Ever since, by his beloved brother’s deathbed, Levin had first glanced into the questions of life and death in the light of these new convictions, as he called them, which had during the period from his twentieth to his thirty-fourth year imperceptibly replaced his childish and youthful beliefs—he had been stricken with horror, not so much of death, as of life, without any knowledge of whence, and why, and how, and what it was. The physical organization, its decay, the indestructibility of matter, the law of the conservation of energy, evolution, were the words which usurped the place of his old belief. These words and the ideas associated with them were very well for intellectual purposes. But for life they yielded nothing, and Levin felt suddenly like a man who has changed his warm fur cloak for a muslin garment, and going for the first time into the frost is immediately convinced, not by reason, but by his whole nature that he is as good as naked, and that he must infallibly perish miserably.
С той минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин в первый раз взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь те новые, как он называл их, убеждения, которые незаметно для него, в период от двадцати до тридцати четырех лет, заменили его детские и юношеские верования, — он ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое. Организм, разрушение его, неистребимость материи, закон сохранения силы, развитие — были те слова, которые заменили ему прежнюю веру. Слова эти и связанные с ними понятия были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую шубу на кисейную одежду и который в первый раз на морозе несомненно, не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он всё равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.
From that moment, though he did not distinctly face it, and still went on living as before, Levin had never lost this sense of terror at his lack of knowledge.
С той минуты, хотя и не отдавая себе в том отчета и продолжая жить по-прежнему, Левин не переставал чувствовать этот страх за свое незнание.
He vaguely felt, too, that what he called his new convictions were not merely lack of knowledge, but that they were part of a whole order of ideas, in which no knowledge of what he needed was possible.
Кроме того, он смутно чувствовал, что то, что он называл своими убеждениями, было не только незнание, но что это был такой склад мысли, при котором невозможно было знание того, что ему нужно было.
At first, marriage, with the new joys and duties bound up with it, had completely crowded out these thoughts. But of late, while he was staying in Moscow after his wife’s confinement, with nothing to do, the question that clamored for solution had more and more often, more and more insistently, haunted Levin’s mind.
Первое время женитьба, новые радости и обязанности, узнанные им, совершенно заглушили эти мысли; но в последнее время, после родов жены, когда он жил в Москве без дела, Левину всё чаще и чаще, настоятельнее и настоятельнее стал представляться требовавший разрешения вопрос.
The question was summed up for him thus: “If I do not accept the answers Christianity gives to the problems of my life, what answers do I accept?” And in the whole arsenal of his convictions, so far from finding any satisfactory answers, he was utterly unable to find anything at all like an answer.
Вопрос для него состоял в следующем: «если я не признаю тех ответов, которые дает христианство на вопросы моей жизни, то какие я признаю ответы?» И он никак не мог найти во всем арсенале своих убеждений не только каких-нибудь ответов, но ничего похожего на ответ.
He was in the position of a man seeking food in toy shops and tool shops.
Он был в положении человека, отыскивающего пищу в игрушечных и оружейных лавках.
Instinctively, unconsciously, with every book, with every conversation, with every man he met, he was on the lookout for light on these questions and their solution.
Невольно, бессознательно для себя, он теперь во всякой книге, во всяком разговоре, во всяком человеке искал отношения к этим вопросам и разрешения их.
What puzzled and distracted him above everything was that the majority of men of his age and circle had, like him, exchanged their old beliefs for the same new convictions, and yet saw nothing to lament in this, and were perfectly satisfied and serene. So that, apart from the principal question, Levin was tortured by other questions too. Were these people sincere? he asked himself, or were they playing a part? or was it that they understood the answers science gave to these problems in some different, clearer sense than he did? And he assiduously studied both these men’s opinions and the books which treated of these scientific explanations.
Более всего его при этом изумляло и расстраивало то, что большинство людей его круга и возраста, заменив, как и он, прежние верования такими же, как и он, новыми убеждениями, не видели в этом никакой беды и были совершенно довольны и спокойны. Так что, кроме главного вопроса, Левина мучали еще другие вопросы: искренни ли эти люди? не притворяются ли они? или не иначе ли как-нибудь, яснее, чем он, понимают они те ответы, которые дает наука на занимающие его вопросы? И он старательно изучал и мнения этих людей и книги, которые выражали эти ответы.
One fact he had found out since these questions had engrossed his mind, was that he had been quite wrong in supposing from the recollections of the circle of his young days at college, that religion had outlived its day, and that it was now practically non-existent. All the people nearest to him who were good in their lives were believers. The old prince, and Lvov, whom he liked so much, and Sergey Ivanovitch, and all the women believed, and his wife believed as simply as he had believed in his earliest childhood, and ninety-nine hundredths of the Russian people, all the working people for whose life he felt the deepest respect, believed.
Одно, что он нашел с тех пор, как вопросы эти стали занимать его, было то, что он ошибался, предполагая по воспоминаниям своего юношеского, университетского круга, что религия уж отжила свое время и что ее более не существует. Все хорошие по жизни близкие ему люди верили. И старый князь, и Львов, так полюбившийся ему, и Сергей Иваныч, и все женщины верили, и жена его верила так, как он верил в первом детстве, и девяносто девять сотых русского народа, весь тот народ, жизнь которого внушала ему наибольшее уважение, верили.
Another fact of which he became convinced, after reading many scientific books, was that the men who shared his views had no other construction to put on them, and that they gave no explanation of the questions which he felt he could not live without answering, but simply ignored their existence and attempted to explain other questions of no possible interest to him, such as the evolution of organisms, the materialistic theory of consciousness, and so forth.
Другое было то, что, прочтя много книг, он убедился, что люди, разделявшие с ним одинаковые воззрения, ничего другого не подразумевали под ними и что они, ничего не объясняя, только отрицали те вопросы, без ответа на которые он чувствовал, что не мог жить, а старались разрешить совершенно другие, не могущие интересовать его вопросы, как, например, о развитии организмов, о механическом объяснении души и т. п.
Moreover, during his wife’s confinement, something had happened that seemed extraordinary to him. He, an unbeliever, had fallen into praying, and at the moment he prayed, he believed. But that moment had passed, and he could not make his state of mind at that moment fit into the rest of his life.
Кроме того, во время родов жены с ним случилось необыкновенное для него событие. Он, неверующий, стал молиться и в ту минуту, как молился, верил. Но прошла эта минута, и он не мог дать этому тогдашнему настроению никакого места в своей жизни.
He could not admit that at that moment he knew the truth, and that now he was wrong; for as soon as he began thinking calmly about it, it all fell to pieces. He could not admit that he was mistaken then, for his spiritual condition then was precious to him, and to admit that it was a proof of weakness would have been to desecrate those moments. He was miserably divided against himself, and strained all his spiritual forces to the utmost to escape from this condition.
Он не мог признать, что он тогда знал правду, а теперь ошибается, потому что, как только он начинал думать спокойно об этом, всё распадалось вдребезги; не мог и признать того, что он тогда ошибался, потому что дорожил тогдашним душевным настроением, а признавая его данью слабости, он бы осквернял те минуты. Он был в мучительном разладе с самим собою и напрягал все душевные силы, чтобы выйти из него.