---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 227 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 227. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 227. Part Eight · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/227/#p-N

[¶0] Agafea Mihalovna went out on tiptoe; the nurse let down the blind, chased a fly out from under the muslin canopy of the crib, and a bumblebee struggling on the window-frame, and sat down waving a faded branch of birch over the mother and the baby.

> Russian: Агафья Михайловна вышла на цыпочках; няня спустила стору, выгнала мух из-под кисейного полога кроватки и шершня, бившегося о стекла рамы, и села, махая березовою вянущею веткой над матерью и ребенком.

[¶1] “How hot it is! if God would send a drop of rain,” she said.

> Russian: — Жара-то, жара! хоть бы Бог дождичка дал, — проговорила она.

[¶2] “Yes, yes, sh—sh—sh——” was all Kitty answered, rocking a little, and tenderly squeezing the plump little arm, with rolls of fat at the wrist, which Mitya still waved feebly as he opened and shut his eyes. That hand worried Kitty; she longed to kiss the little hand, but was afraid to for fear of waking the baby. At last the little hand ceased waving, and the eyes closed. Only from time to time, as he went on sucking, the baby raised his long, curly eyelashes and peeped at his mother with wet eyes, that looked black in the twilight. The nurse had left off fanning, and was dozing. From above came the peals of the old prince’s voice, and the chuckle of Katavasov.

> Russian: — Да, да, ш-ш-ш... — только отвечала Кити, слегка покачиваясь и нежно прижимая как будто перетянутую в кисти ниточкой пухлую ручку, которою Митя всё слабо махал, то закрывая, то открывая глазки. Эта ручка смущала Кити: ей хотелось поцеловать эту ручку, но она боялась сделать это, чтобы не разбудить ребенка. Ручка наконец перестала двигаться, и глаза закрылись. Только изредка, продолжая свое дело, ребенок, приподнимая свои длинные загнутые ресницы, взглядывал на мать в полусвете казавшимися черными, влажными глазами. Няня перестала махать и задремала. Сверху послышался раскат голоса старого князя и хохот Катавасова.

[¶3] “They have got into talk without me,” thought Kitty, “but still it’s vexing that Kostya’s out. He’s sure to have gone to the bee-house again. Though it’s a pity he’s there so often, still I’m glad. It distracts his mind. He’s become altogether happier and better now than in the spring. He used to be so gloomy and worried that I felt frightened for him. And how absurd he is!” she whispered, smiling.

> Russian: «Верно, разговорились без меня, — думала Кити,— а всё-таки досадно, что Кости нет. Верно, опять зашел на пчельник. Хоть и грустно, что он часто бывает там, я всё-таки рада. Это развлекает его. Теперь он стал всё веселее и лучше, чем весною». «А то он так был мрачен и так мучался, что мне становилось страшно за него. И какой он смешной!» прошептала она улыбаясь.

[¶4] She knew what worried her husband. It was his unbelief. Although, if she had been asked whether she supposed that in the future life, if he did not believe, he would be damned, she would have had to admit that he would be damned, his unbelief did not cause her unhappiness. And she, confessing that for an unbeliever there can be no salvation, and loving her husband’s soul more than anything in the world, thought with a smile of his unbelief, and told herself that he was absurd.

> Russian: Она знала, чтò мучало ее мужа. Это было его неверие. Несмотря на то, что, если бы у нее спросили, полагает ли она, что в будущей жизни он, если не поверит, будет погублен, она бы должна была согласиться, что он будет погублен, — его неверие не делало ее несчастья; и она, признававшая то, что для неверующего не может быть спасения, и любя более всего на свете душу своего мужа, с улыбкой думала о его неверии и говорила сама себе, что он смешной.

[¶5] “What does he keep reading philosophy of some sort for all this year?” she wondered. “If it’s all written in those books, he can understand them. If it’s all wrong, why does he read them? He says himself that he would like to believe. Then why is it he doesn’t believe? Surely from his thinking so much? And he thinks so much from being solitary. He’s always alone, alone. He can’t talk about it all to us. I fancy he’ll be glad of these visitors, especially Katavasov. He likes discussions with them,” she thought, and passed instantly to the consideration of where it would be more convenient to put Katavasov, to sleep alone or to share Sergey Ivanovitch’s room. And then an idea suddenly struck her, which made her shudder and even disturb Mitya, who glanced severely at her. “I do believe the laundress hasn’t sent the washing yet, and all the best sheets are in use. If I don’t see to it, Agafea Mihalovna will give Sergey Ivanovitch the wrong sheets,” and at the very idea of this the blood rushed to Kitty’s face.

> Russian: «Для чего он целый год всё читает философии какие-то? — думала она. — Если это всё написано в этих книгах, то он может понять их. Если же неправда там, то зачем их читать? Он сам говорит, что желал бы верить. Так отчего ж он не верит? Верно, оттого, что много думает? А много думает от уединения. Всё один, один. С нами нельзя ему всего говорить. Я думаю, гости эти будут приятны ему, особенно Катавасов. Он любит рассуждать с ним», подумала она и тотчас же перенеслась мыслью к тому, где удобнее положить спать Катавасова, — отдельно или вместе с Сергеем Иванычем. И тут ей вдруг пришла мысль, заставившая ее вздрогнуть от волнения и даже встревожить Митю, который за это строго взглянул на нее. «Прачка, кажется, не приносила еще белья, а для гостей постельное белье всё в расходе. Если не распорядиться, то Агафья Михайловна подаст Сергею Иванычу стеленное белье», и при одной мысли об этом кровь бросилась в лицо Кити.

[¶6] “Yes, I will arrange it,” she decided, and going back to her former thoughts, she remembered that some spiritual question of importance had been interrupted, and she began to recall what. “Yes, Kostya, an unbeliever,” she thought again with a smile.

> Russian: «Да, я распоряжусь», решила она и, возвращаясь к прежним мыслям, вспомнила, что что-то важное душевное было не додумано еще, и она стала вспоминать, чтò. «Да, Костя неверующий», опять с улыбкой вспомнила она.

[¶7] “Well, an unbeliever then! Better let him always be one than like Madame Stahl, or what I tried to be in those days abroad. No, he won’t ever sham anything.”

> Russian: «Ну, неверующий! Лучше пускай он будет всегда такой, чем как мадам Шталь, или какою я хотела быть тогда за границей. Нет, он уже не станет притворяться».

[¶8] And a recent instance of his goodness rose vividly to her mind. A fortnight ago a penitent letter had come from Stepan Arkadyevitch to Dolly. He besought her to save his honor, to sell her estate to pay his debts. Dolly was in despair, she detested her husband, despised him, pitied him, resolved on a separation, resolved to refuse, but ended by agreeing to sell part of her property. After that, with an irrepressible smile of tenderness, Kitty recalled her husband’s shamefaced embarrassment, his repeated awkward efforts to approach the subject, and how at last, having thought of the one means of helping Dolly without wounding her pride, he had suggested to Kitty—what had not occurred to her before—that she should give up her share of the property.

> Russian: И недавняя черта его доброты живо возникала пред ней. Две недели тому назад было получено кающееся письмо Степана Аркадьича к Долли. Он умолял ее спасти его честь, продать ее имение, чтобы заплатить его долги. Долли была в отчаяньи, ненавидела мужа, презирала, жалела, решалась развестись, отказать, но кончила тем, что согласилась продать часть своего имения. После этого Кити с невольною улыбкой умиления вспомнила сконфуженность своего мужа, его неоднократные неловкие подходы к занимавшему его делу, и как он наконец, придумав одно единственное средство, не оскорбив, помочь Долли, предложил Кити отдать ей свою часть именья, о чем она прежде не догадалась.

[¶9] “He an unbeliever indeed! With his heart, his dread of offending anyone, even a child! Everything for others, nothing for himself. Sergey Ivanovitch simply considers it as Kostya’s duty to be his steward. And it’s the same with his sister. Now Dolly and her children are under his guardianship; all these peasants who come to him every day, as though he were bound to be at their service.”

> Russian: «Какой же он неверующий? С его сердцем, с этим страхом огорчить кого-нибудь, даже ребенка! Всё для других, ничего для себя. Сергей Иванович так и думает, что это обязанность Кости — быть его приказчиком. Тоже и сестра. Теперь Долли с детьми на его опеке. Все эти мужики, которые каждый день приходят к нему, как будто он обязан им служить».

[¶10] “Yes, only be like your father, only like him,” she said, handing Mitya over to the nurse, and putting her lips to his cheek.

> Russian: «Да, только будь таким, как твой отец, только таким», проговорила она, передавая Митю няне и притрогиваясь губой к его щечке.