направляясь между толпой в залу первого класса, она понемногу припоминала все подробности своего положения и те решения, между которыми она колебалась. И опять то надежда, то отчаяние по старым наболевшим местам стали растравлять раны ее измученного, страшно трепетавшего сердца. Сидя на звездообразном диване в ожидании поезда, она, с отвращением глядя на входивших и выходивших (все они были противны ей), думала то о том, как она приедет на станцию, напишет ему записку и чтò она напишет ему, то о том, как он теперь жалуется матери (не понимая ее страданий) на свое положение, и как она войдет в комнату, и что она скажет ему. То она думала о том, как жизнь могла бы быть еще счастлива, и как мучительно она любит и ненавидит его, и как страшно бьется ее сердце.