---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 225 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 225. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 225. Part Eight · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/225/#p-N

[¶0] In the slanting evening shadows cast by the baggage piled up on the platform, Vronsky in his long overcoat and slouch hat, with his hands in his pockets, strode up and down, like a wild beast in a cage, turning sharply after twenty paces. Sergey Ivanovitch fancied, as he approached him, that Vronsky saw him but was pretending not to see. This did not affect Sergey Ivanovitch in the slightest. He was above all personal considerations with Vronsky.

> Russian: В косой вечерней тени кулей, наваленных на платформе, Вронский в своем длинном пальто и надвинутой шляпе, с руками в карманах, ходил, как зверь в клетке, на двадцати шагах быстро поворачиваясь. Сергею Ивановичу, когда он подходил, показалось, что Вронский его видит, но притворяется невидящим. Сергею Ивановичу это было всё равно. Он стоял выше всяких личных счетов с Вронским.

[¶1] At that moment Sergey Ivanovitch looked upon Vronsky as a man taking an important part in a great cause, and Koznishev thought it his duty to encourage him and express his approval. He went up to him.

> Russian: В эту минуту Вронский в глазах Сергея Ивановича был важный деятель для великого дела, и Кознышев считал своим долгом поощрить его и одобрить. Он подошел к нему.

[¶2] Vronsky stood still, looked intently at him, recognized him, and going a few steps forward to meet him, shook hands with him very warmly.

> Russian: Вронский остановился, вгляделся, узнал и, сделав несколько шагов навстречу Сергею Ивановичу, крепко-крепко пожал его руку.

[¶3] “Possibly you didn’t wish to see me,” said Sergey Ivanovitch, “but couldn’t I be of use to you?”

> Russian: — Может быть, вы и не желали со мной видеться, — сказал Сергей Иваныч, — но не могу ли я вам быть полезным?

[¶4] “There’s no one I should less dislike seeing than you,” said Vronsky. “Excuse me; and there’s nothing in life for me to like.”

> Russian: — Ни с кем мне не может быть так мало неприятно видеться, как с вами, — сказал Вронский. — Извините меня. Приятного в жизни мне нет.

[¶5] “I quite understand, and I merely meant to offer you my services,” said Sergey Ivanovitch, scanning Vronsky’s face, full of unmistakable suffering. “Wouldn’t it be of use to you to have a letter to Ristitch—to Milan?”

> Russian: — Я понимаю и хотел предложить вам свои услуги, — сказал Сергей Иванович, вглядываясь в очевидно страдающее лицо Вронского. — Не нужно ли вам письмо к Ристичу, к Милану?

[¶6] “Oh, no!” Vronsky said, seeming to understand him with difficulty. “If you don’t mind, let’s walk on. It’s so stuffy among the carriages. A letter? No, thank you; to meet death one needs no letters of introduction. Nor for the Turks....” he said, with a smile that was merely of the lips. His eyes still kept their look of angry suffering.

> Russian: — О, нет! — как будто с трудом понимая, — сказал Вронский. — Если вам всё равно, то будемте ходить. В вагонах такая духота. Письмо? Нет, благодарю вас; для того чтоб умереть, не нужно рекомендаций. Нешто к Туркам... — сказал он, улыбнувшись одним ртом. Глаза продолжали иметь сердито-страдающее выражение.

[¶7] “Yes; but you might find it easier to get into relations, which are after all essential, with anyone prepared to see you. But that’s as you like. I was very glad to hear of your intention. There have been so many attacks made on the volunteers, and a man like you raises them in public estimation.”

> Russian: — Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения, которые всё-таки необходимы, с человеком приготовленным. Впрочем, как хотите. Я очень рад был услышать о вашем решении. И так уж столько нападков на добровольцев, что такой человек, как вы, поднимает их в общественном мнении.

[¶8] “My use as a man,” said Vronsky, “is that life’s worth nothing to me. And that I’ve enough bodily energy to cut my way into their ranks, and to trample on them or fall—I know that. I’m glad there’s something to give my life for, for it’s not simply useless but loathsome to me. Anyone’s welcome to it.” And his jaw twitched impatiently from the incessant gnawing toothache, that prevented him from even speaking with a natural expression.

> Russian: — Я, как человек, — сказал Вронский, — тем хорош, что жизнь для меня ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в каре и смять или лечь, — это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. — И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.

[¶9] “You will become another man, I predict,” said Sergey Ivanovitch, feeling touched. “To deliver one’s brother-men from bondage is an aim worth death and life. God grant you success outwardly—and inwardly peace,” he added, and he held out his hand. Vronsky warmly pressed his outstretched hand.

> Russian: — Вы возродитесь, предсказываю вам, — сказал Сергей Иванович, чувствуя себя тронутым. — Избавление своих братьев от ига есть цель, достойная и смерти и жизни. Дай вам Бог успеха внешнего, — и внутреннего мира, — прибавил он и протянул руку. Вронский крепко пожал протянутую руку Сергея Ивановича.

[¶10] “Yes, as a weapon I may be of some use. But as a man, I’m a wreck,” he jerked out.

> Russian: — Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь. — Но, как человек, я — развалина,— с расстановкой проговорил он.

[¶11] He could hardly speak for the throbbing ache in his strong teeth, that were like rows of ivory in his mouth. He was silent, and his eyes rested on the wheels of the tender, slowly and smoothly rolling along the rails.

> Russian: Щемящая боль крепкого зуба, наполнявшая слюною его рот, мешала ему говорить. Он замолк, вглядываясь в колеса медленно и гладко подкатывавшегося по рельсам тендера.

[¶12] And all at once a different pain, not an ache, but an inner trouble, that set his whole being in anguish, made him for an instant forget his toothache. As he glanced at the tender and the rails, under the influence of the conversation with a friend he had not met since his misfortune, he suddenly recalled _her_—that is, what was left of her when he had run like one distraught into the cloak room of the railway station—on the table, shamelessly sprawling out among strangers, the bloodstained body so lately full of life; the head unhurt dropping back with its weight of hair, and the curling tresses about the temples, and the exquisite face, with red, half-opened mouth, the strange, fixed expression, piteous on the lips and awful in the still open eyes, that seemed to utter that fearful phrase—that he would be sorry for it—that she had said when they were quarreling.

> Russian: И вдруг совершенно другая, не боль, а общая мучительная внутренняя неловкость заставила его забыть на мгновение боль зуба. При взгляде на тендер и на рельсы, под влиянием разговора с знакомым, с которым он не встречался после своего несчастия, ему вдруг вспомнилась она, то есть то, что оставалось еще от нее, когда он, как сумасшедший, вбежал в казарму железнодорожной станции: на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни; закинутая назад уцелевшая голова с своими тяжелыми косами и вьющимися волосами на висках, и на прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное, жалкое в губках и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение, как бы словами выговаривавшее то страшное слово — о том, что он раскается, — которое она во время ссоры сказала ему.

[¶13] And he tried to think of her as she was when he met her the first time, at a railway station too, mysterious, exquisite, loving, seeking and giving happiness, and not cruelly revengeful as he remembered her on that last moment. He tried to recall his best moments with her, but those moments were poisoned forever. He could only think of her as triumphant, successful in her menace of a wholly useless remorse never to be effaced. He lost all consciousness of toothache, and his face worked with sobs.

> Russian: И он старался вспомнить ее такою, какою она была тогда, когда он в первый раз встретил ее тоже на станции, таинственною, прелестной, любящею, ищущею и дающею счастье, а не жестоко-мстительною, какою она вспоминалась ему в последнюю минуту. Он старался вспоминать лучшие минуты с нею; но эти минуты были навсегда отравлены. Он помнил ее только торжествующую, свершившуюся угрозу никому ненужного, но неизгладимого раскаяния. Он перестал чувствовать боль зуба, и рыдания искривили его лицо.

[¶14] Passing twice up and down beside the baggage in silence and regaining his self-possession, he addressed Sergey Ivanovitch calmly:

> Russian: Пройдя молча два раза подле кулей и овладев собой, он спокойно обратился к Сергею Ивановичу.

[¶15] “You have had no telegrams since yesterday’s? Yes, driven back for a third time, but a decisive engagement expected for tomorrow.”

> Russian: — Вы не имели телеграммы после вчерашней? Да, разбиты в третий раз, но назавтра ожидается решительное сражение.

[¶16] And after talking a little more of King Milan’s proclamation, and the immense effect it might have, they parted, going to their carriages on hearing the second bell.

> Russian: И, поговорив еще о провозглашении королем Милана и об огромных последствиях, которые это может иметь, они разошлись по своим вагонам после второго звонка.